home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

Народный посол

Все свершившееся надо было осмыслить, новыми глазами взглянуть на окружающий мир.

Лондон оставался таким же, как и прежде, – огромным, дымным, туманным городом, с его так хорошо знакомыми улицами, которые за последние девять лет Литвинов тысячу раз исходил вдоль и поперек. Он оставался тем же Лондоном, который приютил его после ареста и высылки из Франции. Литвинов пережил здесь немало трудностей, много и плодотворно работал для партии, познал радость встреч, которые принесли ему много друзей и изменили его личную жизнь.

Но если Лондон оставался прежним, то положение Литвинова изменилось. Уже нельзя было, как раньше, зайти в любую таверну, чтобы выпить кружку пива. Нельзя было, прогуливаясь по набережной, просто так любопытства ради сфотографировать мост с приютившимися под ним бродягами.

Отныне все было по-другому. Лондон стал городом, в котором Литвинов представлял огромную страну. Но он представлял не просто Россию, а Россию Советскую.


Министр иностранных дел Англии Бальфур не принял Литвинова, поскольку Англия не желала признавать большевистскую Россию. Но он не мог отвергнуть ноту полномочного представителя мировой державы, а потому принял ее через чиновника министерства иностранных дел и передал Литвинову, что с ним будет поддерживать связь лицо им, Бальфуром, уполномоченное – молодой дипломат Рэкс Липер. Так началась дипломатическая деятельность Литвинова.

Последние месяцы 1917 года Литвинов делал все для того, чтобы вызволить Чичерина из Брикстонской тюрьмы. Он вел переговоры с лейбористами, сочувствовавшими Советской России и лично симпатизировавшими Чичерину, добивался их помощи. В парламенте были сделаны запросы о судьбе Чичерина. Общественное мнение Англии все громче выступало за освобождение Чичерина, для ареста которого не было никаких оснований. Советское правительство заявило, что ни один британский подданный, в том числе и посол Бьюкенен, не получит разрешения на выезд, пока не будет освобожден Чичерин.

Получив это сообщение, Литвинов снова посетил Форин офис, передал Бальфуру, что Москва твердо решила не выпускать Бьюкенена.

На Даунинг-стрит крайне нуждались в информации о положении в Советской России. Эту информацию хотели получить из уст Бьюкенена. К тому же Лондон планировал заменить престарелого дипломата более молодым. Кандидатом был Брюс Локкарт, бывший вице-консул в Москве. Он вернулся из Петрограда незадолго до Октябрьской революции.

Назначение Литвинова давало возможность ускорить выезд Локкарта в Советскую Россию. По инициативе английского министерства иностранных дел Локкарт вошел в контакт с Литвиновым. Они встретились в ресторанчике на Стрэнде и договорились, что Литвинов в Лондоне, а Локкарт в Москве будут пользоваться известными дипломатическими привилегиями. Литвинов здесь же написал Локкарту письмо для передачи народному комиссару иностранных дел в Москве, которое и должно было служить английскому дипломату пропуском для проезда в Россию.

Все это способствовало освобождению Чичерина. В начале января 1918 года Чичерин был выпущен из тюрьмы и сразу же выехал на родину. Максим Максимович провожал его как полпред Советской России.

В чудом уцелевшей личной папке Литвинова, в которую он собирал материалы, вырезки из газет и другие документы, рассказывающие о первых шагах его дипломатической деятельности, сохранилось интервью, данное Литвиновым посетившему его корреспонденту газеты «Дейли кроникл». Максим Максимович еще не успел снять помещение для полпредства, а потому принял английского журналиста в своей квартире. Корреспондент знал, что широкая публика интересуется Литвиновым и детально зафиксировал свою беседу с полпредом ленинского правительства.

«Представитель одной из величайших наций в мире и в мировой истории, – писал журналист, – обитает в маленьком респектабельном доме, ничем не выделяющемся среди целого множества подобных же домиков, монотонные ряды которых, расположенные в однообразном порядке, образуют монотонные поселения на окраине огромного города, известные под названием Сабэрби – лондонского предместья. Узенький коридор вел в рабочий кабинет посла, небольшую комнату, обстановка которой состояла из нескольких книжных полок, письменного стола и пишущей машинки.

Кратковременное ожидание в комнате позволило рассмотреть ближайшую к письменному столу полку. Кто-то сказал, что принадлежащие человеку книги позволяют составить представление о хозяине квартиры. Если это так, то пусть каждый истолковывает наличие на полке нескольких романов У. У. Джэкобса как сумеет. По крайней мере, это свидетельствовало о том, что обладатель этих книг знает английский язык и в особенности английский характер и юмор. Пожалуй, более красноречивой в этом смысле была «История Коммуны 1871 года», которую читавший ее явно только что отложил в сторону. Большая часть полки была заполнена русскими книгами и старым изданием Британской энциклопедии.

В комнату вошел плотный, коренастый мужчина. Это был посол. Его демократичная сердечность нашла свое проявление в крепком рукопожатии. В серых глазах через пенсне светился острый ум, а твердый, гладко выбритый подбородок и могучая шея выражали силу воли, если не воинственность. Он закурил русскую папиросу, пристроился перед камином, в котором тлели угли, и начал беседу – неторопливо, обдумывая каждое слово, причем все время смотрел не на своего собеседника, а на вспыхивающие в камине огоньки.

– Моя задача посла, – сказал Литвинов, – будет заключаться б распространении правды о России. Я должен рассеять пелену лжи, сотканную в результате неправильного понимания и неправильного толкования – в особенности, конечно, неправильного толкования – побуждений, характера и назначения Советского правительства.

Девять лет пребывания в Англии позволили Литвинову в совершенстве овладеть языком. Журналистская деятельность, которой он иногда занимался – о чем свидетельствовала находившаяся в комнате пишущая машинка, – приучила его к литературным оборотам и принесла ему умение точно подбирать слова. Он говорил так, как если бы диктовал статью. Вышедшие из-под его пера статьи были напечатаны во влиятельнейших английских газетах, и нет ничего удивительного в том, что, как старый друг и соратник Ленина, он являлся за последнее время объектом домогательств со стороны издателей. Назначение послом положило, однако, конец его журналистской карьере.

– Во-первых, – продолжал Литвинов, – правящая сейчас в России партия изображается в ложном свете как партия, виновная в узурпации власти и в прочих грехах. Твердят, что большевики захватили власть ради самих себя или ради целей партии, в то время как дело обстоит как раз наоборот: их лозунг «Вся власть Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов» был провозглашен в первые дни Февральской революции, когда большевики составляли в Советах меньшинство.

Вторая революция, в ноябре, была совершена с целью отобрать бразды правления из дрожащих рук Керенского и его пособников и вручить их Советам…

Решающим в жизни нынешней России является то, что классовая война в ее открытой форме бушует не только в Великороссии, но также и на Украине, и в Сибири… Объясняется это тем, что партии, находящиеся в этих краях у власти, состоят из людей того же типа, что и все эти керенские и терещенки…

– Но не свидетельствует ли все это о том, что большевистское правительство имеет, мягко выражаясь, противников, оспаривающих его власть? – спросил корреспондент.

– Конечно, оно их имеет, – ответил Литвинов. – Но я должен заметить, что большевиков поддерживает почти весь промышленный пролетариат и огромная масса крестьян, будь они в солдатских шинелях или без них.

– А что вы скажете о большевизме и его отношении к войне?

– Чрезвычайно глупо изображать большевиков сторонниками немцев, или противниками союзников, или же, – тут Литвинов сделал паузу, – простыми пацифистами. Они не являются ни тем, ни другим, ни третьим. Большевики прекрасно понимают, что кайзеризм и юнкерство представляют собой величайшее препятствие на пути международного пролетариата к своему освобождению. Но большевики убеждены, что не только в Пруссии произрастают ядовитые плоды милитаризма. Они выступают против замены прусского милитаризма милитаризмом русским, французским или английским.

Неизбежным результатом победы одной из воюющих группировок явилось бы торжество милитаризма как такого. Если бы большевики могли бороться против германского милитаризма во имя своих собственных принципов и ради собственных революционных целей, не помогая вместе с тем милитаристам и империалистам других стран, они сделали бы это со всей страстью…

Посол встал. В его голосе звучала убежденность, порождаемая верой столь же сильной, какой бывает вера религиозная.

– Я достаточно оптимистичен, – заявил Литвинов, – чтобы представить себе, что в один прекрасный день русская и германская армии на Восточном фронте двинутся вместе против общих врагов мирового пролетариата в самой Германии, а быть может, и в других странах! Я действительно считаю, что с помощью происходящих сейчас переговоров и многообразной пропаганды, ведущейся среди немецких солдат на Востоке… Ленин содействует низвержению кайзеризма более эффективно, чем это делают союзники своими военными действиями на Западе.

В голосе Литвинова появилась нотка предостережения.

– Большевики рассматривали бы сепаратный мир как катастрофу и крушение всех своих усилий. Однако нынешняя обстановка в России, осложненная гражданской войной, может его сделать неизбежным. Дело демократии в союзных странах позаботиться о том, чтобы этого не случилось. Ведь на них также лежит ответственность, от которой история не освободит их, и давно пора им поднять голос и использовать все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы принудить свои правительства облегчить путь к демократическому миру. Но для того, чтобы это сделать, надо действовать немедленно. Иначе будет слишком поздно! Россия свое слово сказала. Слово за рабочим классом союзных стран».

Таково первое интервью полпреда Советской России в Лондоне. Оно вызвало широкий отклик. Респектабельные буржуазные газеты набросились на Литвинова с бранью за его призыв к миру. Но все отметили его «обоснованное и трезвое заявление относительно точки зрения большевиков на международную политику». Политическое кредо было провозглашено. Теперь надо было приступить к практическим шагам, к налаживанию отношений с Англией. Этого ждала от Литвинова Советская Россия.

В 1933 году, через пятнадцать лет после того, как по радиограмме из Петрограда он был назначен полпредом в Англии, Литвинов приехал в Лондон на мировую экономическую конференцию. Он уже занимал высокий пост народного комиссара иностранных дел Советского Союза. На вокзале в английской столице Литвинова встречали министр иностранных дел Великобритании и дипломатический корпус. Были оказаны все почести, какие положено оказывать министру великой державы.

В то лето Литвинов встретился в Лондоне с советским полпредом в Англии Иваном Михайловичем Майским. Когда выпадали свободные от заседаний часы, они гуляли вдвоем по паркам Лондона. Во время одной их таких прогулок Литвинов, редко предававшийся воспоминаниям, рассказал Майскому о первых шагах своей дипломатической деятельности. Майский записал рассказ Литвинова, дал ему затем прочитать эту запись. Литвинов сделал необходимые поправки, один экземпляр записи оставил у себя, другой передал Майскому, и этот документ навсегда остался ярким свидетельством тех дней.

«Итак, я стал полпредом, но у меня ничего не было: ни директив из Москвы, ни денег, ни людей! Излишне говорить, что у меня не было ни опыта, ни подготовки к дипломатической работе. Пришлось начинать буквально с пустого места.

Прежде всего необходимо было установить какой-либо контакт с Москвой. Я воспользовался возвращением в Советскую Россию одного из товарищей по эмиграции для того, чтобы отправить с ним в только что народившийся Народный комиссариат иностранных дел письмо с просьбой об инструкциях и деньгах. С тем же товарищем я послал в НКИД шифр, составленный мной с помощью одного из симпатизировавших нам служащих бывшей царской военно-закупочной миссии в Лондоне. До того шифра у НКИД со мной не было, и все сношения между нами велись клерными телеграммами. Посланный мной шифр в Москве был несколько переделан и в дальнейшем разослан для пользования всем полпредам. Когда, таким образом, была создана возможность шифрованной переписки между мной и НКИД, наши отношения несколько укрепились.

После долгих настояний с моей стороны в марте 1918 года мне наконец было сообщено из Москвы, что НКИД посылает ко мне первого дипломатического курьера. Легко себе представить, с каким нетерпением я ожидал его! С напряженным вниманием я следил за различными этапами его долгого и сложного пути. Ехать приходилось через Финляндию, Швецию и Норвегию, и я сам отправился встречать его на вокзал… Увы! Почта не привезла мне того, что я ожидал, но в одном отношении она разрешила мои трудности: я получил около двухсот тысяч царскими кредитками, которые в то время еще принимались в Лондоне. Теперь я мог по крайней мере приступить к организационному оформлению первого советского полпредства в Лондоне. Я снял для полпредства специальное помещение по адресу Виктория-стрит, 82, – до того полпредство находилось в моей частной квартире, – заказал бланки печати и пригласил на работу нескольких сотрудников. Секретарем полпредства была моя жена, которая вела всю английскую переписку, кроме того, в полпредстве работали еще три-четыре человека из числа товарищей-эмигрантов и бывших служащих царской военно-закупочной миссии.

На дверях полпредства была вывешена табличка с надписью: «Русское народное посольство». Тут же помещалось консульство, которое именовалось «Русское народное консульство». Сам я присвоил себе титул «русский народный посол». Все эти наименования были моего собственного изобретения, ибо, повторяю, никаких указаний из Москвы, в том числе и указаний о моем официальном титуле, я не имел».

В папке Литвинова обнаружен экземпляр визитной карточки с «титулом» и распорядком работы «Русского народного посольства» на Виктория-стрит, 82. Посольство было открыто для посетителей с 11 до 13 и с 16 до 17 часов, а по субботам только в утренние часы.


Прежде чем продолжить рассказ Литвинова, снова мысленно перенесемся в его дом и посмотрим, что там происходило через две недели после назначения. Об этом поведала английская журналистка Марион Райян, опубликовавшая 20 января' 1918 года в газете «Уикли диспетч» статью «Литвиновы у себя дома».

Журналистка писала: «Некоторые люди носят на себе печать величия. Таким человеком является Максим Литвинов, нынешний представитель русского народа в Лондоне.

Два года назад он женился на молодой девушке-англичанке Айви Лоу, многообещающей писательнице-романистке и той именно женщине, с которой мог делиться своими надеждами и мечтами.

Литвиновы жили самой уединенной и спокойной жизнью в крохотном домике в Западном Хемпстэде. Почтальон заходил сюда часто, но визитеров бывало мало, в основном русские. Здесь не звенел телефонный звонок, не пыхтели проезжавшие мимо такси. Их дом был таким же сонным, как и все дома на этой улице.

Но г-н и г-жа Литвиновы были энергичными людьми. В России происходили великие события, и мечты г-на Литвинова были, по-видимому, близки к тому, чтобы осуществиться. Изгнанники снова держали путь домой, но он оставался в Лондоне. Он близко знал Ленина и писал о нем как о человеке талантливом и энергичном.

А затем совершенно неожиданно этот милый, спокойный господин, который похож на английского государственного деятеля и которого считали на Хилфилд-роуд скромным ученым, преданным своей молодой жене и хорошенькому беби, был назначен на пост представителя русского народа, неофициально признанного посла с определенно неофициальным посольством. Большевики остановили на нем свой выбор ввиду его убеждений, из-за долгого его пребывания в Англии и из-за прекрасного знания им языков.

С этого момента жизнь в литвиновской семье совершенно переменилась, и эта перемена сказалась на всей жизни улицы Хилфилд-роуд. Сейчас здесь можно видеть в течение всего дня и такси, и визитеров, и репортеров, и мальчиков-посыльных, а соседи Литвиновых непрерывно находятся в состоянии напряженного ожидания и волнения. Величие бросило свой отсвет также и на них, и если вы позвоните в колокольчик у дверей Литвиновых, но никто не выйдет на ваш звонок, то какой-нибудь дружелюбный сосед сможет сказать вам в точности, когда они вышли из дома и когда, по всей вероятности, вернутся.

Когда я, с трудом бредя по покрытым слякотью улицам сквозь ветер и дождь, стремившиеся выяснить друг У друга, что из них может быть наиболее неприятным, нашла наконец их маленький домик, звонок мой был услышан. Г-жа Литвинова была дома и приняла меня в маленькой комнатке, служащей одновременно и рабочим кабинетом, и гостиной, и столовой, и комнатой для игр годовалого Миши Литвинова.

Госпожа Литвинова – высокая и стройная молодая женщина с подвижными чертами лица, темными глазами и с волосами, подстриженными по моде, которую Челси позаимствовал несколько лет назад у России.

– Нам не хочется, чтобы о нас писали в газетах, – сказала она жалобно. – И я абсолютно не желаю обсуждать с вами политические вопросы или наши планы, вместо этого я напою вас чаем и покажу вам моего сына.

Слово «посольство» наводит на мысль о мраморных лестницах, обширных вестибюлях и гостиных, наполненных ароматом дорогих цветов, – добавила она, становясь на колени перед огнем, чтобы поджарить кусочек хлеба. – Поэтому вам незачем называть наш дом «посольством» – неофициальным или каким-нибудь еще – и незачем вам также говорить обо мне как о неофициальной жене посла, ибо я ни чуточки не похожа на таковую, даже неофициальную. Мой муж – представитель русского народа. Этого вполне достаточно.

Мы попытаемся снять дом немного попросторнее, с телефоном, поскольку это необходимо. По правде говоря, я никогда не думала, какая необходимая вещь – телефон. Я поняла это только две недели назад.

Я не могу даже побольше рассказать вам о муже, потому что ему бы это не понравилось. Он просто хочет заниматься своей работой и чтобы ему никто в этом не мешал, но теперь он лишен этого удобства. Эта маленькая комнатка всегда была для него прибежищем, где он мог укрыться, но сейчас это уже не так, ибо, хотя у него и есть служебное помещение в Сити, люди все же упорно приезжают сюда, и даже все мои усилия наилучшим образом выполнять роль полицейского, стоящего на страже его покоя, не всегда оказываются эффективными.

Я не являюсь в действительности его секретарем, хоть и помогаю ему в его переписке. Он великолепно говорит и пишет по-английски, но у него столько дел, что он не может справиться со всей этой писаниной.

До замужества я не очень-то интересовалась политикой. Симпатии мои склонялись в сторону социализма, но боюсь, что у меня не было никаких сколько-нибудь четко определенных взглядов.

Однако русские мужья более широко посвящают своих жен в свою жизнь и свои убеждения, чем английские мужья, и поэтому я много узнала и интересуюсь всем, что делает мой муж.

Видите ли, русские женщины высокообразованны и. умны, а русский муж ищет в жене не столько хорошую хозяйку, сколько умного человека. Вот почему многие русские женщины занимаются какой-либо профессиональной деятельностью, будучи одновременно женами и матерями. Идеал их мужей – иметь жену, которая являлась бы и товарищем, и вместе с тем хорошей хозяйкой.

Здешние друзья моего мужа были в основном такими же русскими эмигрантами, как и он сам, в настоящее время многие из них возвратились на родину. Некоторых из них я знала хорошо и очень хотела бы, чтобы все англичане так же хорошо знали русских, как я. Эти эмигранты, мужчины и женщины, были интересными, даже блестящими людьми. Жили они в бедности, боролись за право заработать себе на хлеб, но никогда не жаловались и всегда мечтали и надеялись, что в конце концов их жертвы окажутся ненапрасными.

Большинство англичан чрезвычайно невежественно в том, что касается России. Ведь даже англичане и англичанки, считающие себя хорошо начитанными, скажут вам, что ничего не знают о русской литературе, одной из величайших, если не самой великой литературе в мире. А как можно знать народ, если не знать ничего о его литературе?

Но тут Миша, восседающий на своем высоком стуле, пролепетал что-то невнятное, и г-жа Литвинова дала ему корочку хлеба и сказала несколько ласковых слов по-русски.

– Я еще плохо знаю русский язык, – ответила она на мой вопрос. – Я начала изучать его с помощью мужа, но теперь нам пришлось бросить наши занятия. Само собой разумеется, мы хотим и собираемся поехать в Россию, и мне хотелось бы хотя бы примитивно овладеть русским языком.

В этот момент снова послышался звонок, и г-же Литвиновой пришлось выразить свое сочувствие двум русским женщинам, которые проделали неблизкий путь от Хаммерсмита сюда, чтобы повидать народного представителя. Она была очень любезна и всячески старалась им помочь, сообщив им его адрес и номер телефона в Сити, после чего, утешенные, но сопровождая свой уход целым потоком слов, они вышли на залитую слякотью улицу.

Последнее, что я увидела, оглянувшись назад, была гражданка Литвинова, стоящая на пороге своего дома с ребенком на руках. Она выглядела очень юной, но счастливой и оживленной. Ее рабочий день не закончился еще и наполовину, поскольку ей предстояло уложить своего непоседливого сынишку спать, затем приготовить ужин для себя и народного посла и обсудить вместе с ним материал, опубликованный в разделе информации шести газет, которые они прочитывали ежедневно, и, наконец, помочь ему справиться с его корреспонденцией».

Теперь снова возвратимся к рассказу Литвинова. «Каковы были мои отношения с английским правительством и английской общественностью? В этом отношении резко различаются два периода: до и после подписания Брестского договора. До заключения Брестского мира отношение ко мне со стороны официальной и неофициальной Англии было, учитывая время и обстоятельства, сравнительно благожелательным… Сношения со мной английский МИД в дальнейшем поддерживал через Рэкса Липера. Он был знаком со мной раньше. Теперь МИД решил использовать мое старое знакомство с Липером для дипломатических целей. Первоначально мои деловые встречи с Липером были не лишены некоторого „романтизма“, мы виделись с ним то в кафе или ресторане, то в каком-либо из лондонских парков.

Само собой разумеется, что, получив от Бальфура признание де-факто, я решил сделать попытку ликвидировать еще существовавшее в Лондоне старое царское посольство. Я написал письмо Константину Набокову, числившемуся тогда поверенным в делах, и потребовал от него прекращения этой комедии и передачи мне Чешем-хауз (здание посольства). Я направил к Набокову с письмом одного из моих сотрудников. Набоков принял его и в довольно вежливой форме ответил, что, если бы Советское правительство было официально признано британским правительством, он не замедлил бы уйти в отставку и сдать мне царское посольство. Но пока такого признания нет, он считает мои притязания необоснованными. Аналогичное письмо я направил также еще остающемуся в Лондоне царскому генеральному консулу г-ну Ону. Консул оказался человеком гораздо более грубым, чем Набоков, и предложил моему посланцу поскорее убраться восвояси. Зато в другом отношении я имел большой успех: я отправил в Английский банк письмо с требованием наложения ареста на все суммы, внесенные туда царским правительством для выплаты своему посольству и царской военно-закупочной миссии в Лондоне. Банк принял мое письмо к исполнению, и царское посольство и военно-закупочная миссия перестали получать деньги.

Что же касается отношения ко мне печати и общественного мнения, то в первый период (до подписания Брестского мира), опять-таки с учетом условий и обстоятельств, у меня не было оснований особенно жаловаться. Меня без конца интервьюировали и снимали, подробно описывали родственников моей жены и сравнительно мало ругали и поносили».

И даже приглашали на приемы; хотя Советская Россия не была признана, однако ее могучее влияние проникало и в официальный, чопорный Лондон. А. В. Литвинова вспоминала: «Надо было соблюдать требования приличия, и, поскольку „миссис Литвинофф“ существовала, ее тоже приглашали на обеды и ленчи и вВестминстер, и в фешенебельный Мейфер, а однажды даже и на Даунинг-стрит. Меня посадили рядом с Рамзеем Макдональдом, напротив Бертрана Рассела. Перегнувшись через стол, я спросила его, что он думает о Фрейде? На мгновение философ остановил свой орлиный взор на моем лице, но не удостоил дерзкую ответом. Впрочем, все были со мной отменно любезны. Моя соседка по правую руку завязала со мной разговор. „Я думаю, вы очень должны были удивиться, миссис Литвинофф, – сказала она ласково, – когда из вашей тихой жизни с мужем и малышом в Вест-Хемпстэде вы вдруг попали в водоворот мировых событий. Мы представили себе, как утром за завтраком вы наливаете мужу чай, а он протягивает вам „Таймc“ и говорит: «Поздравляю тебя, дорогая, ты, оказывается, жена посла!“

Я уверила свою соседку, что эту новость мы узнали не из газет».

В беседе с корреспондентом «Дейли кроникл» Литвинов сказал, что одна из главнейших его задач – рассеять пелену лжи о Советской России. И он использовал для этого любую возможность: проводил широкую разъяснительную работу в печати и на собраниях и решительно выступал против продолжения войны, опубликовал ряд статей об Октябрьской революции в органе независимой рабочей партии «Лейбор лидер» и некоторых других журналах и газетах, отпечатал и распространил большое количество всякого рода листовок и памфлетов.

Брошюра об Октябрьской революции к началу 1918 года была завершена. Он назвал ее «Большевистская революция, ее значение и смысл». Одно только перечисление глав этой брошюры – кроме предисловия и авторского вступления в ней шесть глав – показываем широкий круг проблем и вопросов, которые осветил Литвинов: 1. «Первая революция (1905)», 2. «Война», 3. «Февральская революция 1917 года», 4. «Антибольшевизм наступает», 5. «Большевистская революция». Последнюю, шестую главу автор назвал «Большевистская программа мира».

Литвинов дал анализ трех русских революций, разоблачил роль контрреволюции, раскрыл величайшую роль Ленина в освободительной борьбе российского пролетариата и интернациональный характер Октябрьской революции.

По просьбе Литвинова предисловие к его работе написал известный в ту пору лейбористский деятель Е. К. Ферчайлд, который призвал рабочий класс Англии прочитать книгу Литвинова и постараться понять суть событий, происшедших в России в октябре 1917 года.

Брошюра была напечатана в типографии лейбористской партии, и первое ее издание, видимо, вышло в феврале 1918 года. А через два месяца в Лондоне появилось второе издание. Таким образом, книга Литвинова была первой после Октябрьской революции работой большевика-марксиста, опубликованной за рубежом, в цитадели капиталистического мира. Она сыграла значительную роль в деле распространения правды об Октябрьской революции и способствовала возникновению в Англии комитетов «Руки прочь от Советской России!».[33]

В начале августа 1918 года поздно вечером в лондонской квартире Литвинова раздался звонок. Литвинов пошел открывать дверь:

– Кто там?

Ответили не по-английски – по-русски:

– Максим Максимович?

– Я!.. А кто вы?

– Из Москвы. От Владимира Ильича.

Это был курьер с особым поручением. И тут надо мысленно вернуться назад, в Москву лета 1918 года. Именно тогда, 19 июля, был опубликован текст первой Конституции РСФСР, принятой V Всероссийским съездом Советов. Владимир Ильич попросил Бонч-Бруевича, если можно, переслать текст Конституции Литвинову в Лондон. Может быть, Максиму Максимовичу удастся ознакомить английский рабочий класс с этим документом.

Литвинов читал и перечитывал тонкие листы с текстом Конституции, обдумывал, как и где ее издать. И он издал. Потом брошюру уничтожили. Но осталась английская гранка предисловия к Конституции, написанного Литвиновым. Сверху на гранке – подпись на английском языке: «Максим Литвинов».

Даже небольшой отрывок из предисловия позволяет понять, каким языком Литвинов говорил в ту пору с трудящимися Англии, какими мыслями он руководствовался, будучи полномочным представителем своей страны. «В революционных ситуациях, особенно в ситуациях, столь чреватых социальным переустройством, какой является нынешняя ситуация в России, высшие интересы революции и революционных классов – это и есть наивысшая справедливость…

Мир видел много конституций, но ни одна из них не похожа на ту, текст которой напечатан на нижеследующих страницах. Это первая Конституция первого социалистического государства. То, что было мечтой целых поколений социалистов, стало в ноябре 1917 года свершившимся фактом в России. Социалистический интернационал – или то, что осталось от него в эти дни повального бегства из его рядов и наступившей в его рядах глубокой деморализации, – может сейчас увидеть, как рабочий класс, взявший власть в свои руки, попытался построить государственную машину на следующий же день после победы социалистической революции. Ибо эта конституция – не плод индивидуального мозга ученого-теоретика или даже государственного деятеля-практика, а в полном смысле слова органический продукт, стихийное творение революции, воля коллективного созидательного гения русских трудящихся масс». И далее, говоря о роли Советов депутатов в трех русских революциях, Литвинов пишет: «Никому, кроме Ленина, никогда и в голову не приходило, что этой чисто революционной деловой организации, носившей, казалось бы, только временный характер, суждено было стать краеугольным камнем будущей организации российского социалистического содружества наций. Но именно такова была ее судьба, как это предвидел Ленин еще в начале апреля…

Таким образом, настоящая Конституция, хотя она и является письменным документом, представляет собой Конституцию не бумажную, а живую, наполненную горячей пульсирующей кровью, мыслями, чувствами и, разрешите нам также сказать, страстями трудящихся революционных масс России».

Литвинов уже снял здание для полпредства и начал выполнять одну из тех задач, которую Чичерин в беседе с английским журналистом Рэнсомом определил так: «Роль Литвинова в Англии… заключалась прежде всего в том, чтобы установить связи с промышленным и торговым миром».

В те месяцы он устанавливает контакты со многими английскими фирмами, промышленниками, деловыми людьми в Лондоне и других городах. По его поручению назначенный им советский консул в Глазго шотландец Маклин проводит эту же работу в Шотландии. Пусть не сразу, но эта деятельность Литвинова принесла свои плоды, и скоро авторитетнейшие промышленные круги Англии выступят за развитие торговли с Советской Россией, а затем и за ее признание.

И конечно, Литвинов со всей энергией продолжает свою политическую деятельность, особенно трудную в период, когда руководители Антанты решили начать открытую интервенцию в Страну Советов. Возвратимся к его воспоминаниям: «Я выступил с речью на 17-й конференции лейбористской партии в Ноттингеме. Неоднократно мне приходилось сражаться с противниками Октябрьской революции на больших митингах. Из них мне особенно запомнилось собрание, устроенное в Кокстон-Холл. История его такова. Летом 1918 года в Лондон приехал Керенский, произнесший погромную речь против большевиков на лейбористской конференции, где председательствовал Артур Гендерсон. Я присутствовал на этой конференции, но мне не дали слова для ответа Керенскому, несмотря на громкие требования этого со стороны аудитории. Тогда несколько дней спустя левые лейбористы совместно с некоторыми радикальными депутатами парламента (Джозеф Кинг и др.) созвали специальное собрание в Кокстон-Холл, где я был главным оратором. Зал был битком набит народом, настроение было чрезвычайно приподнятое, принятые резолюции весьма резки».

В Москве с тревогой следили за борьбой Литвинова в Лондоне. Чичерин докладывал VII Всероссийскому съезду Советов в декабре 1919 года: «В июне 1918 года на лондонской рабочей конференции Керенский был встречен враждебными возгласами, и конференция устроила овацию тов. Литвинову, которому не разрешено было говорить… На грандиозных митингах в Лондоне… при всеобщем энтузиазме присутствующих принимались резолюции с требованием: „Руки прочь от Советской России!“

Вот что говорилось в одной из листовок того времени: «Полученные нами в последнее время сведения говорят о том, что английские войска высадились в Ревеле и наступают на Петроград. Это требует от рабочих Великобритании немедленных действий. Надо обсудить, какие меры необходимо предпринять, чтобы заставить правительства союзников вывести все свои войска с русской территории… Ничто не оправдывает продолжение войны против первой социалистической республики».

Митинг в Лондоне, принявший текст этой листовки, призвал всех трудящихся Великобритании подняться на борьбу против империалистической интервенции в Советской России.

Но главные трудности были еще впереди. Англия начала открыто проводить политику интервенции, и это сразу же сказалось на положении Литвинова. Он рассказывал об этом: «Явившись однажды утром в полпредство, я нашел его запертым на замок. Оказалось, что хозяин дома на Виктория-стрит, 82, решил раз и навсегда ликвидировать столь опасное учреждение, как советское полпредство, и с полным нарушением заключенного между нами контракта самовольно повесил замок на двери. Я обратился в суд. Суд разбирал мою жалобу и нашел, что владелец дома действительно нарушил подписанный им контракт. Этот последний аргументировал тем, что я-де занимаюсь в Англии опасной „пропагандой против короля и отечества“. Суд открыто стал на сторону владельца дома и в своем решении признал, что хотя заключенный контракт был односторонне нарушен хозяином дома, но все-таки мне надлежит отказать. Апеллировать против этого решения в высшие судебные инстанции при сложившихся обстоятельствах я считал бесполезным и потому дальнейшее ведение дела прекратил. В результате „Русское народное посольство“ на Виктория-стрит, 82, перестало существовать, и мне пришлось перевести его в собственную квартиру на Бигвуд-авеню, 11, Голдерс Грин, С. 3.».

Сложившаяся тяжелая для Литвинова обстановка отразилась и на положении его семьи. У Литвиновых родился второй ребенок – дочь, которую назвали Татьяной. А. В. Литвинова свидетельствует: «Недели через две после моего возвращения из родильного дома наша приходящая работница Шарлотта перестала приходить, и мне пришлось хозяйничать одной с двумя малышами, из которых один был грудной, а другой вступил в тот возраст, когда нельзя спускать глаз с ребенка ни на минуту. Моя тетя Эдит ринулась к Шарлотте, чтобы узнать, в чем дело. В это время свирепствовала испанка, и мы подумали, что Шарлотта подцепила эту болезнь. Но Шарлотта была на ногах. Она сама открыла дверь и впустила миссис Идер. Нет, нет, она не может больше ходить к миссис Литвинофф, она никогда ничего такого себе не позволяла и не желает, чтобы люди видели ее входящей и выходящей из дома, над которым учрежден полицейский надзор. Вот уже несколько дней, как она заметила, что у фонаря напротив их окон околачиваются сыщики и, как только мистер Литвинофф выходит из дому, следуют за ним по пятам. Она не представляет себе, в чем он мог провиниться перед властями, он такой спокойный и вежливый джентльмен, но, как бы там ни было, она не желает связываться с полицией».


30 августа 1918 года в Москве было совершено покушение на Ленина. Английская реакция бесновалась, ждала гибели революции, злорадствовала. Положение Литвинова стало еще более сложным. Правительственные круги больше не желали мириться с тем, что в Англии находится даже полуофициальный представитель Советской России. Шарлотта была права. За Литвиновым давно уже была установлена негласная слежка. Однако вскоре формальное приличие было отброшено как ненужный атрибут. 1 сентября в Москве за контрреволюционную деятельность арестовали Брюса Локкарта. Сразу же в лондонских газетах появилось следующее сообщение: «Сегодня к советскому „посольству“ прикрепили представителя Скотланд-Ярда, и за действиями г-на Литвинова ведется тщательное наблюдение.

Г-н Литвинов заявил, что у него нет прямой информации относительно ареста г-на Локкарта. Он сказал также, что установленное полицейскими властями наблюдение за ним, естественно, весьма затрудняет его работу».

Работа Литвинова не просто была затруднена, его арестовали. «Английское правительство в виде ответной репрессии, – вспоминал Литвинов, – 6 сентября произвело обыск в моей квартире и арестовало меня. Одновременно со мной были обысканы и арестованы почти все работники полпредства. Посажен я был в Брикстонскую тюрьму».

Но посол есть посол, даже формально не признанный. На дверь тюремной камеры, в которую посадили Литвинова, была повешена табличка: «Гость его величества». А «гость» без устали шагал по камере – три шага туда, три обратно – и думал, что ему предпринять, чтобы скорее оказаться на воле. Оттуда приходили недобрые вести. Газеты требовали самых строгих мер по отношению к красному послу. В папке Литвинова хранилась газетная статья, автор которой требовал сообщить Ленину, что «при малейшем насилии, примененном к Локкарту, Литвинов будет расстрелян». Это место в статье Литвинов подчеркнул красным карандашом.

О дальнейших событиях Максим Максимович рассказал следующее: «Спустя несколько дней после моего ареста ко мне в тюрьму явился Липер. Причина его визита была такова. До моего заключения английский МИД имел возможность сноситься с Советским правительством через меня. Никаких других способов сношений с Москвой в тот момент у него не было (ведь Локкарт уже сидел в тюрьме). Со дня моего ареста эта единственная ниточка между Лондоном и Москвой была оборвана. А между тем в связи с арестом Локкарта Лондон вынужден был начать какие-то переговоры с Москвой – прежде всего в целях освобождения Локкарта. Как это было сделать? Тогда в МИД вспомнили обо мне и прислали ко мне Липера. Липер просил меня послать в Москву шифровку и передать предложение британского правительства обменять меня на Локкарта. Я ответил Липеру, что никакой шифровки из тюрьмы посылать не буду. Одно из двух: или британское правительство считает меня уполномоченным Советского правительства, тогда я должен быть на свободе, или же оно считает меня арестантом, тогда незачем обращаться ко мне с просьбой о посылке шифровки. Надо сделать выбор. Липер ушел от меня, не добившись ничего.

Моя постановка вопроса в конце концов возымела свое действие. Через десять дней после ареста я был выпущен из тюрьмы и вновь вернулся на свою квартиру. Вместе со мной, по моему категорическому требованию, были освобождены и другие работники полпредства. После моего выхода из тюрьмы ко мне, правда, были приставлены агенты Скотланд-Ярда, которые неотступно следовали за мной по пятам, но все-таки я был на свободе и теперь согласился передать Советскому правительству предложение МИД. Предложение это Москвой было принято, и вопрос о моем отъезде из Англии был, таким образом, принципиально решен.

Однако при практическом проведении этого решения встретился ряд весьма серьезных трудностей. Локкарт был в Москве, я был в Лондоне, сношения железнодорожные, телеграфные, телефонные и всякие другие между обеими столицами в то время были если не совсем порваны, то, во всяком случае, крайне осложнены. Устроить при таких условиях переход советской границы Локкартом и английской границы мною в один и тот же день и час было просто невозможно. В конечном счете вся операция обмена уперлась в вопрос, кто должен первым перейти границу: я или Локкарт? В течение долгого времени мы никак не могли договориться. Тогда я сделал МИД такое предложение: я выеду из Англии первый, но не поеду сразу в Советскую Россию, а останусь в Христиании (ныне Осло) и буду в Норвегии дожидаться выезда Локкарта из Советской России. С тяжелым сердцем Бальфур в конце концов принял мое предложение.

Дело происходило в конце 1918 года. Сношения между Англией и Советской Россией шли в то время через Скандинавию. Сношения эти были чрезвычайно затруднены германской блокадой Англии с помощью подводных лодок, а также громадным количеством мин, установленных в Северном море. Практически мне предстояло из Лондона проехать в Абердин, сесть там на пароход, который под охраной двух миноносцев совершал более или менее регулярные рейсы по линии Абердин – Берген, и затем уже через Христианию и Стокгольм искать доступа в Советскую Россию. Как раз в момент моего отъезда из Лондона на английских железных дорогах разразилась стачка. Тогда МИД решил отправить меня и моих товарищей (со мной уезжало около сорока большевиков, находившихся еще в Лондоне) на автобусах. Я согласился. Липер поехал сопровождать меня до Абердина. Кроме того, с нами был еще норвежский вице-консул в Лондоне, который тоже принимал некоторое участие в моей эвакуации из Англии. Путь от Абердина до Христиании я совершил вполне благополучно.

Прибыв в норвежскую столицу, я явился к норвежскому министру иностранных дел, изложив обстоятельства, при которых произошел мой отъезд из Англии, и заявил ему, что я нахожусь всецело в его распоряжении. Норвежский министр иностранных дел оказался в большом затруднении. Он сказал, что мое соглашение с английским МИД его совершенно не касается и что я могу поступать дальше, как мне заблагорассудится. После норвежского министра иностранных дел я сделал визит британской миссии в Христиании и сообщил ей, что во исполнении моего соглашения с МИД я остаюсь в столице Норвегии до тех пор, пока не будет получено сообщение о выезде Брюса Локкарта из Советской России.

С освобождением и эвакуацией Локкарта произошла известная задержка, и только в первых числах октября он пересек наконец русско-финскую границу. На этом мое соглашение с английским МИД кончилось, а вместе с тем кончилась и история первого советского полпредства в Лондоне».

Когда выпущенные из тюрьмы сотрудники советского посольства прибыли из Лондона в Петроград? Источники на этот счет разноречивы. В своих статьях, посвященных итогам внешней политики Советской России за два года, опубликованных в «Известиях» за 6, 7 и 13 ноября 1919 года, Г. В. Чичерин писал, что Литвинов прибыл в Петроград 11 октября. Видимо, это была ошибка не Георгия Васильевича, а стенографистки, записавшей его статью. С этой ошибкой статьи вошли и в сборник статей и речей Чичерина. В действительности советские дипломаты и сорок большевиков, выехавших из Лондона вместе с Литвиновым, прибыли в Петроград на две недели позже. 26 октября в «Правде» появилась следующая заметка, переданная из Петрограда и озаглавленная «Прибытие послов Российской Республики из Англии»: «Вчера приехали в Петербург и остановились в доме Рабоче-Крестьянской Красной Армии члены посольства Российской Республики в Англии. Тов. Литвинов задержался в пути и приедет несколькими днями позже».

Литвинов сдержал слово, данное им английскому министерству иностранных дел. Он ждал в Христиании сообщения, что Локкарт пересек финскую границу, и лишь тогда двинулся в путь. В Петроград Литвинов прибыл в канун первой годовщины Октября.

Стоял необычный для северных широт сухой осенний день. Литвинов впервые в своей жизни увидел Россию без жандармов. Он молча смотрел на людей, дома, улицы, узнавал и не узнавал город – новый для него Питер, Петроград. Двенадцать лет Литвинов был в изгнании. В 1906 году он вынужден был приехать в Петербург, чтобы вырвать у меньшевиков деньги на покупку оружия для вооруженного восстания. Он с огромным трудом ускользнул тогда от полицейских ищеек в Финляндию, а затем скрылся за границу, чтобы больше в России не появляться. Такова была воля ЦК РСДРП (б). И вот теперь он снова на Родине.

Литвинову надо было в Смольный. Но ему вдруг неудержимо захотелось увидеть дом на Троицкой улице, где находилась редакция «Новой жизни», в выпуске которой он участвовал в дни первой российской революции, а затем пройти по Невскому проспекту, к зданию, где в 1905 году помещался ЦК большевиков.

Литвинов хорошо знал Петроград, но точно не помнил, как ему ехать. Вдруг он увидел милиционера. Молодой парень с добрым русским лицом стоял на перекрестке с винтовкой на плече и красной повязкой на рукаве. Литвинов подошел к нему и остановился, пытливо вглядываясь в его лицо, в глаза.

Милиционер недоуменно посмотрел на Литвинова, а тот все молчал, стараясь справиться с внезапно нахлынувшим волнением. Недоумение милиционера сменилось настороженностью. Внимательно оглядев Литвинова, он спросил:

– Чего тебе, папаша?

От столь неожиданного обращения Литвинов расхохотался. Милиционер вопрошающе поднял брови, потом лицо его стало строгим:

– Ты кто будешь, может, из бывших?

Чтобы сразу же рассеять сомнения, Литвинов сказал:

– Мне надо в Смольный.

– Ну так бы и говорил. – И милиционер деловито объяснил, как проехать в Петроградский Совет.


делегатом партии тов. Максимовичем | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Глава вторая Вестник мира