home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава третья

Копенгаген

После Октября из Дании в Москву приехал Яков Захарович Суриц, профессиональный революционер, долгие годы находившийся в эмиграции.

Февраль 1917 года застал Сурица в Швейцарии. Он пытался выехать на родину, но ему не удалось получить визу для проезда через Германию. Потом в России началась гражданская война, интервенция, и Суриц застрял в Копенгагене. Будучи заместителем полпреда Советской республики в Дании, он выполнял важную миссию. В Западной Европе, в том числе и в Дании, томилась масса русских военнопленных. Их надо было во что бы то ни стало вызволить. Советские дипломаты начали по этому вопросу переговоры с зарубежными миссиями Красного Креста, с неофициальными представителями правительств. Датское правительство вело себя сравнительно лояльно. Это давало надежду на успех дела. Но связь с Данией прервалась, и в Москве не знали, удалось ли выполнить поручение.

Деятельность Сурица в Дании интересовала Ленина. Когда Владимиру Ильичу сообщили, что приехал Суриц, он немедленно пригласил его к себе. Поднявшись навстречу, Ленин крепко пожал гостю руку.

– Здравствуйте, датский пленник, как прошли переговоры?

– К сожалению, Владимир Ильич, миссия не увенчалась успехом. Переговоры я начал, но датчане запросили слишком большую сумму.

– Сколько же они требуют, эти милые датчане? – спросил Владимир Ильич.

Суриц назвал сумму. Она была не по карману правительству, обладавшему пустой казной.

– Ну знаете, – пошутил Владимир Ильич, – вы, сын купца второй гильдии, а не могли выторговать у датчан наших военнопленных! В торговцы не годитесь. Займитесь дипломатией. – И сразу же перешел к делу: – Вот что, Яков Захарович, есть такая страна, которой весьма интересуются англичане. Надо и нам ею поинтересоваться. Тем более что эта страна – наш сосед, мы хотим с нею дружить. Называется она Афганистан. Вы поедете туда полпредом.

Тем временем положение русских военнопленных в Европе резко ухудшилось. В начале 1919 года Антанта и Германия договорились, что немцы не будут отпускать русских без согласия Англии и Франции. Это была коварная сделка: военнопленных начали вербовать в белогвардейские армии. 21 января 1919 года Народный комиссариат по иностранным делам послал правительствам стран Согласия ноту, в которой заявил: «Правительство Российской Советской Республики клеймит перед всеми народами поведение тех, кто, издеваясь над самыми элементарными человеческими чувствами, хочет заставить военнопленных, вышедших из рядов русского народа, участвовать в борьбе против русских народных масс, из рядов которых они вышли, причем это нарушение основных принципов международных отношений переносит нас к самым варварским эпохам истории человечества».

Положение русских солдат в Германии и в других странах стало поистине отчаянным. Долгие годы они были оторваны от родины, жили в нечеловеческих условиях. Их ждали семьи, ждала революция.

Военнопленные бежали из лагерей, пытаясь пробиться через линию фронта, погибали в пути от голода и морозов. Но, даже оторванные от России, они не теряли веры в нее, стремились к ней всеми своими помыслами.

В феврале 1919 года в Берне проходила международная конференция партий II Интернационала. Узнав об этом, русские военнопленные из немецкого лагеря Гарделеген направили туда письмо с просьбой о помощи.


«Господину Председателю социалистической интернациональной конференции в г. Берне.

Мы, русские военнопленные лагеря Гарделеген, в числе четырех с половиной тысяч (4500) человек, обращаемся к Вам, господин Председатель, и всем представителям Бернской конференции с покорнейшей просьбой об оказании содействия в скорейшей отправке нас на родину. Мы не знаем, по какой причине задержаны и даже на какое время. Все те доводы, которые нам сейчас сообщают, как-то: голод, расстройство железнодорожного сообщения и беспорядки в России, по нашему убеждению, не могут служить причиной нашей задержки, потому что большая половина из нашей военнопленной среды была уже отправлена при тех же условиях, какие существуют и сейчас. Что же касается голода и других лишений, то мы готовы переносить их вместе со своими родными и теми 175 миллионами русских граждан, которые находятся на дорогой и близкой сердцу нашему родине.

Дальнейшую же задержку нашу мы считаем по отношению к нам насилием, с какой бы стороны это ни исходило. А потому мы еще раз обращаемся к Вам – не оставить нашей просьбы гласом вопиющего в пустыне… За все время пребывания в плену мы, русские военнопленные, больше других перенесли лишений и страданий. И теперь, когда уже окончилась война и бывшие наши союзники по оружию и товарищи по плену находятся на родине, в кругу своих родных и семей, нас, несчастных страдальцев и мучеников произвола старой России и Германии, каких-нибудь полмиллиона, оставляют еще на неопределенное время и обрекают на новые страдания при тех же условиях, какие были во время войны, в тех же четырех стенах за целой сетью выставленных ружей и штыков. Помощь продуктами и улучшение нашей жизни в лагере нисколько не облегчат нашего страдания и тоски по родине, не уменьшат и не залечат тех ран, которые нанесли нам за время нашего пребывания в плену.

Оторванные от дорогой нам родины уже целые годы, мы лишены связи со своими родными и семьями и не знаем об их судьбе, а также и они о нашей. Все это приводит нас в отчаяние.

Пусть нас ожидают на родине лишения, пусть ожидает смерть, мы все готовы это принять, чем оставаться здесь, в чужой нам стране, хотя бы один лишний день.

Мы надеемся, что представители Бернской интернациональной конференции придут нам на помощь, со своим веским словом и избавят нас от дальнейших страданий.

Председательствующий – П. Кузубый. [?]

Секретарь – В. Башилов.

Февраля 16 дня 1919 года.

Лагерь Гарделеген».

Письмо это, направленное в адрес Бернской конференции, осталось гласом вопиющего в пустыне. К 1919 году русские пленные находились уже не только в лагерях Тройственного союза. Много мирных граждан угнали интервенты из Архангельска и Вологды. Немало русских попало в английский плен.

13 августа 1919 года народный комиссар по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин послал для сведения всех правительств мира радиотелеграмму о зверском обращении с русскими военнопленными, находившимися в английском плену. «С негодованием и отвращением, – говорилось в ней, – Советское правительство узнало об ужасном, бесчеловечном обращении, которому подвергаются русские военнопленные со стороны английского командования в Архангельске… Красноармейцы, бежавшие из британского плена, сообщали, что многие из их товарищей были расстреляны немедленно после взятия их в плен… Им постоянно грозили расстрелом за отказ от вступления в славянско-британский контрреволюционный легион и нежелание изменять своим прежним товарищам по оружию…»

А Красная Армия наступала, отбрасывая интервентов, вышвыривая их из России. В русском плену оказались и англичане. К английским пленным были допущены представители британского Красного Креста полковник Паркер и мисс Адамс, они имели возможность убедиться, насколько гуманна пролетарская Россия.

В те же дни 1919 года английские пленные через Наркоминдел обратились к британскому правительству с просьбой провести с Советской Россией общий обмен военнопленными. Английский министр иностранных дел лорд Керзон долго тянул, вилял, и только 7 ноября правительство Великобритании дало окончательное согласие на приезд советского делегата для переговоров в нейтральную Данию. Советское правительство назвало своего делегата: Максим Максимович Литвинов.

Из Лондона сообщили, что переговоры с Литвиновым в Копенгагене будет вести член парламента Джеймс О'Греди.

Отъезд из Москвы был намечен на середину ноября. Пребывание в Дании могло затянуться, и Литвинов тщательно готовился, обсуждал с Чичериным все возможные ситуации. Решено было, что в Данию с Литвиновым отправится сотрудница Наркоминдела Р. А. Зарецкая, владевшая несколькими иностранными языками, имевшая большой опыт секретарской работы. До Тарту Литвинова должен был сопровождать А. Г. Умблия, старый питерский рабочий, участник революции. Умблия был стрелком в охране Чичерина и секретарем партийной ячейки Наркоминдела.

Когда Умблии сказали, что с Литвиновым едет Зарецкая, он возразил, заявив, что в делегации надо усилить партийную прослойку, и предложил, чтобы с Литвиновым поехала сотрудница Наркоминдела Д. Э. Миланова, прекрасно показавшая себя во время октябрьских боев в Ревеле (так до 1917 года назывался Таллин).

Случилось так, что точка зрения Августа Умблии стала известна Ленину. Владимир Ильич попросил члена Политбюро ЦК РКП (б) Л. Б. Каменева выяснить, чем недоволен секретарь партийной ячейки, и помочь справедливо решить вопрос.

Умблия собрал ячейку. Член Политбюро попросил всех присутствующих высказаться по этому вопросу, а затем взял слово. Он сказал, что Литвинову предстоит трудная миссия и будет целесообразно, если с ним поедут две сотрудницы. Добавил, что партия доверяет и беспартийным и что надо беречь и уважать интеллигенцию, ибо Советская власть не может осуществлять свои задачи без интеллигенции. Партийная ячейка согласилась с этой точкой зрения. На этом вопрос был исчерпан.


Накануне отъезда Литвинов вызвал к себе своих помощниц Миланову и Зарецкую. Внимательно оглядев их, спросил, в чем они поедут за границу. Женщины, пожав плечами, ответили, что весь их гардероб на них: на Милановой была кожаная куртка полувоенного образца, на Зарецкой – теплый жакет.

Предупреждая вопросы, Литвинов сказал, что денег нет и придется обойтись без пальто, а вот платья надо надеть широкие, с воланами.

– Почему широкие и почему с воланами?

– Так надо, – в обычной для него манере пробурчал малоразговорчивый Литвинов.

– Какое отношение имеют воланы к революции?

Максим Максимович, помолчав, сказал:

– Это вы увидите. Через два часа я жду вас в этой комнате. Если нет платьев с воланами, попросите у кого-нибудь. Хотя бы одно.

Через два часа Миланова и Зарецкая снова были в кабинете Литвинова. Женщины стояли у окна, ожидая, что будет дальше.

В это время в кабинет вошел бухгалтер Наркоминдела. В его руках была тарелка, прикрытая салфеткой. Он шел, осторожно ступая, как бы боясь расплескать ее содержимое. Бухгалтер подошел к столу, поставил тарелку и сказал:

– Ну вот, я и принес.

Женщины думали, что бухгалтер принес что-нибудь вкусное, может быть, даже тараньку. Словно завороженные, смотрели они на тарелку. Бухгалтер взял двумя пальцами салфетку и осторожно приподнял ее. И они разочарованно вскрикнули: в тарелке, сверкая, лежали бриллианты.

Литвинов скупо пояснил:

– Денег у нас нет, а пленных выручать надо. За эти камешки из царской казны мы получим наших людей. В Копенгагене через банк обменяем на валюту. Камешки зашьете в подол своих платьев и в воланы.

В тот же день вечером Максим Максимович отправился к Владимиру Ильичу…

7 ноября 1919 года Советское государство отмечало вторую годовщину революции. Владимир Ильич выступил с большой речью на торжественном заседании в Большом театре, присутствовал на праздничном концерте. Но это короткий отдых. И снова лавина дел. Ленин председательствует на заседаниях Совнаркома и Совета Труда и Обороны, занимается вопросами снабжения уральских рабочих, решает десятки и сотни других вопросов.

8 этом страшном круговороте событий Владимир Ильич помнил о предстоящем отъезде Литвинова, не упускал из виду переговоры, которые велись с англичанами, и не раз запрашивал по этому вопросу Чичерина. Еще 26 сентября Георгий Васильевич послал Владимиру Ильичу письмо, в котором поставил ряд вопросов, и, в частности, спрашивал: «3) можно ли использовать намечавшуюся поездку М. М. Литвинова в нейтральную страну для переговоров с английскими представителями по вопросу обмена военнопленных, с тем чтобы одновременно Литвинов „муссировал бы вопрос о мире“?

Ленин сразу же ответил Георгию Васильевичу запиской и послал решение Политбюро, третий пункт которого гласил: «Ускорить выезд Литвинова». И вот теперь, перед самым отъездом, он принял Литвинова, чтобы высказать ему свои пожелания и дать советы.

– Как только приедете в Копенгаген, – сразу же приступил к вопросу о предстоящей поездке Владимир Ильич, – разошлите мирные предложения Советского правительства во все посольства, аккредитованные в датской столице. Продолжайте ту же линию, какую вы проводили в Стокгольме. Пусть все знают, что мы хотим мира. А пленных выручите обязательно. Обязательно! Это будет наша внешняя и внутренняя победа.

После беседы с Владимиром Ильичем Литвинову передали два мандата: на ведение переговоров с правительствами республик, основанных на границах бывшей Российской империи, а также с правительствами других стран, находящихся во враждебных отношениях с Советской республикой, и на переговоры об обмене военнопленными.

Перед отъездом народный комиссар торговли и промышленности Красин вручил Литвинову еще один мандат – на ведение торговых переговоров со всеми Скандинавскими странами. Вечером группа Литвинова выехала в Таллин. На границе его должен был встретить секретарь министерстваиностранных дел Эстонии Томискас. Эстонское правительство предупредило, что, как только Литвинов приедет в Таллин, оно передаст советского дипломата английским властям и снимет с себя ответственность за его жизнь.


Старый вагон, дребезжа всеми винтиками, катил по Виндавской дороге. Из-за неисправного пути поезд часто останавливался. До Пскова тащились долго. Там делегатов из Москвы встретили эстонцы. Антанта блокировала западную границу Советской России, и буржуазная Эстония принимала участие в блокаде.

Теперь предстояло пересечь фронт. К дому, где остановился Литвинов, подъехал крытый грузовичок, напоминавший санитарную карету. Окна кузова были замазаны краской и заклеены темной бумагой. Литвинова и его спутников посадили в кузов, в шоферскую кабину сели военные. Дверь наглухо закрыли, и машина тронулась.

В Тарту «узников» выпустили. Буржуазная пресса растрезвонила, что в Эстонию приезжает известный большевик Литвинов, который направляется через Таллин в Данию. На городской площади собралась толпа любопытных. По этому живому коридору Литвинов проехал в гостиницу.

В Тарту Умблия попрощался со своими спутниками и уехал в Псков. Литвинов уточнил с представителями эстонского министерства иностранных дел все дальнейшие формальности, и в сопровождении дипломатов и жандармов делегация отправилась в Таллин.

Жандармы вели себя назойливо, не пускали Литвинова без сопровождения даже в туалет. Пытались они так же «опекать» и сотрудниц Литвинова, но после устроенного им скандала отстали.

Эстонская столица встретила Литвинова усиленным жандармским конвоем. В городе чувствовалась фронтовая обстановка. На внешнем рейде ощетинились пушками военные корабли. Невдалеке чернел стальными боками английский крейсер, на котором Литвинов должен был плыть в Копенгаген.

Переговоры с министерством иностранных дел по вопросу о прекращении военных действий продолжались несколько дней. Министр и его чиновники все время напоминали, что не отвечают за жизнь советского дипломата. Каждую минуту можно было ожидать провокаций со стороны белогвардейцев, которыми кишела эстонская столица. Миланова выехала из Москвы с паспортом на имя Коробовкиной, но в Таллине ее многие знали в лицо, и это еще более осложняло ситуацию.

Как всегда, Литвинов придерживался строгого распорядка дня: вовремя завтракал, обедал и ужинал, попросил секретаря министерства иностранных дел, чтобы тот показал его сотрудницам город, осмотрел Таллин сам.

Группу Литвинова переправили на крейсер и передали английскому командованию. Встретивший советских дипломатов офицер был сух и официален. Показал отведенную Литвинову каюту, сказал, что женщины будут находиться в другом конце крейсера. Предупредил, что с командой разговаривать запрещено. И ушел.

Крейсер развернулся, прошел сквозь строй блокирующих кораблей и взял курс на Копенгаген. Шел дождь. Балтика гнала волны. Сумрачный осенний день опрокинулся над морем. Крейсер казался вымершим. На палубе ни души. Матросов загнали в кубрики.

Вечером к Литвинову зашел офицер, увел Миланову и Зарецкую в другой конец крейсера. Они шли по качающейся палубе мимо орудий, ящиков, с ужасом думая, что какой-нибудь острый бриллиант протрет ткань и покатится по палубе.

Каюта показалась им чуть ли не камерой смертников. Они сидели молча, потом не выдержали, вернулись к Литвинову. Прошла ночь. И снова настал день. Палуба по-прежнему казалась вымершей. Лишь кое-где маячили офицеры, бдительно следя за тем, чтобы матросы не выходили из кубриков.

К вечеру показались огни Мальме. Это была Швеция. На третьи сутки после отплытия крейсер прибыл в Копенгаген.

Тихий, чинный, благополучный Копенгаген дышал покоем. Нейтральная Дания торговала маслом и беконом, продавала его и Антанте и Германии, тихонько наживалась на этом. Правда, общую картину благополучия несколько портили своим убогим видом русские пленные, но ведь они были не в Копенгагене, а на фермах, в лагерях, пересыльных пунктах…

Советскую делегацию поселили в гостинице на пятом этаже, куда лифт не поднимался. Это стоило дешевле. Литвинов поручил Зарецкой вести книгу расходов, ежедневно записывать, сколько и на что истрачено.

Первый же час на датской земле ознаменовался скандалом. В отеле распространился слух, что из России прибыли большевики. Богатые фермеры-свиноводы, приехавшие вместе со своими дородными супругами в столицу повеселиться, немедленно сбежали из своих номеров. Хозяин отеля был в панике, кричал, что его разорили, но выселить советского дипломата не решился. Литвинов все же находился под опекой министерства иностранных дел.

Неприятности первого дня на этом не кончились. Перед гостиницей появились пикеты хулиганствующих белогвардейцев. Они горланили, пытались ворваться в отель. Датские коммунисты установили круглосуточное дежурство, взяли на себя охрану жизни и неприкосновенности группы Литвинова.

Не обошлось и без шпиков. Их было семеро, все мордастые, розовощекие, в одинаковых костюмах и шляпах, со стеками и без стеков. Эта «великолепная семерка» постоянно сопровождала Литвинова все десять месяцев его пребывания в Дании.

Постепенно к «семерке» привыкли. Максим Максимович смотрел на них с ироничной улыбкой. Они совсем не были похожи на тех, кто в былые времена охотился за ним по всей Европе. Литвинов начал «приручать» их. Как-то ему срочно понадобился автомобиль. Он повернулся к одному из шпиков и приказал ему вызвать такси. Тот моментально выполнил поручение.

Миланова и Зарецкая имели «своих» шпиков. Те не надоедали им, следовали на почтительном расстоянии. Женщины впервые попали в Копенгаген, не знали города. Миланова как-то подозвала шпика и сказала:

– Чем следовать за нами без дела, лучше покажите нам город.

Тот охотно согласился, водил своих «подопечных» по Копенгагену. Когда вернулись к гостинице, отстал.

Литвинов не заявлял протеста по поводу усиленной слежки. Но полицей-президент сам приехал к советскому дипломату, извинился, стал уверять, что его сотрудники отнюдь не следят за Литвиновым, а… охраняют его от белогвардейцев.

Пребывание Литвинова в Копенгагене не осталось без внимания прессы. Датские газеты печатали разные небылицы, явно инспирированные Лондоном, распускали дикие слухи о положении в Советской России. В ресторан при гостинице, где бывал Литвинов и его сотрудницы, зачастили посетители, которые лорнировали советских женщин, о чем-то оживленно переговаривались. К официанту, который обслуживал соседние столики, то и дело подходили какие-то люди, и тот, указывая на русских, охотно пояснял:

– Да, да, это и есть две национализированные советские женщины…

Официант на этом «подрабатывал». Миланова решила проучить его и во время очередных «смотрин» публично отчитала, притом на хорошем датском языке. «Экскурсии» прекратились.

Но в недрах датского общества уже зрели симпатии к Советской России. Под влиянием Октябрьской революции все громче заявляла о своей деятельности Социалистическая рабочая партия Дании. Один из ее представителей особенно настойчиво искал встречи с Литвиновым. Этим человеком был Мартин Андерсен-Нексе.

27 ноября 1919 года датская газета «Политикен» сообщила, что большевистский дипломат и политический деятель Максим Литвинов прибыл в Данию вести переговоры о возобновлении нормальных дипломатических отношений. Передавали, как утверждала газета, что Мартин Андерсен-Нексе напрасно прождал несколько часов в ожидании приема у Литвинова. Но Нексе был настойчив. Вернувшись домой в Эспергерде, он написал следующее письмо, которое приводится по сохранившемуся рукописному черновику:

«Гриет Эспергерде, четверг, 27 ноября 1919 года.

Дорогой и многоуважаемый господин Литвинов!

Я был вчера после обеда между 3 и 4 часами у Вас, в Туристотеле, чтобы приветствовать Вас, но мне сказали, что Вас нет дома. Я хочу навестить Вас по двум причинам. Во-первых, хочу от своего имени и от имени революционных датских рабочих выразить глубокое восхищение тем, что Вы и товарищи в России совершили для всех нас… Затем я хочу предоставить свои творческие труды в распоряжение Советской России. Мне это доставит большую радость, если Советская Россия, которую я люблю, как свою подлинную родину, в своей замечательной деятельности для всего человечества сможет воспользоваться и моими какими-нибудь работами.

Если Вы найдете это возможным, то я охотно навещу Вас в любой день. В таком случае прошу указать день и час. Если это невозможно, то прошу передать братский привет русским рабочим.

С глубоким уважением

Мартин Андерсен-Нексе».


Лишь через много лет стали известны обстоятельства всей этой истории. Мартин Андерсен-Нексе явился к Литвинову в тот день, когда под окном гостиницы вновь бушевала группка белогвардейцев. Литвинов дал указание своим сотрудницам никого не принимать, кроме представителя датского министерства иностранных дел. Всем другим посетителям отвечать, что его, Литвинова, нет в отеле. Миланова и Зарецкая в точности выполнили указание Литвинова, а кто такой Мартин Андерсен-Нексе, они просто не знали. Через два дня Литвинов получил письмо Нексе, сразу же ответил ему, а затем состоялась их встреча в Туристотеле.


Методично и настойчиво Литвинов шел к цели, ради которой приехал в Данию: по совету Владимира Ильича он разослал во все посольства важнейшие документы Советского правительства, предлагавшие мир народам.

В Копенгагене эти послания также старались замолчать, но теперь высылки не последовало, а слух о мирной акции Советов все же начал распространяться по датской столице. Первыми зашевелились представители торговых кругов. Литвинов изучал обстановку в стране и в соседних столицах, искал контактов с промышленниками и дипломатами, собирал информацию о русских пленных. Газеты давали богатый материал. Миланова и Зарецкая помогали составлять для Москвы ежедневный обзор прессы.

Отношения с датским министерством иностранных дел на первых порах установились корректные. Но вопрос решали не датчане, а англичане. В Копенгаген прибыл О’Греди, лейборист, член парламента, старый опытный профсоюзный босс, и 25 ноября начались переговоры.

В Лондоне знали, кого посылают на переговоры с Литвиновым. Когда началась мировая война, мятежные ирландцы не желали воевать за угнетавшую их Англию. Ирландцу О’Греди поручили особую миссию – провести мобилизацию ирландцев. Он выполнил поручение и получил благодарность короля и правительства.

О’Греди считался знатоком России. Вероятно, на том основании, что после Февральской революции вместе с Артуром Гендерсоном, секретарем лейбористской партии, прибыл в Петроград подбодрить Керенского и заставить истекающую кровью Россию продолжать войну.

Внешне О’Греди являл собой тип добродушнейшего человека. Выше среднего роста, необычайно полный, он был неизменно любезен, подчеркивал стремление к взаимопониманию. Только один раз скороговоркой заметил, что трудно найти общий язык со страной, которая-де уничтожила венценосную особу. Литвинов ответил, что если ему память не изменяет, в Англии дважды катились с плахи головы венценосных особ. О'Греди, переменив тему разговора, потонул в клубах сигарного дыма.

Во время бесед Литвинова с О’Греди почти все время присутствовал маленький, невзрачный человечек, сотрудник Скотланд-Ярда. Числился секретарем ирландца. Никогда не улыбался.

Переговоры шли медленно. О’Греди то и дело предлагал новый вариант обмена. Литвинов с железным терпением повторял советские требования: все военнопленные и гражданские лица должны быть освобождены и отправлены в Россию, Антанта снимает свой запрет на отправку их из Германии.

Каждые день-два ирландец прерывал переговоры. Запрашивал инструкции из Лондона. Литвинов выжидал. Поступался мелочами, настаивал на главном: все пленные и гражданские лица должны быть освобождены. О’Греди торговался:

– Вы нам даете двоих, мы вам – одного.

– Почему?

– Не все ваши хотят возвратиться в Россию.

Литвинов требовал встречи с теми, кто не хочет возвратиться. О’Греди говорил, что разрешение на свободное свидание он дать не может: это, мол, выходит за рамки его компетенции.

В начале декабря О’Греди, предъявив жесткие требования, крайне невыгодные для России, прозрачно намекнул, что, если Литвинов не подпишет соглашения, переговоры будут прерваны. Литвинов ответил, что должен все взвесить, запросить свое правительство. Все его шифровки отправлялись через датскую радиостанцию. И тогда Литвинову неожиданно сообщили, что радиостанцией он дальше пользоваться не сможет.

О’Греди продолжал настаивать на немедленном подписании соглашения. Литвинов начал заново обсуждать все пункты: первый, второй, третий…

О’Греди все больше нервничал, но тоже не уступал. Тогда Литвинов вручил ему заготовленный пакет.

– Что это? – спросил удивленный ирландец.

– Предложения Советской России о торговле с Англией, – ответил Литвинов. – Мы готовы покупать у вас товары. Платить будем золотом.

О’Греди растерялся, сказал, что должен изучить эти предложения.

Через три дня О’Греди возвратил пакет нераспечатанным – таков был приказ Керзона. Ирландец сказал, что прерывает переговоры и уезжает в Англию.

Но Литвинов выиграл еще семьдесят два часа.

В один из вечеров Литвинов и его сотрудницы, как обычно, ужинали в ресторане. Шведский бизнесмен, всегда вежливо раскланивавшийся с Литвиновым, принес запоздалую новость: красные разгромили Юденича под Петроградом. На следующий день бульварная копенгагенская газета поместила заметку. Утверждалось, что Коробовкина подписывала на фронте так много смертных приговоров, что у нее отнялась рука. Автором заметки был шведский журналист, сидевший накануне вечером за соседним столиком.

Победы Красной Армии сыграли свою роль. О’Греди не уехал в Англию, а возобновил переговоры. Больше того, стал сверх всякой меры вежлив. О, он не сомневался в том, что нельзя не считаться с такой великой страной, как Россия, даже если она называется Советской республикой. Секретарь ирландца отсутствовал – заболел. Датское министерство иностранных дел сообщило Литвинову, что он может по-прежнему пользоваться радиостанцией: запрета, оказывается, вообще не было, а чиновник, повинный в этой «ошибке», наказан.

После разгрома Юденича лопнула блокада. Верховный совет Антанты начал выказывать признаки благоразумия, признал желательным начать торговлю с Россией. Даже Керзон стал понимать, что другие страны могут опередить Англию. Окончательный разгром Деникина и изгнание англичан с Кавказа еще больше отрезвили «твердолобых», а наступление армии Фрунзе на Врангеля и вовсе вызвало в английском министерстве иностранных дел панику.

Литвинов был связан с Москвой тоненькой ниточкой – телеграммами, которые примитивным цифровым шифром кодировала Миланова. Он знал, какие титанические усилия предпринимают Владимир Ильич и его ближайшие товарищи, вчерашние подпольщики и эмигранты, ставшие теперь Советским правительством и, в сущности, не имеющие за плечами никакого опыта государственной деятельности. Из Копенгагена Литвинов особенно ясно видел, как гениальные ходы Ленина путают карты мощных и сильных противников, заставляют отступать и Лондон, и Париж, и всю Европу с ее умудренными опытом столетий дипломатами и министрами.

Но Литвинов понимал, что борьба только-только начинается, что предстоят еще долгие и жестокие битвы – теперь уже не на одних лишь полях сражений, но и в кабинетах дипломатов. И впереди не только победы, но много трудностей и, быть может, поражений…

Англия не отказалась от мысли задержать отправку военнопленных в Россию. О’Греди вдруг снова прервал переговоры, но тем энергичнее начал действовать представитель Скотланд-Ярда. К Литвинову стали подсылать провокаторов. Как-то днем к нему в гостиницу пришел незнакомец, назвавшийся представителем мебельной фирмы, домогался подтверждения сенсационных сведений о Советской России. Потом появился человек в матросской форме. Этот действовал и вовсе примитивно, нагло, требовал снабдить его революционной литературой. Литвинов не стал с ним разговаривать, попросил убраться. Потом из Стокгольма пришла весьма странная телеграмма. В ней было всего два слова: «Ere Kommen». Литвинов никак не мог понять, почему к нему из Стокгольма едет какой-то Еге. А через несколько дней в гостиницу ввалился человек в балахоне и отрекомендовался шведским журналистом. Сказал, что по дороге с вокзала в гостиницу три раза переодевался, чтобы сбить с толку полицейских шпиков. Литвинов прогнал и этого.

«Великолепная семерка» получила пополнение, в вестибюле и на этаже появились новые филеры. Хозяин отеля пришел в ярость, сказал, что Литвинов подрывает уважение к его гостинице и порядочные люди перестанут здесь останавливаться, возвратил внесенный Литвиновым аванс и потребовал немедленно выехать.

О’Греди демонстрировал возмущение: конечно, он попытается помочь Литвинову! По соглашению с ирландцем Литвинов снял помещение в загородном отеле, но датское правительство запретило миссии там расположиться. Пришлось Литвинову и его сотрудницам поселиться в захудалой гостинице. Но и там мельтешили какие-то подозрительные личности. Литвинов опасался провокаций и даже открытого нападения.

Датские власти все же разрешили Литвинову поселиться в загородном отеле. Ирландец выразил надежду, что до 30 января 1920 года соглашение будет подписано, договорились встретиться для обсуждения некоторых формальностей. Однако встреча не состоялась. Секретарь сообщил Литвинову, что О’Греди внезапно выехал в Лондон. У него неладно с печенью, и возникла срочная необходимость посоветоваться с личным врачом.

Переговоры грозили затянуться. Литвинов распутывал интриги английской дипломатии, искал выход. Неожиданно он лишился шифрованной связи с Москвой. В полученной из Москвы телеграмме Дзержинский сообщал, что советский шифр между Копенгагеном, Берлином, еще одной европейской столицей и Москвой раскрыт. Просил подтвердить, что Литвинов ручается за своих сотрудниц.

Прочитав телеграмму, Литвинов побагровел, потом кровь отхлынула, и лицо его стало пепельно-серым. Молча написал на листке бумаги одно слово: «Ручаюсь!» Сказал Милановой:

– Немедленно передайте Феликсу Эдмундовичу.

Позже сообщил Дзержинскому свое мнение о провале шифра: в Лондоне находится царский генерал, бывший начальник шифровального отдела министерства иностранных дел. Возможно, это его работа.

Из Лондона вернулся О’Греди. В любезной форме сообщил, что английское правительство не может принять советские условия обмена военнопленными и выдвигает новые требования. В затяжке переговоров, заявил О’Греди, виновато Советское правительство. Литвинов шифрованной телеграммой попросил Чичерина предпринять демарш.

6 февраля Чичерин передал в Лондон Керзону радиограмму: «…Советское Правительство самым энергичным образом протестует против утверждения, что затяжка в переговорах вызвана действиями советских властей. На самом деле условия Советского Правительства были сформулированы его делегатом в самом начале, и никаких новых требований не было им добавлено за все время переговоров; наоборот, многие из первоначальных требований Советского Правительства были взяты назад или уменьшены… Наоборот, полномочия г-на О’Греди были столь ограниченны, что ему приходилось запрашивать Лондон по поводу каждой детали и ожидать ответа и новых указаний в течение нескольких недель…

Таким образом, ответственность за отсрочку подписания соглашения лежит полностью на Британском Правительстве».

Телеграмма Чичерина произвела впечатление. Тем более что Красная Армия одержала новые победы. О’Греди больше не жаловался на печень и не покидал Копенгагена. 12 февраля 1920 года Литвинов и О’Греди подписали соглашение об обмене военнопленными. Литвинов заставил О’Греди принять условие, по которому Англия обязалась перевезти военнопленных в Петроград на своих судах.

В марте 1920 года из Англии был отправлен первый пароход с заложниками, которые были захвачены в Архангельской, Вологодской и других областях на севере России. Англия спешила вызволить своих летчиков и старших офицеров, выходцев из аристократических семей, оказавшихся в советском плену.

О том, что пережили заложники в Англии и как их отправили на родину, рассказал Иван Степанович Кривенко, бывший командир Вашко-Мезенского полка, член партии с апреля 1917 года. Вот его рассказ:

«Продержали нас что-то около восьми месяцев. За все это время только один раз нам всем выдали по одной открытке и разрешили написать домой. Я написал отцу с матерью, что нахожусь в Англии, в плену, что жив и здоров.

Газет нам не давали никаких. Мы ничего не знали о своей стране, о нашей Советской власти и тяжело переносили эту оторванность.

Обсудив наше положение, мы решили объявить голодовку, если нам не будут давать газеты и не улучшат питание. Голодали день, два, три и четыре. Лежали, не вставая. Начальство на уступки не шло.

На четвертый день пришел в барак сержант из охраны, немного говоривший по-русски.

– Вас, господин Кривенко, вызывает комендант лагеря по срочному делу.

Помог мне встать и выйти из барака.

– Ну что, голодать перестанете? – спросил меня комендант.

– Дайте газеты, улучшите питание.

– Вам всем сегодня выдадут паек, причитающийся за все дни голодовки, но смотрите, чтобы ваши люди не объелись. Завтра утром вы поедете в Россию. Происходит обмен заложниками.

При такой вести у меня откуда и силы взялись! Побежал в барак и объявил товарищам:

– Товарищи! Друзья! Скоро домой!

Радости не было предела, кричали без конца:

– Ура! Домой! Нас не забыли! Домой! Домой!

Собрали партбюро. Партийцев обязали следить, чтобы после голодания ослабевшие не ели сразу помногу, не заболели.

Через два дня мы шагали в Ньюкасл. Оттуда по железной дороге нас вывезли в Портсмут.

Был март 1920 года. В английских газетах «Таймc» и «Дейли мейл» за 11 и 12 марта были помещены фотографии отправки на родину заложников. Эти снимки мы видели, когда ждали корабль в Портсмуте.

В Портсмуте нас погрузили в трюм парохода и повезли вДанию. По прибытии в Копенгаген пароход стал на рейд. Нам всем хотелось посмотреть хотя бы издали на город, но из трюма ничего не было видно, а выход из него был строго воспрещен. Двое наших товарищей, все же осмелившихся подняться на палубу, были за это посажены в карцер.

На рейде Копенгагена простояли несколько часов. Потом меня вызвали наверх, в салон-каюту.

За столом сидели двое: один плотный, лет сорока с небольшим, с простым рабочим лицом, другой – несколько старше.

Первый мужчина встал, отрекомендовался:

– Литвинов.

Другой кивнул головой. Это был англичанин О’Греди. Максим Максимович Литвинов предложил мне сесть и спросил:

– Как вас содержали?

Я ответил коротко. Жаловаться не стал.

– Будет обмен заложниками, – сообщил Максим Максимович. – Мы уже договорились по всем вопросам с мистером О’Греди.

Меня пригласили к столу. На тарелках лежали бананы. Я, признаться, не знал тогда, что это такое и как их едят. Чтобы не попасть в неудобное положение, я поблагодарил и отказался, сославшись на то, что только позавтракал.

Всем заложникам разрешили выйти на палубу. Перед нами выступил с речью Литвинов. Он сказал, что Советская Россия жива, крепнет и ждет своих сынов. Выступил с ответом и я. Поблагодарил Советскую власть за заботу о нас. После этого Литвинов уехал, оставив нам по моей просьбе пять долларов на сигареты.

Пароход с заложниками из Копенгагена отправился в Либаву (ныне Лиепая). Из Либавы мы проследовали поездом в Ригу, а оттуда в Себеж».


Наступила весна. На бульварах Копенгагена распустилась сирень. Город выглядел еще более мирным, чистым, благополучным.

Литвинов снова жил в центре города. Дни были заполнены заботами, поездками, встречами с О’Греди и другими дипломатами. Хотя соглашение и было подписано, до массовой отправки военнопленных в Россию было еще далеко. Предстояло разрешить массу формальностей, собрать пленных близ Копенгагена, организовать питание, снабдить продовольствием на дорогу.

Жили чрезвычайно экономно. Зарецкая продолжала вести книгу расходов, записывала в нее каждый истраченный грош. Питались скромно. Как-то Литвинов опоздал к обеду. Зарецкая в его отсутствие позволила себе неслыханную роскошь – заказала устрицы, что грозило серьезным нарушением дневного бюджета. Литвинов весь обед провел в полном молчании, но, выходя из-за стола, пробурчал:

– Между прочим, соленые огурцы вкуснее.

Миланова и Зарецкая решили взять «реванш». Ужин иногда заказывался заранее. Как-то вечером, когда все трое сели за стол, женщинам подали по порции устриц, Литвинову на изящном блюдце принесли соленый огурец. Женщины ели молча. Литвинов, нарезая тонкими ломтиками огурец, что-то тихонько бормотал. Потом все трое переглянулись и начали хохотать. Публика за соседними столиками с изумлением смотрела на «этих странных русских», которые так весело и заразительно смеются.

Изредка Литвинов разрешал нарушать бюджет, не мог устоять перед желанием побывать на концерте, посмотреть балет. Договорились, что ходить будут по очереди, чтобы не оставлять чемоданы без присмотра. Как-то Миланова и Зарецкая отпросились на концерт симфонической музыки. «Дежурить» должен был Литвинов, но не выдержал, приехал в театр, сидел как на иголках, ворчал:

– Мы здесь наслаждаемся музыкой, а там роются в наших чемоданах…

Случались и курьезные происшествия. Накануне еврейской пасхи в одной газете появилась статейка, в которой наряду с другими сведениями сообщалось, что фамилия Литвинов – псевдоним известного русского революционера Макса Валлаха. На следующий день какой-то копенгагенский еврей-портной принес Литвинову в отель пакет с пасхальными закусками. Там были вино, маца, кнедлах и другие редкие лакомства. Пакет принесли в отсутствие Литвинова, и Зарецкая, как секретарь, вынуждена была принять. Литвинов чертыхался: «Уберите это». Зарецкая из солидарности демонстрировала нежелание притронуться к буржуазному подарку, имеющему религиозную окраску. «Лютеранка» Миланова не растерялась, пакет спрятала в своей комнате и вместе с Зарецкой лакомилась вкусными вещами.


В середине апреля 1920 года в Копенгаген приехала делегация Центросоюза. Она была сформирована для ведения переговоров по всем основным проблемам, возникшим между Советской Россией и Англией.

Делегацию возглавлял Леонид Борисович Красин. В Лондоне отказались принять Литвинова как главу делегации. На Даунинг-стрит не могли забыть, что в 1918 году в Лондоне двумя изданиями вышла книга Литвинова «Большевистская революция», которую он закончил словами: «Да здравствует триумфальное шествие социализма и славный Красный Флаг, поднятый Лениным 7 ноября!»

– Кого же вы желаете принять, если отказываетесь от Литвинова? – запросила Москва.

Ответ Лондона был кратким:

– С большевиками дела иметь не желаем, однако торговать с Россией готовы.

Когда Чичерин доложил об этом Ленину, Владимир Ильич усмехнулся, посоветовал запросить Лондон, готовы ли там вести переговоры с неправительственной делегацией России. Ответ пришел быстро: Англия готова вести переговоры с неправительственной делегацией России, например с русскими кооперативами. Литвинову телеграфировали в Копенгаген, что он назначен членом делегации и может начать переговоры с представителями Верховного совета Антанты, которые находятся в датской столице.

Леонид Борисович Красин прибыл с женой и детьми. Предполагалось, что из Копенгагена он отправится в Лондон, продолжит там переговоры с Англией и, если обстановка будет благоприятствовать, останется в Лондоне на длительное время. Вместе с Красиным приехали Виктор Павлович Ногин, советники и технический персонал. Делегация выглядела внушительно.

Красин вместе с Литвиновым начал переговоры с представителями Верховного совета Антанты. Чувствовалось, что Литвинов подготовил хорошую почву для диалога по дипломатическим и экономическим вопросам. Это очень радовало Леонида Борисовича.

Делегация Центросоюза поселилась в том же отеле, что и Литвинов. Красин с присущей его натуре широтой занял самые дорогие апартаменты на втором этаже.

Литвинов был вне себя, еле сдерживался, но, оставшись с Красиным наедине, все же спросил его:

– На какие деньги, Леонид Борисович, изволите жить в дорогих номерах?

Красин онемел от неожиданности, а потом пробормотал что-то по поводу необходимости поддерживать престиж Советской России, но обиду затаил и пожаловался Зарецкой:

– Ну и жила ваш Литвинов.

Жалоба Красина попала на благодатную почву. Уже полгода находилась группа Литвинова в Копенгагене. В его распоряжении были сотни тысяч, но ни Литвинов, ни его сотрудницы заработной платы не получали. Он предупредил их об этом перед отъездом из Москвы, сказав, что питание и оплата гостиницы – это все, на что они могут рассчитывать.

Когда наступила весна, Зарецкая робко намекнула Литвинову, что недурно было бы купить ей и Милановой макинтоши: одеты они так, что совестно перед людьми, да и внимание на них все обращают. Литвинов, пресекая дальнейшие разговоры, спросил, сколько стоит макинтош. Узнав цену, нахмурился, что-то пробурчал себе под нос, сказал, что подумает.

Был ли он скуп? Одни считали его скрягой, другие, кто знал Литвинова в годы подполья, эмиграции, иначе относились к этой черте его характера. Почти двадцать лет скитался Литвинов по всей Европе. Вечно нуждался. Знал, как нуждалась партия. И на всю жизнь застряли в памяти те годы. Уже будучи народным комиссаром иностранных дел, он дома вел книгу расходов, не разрешал ничего лишнего.

Как-то Максим Максимович заметил, что у его детей-школьников валяются сломанные карандаши. Он позвал сына и дочь, усадил их рядом с собой, взял карандаш и сказал:

– Вот эту вещь делает рабочий. Он проливает пот над ней. А вы ломаете карандаши. Это – неуважение к труду рабочего и вместе с тем расточительство. Отныне я буду сам выдавать вам карандаши. Новый карандаш вы получите лишь в том случае, если предъявите мне огрызок старого.

Он часто говорил: экономить надо. На заре своей революционной деятельности, в 1903 году, в письме к болгарскому писателю Георги Бакалову в Варну он гневался, что представитель «Искры» на Балканах Георгиев не переслал в редакцию «Искры» деньги за пятнадцать экземпляров газеты. «Это не по-коммерчески и не по-товарищески», – писал Литвинов и просил Бакалова воздействовать на неаккуратного плательщика.

Через тридцать лет он ходатайствовал перед Совнаркомом о том, чтобы дать подшефному колхозу в Московской области значительную сумму денег на покупку автомашин и строительство клуба. Но когда к нему подослали видного дипломата, чтобы тот уговорил Литвинова обратиться в правительство с письмом о предоставлении специальных пайков для руководящих работников, ибо на карточки жить трудно, Литвинов резко сказал:

– Живите, как живут все. Я ничего в правительство писать не буду. Экономить надо…

Так и жили они в Копенгагене, экономя каждый эре. Зарецкая еженедельно представляла Литвинову отчет. А женщины были молоды, красивы, хотелось купить себе какую-нибудь безделицу.

Еще до приезда Красина в Копенгаген женщины попытались выбраться из «кабалы». Посоветовавшись с Зарецкой, Миланова послала телеграмму Чичерину, рассказала, что Литвинов не дает им ни гроша на личные расходы. Зная Литвинова, Георгий Васильевич понимал, что никакие приказы не заставят его раскошелиться, и решил прибегнуть к хитрости: дал телеграмму, в которой просил Литвинова выделить деньги на покупку ботинок для него, Чичерина, а Милановой сообщил, чтобы они израсходовали эти деньги на себя.

Когда Миланова расшифровала первую часть телеграммы, предусмотрительно скрыв от Литвинова ее последние строки, тот подозрительно посмотрел на нее, что-то пробормотал и сказал, что… купит ботинки Чичерину сам.


Переговоры с представителями Антанты в Копенгагене шли успешно. Красин еще до приезда в датскую столицу обсудил со шведскими деловыми кругами вопросы экономического сотрудничества Швеции и Советской России. Шведы трезво оценили создавшуюся в мире ситуацию, поняли, что новый политический режим в России прочен, а торговля с ним выгодна. Советская Республика внесла в Шведский банк 25 миллионов крон золотом. Банк открыл кредит на 100 миллионов крон, и на эту сумму Россия начала закупать в Швеции необходимые товары. Красин подписал договор о поставке России тысячи паровозов, в которых она крайне нуждалась. Подписан был в Копенгагене и договор со Шведским торгово-промышленным синдикатом. В конце мая 1920 года Леонид Борисович вместе со всеми своими сотрудниками уехал в Лондон.

Незадолго до отъезда Красина из английской столицы в Копенгаген приехала жена Литвинова с маленьким Мишей (а затем привезли Таню). В документах, выданных английскими властями, значилось, что «подательница сего Айви Литвинова, жена политического эмигранта, с сыном и дочерью отправляются в Россию, к месту постоянного жительства».

О приезде семьи Литвинова, разумеется, узнал О’Греди. Был поражен, спросил Максима Максимовича, верно ли, что его жена покинула Англию и едет с детьми в Россию. Литвинов ответил утвердительно.

– Надолго? – спросил О’Греди.

– Навсегда, – ответил Литвинов.

Приезд семьи не изменил образа жизни Максима Максимовича. На пятом этаже не было семейных номеров, и пришлось все же переселиться на четвертый, до которого, по крайней мере, доходил лифт. А остальное все осталось по-прежнему, включая и экономию.

После подписания соглашения с Англией Скандинавские страны, Австрия, Венгрия, Швейцария, Бельгия, Италия, Франция согласились отпустить всех русских военнопленных. Договорились, что отправка русских солдат в Россию из континентальной Европы начнется в начале осени.

Дел было еще много. Литвинов, как уполномоченный Совета Народных Комиссаров, продолжал переговоры с представителями Верховного совета Антанты по политическим и экономическим вопросам. За время своего пребывания в Копенгагене Максим Максимович установил контакты с датскими и другими европейскими фирмами, покупал и отправлял в Россию все, что мог, искал, где что подешевле и повыгоднее.

26 августа 1920 года Литвинов послал в Москву Чичерину следующую шифрованную телеграмму: «Я до сих пор отклонял предложения на обувь, приходится вновь запрашивать. Средняя цена тридцать – сорок крон. Из Италии предлагают сто тысяч военных ботинок по сорок лир. Оттуда же предлагают фланелевые рубахи по девятнадцать лир, рабочие костюмы по шестнадцать и штаны по четырнадцать, шинели по шестьдесят пять лир. Далее, можно иметь там же по сравнительно невысокой цене несколько сот аэропланов, до четырех сот грузовиков, пять бывших в употреблении, но в хорошем состоянии. Нельзя ли предлагать Италии нефть в Батуме. В Триесте нам удалось захватить полторы тысячи тонн меди, отправленные Центросоюзом из Владивостока.

Литвинов».

Эту телеграмму Чичерин передал Ленину. Владимир Ильич подчеркнул: «сто тысяч военных ботинок», «шинели», «несколько сот аэропланов», «до четырех сот грузовиков». Отметил, что это все «архиважно», предложил Рыкову и Склянскому немедленно обсудить эти предложения Литвинова с заместителем наркома внешней торговли Лежавой и ни в коем случае не прозевать товары. Все закупленное Литвиновым пароходами и поездами уходило в Советскую Россию.

Забот все прибавлялось и прибавлялось. Надо было обсудить условия будущего торгового обмена с французами. Еще в сентябре 1918 года советские организации заключили с датской фирмой «Т. Иенсен и К0» договор о поставке семян. Фирма медлила с выполнением заказа, необходимо утрясти и этот вопрос. Представители шведских деловых кругов в Копенгагене интересовались, будет ли установлена линия воздушного сообщения между Стокгольмом и Москвой через Петроград. Норвежцы допытывались, намерена ли Россия покупать сельдь, заезжие дипломаты зондировали почву насчет концессий в России. Все надо было согласовать, на все вопросы ответить. Литвинов целые дни проводил в разъездах, сопровождаемый шпиками. Похудевшие и осунувшиеся, они носились за Литвиновым, проклиная свою беспокойную службу, моля всевышнего, чтобы советский дипломат наконец оставил тихий и такой благополучный Копенгаген.

В сентябре из Англии пришел первый пароход за военнопленными. Литвинов вместе с представителями датского и немецкого Красного Креста выехал в лагерь под Копенгагеном, где находились русские солдаты. Немец доктор Биттнер руководил отправкой военнопленных в гавань. Изможденные, оборванные, но счастливые предстоящим отъездом на родину, они ринулись на пароход, заполнили каюты, трюм. На палубу поднялись Литвинов, Миланова, Зарецкая, члены датской и германской миссий Красного Креста, дипломаты. Слева на борту уселся Л. А. Шацкин, первый секретарь КИМ, вынужденный уехать из Германии, где начался разгул белого террора. Корреспондент копенгагенской газеты сфотографировал всю эту группу.

Наступила минута отплытия. Солдаты заполнили палубу, прильнули к иллюминаторам. Они не знали тонкостей десятимесячной дипломатической битвы, но они понимали, что эту битву выиграла их страна, еще неведомая им Советская Россия. Солдаты с нетерпением ждали гудка, они готовы были впрячься в этот огромный корабль и потащить его за собой.

Наконец пароход дал сигнал, оторвался от причала, развернулся и взял курс на Петроград.


Глава вторая Вестник мира | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Глава четвертая На Эстонском плацдарме