home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

В Генуе и Гааге

В 1921 году Литвинов назначается заместителем наркома по иностранным делам. Чичерин, осуществляя руководство всей дипломатической деятельностью, курировал восточные отделы и протокольный. На Литвинова была возложена организационная работа и руководство европейскими отделами. Но строгого разделения не было. Такой важный отдел, как экономико-правовой, подчинялся и Чичерину, и Литвинову. Максим Максимович много времени отдавал консульскому отделу, а также отделу дипкурьеров, да и переписка в Наркоминделе шла через него. Но особое внимание Литвинов уделял европейским делам. Установление дипломатических и экономических отношений с европейскими странами он почитал делом первостепенной важности. Здесь он имел возможность применить опыт, накопленный за годы эмиграции, и использовать уже налаженные контакты. Ведь Литвинов имел тесные связи с европейским рабочим движением: в течение нескольких лет он представлял ЦК РСДРП в органах II Интернационала, был хорошо знаком с его лидерами, которые позже заняли крупные государственные посты в своих странах. Теперь Литвинов мог в интересах Советской России использовать свое близкое знакомство с Гюисмансом, Вандервельде и многими другими политическими деятелями Запада.

Работа в Наркоминделе шла споро, дружно, организованно, вполне оправдывая ту высокую оценку, которую Владимир Ильич дал молодому советскому дипломатическому ведомству. Коллегия Наркоминдела собиралась регулярно, оперативно решая все важнейшие вопросы внешней политики и каждодневно ощущая направляющую роль Владимира Ильича, который глубоко вникал во все международные проблемы и мягко, но настойчиво подсказывал, советовал, помогал. Эта ленинская помощь еще больше цементировала молодой, энергичный, горячий, самоотверженно работавший аппарат Народного комиссариата иностранных дел.

Как складывались в те годы отношения между Чичериным и Литвиновым? В этот вопрос необходимо внести ясность, поскольку отношения между двумя государственными деятелями такого масштаба представляют общественный интерес.

В сущности, лишь в 1921 году Георгий Васильевич и Максим Максимович впервые стали работать вместе как государственные деятели, посланные партией на один и тот же участок. На долгие годы. На целых шесть лет, до 1928 года, когда Георгий Васильевич, тяжко заболев, уехал лечиться в Германию и на свой пост уже больше не возвратился. Прежние их контакты носили совсем другой, подчас случайный характер. Все встречи в Лондоне – в «Герценовском кружке», на вечерах и публичных диспутах, а потом совместная работа в комиссии по репатриации российских эмигрантов – происходили в принципиально иной обстановке.

Нельзя уходить от того исторического факта, что эти выдающиеся советские дипломаты, сослужившие огромную службу нашему государству, проделали совсем не одинаковый путь в революцию. Чичерин, выходец из родовитой, состоятельной дворянской семьи, получивший блестящее образование, отказался от карьеры дипломата, от положения в высшем обществе. Это был путь многих передовых просвещенных людей России, и вклад их в революцию огромен и неоценим. Путь Литвинова к Октябрю был иным, как и его жизнь. Когда они впервые встретились в Лондоне, Чичерин еще стоял на меньшевистских позициях. Литвинов был секретарем большевистской группы. У них тогда были разные взгляды на методы борьбы, на развитие революции. Война все расставила на свои места. Бескомпромиссный переход Чичерина на большевистские позиции был абсолютно закономерен. Об этом говорит и его дальнейшее подвижническое служение Советскому государству.

Необходимо напомнить ленинские отзывы об этих крупнейших советских дипломатах. Владимир Ильич лично рекомендовал и Чичерина, и Литвинова на дипломатическую работу, высоко ценил их. Множество писем Ленина к Литвинову говорят о громадном доверии к нему Владимира Ильича. А вот отзыв Ленина о Чичерине, данный в 1918 году, когда далеко не все в партии верили в него: «Чичерин – работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий».

Большую ценность имеют и свидетельства государственных деятелей, а также ближайших сотрудников, долгие годы работавших вместе с ними.

А. И. Микоян: «Максим Максимович Литвинов был острый, крутой и решительный человек. Он быстро решал вопросы. Я имел возможность долгие годы наблюдать, как развивалась его дипломатическая деятельность… Литвинов не был догматиком. Он отлично находил путь к сердцам западных политических деятелей и извлекал из этого пользу для Советского Союза… Как политик Литвинов был гибок, мог хорошо маневрировать».

И. М. Майский: «Чичерин был крупным деятелем и сыграл большую роль в нашей дипломатии. Он был человеком широкой мысли, умел строить большие внешнеполитические концепции. Литвинов… был деловым человеком вдипломатии. Он всегда старался получить что-то конкретное от партнера: договор, протоколы, конвенцию. Он оставил после себя много весомого материала…»

Е. А. Гнедин (ответственный работник Наркоминдела): «Когда в 1930 году Литвинова назначили наркомом, он провел пресс-конференцию на Спиридоновке в особняке НКИД. Литвинов сидел на крыльце. Журналисты разместились на крыльце или стояли в саду… Литвинов очень хорошо, с добрым чувством говорил о своем предшественнике как о замечательном дипломате. Их отношения характеризовались принципиальностью и взаимным уважением».

Н. Н. Любимов (эксперт Наркоминдела, участник Генуэзской конференции): «Отношения Г. В. Чичерина и М. М. Литвинова характеризовались большой взаимной предупредительностью. То, что Георгий Васильвич был наркомом, а Максим Максимович его заместителем, ни в коей мере не значило, что они относились друг к другу как начальник и подчиненный. Они считали себя взаимно эквивалентными. Еще в Лондоне они научились уважать друг друга. Конечно, они были разные люди по стилю, но после Октября – отнюдь не разные по своему политическому кредо…

Да и внешне они были полной противоположностью. Литвинов казался более сухим, а Чичерин всегда более эмоциональным. В действительности наружность того и другого далеко не соответствовала их внутреннему состоянию. Личное общение с ними обоими и почти десятилетний итог наблюдений за огромной дипломатической деятельностью Чичерина и Литвинова, пожалуй, настраивают на следующий вывод: стиль работы у них был разный. Оба были невероятно работоспособны. Организованность и методичность Литвинова были поразительны».

Конечно, у Чичерина и Литвинова бывали споры, разногласия – и по частным вопросам, и по большим, принципиальным. Важнее другое: и Чичерин и Литвинов были теми дипломатами, которые с самого начала деятельности советского внешнеполитического ведомства заставили наших противников уважать Советскую страну и советскую дипломатию, твердо и последовательно осуществляя ленинские принципы внешней политики.


В 1922 году советской дипломатии под руководством Ленина пришлось решать труднейшую историческую задачу: расколоть антисоветский фронт империалистических держав.

Сразу же после нового года, 6 января, союзнический Верховный совет на конференции в Каннах принял решение о созыве в Генуе международной экономической конференции, а 7 января Советское правительство получило приглашение принять участие в ней.

Приглашение Советской России в Геную не было случайностью. Вооруженные походы Антанты против Страны Советов окончились провалом, а пятилетний период непризнания, отсутствие экономических связей с ней нанесли ощутимый удар по европейской и мировой экономике. Англия почувствовала это сильнее и раньше других стран. Она всегда вела оживленную торговлю с Россией. И не случайно ее премьер-министр Ллойд Джордж провел в 1920 году в Верховном совете Антанты решение о снятии блокады России и пригласил советскую делегацию в Лондон. Подготовленное летом 1920 года торговое соглашение с Москвой не было подписано: развернулось наступление Красной Армии на польском фронте, Англия прервала переговоры, пытаясь таким образом оказать давление на Советскую республику. Но когда наконец 16 марта 1921 года соглашение было заключено, Советскую Россию признали де-факто.

За Англией последовали другие государства. 6 мая 1921 года торговое соглашение с РСФСР подписала Германия, 2 сентября – Норвегия, 7 декабря – Австрия, 26 декабря – Италия, 5 июня 1922 года – Чехословакия.

В сентябре 1921 года в Брюсселе состоялась конференция по вопросу о так называемой помощи России. Пункт первый резолюции гласил, что конференция единодушно высказывается за организацию самой широкой помощи Советской республике, и не только в борьбе с голодом, но и в быстром восстановлении народного хозяйства. Но дальше шли условия, совершенно неприемлемые для Советской страны. Конференция заявила, что такая помощь может быть оказана в широких и нужных размерах только в том случае, если Советское правительство признает царские долги, вернет всю конфискованную иностранную собственность.

На предложение такой «помощи» Советское правительство ответило нотой, которую Наркоминдел разослал 28 октября большинству стран мира. В саркастических тонах в ней указывалось, что Советская Россия прекрасно знает цену декларации и заявлению западных стран. Советское правительство высмеяло попытку капиталистического мира связать вопрос о помощи голодающим с условием выплатить царские долги. Однако, ставя своей целью экономическое сотрудничество с другими державами, Советское правительство готово заплатить некоторые довоенные долги, в особенности ту часть, которая приходится на мелких держателей акций. Мелкие держатели – это масса избирателей, это общественное мнение заинтересованных стран. Они-то и подняли теперь свой голос, требуя, чтобы их правительства как можно скорее договорились с Советской Россией.

Советская нота в какой-то мере предопределила созыв конференции. Английское правительство взяло на себя инициативу немедленно начать переговоры с Москвой, а 7 января 1922 года из Италии, где намечалось провести конференцию, поступила официальная телеграмма, приглашающая Советскую Россию прислать делегацию в Геную. В телеграмме говорилось, что «было бы чрезвычайно желательно для всех союзных держав, чтобы во главе советской делегации был гражданин Ленин, присутствие которого, несомненно, будет способствовать благоприятному разрешению целого ряда вопросов».

В тот же день в Москве стало известно, что благодаря усилиям Ллойд Джорджа в Геную приглашена и побежденная Германия. Смысл этого тоже был ясен: Англия стремится противопоставить поверженную Германию Франции, которая начала играть роль гегемона в Европе, что наносит ущерб английским интересам.

К предложению прибыть в Геную в Москве отнеслись положительно. Первый пункт резолюции, принятой в Каннах, гласил, что нации не могут присваивать себе права диктовать другим нациям принципы, на основе которых те должны организовывать строй своей внутренней жизни и образ правления, а каждая страна имеет право использовать ту систему, которую она предпочитает. Это была хорошая база для диалога.

Чрезвычайная сессия ВЦИК назначила В. И. Ленина председателем советской делегации, его заместителем был утвержден Г. В. Чичерин. Сразу же была сделана оговорка, что в случае, если Председатель Совнаркома Ленин не сможет выехать в Геную, Чичерину предоставляются все права главы делегации. Как известно, так оно впоследствии и получилось. Однако необходимо подчеркнуть, что вся работа по подготовке к Генуэзской конференции – этой первой международной конференции, где советская дипломатия скрестила шпаги с многоопытной буржуазной дипломатией, – проходила под руководством и при самом ближайшем участии Ленина.

27 марта 1922 года в политическом отчете ЦК XI съезду партии Ленин сообщил, как формировалась делегация и вырабатывались ее задачи. «Должен сказать, что нами в ЦК были приняты самые тщательные меры для того, чтобы создать делегацию из лучших наших дипломатов (а у нас теперь советских дипломатов порядочное количество, не так, как в начале существования Советской республики). Мы выработали в ЦК достаточно детальные директивы нашим дипломатам в Геную. Директивы эти мы вырабатывали очень длительно, несколько раз обсуждали и переобсуждали заново».

Коллективную выработку линии Ленин считал исключительно важным делом. 3 февраля 1922 года Политбюро ЦК РКП (б) поручило крупнейшим советским политическим деятелям и дипломатам изложить в письменной форме свои предложения о позиции советской делегации в Генуе. Докладные записки должны были представить члены правительственной делегации: Г. В. Чичерин, М. М. Литвинов, Я. Э. Рудзутак, Л. Б. Красин, В. В. Боровский, А. А. Иоффе.

Выполняя вместе с другими деятелями партии это поручение, в первой декаде февраля Литвинов представил в Политбюро докладную записку. Прежде всего Литвинов оговаривается, что по недостатку места не высказывает своих соображений относительно того или иного исхода конференции в Генуе для упрочения Советской власти внутри страны и для рабочего движения в Европе. Но он сразу же констатирует, что «соглашение на почве каннских резолюций может подготовить почву для признания Совправительства де-юре. Само признание последует не сразу».

Далее Литвинов излагает ситуации, могущие возникнуть в том или ином случае исхода конференции, развивает программу деятельности советской делегации и вносит свои предложения.

Признание со стороны хотя бы некоторых государств, пишет он, значительно уменьшит шансы весенней или летней интервенции. Если такая интервенция была бы объективно возможна, то даже непризнание не поможет Франции оказывать большую помощь Польше, Финляндии и Румынии. Маловероятно, что Англия окажет помощь России в крупных размерах, но в незначительных размерах, в случае полного разлада между ней и Францией, помощь эта возможна.

Надежды на внешние займы призрачны. Если бы европейским правительствам и удалось сколотить капитал (ничтожная сумма в 20 миллионов фунтов стерлингов), это неизбежно означало бы международный контроль и опеку над Россией и воссоздание единого буржуазного фронта. Признание расчистило бы путь частным предприятиям. Но на разрешение продовольственных трудностей текущего года кредиты влияния не окажут.

Неуспех конференции временно сколотит антисоветскую коалицию, замедлит признание и открытие частного кредита, но вряд ли надолго. Промышленный кризис, безработица заставят Швецию, Норвегию и другие страны выйти из кольца блокады, заключить с Советской Россией сепаратные соглашения, а в случае настойчивости они признают ее. Если будут продолжаться англо-французские разногласия, на этот путь станет Англия, а затем – Италия.

Срыв переговоров в Генуе никакой катастрофы не означает. Соответственно с этим выводом делегация должна устанавливать свою тактику и пределы уступок, стремясь при этом к возложению одиума за возможный срыв переговоров на противную сторону и приурочив их срыв к моменту, затрагивающему узкие интересы сравнительно небольшой группы кредиторов России.

Делегация всячески приветствует и безоговорочно принимает первый пункт каннской резолюции о неприкосновенности системы собственного хозяйства и правления, устанавливаемой самостоятельно каждой страной. На этот пункт напирать как на основу всей каннской резолюции и возможного соглашения.

Пункт второй делегация толкует как относящийся к будущим сделкам с Россией. Советское правительство заверяет, что будет чтить нерушимо привозимые иностранцами капиталы, их имущество будет неприкосновенно. Ни в коем случае не соглашаться на денационализацию принадлежащих иностранным промышленникам предприятий. Это требование противоречит пункту каннской резолюции.

Условием sine dua поп признаний каких бы то ни было долгов выставляется признание союзниками наших контрпретензий…

Ввиду вероятности разрыва в самом начале конференции делегация излагает хотя бы вкратце свою аргументацию по всем вопросам: отказ от уплаты долгов, наш выход из европейской войны, наши контрпретензии, восстановление хозяйства Европы.

По общеевропейским вопросам восстановление возможно лишь при взаимном аннулировании всех долгов и претензий, военном и морском разоружении, при стабилизации валют путем перераспределения запасов золота между всеми странами Европы и Америки в довоенной пропорции на основании долгосрочного кредита, всеобщей частичной девальвации бумажных денег в обедневших странах и уничтожении искусственных политических преград (коридоров), препятствующих коммерческим сношениям и товарообороту. Это не коммунистическая пропаганда, а паллиативы, допускаемые в пределах буржуазного строя многими буржуазными учеными.

Россия идет на частичное разоружение при условии пропорционального разоружения других стран с учетом длины границы и населения.

Помимо возмещения за убытки от гражданской войны и интервенции Россия, отнюдь не желая возлагать нового бремени на измученный германский народ, предъявляет свои претензии на долю участия в общей сумме 132 миллиарда золотых марок, исторгнутых союзниками по Версальскому договору. Из нее должно быть выделено для России соответственно числу убитых и раненых 35 миллиардов золотых марок, которые она ставит лишь в пассив союзникам против их требования уплаты военных долгов, если не хватит других наших контрпретензий.

В вопросах о репарациях, изменении Версальского, Сен-Жерменского и других французских договоров делегация поддерживает нейтральные страны против союзников независимо от соглашения с Германией.

Свою программу Литвинов заключил с предельной ясностью: «В европейских вопросах ориентируемся на Англию…»

В тех условиях, когда, во-первых, крупнейшая европейская держава – Франция вела жесткую антисоветскую политику, когда, во-вторых, именно ее союзники представляли авангард и резерв возможной интервенции, когда, в-третьих, влиятельные круги английской буржуазии стремились к торговле и экономическим связям с Советской Россией, когда, в-четвертых, Ллойд Джордж был готов пойти на установление дипломатических отношений с Москвой и когда, наконец, в-пятых, английский рабочий класс активно выступал против интервенции в России – в этих условиях вывод Литвинова достаточно закономерен. Но он – и это надо подчеркнуть со всей решительностью – придавал огромное значение также связям Советской России с измученным германским народом и возможному соглашению с Германией. Это он оговорил в своем письме. Именно ставка на международную группировку с участием Германии и определила основную позицию Советского правительства накануне конференции.

Еще в январе Ленин пишет по этому вопросу письмо членам Политбюро: «Не открыть ли тотчас только личные (без всякой бумажки) переговоры в Берлине и Москве с немцами о контакте нашем и ихнем в Генуе?… Не предложить ли тотчас секретно всем полпредам позондировать почву у соответствующих правительств, не согласны ли они начать с нами неофициальные секретные переговоры о предварительном намечании линии в Генуе?»

Размышляя над запиской Литвинова, видишь, как наглядно проявились в ней те черты «го характера, которые явственно определились уже в начале его революционной деятельности. Он принципиален в оценках. Его не пугают трудности. Суждения его свидетельствуют о глубочайшем проникновении в самые хитрые и коварные замыслы врага. Он анатомирует их планы. И безгранично верит в правоту дела большевиков, в будущее Советской России. А его предложения в области финансов, изложенные в двух десятках строчек, могли бы сделать честь любому министру. Видимо, не случайно через много лет, в очень сложные для него годы, Литвинов подумывал о том, что, может быть, правительство поручит ему руководство финансами страны…

На XI съезде партии Ленин четко и с предельной откровенностью определил цели, стоящие перед советской делегацией: «Понятно, что в Геную мы идем не как коммунисты, а как купцы. Нам надо торговать, и им надо торговать. Нам хочется, чтобы мы торговали в нашу выгоду, а им хочется, чтобы было в их выгоду. Как развернется борьба, это будет зависеть, хотя и в небольшой степени, от искусства наших дипломатов…

Мы идем в Геную с практической целью – расширить торговлю и создать условия, при которых бы она наиболее широко и успешно развивалась. Но мы отнюдь не ручаемся за успех Генуэзской конференции. За это ручаться было бы смешно и нелепо. Я должен сказать, что при самой трезвой и осторожной оценке возможностей, которые Генуя сейчас представляет, все-таки, думаю, не будет преувеличенным сказать, что этой своей цели мы добьемся.

Через Геную, если достаточно сообразительны и не слишком упрямы будут наши тамошние собеседники, мимо Генуи – если им вздумается упрямиться. Но цели своей мы достигнем!»

Еще до XI съезда партии была окончательно сформирована вся советская делегация, включая и ее технический персонал. Но о поездке самого Владимира Ильича в Геную не могло быть и речи. В ЦК РКП (б) и правительство шли резолюции рабочих собраний и телеграммы со всех концов страны. Народ тревожился за жизнь Ленина, категорических возражал против его поездки.

Возникло опасение, что и Чичерин не сможет поехать в Геную. Сказалось перенапряжение последних месяцев, Георгий Васильевич серьезно заболел. 16 января Владимир Ильич разослал членам Политбюро письмо Чичерина о положении в НКИД, просил спешно запросить лучших врачей, что лучше: отложить ли отпуск Чичерину до после Генуи, или дать ему отдохнуть сейчас, вынесет ли Георгий Васильевич напряженную подготовку к конференции? Возник вопрос, кто пока возглавит НКИД. «Надо, – писал Ленин, – возложить на кого-либо (может быть, Литвинов + Боровский + Иоффе + П. П. Горбунов?) специальную ответственность за то, что при отъезде Чичерина и всей делегации в Геную все дела НКидела будут сданы в полном порядке таким-то лицам».

На случай болезни Чичерина или его отъезда из Генуи была по предложению Владимира Ильича предусмотрена замена. Ленин предложил создать две тройки, которые должны были возглавлять советскую делегацию на конференции: Литвинов, Красин, Раковский или Литвинов, Иоффе, Боровский.

Решением Чрезвычайной сессии ВЦИК 27 января 1922 года в состав делегации были включены и представители Украины, Азербайджана, Грузии, Армении и других республик. Н. Н. Нариманов, А. А. Бекзадян и Б. Г. Мдивани представляли Закавказье, X. Г. Раковский – Украину. Генуэзская конференция была первым международным форумом, на котором присутствовали делегаты советских национальных республик.

Дни после Чрезвычайной сессии ВЦИК до отъезда делегации были заполнены важными срочными делами. Чичерин, Литвинов, Красин, Боровский, Рудзутак занимаются разработкой и уточнением советской позиции в Генуе. Владимир Ильич, находившийся тогда под Москвой, шлет одну за другой записки на имя Чичерина и Литвинова, дает советы, указания, вносит предложения. Еще до Чрезвычайной сессии ВЦИК Ленин обращает внимание на необходимость широко освещать в печати подготовку к Генуэзской конференции, настаивает, чтобы на Чичерина и Литвинова была возложена обязанность установить контакт по этому вопросу с редакторами «Правды», «Известий» и других центральных газет, подбирать темы и авторов будущих статей; в конце января предложение Владимира Ильича было оформлено решением Политбюро, и крохотная комната Литвинова в Наркоминделе превратилась в филиал московских редакций. Именно тогда в Литвинове проявляются те качества, которые так ценили московские журналисты и редакторы, работавшие с ним. Он ни в коем случае не навязывает свои требования, разъясняет проблему и просит отразить главную мысль, выгодную Советской стране. А остальное – дело автора статьи, его таланта и опыта.

Организационные вопросы, связанные с Генуей, лежали на Литвинове. Секретарем делегации был назначен Б. Е. Штейн. Литвинов, как свидетельствовал Н. Н. Любимов, подобрал экспертов, консультантов, советников, укомплектовал технический персонал делегации. Делал все методично, продуманно, не возвращаясь к однажды принятому решению.

В те дни произошел случай, который навсегда запомнился Литвинову. Незадолго до отъезда делегации Владимир Ильич попросил его включить в состав технического персонала дочь Инессы Арманд. Девушка питалась нерегулярно, сильно похудела от систематического недоедания. Известно, как Владимир Ильич ценил Инессу Арманд, как сокрушался, когда она умерла в Нальчике от холеры. Ему хотелось сделать что-то для ее дочери. Но технический персонал делегации был уже укомплектован. Литвинов так и сказал Ленину:

– Владимир Ильич, все штаты заполнены, взять Арманд не могу.

Ленин не настаивал:

– Ну раз нет мест, то ничего и не поделаешь.

До конца своих дней Литвинов не мог себе простить, что не выполнил просьбы Владимира Ильича. Он не раз говорил об этом родным и друзьям.

Здоровье Чичерина постепенно улучшалось, и он деятельно занимался подготовкой к отъезду, составлял проекты, продумывал вместе с членами делегации различные ситуации, которые могут возникнуть в Генуе. Находился в постоянном контакте с Лениным.

Б. Е. Штейн вспоминал: «Эта работа нашей делегации проводилась примерно так: заседания устраивались три раза в неделю, и почти на каждом заседании Чичерин зачитывал целый ряд записок, указаний, отдельных разработок Владимира Ильича, который с исключительной заботливостью руководил этой работой и, как гениальный стратег, указывал линии нашего поведения и отдельные тактические приемы, которые следует принять для того, чтобы осуществить наши основные задачи.

А какие были основные задачи? Они заключались в том, чтобы пробить тот единый фронт, который создался против нас во время лондонской конференции экспертов в марте 1922 года. И Владимир Ильич ставил десятки вопросов, учитывал всевозможные положения; подобно шахматному игроку, он рассчитывал на этой большой доске не только свои ходы, но и ходы противника и продумывал, как отразить тот или иной его ход.

Так создавался золотой фонд дипломатической учебы, которая заключается в этих записках и предложениях, оставленных Владимиром Ильичей».

Оставшиеся до отъезда недели наркоминдельцы не знали ни сна ни отдыха. Задолго до Генуи была создана специальная комиссия, которая изучила и подсчитала убытки, нанесенные Советской России интервенцией вооруженных сил Антанты. В НКИД стекались данные из всех районов страны, подвергшихся иностранному нашествию. В кабинете Литвинова стоял большой металлический шкаф, где хранились все эти данные. Непосредственно подсчетом убытков занимался эксперт делегации Н. Н. Любимов. Литвинов уступил ему свой кабинет, а сам переехал в небольшую комнату.

Мировая, а особенно европейская печать посвящала предстоящей встрече с большевиками сотни статей. Одна нелепица нагромождалась на другую, одни предположения исключали другие. Не только бульварные, но и вполне солидные буржуазные органы печати сообщали, что большевики приедут в красных рубахах, подпоясанные черными кушаками, в сапогах-гармошках и папахах. Писалось много и всякой другой чепухи.

Надо сказать, правда, что кое-кто из советских журналистов, сопровождавших делегацию, например Л. С. Сосновский, выехали в Геную в косоворотке, решив тем самым «бросить вызов капитализму». Но остальные были одеты вполне по-европейски.

Впрочем, экипировать делегацию в тех условиях было делом весьма нелегким, ведь она состояла из 63 человек, и всех надо было одеть. Шифровальщик делегации Н. Я. Клименков рассказывал: «Все мы были плохо одеты. Ехать не в чем было. С большим трудом раздобыли приличный материал, и наркоминдельский портной Журкевич работал день и ночь, чтобы одеть нас». Что касается Литвинова, го он, видимо, был экипирован не блестяще. Через много лет, осенью 1941 года, когда он прибыл в Вашингтон в качестве советского посла, американский журналист Эмери Келен писал в «Дзис уик»: «Когда я встретился с ним первый раз – это было в Генуе на конференции, – Литвинов был одет весьма плохонько. На нем был какой-то старый костюм, не очень хорошо подогнанный».

27 марта советская делегация выехала в Геную. Все разместились в двух вагонах, никакого подразделения на начальство и подчиненных не было. Технический персонал делегации питался так же, как Чичерин, Литвинов, Красин и другие руководящие товарищи.

По пути в Италию советская делегация сделала две остановки – в Риге и Берлине. В латвийскую столицу приехали также представители Польши и Эстонии. Правительства прибалтийских стран из страха перед Антантой приняли предложение Советской России о совещании, решив согласовать общую тактику в Генуе (что, впрочем, не помешало им потом следовать в фарватере французской делегации).

В Берлине советские дипломаты встретились с германскими государственными деятелями. Четыре дня продолжались совещания и встречи. С советской стороны в них принимали участие Чичерин, Литвинов и Красин. Германия искала сближения с Советской Россией. Побежденная в мировой войне, опутанная Версальским договором, она страдала от инфляции, безработицы, разрыва экономических связей. Германия всегда нуждалась в русском сырье и других товарах, а рынок ее на протяжении многих десятилетий был ориентирован на Восток.

Еще 6 мая 1921 года в Берлине было подписано торгово-политическое соглашение между Германией и РСФСР. Дальнейшее сближение с Советской страной дало бы возможность Германии бороться за равноправие в послевоенной системе европейских государств. Канцлер Вирт понимал, как важно сближение с Москвой. Но игравший большую роль в определении германской политики министр иностранных дел Ратенау, тесно связанный с промышленными концернами (он и сам был крупным капиталистом), давно искал контакта с Западом, особенно с Францией, и опасался, что договор с большевиками окончательно оттолкнет Запад от Германии.

В те четыре дня казалось, что договор с Германией будет все-таки заключен. Когда самый текст договора был подготовлен и германские государственные деятели уже могли поставить под ним свои подписи, Ратенау вдруг заявил, что сегодня, мол, суббота, министры уехали на дачу и он не может их собрать. Он никак не предполагал тогда, что всего лишь через несколько дней положение круто изменится, будет подписан с Советской Россией исторический Рапалльский договор. Но в тот субботний апрельский день советским дипломатам пришлось уехать из Берлина с пустыми руками. Литвинов шутил: бывали и худшие времена в германской столице. Он вспомнил время, проведенное в берлинской тюрьме. В 1907 году Чичерина тоже арестовывали в Берлине. У Красина воспоминания были более радужные: после нелегального отъезда из России в Германию он стал одним из крупнейших инженеров фирмы «Сименс-Шуккерт».

Из Берлина советская делегация выехала чудесным весенним днем. Все вокруг зеленело. Поезд мчался через южную Германию, затем пересек Австрию. 6 апреля делегация прибыла в Геную и разместилась в курортном городке Санта-Маргерита. Ей был отведен один из самых роскошных отелей – «Палаццо империале». На этот раз Литвинов не гневался насчет больших представительских расходов, но взял реванш на других.

Настало 10 апреля. Б. Е. Штейн писал об этом дне: «Конференция открылась в старинном дворце эпохи итальянского Возрождения Сан-Джорджо. В зале расположились делегаты, эксперты и секретари. На хорах журналисты и частная публика, которую пускали по билетам. В зале все гудело, и он напоминал настоящий улей. Все делегации уже были на местах. Открывается самая дальняя дверь. Первым в зал вошел Чичерин, а за ним все остальные члены советской делегации. Моментально жужжание прекратилось, наступила мертвая тишина. Слышно было только щелканье затворов фотоаппаратов, и вспыхивал магний. Все снимали советскую делегацию. И вдруг увидели, что мы одеты, как все… Постепенно улеглось всеобщее волнение, и открылась конференция».

Ход ее известен. Председателем конференции был избран премьер-министр Италии Луиджи Факта. После французского министра иностранных дел Луи Барту (тогда – одного из главных организаторов антисоветских комбинаций в Европе) выступил германский канцлер Иозеф Вирт. Французскому министру иностранных дел шумно аплодировали, Вирту – более сдержанно. Потом слово взял Чичерин. Он говорил на французском языке, затем повторил эту же речь на безукоризненном английском, чтобы Ллойд Джордж услышал ее без переводчика.

По поводу первого дня конференции посол США в Италии Чайлд сообщил в государственный департамент: «При открытии сессии Генуэзской конференции ярких выступлений не было, за исключением речи Чичерина. В этой речи со всей силой было изложено то, что Советская Россия могла предложить всему миру, и она потребовала разоружения».

Корреспондент «Юманите» Лафон в саркастических тонах описывает обстановку в первый день конференции: «Боши вошли в зал заседания, причем к ним совершенно не применяли правил о военнопленных. Вошли большевики, и именно вошли, а не вползли на коленях с веревкой на шее и с челом, посыпанным пеплом… Вирт в своей речи сохранил, конечно, вид побежденного, впервые приглашенного на международное собрание. Он был достаточно тактичен, чтобы не поверить сразу благородному заявлению Факта о том, что нет больше ни победителей, ни побежденных. Чичерин не без мягкости в речах, то благосклонный, то иронизирующий, не скрывая своего упорства, ровно ничего не пообещал и даже подчеркнул весь блеф нашей „ве-е-ли-кой политики“. Это было слишком. Барту, сгорая в своем углу от нетерпения и во что бы то ни стало желая маленького триумфа, вдруг сорвался. Так как никто не принес присяги перед входом, то он потребовал ее от каждого перед выходом. Каждый должен был, держа руку на эфесе своей сабли, а большевики, конечно, на рукоятке своего ножа, поклясться, что готов скорее умереть, чем нарушить каннские постановления – в издании господина Пуанкаре. Это было трогательное зрелище… Увы, красноречивые провокации нашего первого делегата вызвали в ответ лишь выразительное молчание. Всеобщее смущение росло, и дело грозило кончиться скандалом, когда хозяин дома, желая приятным образом закончить проведенный день, поспешил заявить, что лучшим доказательством общего согласия является то, что все собрались сюда. И все удовлетворились этим заявлением».

Дни с 10 по 16 апреля были заполнены заседаниями, переговорами, встречами. Шаг за шагом советская делегация разбивала домыслы мировой реакционной печати и ее утверждения, что большевики приехали вести пропаганду. Чичерин не оставил от этих утверждений камня на камне. Он объяснил, что Советскую Россию и капиталистические страны разделяет взгляд на судьбы мира, а приехала советская делегация для того, чтобы установить деловые отношения с торгово-промышленными кругами всех стран, и если ее условия будут приняты, то контакт будет возможен. Сразу же стало ясно, что Советская Россия не будет платить долгов так просто, а согласится на это лишь в том случае, если долги эти будут компенсированы кредитами, которые пойдут на восстановление народного хозяйства. Чичерин потребовал признания советских контрпретензий, установления мира на границах Советской России, юридического признания Советского правительства. И наконец, Чичерин выдвинул предложение о всеобщем разоружении и мирном сосуществовании. Это предложение Чичерина прямо вытекало из письма, которое он направил в ЦК партии 10 марта 1922 года в связи с подготовкой к Генуэзской конференции. В этом письме он по поручению Ленина изложил «пацифистскую программу», с которой должен был выступать в Генуе. Для Чичерина разработка такой программы была занятием нелегким: всю жизнь он боролся против пацифизма. Чичерин выражал недовольство по этому поводу, но поручение Владимира Ильича выполнил и сделал это блестяще. Ленин испещрил доклад Чичерина пометками: «Правильно!», «Верно!», подчеркнул отдельные фразы.

Программа разоружения, обнародованная Чичериным в Генуе, вызвала широкий и полезный для Советской России отклик.

Какова же была в Генуе роль Литвинова, судьба его тезисов, представленных в Политбюро?

Программа, изложенная советской делегацией на Генуэзской конференции, дает на этот вопрос ясный и недвусмысленный ответ. Эти тезисы, содержавшаяся в них программа действий соответствовали установкам В. И. Ленина и ЦК и были взяты советской делегацией на вооружение. Б. Е. Штейн констатирует: «Нам кажутся бесспорными следующие положения:

1) Реалистическая оценка двух возможных результатов Генуи (соглашение с капиталистическим лагерем или неуспех конференции) дана автором записки (М. М. Литвиновым) в ленинском духе и полностью соответствует оценке В. И. Лениным перспектив конференции в Генуе и пределов уступок советской делегации, данной в его публичной речи в марте 1922 года, произнесенной им на коммунистической фракции Союза металлистов.

2) Тактика, разработанная Г. В. Чичериным, М. М. Литвиновым, Л. Б. Красиным, Я. Э. Рудзутаком, полностью осуществлялась советской делегацией на разных этапах конференции и получила одобрение ЦК (и В. И. Ленина). Это одобрение касалось конкретных документов делегации, в которых она формулировала наши «купцовские предложения». Первым таким документом был Меморандум российской делегации на Генуэзской конференции от 20 апреля 1922 года, переданный делегациям Антанты в ответ на лондонский отчет экспертов. В этом меморандуме российская делегация отказалась обсудить условия союзников, несовместимые с достоинством и суверенитетом Советской страны, и опрокинула попытки рассматривать Советскую страну как побежденную».

Уже в конце первой недели стало ясно, что конференция не принесет успеха, но это ни в коем случае не будет означать поражения Советской России. Правда, Ллойд Джордж, наиболее дальновидный из буржуазных политиков, желавший торговать с Россией, предпринял шаги для установления контактов с советскими представителями. 14 и 15 апреля на вилле Альбертис по инициативе британского премьер-министра были устроены встречи Чичерина, Литвинова и Красина с руководящими деятелями Англии, Франции, Италии и Бельгии. Обсуждался вопрос о военных долгах и контрпретензиях советской стороны.

Н. И. Любимов, присутствовавший на этом совещании в качестве эксперта, пишет в своих воспоминаниях: «Ход совещания на вилле Альбертис я запомнил до деталей, в особенности потому, что список контрпретензий к странам Антанты за убытки 1918–1920 годов, причиненные интервентами, был составлен мною по поручению Г. В. Чичерина, полученному им непосредственно от В. И. Ленина. Оглашенную М. М. Литвиновым сумму наших контрпретензий за интервенцию и блокаду Ллойд Джордж лицемерно назвал „совершенно непостижимой“. В своем ответе Г. В. Чичерин категорически подчеркнул полную ответственность правительств Антанты за огромный ущерб, вызванный иностранным вторжением и блокадой. На вечернем заседании 15 апреля Ллойд Джордж отказался признать советские контрпретензии, равно как и сделать какие-либо скидки по долгам и претензиям к Советскому правительству… Отбив атаку антантовских дипломатов на вилле Альбертис, советская делегация подготовила и нанесла планам Запада сильнейший и неожиданный удар».

Теперь предстояло осуществить вторую задачу, поставленную Лениным на XI съезде партии: «Через Геную, если достаточно сообразительны и не слишком упрямы будут наши тамошние собеседники, мимо Генуи – если им вздумается упрямиться. Но цели своей мы достигнем!»

Вот тогда-то близ Генуи, в Рапалло, и произошло то знаменитейшее событие, которое привело в ярость врагов Советской России, вызвало у них небывалую растерянность: советские дипломаты подписали договор с Германией. Были установлены прямые дипломатические отношения, произошел взаимный отказ от всех претензий.

События, предшествовавшие пасхальному воскресенью 16 апреля, когда все свершилось, развивались с необычайной быстротой. Убедившись в том, что Запад, и в первую очередь Франция, не соглашается на признание Советской России, продолжает настаивать на возвращении национализированных предприятий, развивает программу экономического и политического закабаления нашей страны, советская дипломатия идет на быстрое сближение с Германией. Учтено и то, что к побежденной Германии и ее дипломатам союзники относятся с пренебрежением, и то, что не только Франция, но, в сущности, и остальные западные делегации сделали все для того, чтобы поставить ее в безвыходное положение. Учтена и позиция Ллойд Джорджа, который желает противопоставления немцев Франции и сквозь пальцы посмотрит на сближение России с ее крупнейшим западным соседом. Вооруженная ленинскими мыслями и идеями, гвардия советских дипломатов – Чичерин, Литвинов, Красин, Рудзутак, Воровский – действовала с точностью и стремительностью боксера на ринге, проявляя гибкость, необходимую осмотрительность и осторожность.

Американский дипломат и историк Джордж Кеннан, бывший посол США в Москве, констатирует в своей книге «Россия и Запад»: «В течение первой недели конференции Вальтер Ратенау и Иозеф Вирт трижды просили Ллойд Джорджа о приеме. Они так и не были приняты в нарушение всех правил дипломатической вежливости. В пятницу на страстной неделе Джаннини, секретарь итальянского министра иностранных дел Шанцера, информировал немцев, что переговоры на вилле Альбертис проходят успешно и вскоре будет достигнуто соглашение…

В субботу (15 апреля) усилились слухи о соглашении англичан и французов с русскими, немцы оставались все в том же полном неведении о ходе переговоров. Весь вечер они мрачно сидели в вестибюле своего отеля и наконец отправились спать в состоянии крайнего утомления и упадка духа».

Далее события развивались следующим образом. В ночь на 16 апреля произошел известный разговор между советской и германской делегациями. Присутствовавший при этом разговоре А. И. Эрлих пишет: «Около двух часов ночи меня попросили открыть приемную, где был телефон. Для разговора по телефону вышел А. Н. Сабанин, начальник экономико-правового отдела НКИД. Он в моем присутствии вызвал германскую делегацию и попросил к телефону Мальцана. Разговор был коротким, не более трех минут. Сабанин попросил Мальцана передать рейхсканцлеру Иозефу Вирту, что Чичерин просил бы германскую делегацию приехать в гостиницу „Палаццо империале“ в Санта-Маргерита часам к одиннадцати, с тем чтобы продолжать переговоры о советско-германском соглашении, начатые 4 апреля 1922 года в Берлине».

О том, что происходило в ту знаменательную ночь в немецкой резиденции после звонка Сабанина, имеются различные свидетельства непосредственных участников Генуэзской конференции, дипломатов, а также историков. Детали приводятся разные, но сущность одна: в холле германской резиденции собрались Вирт, Ратенау, Мальцан и остальные немецкие делегаты. Совещание было бурным. Не все члены германской делегации склонны были принять советское предложение и явиться в «Палаццо империале». Дольше других упорствовал Ратенау. Но в конце концов было решено ехать в советскую резиденцию и продолжить переговоры, начатые в Берлине.

О дальнейших событиях свидетельствует А. Н. Эрлих: «Утром 16 апреля в 11 часов к воротам гостиницы „Палаццо империале“ прибыла группа немцев в составе Ратенау, Гильфердинга, Мальцана и фон Симеона.

Немецкие дипломаты были очень измучены, лица у них были серые, глаза воспаленные, и весь их внешний облик показывал большую озабоченность и усталость. Это был наглядный результат ночного «пижамного» совещания. Они прошли на территорию гостиницы: я проводил их до салона, предназначенного для переговоров и совещаний, и известил Чичерина и остальных правительственных делегатов о прибытии немецких представителей. Переговоры продолжались не более двух часов, после чего германская делегация уехала к себе в отель, а часть сотрудников из числа немцев осталась готовить окончательный текст договора.

Через два часа германские делегаты снова приехали в «Палаццо империале», а еще примерно через час договор был подписан, и все вышли из салона».

На следующий день, 17 апреля 1922 года, Литвинов сообщил телеграфно в Москву для информации правительства: «Наши полуприватные переговоры с Верховным советом вселили тревогу в души немцев, и Ратенау ни жив ни мертв прибежал к нам вчера и предложил, не сходя с места, подписать то самое соглашение, от которого он уклонился при нашем проезде в Берлине».

Заключение Рапалльского договора потрясло весь мир. Газеты писали, что документ, подписанный в «Палаццо империале», произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Русские, кричала западная печать, «выкинули необычайный театральный трюк», преподнесли союзникам «пасхальное яичко». Немецкая буржуазия разделилась на два лагеря: одни негодовали, другие усматривали в Рапалльском договоре путь к миру и хозяйственному восстановлению Германии. В официальных германских кругах было заявлено, что заключение русско-германского договора является фактором, благоприятным не только для обеих стран, но и в известной степени облегчает работу конференции, указывая ей верный путь к урегулированию спорных вопросов с Россией и достижению всеобщего мира.

Через много лет бывший рейхсканцлер Вирт справедливо заметил: «К великому сожалению, Германия впоследствии сошла с пути, на который мы стали в Рапалло. Это принесло немецкому народу несчастье и катастрофу. История с неумолимой логикой доказала, что дружба и сотрудничество Германии с Россией жизненно необходимы немцам».[36]

Так была одержана победа «мимо Генуи». Разбив единый фронт капиталистических государств, советская дипломатия под руководством Ленина осуществила выход Советской России на мировую арену.


Прорыв внешнеполитической блокады в 1922 году был осуществлен дипломатами ленинской школы. Под руководством Ленина, направляемые его гением на всех этапах подготовки к Генуе и во время самой конференции, советские дипломаты настойчиво шли к поставленной цели. И они ее достигли, выполнив ответственнейшее задание Коммунистической партии и Советского правительства.

Для Чичерина как главы советской делегации в Генуе и для его заместителя Литвинова Генуэзская конференция была важнейшим этапом в их деятельности и великим экзаменом. Конференция выявила громадный дипломатический талант Чичерина. Наряду с другими нашими дипломатами выдающуюся роль в Генуе, несомненно, сыграл Литвинов.

«Основная организаторская работа советской делегации по всем вопросам политики и дипломатии была в руках М. М. Литвинова. Он давал указания экспертам подготовить соответствующие материалы. М. М. Литвинов был в Генуе участником ряда комиссий… где он активно выступал по важнейшим политическим и экономическим вопросам… Опыт революционной работы в эмигрантские годы в Англии и последующая деятельность как советского дипломата еще до Генуи придали ему авторитет не только среди членов и всего аппарата советской делегации, но и среди многих отдельных делегатов западных держав». Таково свидетельство Н. Н. Любимова.

Конечно, Литвинов оставался верен своим привычкам и принципам в большом и малом. В Генуе он ведал финансами делегации. Как и в Копенгагене, не разрешал никаких лишних расходов. Не только сотрудники, но и члены правительственной делегации ничего не могли с ним поделать. Секретарь Чичерина И. И. Левин, который исполнял обязанности кассира, выдавал лиры или другую валюту точно по указанию Литвинова. Когда на него наседали, он говорил: «Идите к Литвинову», а Литвинов отвечал: «Никаких лишних расходов». Как-то народный комиссар иностранных дел Армении А. А. Бекзадян сказал Литвинову: «Максим Максимович, не прижимайте нас. Посмотрите вокруг: солнце, море, сплошная красота… Душа жаждет хоть немного веселья. Раскошельтесь, дорогой Максим Максимович». Литвинов пробурчал: «Нет». Бекзадян пожаловался Георгию Васильевичу. Чичерин сокрушенно вздохнул: «Ничего не могу поделать. Вы же знаете, кто и какие полномочия дал Максиму Максимовичу». Через много лет Бекзадян с юмором рассказывал об этом эпизоде в кругу друзей. Делегация продолжала вести скромный образ жизни, который мало отличался от образа жизни Литвинова и его сотрудниц Милановой и Зарецкой в датской столице в 1919–1920 годах.

19 мая после заключительного заседания Генуэзской конференции большая часть советской делегации во главе с Литвиновым выехала в Москву. Настроение у всех было отличное, радостное. Хороший подарок везли дипломаты своему народу.

Для Литвинова международные переговоры не кончились. Через шесть недель в Гааге должна была открыться новая конференция, на которой предполагалось обсудить вопросы, не решенные в Генуе.

Советское правительство понимало, что серьезной надежды договориться по экономическим вопросам нет, но Ленин счел полезным продолжить диалог с западным миром. Еще в конце апреля Владимир Ильич телеграфировал Чичерину в Геную: «Новая конференция месяца через три для нас самая выгодная вещь». Ленин имел в виду дать на этой новой конференции бой по вопросу о долгах и частной собственности, предложить концессии иностранным фирмам на выгодных для Советской России условиях.

Нелегким был тот год. Интервенция кончилась, но империалисты не расстались с намерениями организовать новый поход против Советской России. В июне члены фашистской немецкой организации «Консул» убили Вальтера Ратенау, подписавшего Рапалльский договор. В Германии начался разгул антисоветизма.

Трудным было положение и в самой России. Правда, за четыре года Советская власть доказала свою жизнеспособность и утверждающую могучую силу, которая в будущем создаст достойную жизнь для всех. Уже начала осуществляться новая экономическая политика. Впервые появились хорошие виды на урожай. Но нельзя было за такой короткий срок ликвидировать все беды, порожденные мировой и гражданской войнами, интервенцией и разрухой. Еще умирали от голода тысячи людей в Поволжье и на Урале. Еще брели по дорогам тысячи бездомных. Еще бесчинствовали банды наймитов. Но так сильна была Советская, народная власть, такую уверенность и историческую справедливость принесла она трудящимся самим своим появлением, что ничто не страшило их. Партия прямо говорила народу обо всех самых сложных и острых вопросах, веря в здравый смысл и мудрость его. Ни на минуту не утихали бои с трудностями на внутреннем фронте, и победы здесь обеспечивали условия для успеха на мировой арене.

В начале второй декады июня 1922 года в Москве был опубликован состав правительственной делегации Советской России на Гаагской конференции. Главой делегации был назначен М. М. Литвинов, членами делегации – Председатель Совнаркома Украины X. Г. Раковский, народный комиссар внешней торговли Л. Б. Красин, полпред РСФСР в Германии Н. Н. Крестинский, заместитель народного комиссара финансов Г. Я. Сокольников, секретарем – Б. Е. Штейн.

Необходимо подчеркнуть, что Литвинов стал главой советской делегации по предложению Владимира Ильича и решению, им же подписанному, хотя совсем незадолго до этого назначения в Генуе имел место факт, вызвавший резкое недовольство Ленина Чичериным и Литвиновым. Дело в том, что Красин, заявляя о невозможности получить заем на основе директив ЦК, предлагал пойти на серьезные уступки по вопросу о частной собственности иностранных капиталистов, конфискованной после Октябрьской революции. В Москве появилось опасение, что Чичерин и Литвинов могут пойти на уступки, не предусмотренные директивами ЦК. 2 мая Владимир Ильич написал записку в Политбюро с проектом телеграммы Чичерину: «Крайне жалеем, что и Чичерин и частью Литвинов скатились до нелепостей Красина». ЦК категорически потребовал выполнения директив.

Чичерин и Литвинов во время последующих переговоров полностью выполнили указания ЦК, а их деятельность, как и всей делегации, получила высокую оценку. Но факт, имевший место в Генуе, не мог быть предан забвению. Тем не менее, когда возникла необходимость назначить руководителя советской делегации на Гаагской конференции, где предстояло дать бой именно по вопросу о частной собственности, конфискованной в России, Владимир Ильич предложил, чтобы главой делегации стал Литвинов, а членом делегации – Красин.

Накануне отъезда в Гаагу Литвинов дал интервью корреспонденту «Известий». «Гаага. – сказал он, – продолжение Генуи. Гаагской конференции предстоит продолжать работу, начатую в Генуе, и с того именно места, на котором в Генуе остановились. Возвращаться к исходным пунктам генуэзских переговоров, как этого требует Франция, значило бы совершать сизифову работу, не ведущую ни к какой цели. Если в Генуе не было достигнуто окончательного соглашения, то все же можно констатировать, что по некоторым пунктам мы со своими противниками договорились, правда условно».

Литвинов прекрасно понимал, что интервью его будет под микроскопом рассматриваться партнерами по переговорам, и сразу же поставил все точки над 1. О восстановлении частной собственности не может быть и речи. Концессии Советская республика предоставит, но сделает это лишь в том случае, если они будут соответствовать ее интересам. Кредиты нужны, даже очень нужны. Но ради них в кабалу российский пролетариат не пойдет. Свое интервью Литвинов закончил следующими словами: «Во всяком случае, делегация ^выезжает в Гаагу с таким же твердым намерением отстаивать завоевания революции, суверенитет рабоче-крестьянского правительства и охранять интересы трудящихся масс, с каким она выезжала в Геную. Россия и Советская власть крепнут с каждым днем. Кредиты ей, конечно, пригодились бы и помогли бы ускорить восстановление хозяйственной жизни России, но проживет она и без кредитов, если их нельзя будет получить иначе, как закабалением страны или взваливанием на нее непомерного бремени налогов».

19 июня советская делегация выехала из Москвы в Гаагу. Красин проводил в Москве совещание уполномоченных Наркомвнешторга и несколько задержался с отъездом. В Берлине к делегации присоединился Крестинский.

К Гаагской конференции деятельно готовились и по другую сторону незримого фронта. Была предпринята попытка выработать единую линию западных государств. За десять дней до начала конференции состоялось совещание представителей капиталистических стран. Они сошлись на том, что Россию надо во что бы то ни стало заставить возвратить национализированную иностранную частную собственность. Выработали и своеобразную тактику заседания. Если западные делегации заседают вместе с советской, это называется «русской комиссией». Если же заседают только западные представители, то комиссия называется «нерусской».

Уже сам состав делегаций западных стран говорил о том, что в Гаагу прибыли представители деловых кругов и они будут драться до конца за возвращение своих капиталов. Бельгию, например, представлял директор банка Катье, в руках которого в России были ранее сосредоточены огромные капиталы, Англию – бывший директор правления Русско-Азиатского банка Лесли Уркарт, владевший золотыми приисками на Лене. И хотя возглавлял английскую делегацию министр внешней торговли Ллойд Грим, главную роль в ней играл Уркарт. По такому же принципу был подобран состав и других западных делегаций. К началу конференции в Гаагу примчался полковник Вейль, который представлял интересы нефтяного концерна «Шелл».

26 июня советские дипломаты прибыли в Гаагу, и в тот же день Литвинов предпринял шаг, который завоевал советским дипломатам симпатии журналистов. Западные делегации неизменно отказывали им в какой бы то ни было информации. Литвинов же устроил большую пресс-конференцию, на которой присутствовало шестьдесят журналистов, представлявших европейские и американские газеты.

Бюро печати при советской делегации передало ь Москву телеграмму о пресс-конференции Литвинова, и 28 июня она появилась в «Правде». «Журналисты, – говорилось в ней, – с большим вниманием выслушали заявление Литвинова. Последний категорически опроверг лживые слухи… об изменениях во внешней и внутренней политике Советского правительства и т. д. Он ясно подчеркнул, что политика Советской России в отношении Запада та же, что и в Генуе, но в отличие от Генуи российская делегация рассматривает данную конференцию как исключительно деловую и посвященную главным образом вопросам кредитов.

Ответив на многие вопросы, Литвинов поделился с журналистами информацией и о видах на урожай, и о процессе эсеров. По общим отзывам, заявления Литвинова произвели своей ясностью и отчетливостью наилучшее впечатление. Можно ожидать, что в Гааге, как и в Генуе, российская делегация явится центром внимания».

В Гааге капиталистический мир еще раз попытался достичь того, чего ему не удалось добиться в Генуе, хотя его наиболее дальновидные представители понимали, что это безнадежная затея. 29 июня собралась подкомиссия частной собственности. Председательствует Ллойд Грим, рядом с ним французские, итальянские, бельгийские дипломаты, а по другую сторону стола Литвинов, Красин, Крестинский. Начинается полемика. Английский делегат предлагает включить в повестку дня вопрос о возвращении прежним собственникам их предприятий или имущества и в нетерпении спрашивает у Литвинова, каковы будут условия, при которых лицо, владеющее фабрикой или другим каким-либо предприятием, сможет пустить его в ход. Он так и говорит: «владеющее», а не «владевшее». Однако трезвость на мгновение берет верх, и сэр Ллойд Грим заявляет: «Но было бы, очевидно, преждевременно и, пожалуй, бесполезно обсуждать условия, в которых собственники смогут возобновить свои предприятия, прежде чем будет установлен факт восстановления их во владении их предприятиями».

Литвинов даже не считает нужным отвечать Ллойд Гриму на вопрос о возвращении частной собственности. Этот вопрос ясен и так. Советский народ национализировал все заводы, фабрики, шахты. И национализировал навсегда. Вот о концессиях говорить можно. И Литвинов заявляет: «Для ясности я хотел бы указать, что главной заботой Российского правительства вовсе не является сдача некоторых предприятий в аренду частным арендаторам. Российское правительство не руководствуется соображениями о том, принадлежали ли эти предприятия частным лицам, государству или какой-нибудь организации. Оно руководствуется исключительно полезностью, интересами Российской республики». Он, Литвинов, упоминает об этом мимоходом, во избежание всякого недоразумения. Ллойд Грим делает вид, что ему не все понятно в выступлении Литвинова. Он снова и снова высказывает надежду, что, может быть, частная собственность будет возвращена их владельцам. Он знает, что в Генуе на этот вопрос советские дипломаты дали ясный и недвусмысленный ответ, но все же…

Представитель Бельгии Катье спешит внести ясность: Литвинов, говорит он, весьма откровенно заявил, что Советское правительство не намерено восстановить право собственности. Так ли это? Да, так. Литвинов подтверждает это со всей твердостью.

Так день за днем шли заседания в комиссиях и подкомиссиях. И постепенно даже самые твердолобые начали уяснять, что возвращения национализированной советским народом собственности не будет никогда. Когда дипломаты, сидевшие по другую сторону стола, наконец поняли это, советская делегация заявила, что Советская Россия готова предоставить иностранному капиталу концессии. Этот проект еще до отъезда делегации в Гаагу рассматривался в Москве: было решено предложить капиталистической Европе взять концессии в нефтяной, угольной, железнодорожной и некоторых других отраслях промышленности. При этом Литвинов еще раз повторил, что выгода Советской России – главное условие предоставления концессии.

На вопрос, какие предприятия предполагается сдать в концессию, советская делегация вручила своим партнерам по переговорам разработанный список. Но он был составлен так, что не мог вызвать восторга у прежних владельцев. Штейн рассказывал: «Когда этот список был вручен, началась невероятная суматоха. Нам на память пришел рассказ одного греческого писателя. В рассказе описывается двор греческого царя в Пирее. При этом дворе была обезьяна, которую научили плясать. Однажды, когда обезьяна плясала, кто-то бросил ей горсть орехов. Обезьяна забыла все на свете и бросилась подбирать орехи. Она снова стала обезьяной. Вот такое зрелище и являла собой конференция, когда советская делегация представила список концессионных предприятий. Все лихорадочно бросились на этот список, выискивая в нем „свои“ предприятия. Но список выглядел весьма странно. Например, предприятия Уркарта были разделены на три разных концессионных объекта, причем все они принадлежали разным отраслям советской промышленности. Так началась свалка между будущими концессионерами».

На этом урок, преподнесенный будущим концессионерам, не кончился. Красин на одном из заседаний конференции прочитал популярную лекцию на тему о невозможности восстановления частной собственности в Советской России. Лекция эта длилась сорок минут и произвела огромное впечатление. Красин и Литвинов пояснили, что концессии в принципе будут предоставлены, но на условиях, выгодных Советской России. Взбешенный Лесли Уркарт внес проект резолюции, в которой указывалось, что ни один капиталист не должен брать концессии в Советской России до тех пор, пока не будет возвращена частная собственность. А о кредитах и вообще не может быть речи.

Следуя указаниям Ленина, советские дипломаты проявили большую гибкость с целью получить кредиты от капиталистических стран. Если в Генуе советская делегация просила правительственные займы, то в Гааге Литвинов поставил вопрос иначе. Он предложил, чтобы промышленники капиталистических стран предоставили Советской России гарантированные своими правительствами товарные кредиты.

За действиями советских дипломатов с тревогой следило американское правительство, опасавшееся, что кто-нибудь из участников конференции может пойти на соглашение с Россией. 15 июля посол США в Гааге Сассдорф без обиняков предупредил западных участников конференции, что Соединенные Штаты не допустят какого-либо соглашения с Россией.

18 июля, когда уже окончательно выяснилось, что получение кредитов невозможно, Литвинов изложил в письме в НКИД обстановку, сложившуюся в Гааге. Он писал: «При данном составе иностранных делегаций, в особенности английской, при явном стремлении французов и бельгийцев во что бы то ни стало сорвать конференцию ожидать каких-либо результатов от Гааги было трудно. Более глубокой причиной является внезапно выдвинувшаяся во всей своей катастрофичности германская проблема, поглотившая все внимание английского правительству. Для решения этой проблемы Ллойд Джорджу требуется на время сблизиться с Францией, и, как раньше бывало в подобных случаях, первой уступкой со стороны Ллойд Джорджа является русский вопрос».

И хотя ясно, что не удастся получить кредиты, как не удастся решить и другие вопросы, рвать с западными партнерами Литвинов не спешит. Он как бы прокладывает мостик в будущее, предлагает продолжить диалог в дальнейшем. На заседании конференции 19 июля он выступает с речью, в которой подводит итоги проделанной работы. Советская Россия, говорит Литвинов, готова идти на известные уступки, если западные страны согласятся на кредиты. Но представители союзников заявили, что они кредитов не дадут. Таким образом, они сорвали базу для переговоров, созданную в Генуе.

22 июля «Правда» посвятила речи Литвинова статью, в которой писала, что «выступление тов. Литвинова сорвало маски с союзных экспертов, занятых сдиранием шкуры… Советская делегация сделала хорошо, что установила, кто против мира между Советской Россией и капиталистическими странами. Эта правда послужит делу Советской России в разоблачении хищнической политики держав, которые „собрались восстанавливать русское и мировое хозяйство“, сдирая шкуру с русского крестьянина и рабочего».

Советская Россия внимательно следила за борьбой своих дипломатов в Гааге. 23 июля Демьян Бедный опубликовал на первой полосе «Правды» басню «Антантовская лиса и советский журавль». В доходчивой форме баснописец нарисовал обстановку в Гааге:

…Литвинов, честь ему и слава,

Смышленый парень и не трус:

Вокруг него шумит облава,

А он сидит, не дует в ус…

Журавль советский осторожен,

Но прям (зачем ему хитрить?)

С лисою, правду говорить,

Не ищет дружбы он интимной.

Но при любезности взаимной

Все ж можно кашу с ним сварить.

Лиса ж в «гаагской» заворошке

На ложной топчется дорожке,

Валяя просто дурака:

К советской тянется окрошке,

Нам… не суля… и молока!!!

После принятия резолюции Уркарта конференция в Гааге фактически закончила свою работу. Капиталистическая Европа не пожелала предоставить кредиты. Советская Россия не признала долги, отказалась вернуть капиталистам фабрики и заводы. Казалось бы, никакого прогресса в отношениях с Западом. Но на деле Гаага, как и Генуя, была серьезной победой Советской России и ее дипломатии. Капиталистический мир понял, что частная собственность никогда не будет возвращена бывшим владельцам и есть только один путь, сулящий взаимную выгоду: мирное сосуществование с социалистической Россией. Это вынуждены были признать наиболее трезвые представители Запада. Английский еженедельник «Обсервер» писал после Гаагской конференции: «Россия и западные державы могут ждать, но в конце концов когда-нибудь нужно же будет устранить все существующие разногласия. Упорство, с которым Запад настаивает на осуществлении отвлеченной справедливости, должно будет склониться перед более важным интересом, связанным с восстановлением отношений с Россией».

Еще до отъезда из Гааги Литвинов, Красин и Крестинский послали Совету Народных Комиссаров доклад о ходе переговоров и результатах Гаагской конференции. В этом документе делался следующий вывод: «Российская делегация констатирует, что в гаагских переговорах были две различные стадии. Первая стадия характеризуется тем, что российская делегация представляла запрашиваемые у нее информационные сведения. В этой стадии работа шла спокойно, деловым образом, без каких-либо осложнений и толчков извне. Во второй стадии, когда перешли к обсуждению взаимных конкретных предложений и требований, при обсуждении начало обнаруживаться различие интересов отдельных участников Нерусской комиссии. Тогда вдруг началось форсирование работ конференции с определенной тенденцией в сторону ее срыва. Было совершенно ясно, что некоторые участники Нерусской комиссии, наиболее возражавшие в Генуе против созыва Гаагской конференции, пытавшиеся в промежутке между Генуей и Гаагой сорвать конференцию, наиболее заинтересованные в продлении финансово-экономической блокады России и являющиеся главным препятствием к хозяйственному восстановлению Европы, стремятся возможно скорее ликвидировать конференцию, опасаясь, в случае ее продления, распада своего антирусского фронта. Это им удалось, конференция прервана преждевременно, не закончив своей работы и не выполнив стоявших перед ней задач. Но российская делегация твердо убеждена, что эти задачи в ближайшем будущем найдут свое разрешение иным, не менее, если не более удобным для Советской России путем».

Жизнь подтвердила правоту советской политики. Через полтора месяца после Гаагской конференции Уркарт, автор резолюции, призвавшей не иметь дела с большевиками, попытался получить в концессию Ленские и Кыштымские рудники. Совнарком по предложению Ленина отклонил договор с Уркартом, отметив его экономическую невыгодность для РСФСР, но предоставил концессии другим фирмам. Экономические отношения с Западом стали развиваться.

25 июля 1922 года советская делегация выехала из Гааги и в тот же день прибыла в германскую столицу. Литвинов решил сделать остановку в Берлине и провести там большую пресс-конференцию для иностранных журналистов.

Литвинов не случайно выбрал для этой цели Берлин. Еще до подписания Рапалльского договора сестра последнего российского императора Николая II Ксения Александровна учинила иск германскому правительству, требуя, чтобы ей в судебном порядке возвратили здание бывшего царского посольства в Берлине на Унтерден-Линден. Свой иск великая княгиня мотивировала, в частности, тем, что это здание Николай I еще в 1837 году приобрел у герцогини Курляндской. Имперский суд тянул с решением вопроса. Немецкие государственные деятели, заинтересованные в установлении отношений с Советской Россией, не склонны были удовлетворить иск сестры свергнутого царя. Сразу же после подписания Рапалльского договора ей в иске отказали. Немецкие монархисты и белогвардейская русская эмиграция подняли вой. И вот тогда-то Литвинов решил провести пресс-конференцию советской делегации именно в Берлине, и не где-нибудь, а в здании полпредства – на суверенной советской территории.

25 июля в здании на Унтерден-Линден, 7, собрались представители крупнейших немецких газет и журналов, иностранные корреспонденты, аккредитованные в германской столице. В знак уважения к немецкому народу Литвинов начал пресс-конференцию на немецком, затем перешел на английский, а на вопросы отвечал на том и другом языке.

Литвинов дал общую оценку Гаагской конференции. Теперь, после Гааги, сказал он, принцип коллективного соглашения уступает место принципу индивидуального соглашения. Отныне Советское правительство будет говорить с каждым правительством отдельно, так сказать, индивидуально. Другого пути нет. Литвинов не скрыл, что Россия по-прежнему нуждается в иностранных кредитах. Но если господ журналистов интересует вопрос о долгах, то пусть они сообщат мировому общественному мнению и всем правительствам, что точного срока возврата долгов определить нельзя.

Из здания полпредства в Москву была передана информация о пресс-конференции. «Известия» 27 июля 1922 года писали: «Тов. Литвинов закончил категорическим заявлением, что соглашения между Россией и Европой возможны лишь в том случае, если каждое из европейских правительств предъявит свои требования отдельно, ибо единение между державами возможно лишь на почве максимальных франко-бельгийских требований, которые Россией не будут приняты ни теперь, ни через пятьдесят лет».

Литвинов был прав. Но потребовалось не полстолетия, а куда меньше времени, чтобы крупнейшие капиталистические государства поняли, насколько безнадежны их планы восстановления капитализма в России. Попытка навязать колониальный режим рухнула. Произошло то, что предсказал Литвинов в своей записке в Политбюро. Через полтора года после Гаагской конференции английское правительство признало Советский Союз и возобновило с ним нормальные дипломатические отношения. Через неделю этому примеру последовала Италия, а в октябре того же 1924 года Советскую страну признала и наиболее враждебно настроенная тогда к СССР держава Европы – Франция. Началась эра признания Советского государства. Гаагская конференция, как и Генуэзская, сыграла свою роль разрушителя буржуазных иллюзий.

Партия и правительство дали высокую оценку деятельности советской дипломатии в Генуе и Гааге. В августе 1922 года XII Всероссийская конференция РКП(б) одобрила линию ЦК в области внешней политики и выразила удовлетворение позицией советских дипломатов в Генуе и Гааге. 31 октября 1922 года в своей речи на IV сессии ВЦИК Ленин подчеркнул, что советская внешняя политика обеспечила себе успех перед государствами всего мира.

Вскоре после Генуэзской и Гаагской конференций были произведены кадровые перемещения в Наркоминделе. Это объяснялось необходимостью укрепления дипломатического аппарата, а Генуя и Гаага с наибольшей отчетливостью выявили способности и деловые качества руководящих советских дипломатов, их диапазон. 14 ноября 1922 года этот вопрос решался на заседании Совета Народных Комиссаров. Снова, как и в тот день, когда Литвинова утверждали заместителем наркома, на заседании председательствовал Ленин. Первый пункт повестки дня гласил: «Об утверждении т. Литвинова первым заместителем наркома иностранных дел, т. Карахана – вторым». (К этому времени Карахан вернулся из Варшавы.)

На том же заседании Литвинов получил еще одно назначение. Совнарком включил Дзержинского и его в состав Главного концессионного комитета при СНК «индивидуально», как было сказано в решении. Ведомства, которые возглавляли Дзержинский и Литвинов, уже были представлены в Главконцесскоме до них. Но Владимир Ильич счел необходимым, чтобы оба они были персонально введены в руководство этой важнейшей тогда государственной организации, подчинявшейся непосредственно Председателю Совнаркома.

Не упуская текущих дел, которые лавиной надвинулись на него, Максим Максимович начал готовиться к выполнению нового ответственного поручения. Еще до Гаагской конференции Советское правительство обратилось к ряду стран с предложением созвать осенью 1922 года в Москве международную конференцию по разоружению. Предложение встретило положительный отклик.


Глава четвертая На Эстонском плацдарме | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Глава шестая На подъеме