home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава шестая

На подъеме

Восьмилетний период – с 1922 года, после возвращения из Гааги, до 1930 года, когда Литвинов был назначен народным комиссаром иностранных дел, – на фоне всей его предшествующей и последующей динамичной деятельности может показаться более спокойным.

На первый взгляд для такого вывода как будто есть все основания: отошли в прошлое интервенция, блокада и гражданская война, позади остались опасные задания, сложные поручения и миссии.

Но время идет вперед, и возникают новые проблемы. Советская страна залечивает раны, ликвидирует разруху, приступает к мирному строительству. И сразу же исполинская задача встает перед советскими дипломатами. В Генуе был осуществлен внешнеполитический прорыв. Теперь страну надо вывести на широкую международную арену, обеспечить ей подобающие первому социалистическому государству место и уважение. И, конечно, в первую очередь – максимально продолжительную мирную передышку, дать возможность рабочему классу, крестьянам, интеллигенции превратить свою родину в могучее государство, способное отразить любые атаки врагов социализма.

Большую работу по проведению в жизнь ленинских указаний в области внешней политики провел Г. В. Чичерин, возглавлявший в это время советское дипломатическое ведомство. И вместе с ним у руля советской дипломатии был Литвинов.

Рассматривая деятельность Литвинова в эти годы, можно очертить два довольно ясных этапа. Первый – с 1922 по 1927 год. В этот период он под руководством ЦК партии вместе с Чичериным проводит работу по созданию, перестройке и совершенствованию дипломатического аппарата. Этот аппарат блестяще оправдал себя в годы гражданской войны и интервенции. Но тогда он, если так можно выразиться, был «на колесах».

Теперь надо было смотреть далеко вперед, устраиваться поосновательней, готовиться к работе на многие годы. Надо подбирать новые кадры, совершенствовать стиль работы центрального аппарата и полпредств. Не только разрабатывать задачи, но и решать их, приучать аппарат к дипломатической технике, дисциплине внешнеполитического ведомства.

Чичерин и Литвинов вместе с другими руководящими работниками Наркоминдела продумывали структуру отделов в соответствии с задачами внешней политики и создали после гражданской войны новую стройную систему наркоминдельского аппарата в СССР и за рубежом, систему курсов для обучения дипломатических работников.

Трудно было подобрать лучшего человека для решения этой задачи. Литвинов сочетал в себе идейную твердость революционера со знанием заграницы, владением иностранными языками и той образованностью, которая дается не только высшим образованием, а накапливается на протяжении всей жизни.

Литвинов довольно часто выезжает в советские полпредства за рубежом. Тогда их было очень мало, и круг таких поездок Литвинова весьма ограничен. Много он сделал для организации работы советского полпредства в Берлине, куда ездил осенью 1922 года.

Во время пребывания Максима Максимовича в Берлине имел место интересный факт, который еще раз показывает, как Ленин ценил хладнокровие Литвинова, его аналитический подход к возникающим проблемам.

В то время в Москве стало известно, что Уркарт, которому Советское правительство отказало в концессии, намеревается нанести своими действиями серьезный ущерб Советской России. И тогда, 10 октября 1922 года, Владимир Ильич шлет в Берлин следующую шифрованную телеграмму:

«Срочно

Шифром

Полпредство, Литвинову

Нас пугают Красин и Чичерин потерей в Англии всех наших капиталов (до пятидесяти миллионов рублей золотом) из-за недовольства Уркарта и возможности решения палаты лордов против нас. Сообщите Ваше мнение и примите все возможные меры. Ждем ответа.

Ленин».


12 октября Литвинов из Берлина послал Чичерину подробное письмо, копию которого направил в Политбюро. Максим Максимович сообщил, что, по его мнению, нет никаких оснований опасаться, что английское правительство в нынешней неблагоприятной для него внутренней и международной обстановке пойдет на открытые враждебные действия против Советской России, заявит о конфискации имущества и капиталов, принадлежащих РСФСР. «Ввиду этого, – писал Литвинов, – я решил никаких мер не принимать для спасения имущества». Прогноз Литвинова оправдался.

Но участие в формировании аппарата Наркоминдела было лишь частью той большой работы, которой занимался Литвинов в те годы. В 1924.году начинается триумфальный выход Советского Союза на мировую арену. СССР устанавливает дипломатические отношения со всеми крупнейшими странами мира, кроме Соединенных Штатов Америки. Чичерин вместе с Литвиновым, другими советскими дипломатами ведет и направляет эти переговоры, зорко следит, чтобы СССР не был ущемлен, получил максимальную выгоду при складывающихся политических и экономических связях.

Второй этап деятельности Литвинова начинается в 1927 году, когда он неизменно представляет Советский Союз на международных конференциях в качестве главы делегации.

В 1928 году в связи с болезнью и отъездом Чичерина на длительное лечение в Германию Литвинов фактически возглавляет Народный комиссариат иностранных дел.

Такова в общих чертах характеристика деятельности Литвинова после Генуэзской и Гаагской конференций до 1930 года. Этот период открывает Международная конференция по разоружению.


Еще 12 июня 1922 года по поручению Советского правительства Литвинов предложил Эстонии, Латвии, Польше и Финляндии «делегировать своих полномочных представителей на конференцию для совместного обсуждения с представителями России вопроса о пропорциональном сокращении вооруженных сил представляемых ими стран». В ходе дипломатической переписки это предложение приняла также Литва, Румыния фактически отклонила приглашение на конференцию.

Советская Россия соответствующим образом подготовилась к конференции и знала, что сказать на ней. Сразу же после гражданской войны и интервенции численность Красной Армии была сокращена в шесть раз, и в стране осталось под ружьем 800 тысяч человек. О соответствующем сокращении вооруженных сил предстояло договориться с другими странами-участницами.

Конференция открылась утром 2 декабря в здании Наркоминдела на Кузнецком мосту. Был хмурый зимний день, и в зале заседаний зажгли свечи. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели делегации и сопровождавшие их эксперты.

Обстановка на конференции была нелегкой. Прибалтийские страны послали в Москву своих опытнейших дипломатов отнюдь не для того, чтобы пойти навстречу пожеланиям Советской России. Польшу представлял крупнейший помещик и друг Пилсудского князь Радзивилл, Финляндию – министр иностранных дел Энкель, Эстонию – Сельяма, Латвию – Весманис, Литву – Заунюс. Все они были связаны с аграрными и промышленными кругами в своих странах.

Сразу после открытия конференции Литвинов выступил с заявлением советской делегации. «Российское правительство, – заявил Литвинов, – отдает себе ясный отчет в том, что при нынешнем социально-экономическом строе большинства стран, основанном на эксплуатации человека человеком и одних народов другими, не может быть придумано такого средства, которое полностью устраняло бы возможность вооруженных международных конфликтов. Делавшиеся и ныне делаемые великими державами попытки урегулирования международных отношений, устранив некоторые из прежде существовавших между народами несправедливостей, создали ряд новых и более вопиющих несправедливостей и новых возможных источников войны в будущем. В то же время Российское правительство вполне убеждено в том, что не только полное, но даже частичное разоружение в значительной мере уменьшило бы шансы вооруженных столкновений и к тому же дало бы непосредственные осязательные результаты в виде сокращения налоговых финансовых тягот. Этой цели и служат вносимые Российским правительством предложения. Эти предложения, по мнению Российского правительства, вполне конкретны, осуществимы и не могут быть заменены никакими разговорами о так называемом „моральном разоружении“, о котором так часто приходится слышать на международных конференциях, когда их участники желают под благовидным предлогом уйти от действительного осуществления популярного лозунга разоружения».

Литвинов изложил конкретную программу Советской России: план взаимного сокращения сухопутных вооруженных сил, основанный на уменьшении в течение ближайших полутора-двух лет наличного состава российской армии до одной четверти его нынешних размеров, то есть до 200 тысяч человек, и на соответствующем понижении численного состава сухопутных армий государств, граничащих с Россией на западе.

Это предложение Литвинов подкрепил следующими конкретными предложениями: договаривающиеся государства ограничивают свои военные бюджеты. Нейтрализуют пограничные зоны. Ликвидируют иррегулярные воинские части, в данном случае речь шла об остатках белогвардейских армий, нашедших пристанище в прибалтийских государствах.

И. М. Майский, участвовавший в работе конференции, писал: «М. М. Литвинов говорил веско, твердо, выразительно. Речь его, несомненно, произвела сильное впечатление на участников конференции. Однако я с некоторым беспокойством заметил, что на губах князя Радзивилла играла ехидная улыбка, когда советский делегат говорил о сокращении армий на 75 процентов. Очень скоро выяснилось, что мое беспокойство оказалось небезосновательным».

Литвинов, выражаясь военным языком, упредил партнеров по переговорам и заявил, что задача конференции состоит в том, чтобы конкретно решать важную для народов проблему, а не заниматься суесловием о «моральном разоружении». Но именно в этом направлении и начали атаку партнеры. Первым это сделал эстонский делегат Сельяма, заявивший в своей речи, что «разоружение материальное должно быть предшествуемо и сопровождаемо разоружением политическим». Он действовал вполне по английской и французской инструкции. Сельяму подкрепил князь Радзивилл, а затем и остальные делегаты.

Литвинову не впервые пришлось столкнуться с подобной тактикой противников. В сущности, этот метод применял и О’Греди во время копенгагенских переговоров, а затем такие опытные и ловкие противники, с какими советские дипломаты сошлись лицом к лицу в Генуе, а затем и в Гааге. Их надо было заставить принять бой, пустив в ход конкретные предложения. Так именно и поступил Литвинов 5 декабря, когда окончательно прояснилась тактика западных дипломатов.

4 декабря польская делегация выдвинула проект, предусматривавший моральное разоружение как основу материального разоружения. Тем самым прибалтийские дипломаты намеревались отделаться разговорами, а практические мероприятия, связанные с подлинным уменьшением армий и сокращением вооружения, отложить на неопределенный срок.

Литвинов готовил свое заявление накануне вечером. У него не было времени, да и возможности согласовать его с кем бы то ни было. Владимир Ильич был занят на конгрессе Коммунистического Интернационала. Чичерин находился в Лозанне… Но Литвинова это не смущает: директивы ЦК и правительства получены, основные установки согласованы. И Литвинов не боится взять на себя ответственность. «Российское правительство считало и считает, – заявил он, – что увеличение вооруженных сил или даже сохранение их на нынешнем уровне является выражением именно того недоверия, о котором так много здесь говорилось представителями других делегаций… По мнению Российского правительства, доверие может проявиться лишь в готовности всех заинтересованных государств сократить вооружение… Первым условием морального разоружения является разоружение материальное, потому что в первом случае, при моральном разоружении, мы ограничимся словами, ограничимся бумажками, а во втором случае мы докажем свою готовность на деле».

В закулисных интригах польский делегат призывает отвергнуть все советские предложения, сообщает партнерам, что Советская Россия «готовит нападение на лимитрофы». Литвинову становятся известны интриги князя, и он заявляет на заседании: в качестве председателя российской делегации и руководителя Народного комиссариата по иностранным делам считаю долгом от имени Советского правительства сделать категорическое заявление, что «у Российского правительства нет никаких намерений нападать на территорию своих соседей, близких или отдаленных, или разрешать какие бы то ни было споры с ними силой оружия. Это заявление будет занесено в протоколы и стенограмму настоящего заседания. Если нужна моя подпись, я могу подписать это».

5 декабря Литвинов еще раз сформулировал позицию Советской России: опасность войны находится в пропорциональной зависимости от количества штыков и винтовок, сокращение их даст неизмеримо большие гарантии от войны, чем подписание любых мирных резолюций.

Советская Россия не будет создавать никаких иллюзий и обманывать народы, сказал Литвинов.

Дискуссия продолжалась, и с каждым днем становилось все яснее, что прибалтийские дипломаты хотят завести конференцию в тупик. Наконец они заявили, что не могут сократить армии на 75 процентов. Вот на меньшее сокращение они пошли бы. Литвинов сразу же сманеврировал, заявив, что Советская Россия согласна сократить армию на 25 процентов и одновременно предлагает заключить соглашение о ненападении.

Тогда представители Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии пошли на открытый срыв конференции, огласив 11 декабря совместную декларацию, в которой признали неприемлемым взаимное разоружение на основе пропорционального сокращения вооружений, и, кроме того, представили фальсифицированные данные о численности своих армий. Литвинов сделал еще одну попытку перевести конференцию на практические рельсы, выступил с декларацией, где с цифрами в руках доказал, «что пропорциональное сокращение вооруженных сил России и ее западных соседей, в особенности в столь скромных размерах, как это предполагалось на настоящей конференции, не только не изменило бы соотношения сил в пользу России, а, наоборот, ввиду обширности ее территории и протяженности ее восточных и юго-восточных границ, только ухудшило бы это соотношение с точки зрения России». Русская делегация пошла на ряд уступок. Но и это не помогло. Партнеры по переговорам продолжают свою линию торпедирования переговоров. Они хотят до конца потопить разоружение в многословных дебатах о «моральном разоружении». Если российская делегация должна будет считать заявление делегаций прибалтийских стран о прекращении работы комиссии военных экспертов окончательным, то она должна рассматривать действия партнеров как «отказ от принятия предложений Российского правительства о фактическом разоружении и спокойно предоставить общественному мнению народных масс всего мира, а прежде всего представленных на конференции стран, сделать из этого факта надлежащие выводы».

Теперь задача заключалась в том, чтобы приковать внимание мировой общественности к подлинным целям Советского правительства на этой конференции. Литвинов собрал пресс-конференцию советских и иностранных журналистов. Кратко подвел итоги, сказал, что Россия хочет мира и только мир даст ей возможность энергично взяться за социалистическое строительство. Конечно, конференция не приняла решений, которых от нее ждали. Но пользу она принесла. «Если в результате конференции у соседних с нами народов, – сказал Литвинов, – исчезнут навязываемые им правительствами предубеждения о нашей агрессивности, если эти народы убедятся в полном абсолютном миролюбии нашего рабоче-крестьянского правительства, посвящающего всю свою энергию на дело экономического восстановления России, то этим самым конференция оправдает свое назначение».

Западные дипломаты уехали из Москвы, гадая, выиграли они или проиграли. На этот вопрос недвусмысленно ответили многие органы мировой прессы: начиная с призыва большевиков к миру в октябре 1917 года, они прочно держат эту инициативу в своих руках.

Это было лучшее доказательство полезности Московской конференции по разоружению.


После Генуи и Гааги еще более монолитным и слаженным стал руководящий костяк Наркоминдела. Руководя Наркоминделом, Чичерин много внимания в эти годы уделяет Востоку. Литвинов больше занимается Западом, но и Восток не выпадает из поля его зрения. Стиль работы у них по-прежнему разный. Чичерин в своей квартире в доме Наркоминдела любил работать по ночам. Когда очень устанет, садится за рояль, и мелодии Моцарта плывут куда-то вдаль, уносят его далеко-далеко. Все уже свыклись с ночными бдениями Чичерина. Он встает около одиннадцати часов, работает, успевает сделать массу дел, после обеда отдыхает, потом снова работает: быстро, энергично, умно. Иногда случались и курьезы. Вскоре после революции из Лондона в Москву приехала известный скульптор Клэр Шеридан, она намеревалась сделать портреты руководителей Советского государства. Обратилась к Чичерину, чтобы договориться о встрече. Георгий Васильевич ответил: «Приходите в четыре часа ночи. Это самое удобное время». Англичанка изумленно посмотрела на Чичерина: «Я тоже считаю это время самым удобным, но только для сна». Свидание с Чичериным не состоялось.

У Литвинова другой режим. Лишь при крайней необходимости он работает вечерами в своей квартире на Софийской набережной. После Гаагской конференции по его просьбе комендант выделил ему еще одну комнатку для работы. Теперь у Литвинова квартира из трех крохотных комнат. В одной сын и дочь, в другой Литвинов с женой. В третьей – кабинет.

Утром, точно в установленное время, он уже в Наркоминделе. Часовщик как-то не без основания сказал, что если его подведет старинный брегет, доставшийся от бабушки, то он «по Литвинову» будет устанавливать точное время. Обычно два раза в неделю заседает коллегия Наркоминдела, решаются самые серьезные вопросы. Нередко спорят. Чины здесь ни при чем. Важно обоснование мнения. Большая роль отводилась заведующим отделами. Если решался очень важный вопрос, а заведующий нужным отделом отсутствовал, то Чичерин говорил: «Подождем и послушаем, что скажет заведующий отделом».

Случалось, что на коллегии возникали принципиальные разногласия. Если принималось предложение, с которым Чичерин был не согласен, Георгий Васильевич просил своего секретаря Б. И. Короткина записать «особое мнение». И излагал его в письме в ЦК. Если был не согласен Литвинов, то он в обычной своей манере буркнет секретарю: «Запишите в протокол мое особое мнение». И затем тоже излагал его в письме в ЦК. На Политбюро принималось решение, которое и считалось окончательным. Если решение принято руководящей инстанцией партии и государства, оно выполняется с железной последовательностью. Очень часто бывало, что именно противник того или иного решения сам и проводил его в жизнь.

Уже на этом этапе деятельности Литвинова в Наркоминделе четко определились стиль работы, взаимоотношения с сотрудниками. Его стиль – это прежде всего точность, аккуратность, предельное осмысление поставленной задачи. Этот стиль был присущ Литвинову всю жизнь.

Ю. М. Козловский, долгие годы работавший с Литвиновым, свидетельствует: «У Максима Максимовича было точное расписание работы. Он все делал вовремя. Утром разбирал шифровки, почту. В точно назначенное время принимал сотрудников и других посетителей. Вовремя завтракал, вовремя обедал. Литвинов считал, что человек, не могущий укладываться в рабочее время, – плохой организатор. Как-то, уже в более поздние годы, произошел такой случай. В приемную вошел Николай Николаевич Крестинский, первый заместитель наркома, и хотел пройти к Литвинову, но у самой двери взглянул на часы – было пять минут седьмого – и остановился: „Ах да, его уже нет“. Литвинова действительно не было в кабинете. Рабочий день кончился, ничего срочного не было, и он, как всегда, уехал».

Вот свидетельство другого ответственного сотрудника Наркоминдела – однофамильца секретаря Литвинова – Б. И. Козловского, многие годы проработавшего генеральным консулом СССР в Китае и на других руководящих дипломатических постах: «Литвинов – это образец организованности. Он никогда ни у кого не отнимал минуты, не заставлял ждать, но не разрешал и у себя „воровать“ минуты. Принимал точно в назначенное время, укладывался в него. В конце беседы извинялся, смотрел на часы: меня ждут следующие».

Много внимания Максим Максимович уделял воспитанию молодых сотрудников. Но это не было назойливое менторство и поучения. Он предпочитал, чтобы опыт и знания накапливались в непосредственной, живой работе, поощрял молодежь. Как-то Литвинов с группой сотрудников обсуждал вопрос о назначении одного молодого человека. Один из присутствовавших сказал Литвинову, что тот карьерист. Литвинов ответил: «Какой же молодой человек не хочет сделать карьеру?» И утвердил назначение.

Однако он резко отрицательно относился к людям, а особенно к дипломатам, которые стремились выдвинуться любой ценой. О таких сотрудниках в Наркоминделе тогда говорили, что они больны «полпредитом». Литвинов совершенно не терпел ябедников и доносчиков. Воспитывал их, если они поддавались воспитанию, по-своему. Однажды молодой сотрудник настрочил Литвинову большое письмо, в котором необоснованно упрекал заведующего отделом в целом ряде «прегрешений». Литвинов собрал производственное совещание, на котором поставил вопрос о стиле и этике работы наркоминдельцев. Дал всем высказаться, а потом изложил свои замечания. После совещания Литвинов в присутствии подателя письма передал его заведующему отделом, сказав, что там имеются кое-какие полезные замечания.

Недопустимым пороком для сотрудника дипломатического аппарата Литвинов считал болтливость. Как-то выяснилось, что этим пороком страдает один ответственный работник Наркоминдела, в силу служебного положения почти всегда присутствовавший на заседаниях коллегии. Литвинов решил проучить его. На заседании коллегии сказал ему:

– Прошу вас выйти на несколько минут. Мне необходимо поговорить с товарищами по сугубо секретному делу…

Тот вышел. Вскоре Литвинов оформил перевод этого сотрудника на другую работу.


Провал интервенции отрезвил капиталистические страны, но каждый день приносил новые «сюрпризы» Советскому Союзу. Вот лишь некоторые из «мелких» проблем, которыми приходилось заниматься Литвинову в течение нескольких месяцев 1923 года.

Норвежское правительство в одностороннем порядке прекращает экономические связи Шпицбергена с Советским Союзом. Это может серьезно отразиться на северных и северо-западных областях СССР, которые снабжаются углем Шпицбергена. Литвинов ведет сложную переписку с министром иностранных дел Норвегии Мовинкелем, улаживает этот вопрос.

В Мексике обнаруживается самозванец. Некий барон Вейндхаузен-Розенберг выполняет в этой далекой стране функции российского консула и знать того не желает, что в России шесть лет назад произошла революция.

Литвинов добивается изгнания самозванца. В Мексику полпредом едет Александра Михайловна Коллонтай.

Врангель во время бегства из Крыма захватил эвакуированное туда имущество Петроградской ссудной кассы, в которой хранились не только частные, но и государственные ценности, перевез это добро в Каттаро и там ведет торговлишку, намерен продать все ценности югославскому королевскому правительству. Литвинов занимается вызволением этого добра.

В Болгарии застряли русские. Обманутые белогвардейской пропагандой, шантажом, они оказались в очень тяжелых условиях. Их надо вернуть на родину.

Литвинов находит выход. Он обращается к человеку, которого знает и уважает весь мир, Фритьофу Нансену, пишет ему письмо: «Дело огромного гуманного значения, как репатриация русских граждан, налаженное при вашем самоотверженном содействии, погибает, и многие тысячи российских граждан, введенные в заблуждение контрреволюционными генералами, подвергавшиеся в течение ряда лет неимоверным лишениям и жаждавшие вернуться на родину и зажить новой честной жизнью, обречены теперь… на дальнейшие невзгоды и лишения на чужбине».

Французское правительство тоже задерживает репатриацию русских граждан. Наркоминдел посылает во Францию миссию Красного Креста, чтобы ускорить возвращение репатриантов. Но миссия прибывает в Берлин и дальше ехать на может – французское посольство в Берлине не дает ей визы для въезда во Францию. Литвинов ведет телеграфную переписку с министром иностранных дел Франции Пуанкаре. Тот изворачивается. Парламент, дескать, не отпустил кредитов на репатриацию, поэтому якобы и не выданы охранные грамоты русской миссии Красного Креста. Пуанкаре клянется в любви и симпатиях к русскому народу.

Литвинов отвечает, что все заверения в любви к русскому народу не стоят и ломаного гроша, а недостойная политика французского правительства вызывает «громадное разочарование среди заинтересованных, с нетерпением ожидающих прибытия российской делегации и своего возвращения на родину». Вскоре началась репатриация.

Руководство Наркоминдела ведет борьбу за возвращение судов русского морского торгового флота, захваченных во время империалистической и гражданской войн.

«Мелкие» заботы чередуются с более крупными, сложными. Весной 1923 года происходит резкое обострение англо-советских отношений. События начинаются с провокации.

Английские суда пытаются хозяйничать в северных водах России. Советские власти задерживают английское рыболовное судно «Джеймс Джонсон». Английский Форин офис нервничает. Литвинов ведет дело спокойно. Впечатление такое, что он проявляет английскую выдержку и хладнокровие, а не англичане. Английский агент в Москве Ходж-сон выходит из себя, угрожает, но факты против него. Никто не имеет права вторгаться в советские территориальные воды. «…Российское Правительство, – пишет Литвинов Ходжсону, – всю проблему о территориальных водах рассматривало и будет рассматривать, исходя из того духа миролюбия, которым оно всегда руководится в своей внешней политике».

В Лондоне продолжают обострять отношения, задето самолюбие «владычицы морей». Английское правительство отдает приказ о посылке канонерки к мурманским берегам, угрожает применением силы. Керзон шлет «ультиматум». Лидер лейбористской партии Макдональд телеграфирует в Москву, что он и его партия взирают «с тревогой на всякую возможность разрыва, раньше чем будут использованы все способы решения вопроса путем арбитража и переговоров». Литвинов отвечает Макдональду 11 мая 1923 года: «Считаю нужным заверить Вас, что Советское Правительство, хотя не может подчиняться ультиматумам и угрозам, готово все русско-британские споры разрешить в миролюбивом духе, как это доказывает его решение освободить захваченные траулеры».

В тот же день Литвинов по поручению Советского правительства ответил на «ультиматум Керзона». Он писал, что «шаг Великобританского Правительства вызван, по-видимому, в корне неправильной оценкой состояния Советских республик под явным влиянием белой эмиграции, которая никогда еще не искажала действительности так, как теперь». И Литвинов снова предлагает уладить конфликт мирным путем «в интересах всеобщего мира, в интересах экономического восстановления разрушенной Европы, в интересах как народов Советского Союза, так и английского народа». Вскоре конфликт был улажен.

Чтобы вполне оценить хладнокровие, выдержку Литвинова, надо вспомнить, в каких условиях приходилось работать советской дипломатии.

В те дни в Лозанне убили Вацлава Вацлавовича Воровского, товарища по революционной борьбе, агента «Искры», близкого друга. 11 мая 1924 года на открытии памятника Воровскому в Москве Литвинов произнесет пламенную речь, в которой скажет о двух выстрелах: «…лорд Керзон выстрелил ультиматумом в сердце нарождающегося нового мира – Советской республики. Два дня спустя… белогвардеец Конради выстрелил в представителя Советских республик товарища Воровского.

Оба выстрела явились следствием одних и тех же причин и преследовали одну и ту же цель. Эти выстрелы были проявлением отчаяния международной буржуазии, потерпевшей позорное поражение в своей первой интервенции и блокаде Советских республик…

Выстрелы Керзона и Конради, можно сказать, являются арьергардными выстрелами. То была арьергардная стычка позорно отступившей международной буржуазии после первой интервенции…»

Международная обстановка требовала не только бдительности, но и чрезвычайной гибкости, осторожности, умения не поддаваться на провокации. На каждый арест иностранца заграница отвечала скандалами, нотами протеста. Иногда и чекисты в пылу борьбы совершали ошибки. Однажды Литвинов вынужден был даже обратиться к Дзержинскому:

– Феликс Эдмундович, вы мешаете работать дипломатам.

– В чем дело, Максим Максимович? – спросил Дзержинский.

– Арестовываете иногда без серьезных оснований. А потом нам приходится отдуваться. Получаем ноты протеста.

Дзержинский на секунду задумался, потеребил свою бородку клинышком, походил по комнате:

– Максим Максимович, все эти господа иностранцы сидят в одной тюрьме. Вот вам пропуск, идите в тюрьму, посмотрите всех, кого мы вынуждены были арестовать. Познакомьтесь с их делами. И если вы найдете, что мы поступили неправильно, опрометчиво, освобождайте из тюрьмы.

После этого разговора с Дзержинским кое-кто из иностранцев был выпущен из тюрьмы и выслан из Советской страны.


Вечерами дома Литвинов преображался, отрешался от забот, отдыхал. Семья вела спартанский образ жизни. Зимой комнаты еле отапливались, как это делают в Англии. Каждый имел свои обязанности и поручения. Вечера, если у Литвинова не было срочных дел, проходили весело, дружно. Литвинов проявлял неистощимый юмор, устраивал представления. «Эти вечера смеха, – вспоминала Татьяна Литвинова, – были очень любимы в нашей семье. Очень часто отец любил тренировать свою память и мою с братом. Скажет слово и просит, чтобы составили новое на последнюю букву предыдущего. Страстно любил стихи, особенно Пушкина, читал наизусть, всегда с восхищением находил новые краски и оттенки в творениях поэта.

Утром часто можно было слышать, как отец ведет во время завтрака беседу с мамой. Собственно говоря, беседы эти всегда бывали односторонние. Мама говорила без умолку, а отец молчал. Но чтобы как-то участвовать в разговоре, он то подвинет тарелку, то переставит чашку, издав при этом какой-нибудь звук одобрения или отрицания, хмыкнет. Мама задавала тысячи вопросов, говорила о необходимости расширить преподавание английского языка в школах, о всякой всячине. В ответ раздавалось сакраментальное «хм» и слышался звон тарелок и чашек».


Шли месяцы, годы, заполненные большими, важными делами, размышлениями о будущем.

Литвинову уже под пятьдесят. Доволен ли он прожитыми годами? Ему некогда задумываться о прошлом. Лишь друзья из Истпарта возвращают его к былым временам: «Максим Максимович, напишите воспоминания. Ведь это так важно для истории нашей партии. Найдите время, очень просим вас. И Лондон не забудьте, и Цюрих, „Искру“…» А Литвинову все некогда. Да и не любит он писать о себе. Лишь два-три раза удалось уговорить его написать о прошлом.

Вот разве съездить в Киев, посмотреть Лукьяновку, ту тюремную камеру, где он сидел. Или в Клинцы, побывать на пеньковой фабрике, там наверняка можно найти людей, с которыми он работал. Или в Питер махнуть на недельку, побродить по городу, посмотреть знакомые места. А может быть, в Самару или в Бежицу, ведь Крупская слала ему туда шифрованные письма. Или поехать на Кавказ, в Тифлис. Как жаль, что погиб Камо. Вот собраться бы и вспомнить прошлое!

Но работа, очень много работы. И никуда он не поехал.


Наступил 1924 год. Январь, день 21-й.

Для Литвинова смерть Ленина была большой личной драмой. Он потерял близкого человека, великого наставника и мудрого советчика, под руководством которого десятилетия работал в партии.

Вот что вспоминает А. В. Литвинова. «Максим Максимович не ложился спать, всю ночь ходил по комнате. В Лондоне он не посвящал меня в свои партийные дела, я даже не знала о его переписке с Лениным. Он тщательно скрывал свои партийные связи. Но в ту ночь он предался воспоминаниям. Это были даже не воспоминания, а штрихи к портрету Владимира Ильича, детали о встречах с ним. Вот один из таких штрихов.

…Это было в 1920 году. Не помню, почему я не пошла с мужем в Большой театр. Кажется, не очень хорошо себя чувствовала, болела. Максим Максимович пошел один. Давали «Севильского цирюльника». Литвинов уединился в боковой ложе. Он не мог знать, что в это время к нему в Наркоминдел позвонил Ленин. Как позже выяснилось, у Владимира Ильича был срочный вопрос к Литвинову. Секретарь сказал Ленину, что Максим Максимович в Большом театре, спросил, надо ли его немедленно вызвать оттуда.

– Ни в коем случае, – ответил Ленин.

Когда после второго антракта Литвинов вошел в комнатку перед ложей, он увидел там Владимира Ильича. Он точно рассчитал время и ждал Литвинова. Они переговорили о срочном деле, и Владимир Ильич уехал».


Наступила середина 20-х годов, эра признания Советского Союза. Советскую дипломатию не устраивало просто признание капиталистических стран, своей политикой она стремилась приблизить нормализацию отношений с ними. Договоры, конвенции, соглашения, и нигде не прогадать и ничего не упустить, обеспечить стране максимальную выгоду.

История переговоров с Италией позволяет особенно ярко увидеть дипломатические методы Литвинова, его тактику.

Итальянский дуче, кокетничавший в былые времена своими «социалистическими» взглядами, не раз заявлял, что Италия признает СССР. Еще 30 ноября 1923 года Муссолини сделал такое заявление в палате депутатов, но этим и ограничился. Все пытался выторговать условия повыгоднее, а потому тянул с дипломатическим признанием.

Тем временем лейбористское правительство Макдональда опередило Муссолини, признав 2 февраля 1924 года СССР де-юре.

И вот тогда-то Литвинов прибегает к своему излюбленному приему. 6 февраля он беседует с корреспондентом «Известий» и дает оценку происшедшему. Литвинов заявляет, что навязывание любых условий Советскому Союзу обречено на неудачу. Это лишь осложняет и замедляет признание. Это относится к любой стране, которая желает установления дипломатических отношений с Советским Союзом. А что касается Италии, то «г. Муссолини, явно желавший приписать себе „смелость“ первого признания, дал себя опередить Англии именно потому, что у него не хватило смелости сделать тот шаг, на который решился Макдональд, и заявить о возобновлении дипломатических отношений с Советскими республиками, независимо от окончательного исхода переговоров по тому или иному пункту торгового трактата».

Муссолини отказаться от своих намерений не мог – итальянская экономика крайне нуждалась в развитии отношений с Советским Союзом, и это в Москве было хорошо известно. Пришлось отвечать на заявление Литвинова. 7 февраля Италия признала СССР де-юре. И здесь Муссолини решил взять «реванш». Англия назначила в Москву не посла, а поверенного в делах, итальянское правительство сразу же назначило посла.

Что означал этот шаг со стороны Англии? Уловку, маневр? В любом случае надо было внести ясность. И Литвинов снова дает интервью корреспонденту «Известий». Пусть знает советская и мировая общественность, что в Москве отлично разбираются в тонкостях дипломатической практики и не дадут себя провести. «Я хотел бы рассеять одно недоумение, связанное с английской нотой о признании, – заявляет Литвинов. – Упоминание о временном назначении поверенных в делах вместо послов, согласно полученной из Лондона информации, отнюдь не означает намерения со стороны английского правительства установить промежуточную форму представительства. Для назначения послов требуется, согласно установленным международным обычаям, предварительное одобрение кандидатур, вследствие чего пришлось временно ограничиться назначением поверенных в делах… Будущим историкам придется решать вопрос о том, кто первый нас признал – Англия или Италия… Для нас же признание со стороны Италии будет достаточно ценно даже в том случае, если оно явится на несколько дней позже».

Какая спокойная уверенность в правоте своего дела, сколько тонкой иронии в этих заявлениях.

Но Литвинов мог быть, когда того требовали обстоятельства, беспощаден и в соответствующих условиях действовал с космической скоростью, как боксер на ринге нокаутировал противника, не давая ему опомниться. Эти его качества хорошо проявились во время происшедшего инцидента в советском торгпредстве в Берлине.

Буржуазный мир все же не мог примириться с Рапалльским договором. Германию всячески подталкивали на провокации и конфликты с Советским Союзом. 3 мая 1924 года отряд берлинской полиции вторгся в здание советского торгпредства на Линденштрассе. Они якобы искали там бежавшего преступника и на этом основании учинили обыск и погром, арестовали нескольких сотрудников торгпредства. Полицейские чиновники действовали по всем правилам, которые получили всего лишь через девять лет столь широкое распространение в «третьем рейхе». Это был предлог для того, чтобы порвать отношения с Советским Союзом.

Действовать следовало немедленно, и Советское правительство поручило Наркоминделу разработать соответствующие мероприятия. Их надо было провести решительно и быстро, ибо германское правительство и его министр иностранных дел Штреземан всячески изворачивались, не давая оценку происшедшему, и не желали признать свою вину.

Наркоминдел превратился в командный пункт, откуда направлялись все указания и куда поступала необходимая информация из Берлина и других мест. Факты, отраженные в дипломатических документах, напоминают сводки с поля боя. Это и впрямь была дипломатическая битва, цель которой состояла в том, чтобы показать всем, кто пойдет по пути берлинских налетчиков, что Советский Союз не намерен безнаказанно спускать нанесенное ему оскорбление.

События разворачивались с необычайной стремительностью. СССР решил применить к Германии экономические санкции. С 5 мая была окончательно приостановлена продажа ей зерна. С этой целью всем советским пароходам запретили заходить в германские порты, а продовольственные грузы из СССР в Германию были задержаны. Транспорт яиц, шедший с Украины в Берлин, был переотправлен в Лондон. Туда же были перенаряжены все другие продовольственные транспорты.

3 мая должны были открыться отделения Резинотреста в Германии. Открытие было отменено, а советских сотрудников, прибывших в Берлин, немедленно отозвали на родину. Были закрыты отделения торгпредства в Берлине, Лейпциге и Гамбурге и отделения советских экономических организаций в Германии. К 3 мая в Берлин прибыла закупочная комиссия Госмедторга. Она получила указание никаких медикаментов не покупать, а начать переговоры о закупках в других странах. Все торговые сделки с германскими фирмами приостановили. Были аннулированы заказы одних только наиболее крупных советских хозяйственных органов на 8 миллионов 140 тысяч золотых долларов, что по тем временам было значительной суммой. Заключительным аккордом этой акции был отказ СССР участвовать в лейпцигском аукционе щетины.

В Берлине, Гамбурге, Лейпциге, Франкфурте-на-Майне и других крупных экономических центрах Германии началось нечто невообразимое, что можно было сравнить с паникой на бирже. Экстренные выпуски газет возвещали о катастрофических последствиях для германской экономики предпринятых Советским Союзом мер.

Литвинов каждый час получал сводки, анализирующие сообщения германской прессы. Читал их, издавая свое сакраментальное «хм». Заходил к Чичерину, советовался о дальнейших шагах, звонил в ЦК, сообщал о ходе акции. Когда, по его мнению, события достигли кульминации, Литвинов вызвал к себе корреспондента «Известий» и дал интервью для печати, в котором вскрыл суть событий. Он предельно лаконичен и краток в оценке фактов: «Неожиданное и бессмысленное нападение берлинской полиции на торгпредство является не только формальным нарушением экстерриториальности и оскорблением Советского правительства, но и действием, лишающим наше торгпредство необходимых условий для спокойной работы. Экстерриториальность торгпредства вытекает из советско-германского соглашения 1921 года, которое Рапалльским договором не было отменено».

В Берлине утверждают что-то невразумительное по поводу действий полиции; что ж, он выскажет свое мнение и по этому вопросу. Кому-кому, а ему хорошо известны нравы и методы берлинской полиции. Он испытал их на себе. И Литвинов подвергает уничтожающей критике действия германских властей: «Объяснение, которое германское министерство иностранных дел пытается дать действиям полиции, несомненно, отдает веселым водевилем и вряд ли может быть принято всерьез. Так все просто и понятно. Вюртембергские полицейские сопровождают тяжкого преступника через Берлин. Опоздав к поезду и пожелав освежиться, они не могут найти возле вокзала или на близлежащих улицах подходящего пивного заведения или ресторана и наивно отдаются в распоряжение арестанта, который ведет их за несколько верст, как раз на ту улицу, где находится торгпредство, чтобы достать кружку пива. Вюртембергские полицейские никогда не видали, вероятно, пивного заведения и принимают за таковое солидное здание советского торгпредства. Не прочитав надписи на дверях, они, ничтоже сумняшеся, по приглашению арестанта в поисках кружки пива входят в незнакомый им дом, а там арестант проваливается и над самими полицейскими учиняется насилие. Вздорность и неправдоподобность подобного объяснения совершенно очевидны».

Дав оценку действиям полиции, Литвинов, что называется, берет быка за рога. Ведь всего лишь два года назад был подписан Рапалльский договор. Он был справедливо расценен как крупная победа советской внешней политики. Так, может быть, эта победа уже сведена на нет. Может быть, и договор этот был нежизненным. Ведь это и есть главный вопрос, который волнует широкие массы в Советском Союзе и Германии. На него надо ответить. И Литвинов это делает: «Общность экономических и политических интересов, которая вызвала к жизни Рапалльский договор и установленные им отношения, еще сохраняет и сохранит свою силу надолго. Я не допускаю ни на одну минуту мысли, чтобы Германское правительство сознательно стремилось к изменению существующих между Советскими республиками и Германией отношений».

Через несколько дней германский посол граф Брокдорф-Рантцау попросил приема. Был принят. Чичерин и Литвинов предъявили требования: германское правительство должно принести извинения. Виновные – наказаны. Ущерб – возмещен.

Граф откланялся, но через три дня снова явился. Литвинов повторил требования. В Берлине поняли, что Советское правительство твердо стоит на своем.

События развивались в соответствии с планами советских дипломатов. И закончились полной победой. 29 июля 1924 года был подписан Протокол об урегулировании инцидента. Германское правительство выразило свое сожаление по поводу происшедшего. Руководитель выступления полиции отстранен от должности, все виновные наказаны. Третий пункт протокола гласил: «Германское правительство заявляет о своей готовности возместить произведенный германскими должностными лицами в здании Торгового представительства материальный ущерб, выказывая при этом предупредительное отношение».

Впервые в истории крупная держава принесла извинение Советскому Союзу. Инцидент был исчерпан. Жизненность Рапалльского договора еще раз доказана. Авторитет Советского правительства еще больше вырос в глазах трудящихся СССР. И в глазах всего мира.

Буржуазная печать отметила исключительно корректный тон советской дипломатии, ее выдержку и высокое чувство собственного достоинства.

Был ли доволен достигнутым результатом Литвинов? Максим Максимович был человеком сдержанным. Никогда не выказывал восторга, не проявлял излишней торопливости в оценке событий. Он умел ждать и заглядывать в будущее. Еще внимательнее стал присматриваться к Германии.


Тот факт, что с первых дней работы в Наркоминделе Чичерин большое внимание уделял странам Востока, породил мнение, что Литвинов Востоком не занимался. И даже позже, когда Литвинов уже был народным комиссаром иностранных дел, считалось, что к Востоку он относится «прохладнее», занимается этими проблемами Карахан, а затем Стомоняков.

Была ли действительно присуща Литвинову недооценка Востока? Есть неоспоримые доказательства, свидетельствующие о том, что Литвинов не обходил вниманием страны Востока уже в первые годы своей дипломатической деятельности и у него выработалась своя концепция. Пожалуй, достаточно ясно она была выражена в том же письме в Политбюро, в котором он в начале февраля 1922 года изложил свою позицию по поводу Генуэзской конференции. В письме есть такая фраза: «Нынешние правительства восточных стран не являются выразителями национально-освободительных стремлений, готовы продать себя, интересы своих стран, а нас и подавно. Охлаждение к нам правящих сфер не помещает, а, наоборот, поможет нам поддерживать демократическое движение, поскольку таковое имеется на Востоке».

В этих последних словах – ключ к пониманию тогдашней точки зрения Литвинова. Разумеется, уже в то время были страны Востока – и Турция тому первый пример, – в которых правительства в определенной мере отражали национально-освободительные стремления. Но подавляющее большинство восточных стран были тогда колониями или полуколониями, находились в полной или частичной зависимости от колониальных держав. В этих странах, даже в таких крупных, как Китай, Индия, рабочий класс – главный носитель революционных тенденций – не был развит. Государства Востока справедливо видели в Советском Союзе своего защитника в борьбе против колониального гнета, что создавало основу для развития отношений с ними. И советская дипломатия, безусловно, стремилась к налаживанию этих отношений. Литвинов много занимается взаимоотношениями с Афганистаном, Китаем, Персией, Турцией, особенно активно после того, как 18 октября 1924 года II сессия ЦИК заслушала доклад Чичерина и одобрила деятельность НКИД, «направленную на упрочение мира и укрепление международного положения Союза ССР, и в частности по оформлению нормальных отношений с государствами Запада и Востока».

С. И. Аралов свидетельствует: «Чичерин был тем дипломатом, который острее и шире других развивал мысли В. И. Ленина по вопросам Востока, решал эти вопросы, посоветовавшись с Литвиновым. Максим Максимович был великолепным знатоком политических ситуаций, проникал в их сущность».

Связи со странами Востока становились шире, разностороннее. В 1928 году Москву посетил король, или, как он тогда был титулован, эмир, Афганистана 36-летний Аманулла-хан. Еще в 1919 году эмир установил дипломатические отношения с Советской Россией.

Аманулла-хан поселился в доме на Софийской набережной. Гостю отвели целый флигель, оказывали всяческое внимание. В Кремле был устроен большой прием. Известно было пристрастие афганского владыки к лошадям. В Москву привезли отличных скакунов арабских кровей, их водили показывать эмиру. В Москве тогда было наводнение, по Софийской набережной плавали на лодках. Ворота в дом Наркоминдела пришлось засмолить, и выход оттуда был на Болотную площадь, куда и водили скакунов. Эмир был большим знатоком лошадей, внимательно осматривал их, восхищался, отобрал великолепные экземпляры.

С Амануллой-ханом шли переговоры, в которых обсуждались вопросы дальнейшего развития политических и экономических связей. Литвинов принимал участие в этих переговорах. Дружественные отношения, установленные в 1919 году и закрепленные договором с Афганистаном, подписанным от имени РСФСР Чичериным и Караханом 28 февраля 1921 года, стали еще прочнее.

Не раз Литвинов вел переговоры с дипломатами разных стран Востока.


Осенью 1926 года Георгий Васильевич Чичерин уехал на полгода лечиться за границу. Его замещал Литвинов.

После отъезда Георгия Васильевича произошли события, осложнившие международное положение Советского Союза. Особенно серьезная обстановка складывалась на Дальнем Востоке. После конфликта на КВЖД в январе 1926 года последовала целая серия провокаций, инспирированных антисоветскими силами. 6 апреля 1927 года вооруженная полиция и солдаты ворвались в здание советского полпредства в Пекине, учинили погром, арестовали некоторых сотрудников. В Шанхае советские дипломаты с пистолетами в руках оборонялись от озверевших налетчиков.

Налеты на советские представительства были организованы реакционными кругами Англии. Советник английского посольства О'Малли вел переговоры с кантонским правительством, которое требовало вывода английских войск из Китая. Переговоры провалились. Англия, ссылаясь на сфабрикованные «документы», начала злобную антисоветскую кампанию, утверждая, что виновниками срыва англо-китайских переговоров являются «советские агенты».

Нелегко было в ту горячую пору без Чичерина. Может быть, чаще обычного Литвинов поддерживал связь с Центральным Комитетом партии, вносил в правительство предложения, рекомендации. Никогда не применял в своих письмах в Совнарком такие выражения, как «НКИД настоятельно просит» или «НКИД настаивает». Писал просто: «НКИД просит», «НКИД рекомендует или предлагает». Предложения Литвинова, одобренные правительством, воплощались в конкретные дипломатические акции.

19 февраля 1927 года двадцать девять членов ЦИК обратились с запросом в Президиум ЦИК по поводу злостных нападок на Советский Союз со стороны некоторых членов английского правительства и консервативных кругов. 21 февраля Литвинов выступил на сессии ЦИК с заявлением по этому вопросу. «В Англии, – сообщает Литвинов членам ЦИК, – действительно имеет сейчас место новая вспышка антисоветской кампании, которая датируется, однако, не со вчерашнего дня. Эта кампания систематически проводилась и до восстановления дипломатических отношений и никогда не прекращалась, то затихая, то вновь вспыхивая с большей или меньшей силой в моменты переживания Великобританией внутренних и внешних затруднений».

Литвинов называет инспираторов и организаторов новой антисоветской кампании. «Это, во-первых, русские эмигранты, монархисты, бывшие царские чиновники, засевшие в Лондоне, пользующиеся там своими старыми связями и покровительством английского чиновничества и даже некоторых членов нынешнего английского правительства, а во-вторых, немногочисленная, но располагающая большими денежными ресурсами группа так называемых кредиторов России, т. е. иностранных собственников национализированной Октябрьской революцией промышленности, и крупных спекулянтов, скупивших акции бежавших за границу бывших российских промышленников с нефтяниками во главе. Именно эти группы в первую очередь до сих пор продолжают наивно думать, несмотря на неудачный опыт интервенции, предпринятой Англией в свое время по их наущению и в их интересах, и других устрашительных мер, что они могут запугать 150-миллионное население Советского государства и продиктовать ему условия соглашения».

Литвинов говорит, что Советский Союз не скрывал и не скрывает своего искреннего сочувствия китайскому народу в его освободительной борьбе за независимость, но это не должно помешать установлению совершенно нормальных отношений с Англией. «Выполняя волю к миру… трудящихся масс Советского Союза в полном соответствии с такими же стремлениями широких народных масс Великобритании, Советское правительство будет и впредь следовать своей миролюбивой политике, исключающей всякую агрессивность в отношении других стран».

Жаркая весна выдалась в 1927 году. Китайские милитаристы, подстрекаемые Англией, продолжали провокации, обыски в квартирах, ограбление, избиение советских граждан. 12 мая с новой силой вспыхнул очаг беспокойства в Лондоне. Полицейские устроили налет на дом № 49 по улице Мургейт, где находился АРКОС – учрежденное в 1920 году англо-русское кооперативное общество, созданное для ведения торговых операций. И здесь обыск, грубейший полицейский произвол, а за этим – разрыв дипломатических отношений с Советским Союзом. 7 июня приходит печальное сообщение из Варшавы: убит советский полпред Петр Лазаревич Войков.

По всей стране прокатились митинги, на которых трудящиеся заклеймили позором убийцу и его покровителей. Необычайное волнение царило и в самом Наркоминделе. Комсомольцы НКИД собрались на митинг, а члены бюро комсомольской ячейки решили пойти к Литвинову за советом. Пусть он, старый член партии, скажет им, что они должны делать.

Литвинова комсомольцы застали в кабинете. Он молча выслушал взволнованные вопросы, внимательно, изучая, смотрел на их возбужденные лица. Думал, что им ответить. Вчера убили Вацлава Вацлавовича Воровского, сегодня Петра Лазаревича Войкова. Кто падет завтра от руки убийцы. Комсомольцы понимали, что творится в душе старого партийца и дипломата. Ждали ответа. И он сказал им:

– Вы дипломаты и обязаны об этом всегда помнить. Но вы и комсомольцы и не имеете права это забывать… Подумайте сами.

Комсомольцы взяли красные знамена и пошли к зданию посольства буржуазной Польши. Они шли через Охотный ряд, затем по Никитской улице и пели: «Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой». У здания посольства они стояли молча, и ветер играл красными полотнищами над их головами. Все же они были дипломаты…


29 июля 1927 года собрался объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), обсудивший международное положение. В резолюции пленума указывалось, что «настоящее международное положение характеризуется, в первую голову, крайне напряженным отношением между империалистической Англией и пролетарским СССР, с одной стороны, военной интервенцией империализма в Китае – с другой. Опасность контрреволюционной войны против СССР есть самая острая проблема текущего периода. Обострение противоречий между СССР и его капиталистическим окружением является главной тенденцией настоящего периода, что, разумеется, не исключает той или другой полосы некоторого улучшения отношений на том или другом фронте борьбы».

Стремлению империалистических держав создать единый антисоветский фронт была противопоставлена миролюбивая дипломатическая деятельность Советского Союза. В Женеве должна была открыться IV сессия Подготовительной комиссии к конференции по разоружению, и СССР заявил о своем желании участвовать в ней. Руководить работой советской дипломатии в Женеве Советское правительство поручило Максиму Максимовичу Литвинову.

Подготовительная комиссия была создана в конце 1925 года, СССР был вынужден отказаться от участия в трех предыдущих сессиях комиссии, проходивших в Швейцарии, поскольку правительство этой страны не дало оценку факту убийства Воровского. Теперь извинение принесено, и Советское правительство посылает свою делегацию. Глава делегации – Литвинов, член делегации – Луначарский.

Обстановка в Женеве необычайно сложная. Там находится штаб-квартира Лиги наций. Там плетутся сети интриг против СССР.

Накануне отъезда Литвинов пригласил корреспондентов, изложил нашу позицию: «Советская делегация явится в Женеву со своей собственной программой. Она будет считать своими союзниками в Женеве тех делегатов, которые либо присоединятся к этой программе, либо выступят с предложениями, идущими в том же направлении. Она будет считать одной из своих задач фиксирование внимания комиссии, а затем конференции на необходимости создания действительно прочных и наиболее эффективных гарантий мира и будет бороться против попыток отвлекаться в сторону третьестепенных вопросов и бесплодных резолюций или же превращать комиссию или конференцию в орудие политики того или иного государства или группы государств».

23 ноября 1927 года советская делегация выехала в Женеву. Мировая печать уделила советским дипломатам много внимания. Французская «Тан» писала, что заявление Литвинова является «изумительно смелым». Немецкая «Дойче альгемайне цайтунг» констатировала, что некоторые английские и французские газеты крайне недовольны составом советской делегации и опасаются двух вещей: неприятной для Англии и Франции принципиальной советской программы разоружения и попытки возобновления отношений между СССР и Англией. Орган немецких националистов «Крейц цайтунг» писала, что «в лице СССР на сцену в вопросе разоружения выступает новый игрок, ожидаемый всеми с большим напряжением, а противниками разоружения – с известной опаской».

Особое место в газетных публикациях отводилось лично Литвинову. Вспомнили его работу в Англии, переговоры с англичанами и союзниками в Копенгагене, миссию в Швеции, его роль в Генуе, Гааге и на Московской конференции по разоружению, гадали, какую тактику он применит в Женеве. Немецкая газета «Дер таг» писала: «Вопреки планам тех, кто созвал теперешнюю сессию комиссии, Литвинов потребует открытия общих прений по вопросу о разоружении. Ему, вероятно, удастся осуществить это требование, конечно, не без некоторых предварительных дипломатических переговоров… Едва ли можно будет избежать контакта между Литвиновым и Чемберленом… Во всяком случае, в Женеве предстоят интересные дипломатические переговоры, если Литвинов будет иметь успех со своей тактикой, а пока не видно, каким путем можно решительно обороняться против этой тактики».

Небезопасной была поездка в Швейцарию. Так называемая «Фрейбургская группа швейцарцев» – белогвардейские эмигранты – грозила убить Литвинова и Луначарского, если они появятся в Женеве. Но все обошлось благополучно. Правда, на границе салон-вагон, в котором ехали советские дипломаты, буквально облепили полицейские агенты в штатском. Время прибытия советской делегации в Женеву держали в строгом секрете, однако к приходу поезда на перроне собралась большая толпа… с цветами. Но «сюрприз» все же был подготовлен. Пресса сообщила, что к приезду Литвинова в Женеве начала выходить антисоветская газета, редактором которой является белогвардеец Кубалов.

В первый же вечер Литвинов и Луначарский исчезли, ушли, ничего никому не сказав. Ушли порознь. Без охраны, потому что ее не было, да если бы она и была, то они ускользнули бы. Вся крохотная советская колония очень волновалась в тот вечер, ибо никто не знал, где они.

А они ушли бродить по тем местам, которые так живо напоминали им годы эмигрантской жизни. Литвинов побывал у дома, где он жил. Хотел зайти туда, но уже было поздно. И он ушел на улицу Кулувреньер, к дому № 27, где находилась типография «Искры». Дом был все такой же, не тронутый временем. Литвинов все никак не мог уйти и долго стоял там, пока чьи-то шаги не заставили его оглянуться.

Подошел Луначарский.

– Я не сомневался, что вы сюда придете, – тихо сказал Литвинов.

– И я не сомневался, что вас здесь увижу, – ответил Анатолий Васильевич.

И они еще долго стояли у старого дома. А потом пошли вдоль берега Роны по дороге, ведущей в горы. Была ночь. Вдали угадывались глетчеры Валисских Альп. Луначарский декламировал: «Горные вершины, я вас вижу вновь». Потом читал по-немецки «Фауста».

Литвинов взял его под руку:

– Пойдемте, Анатолий Васильевич…


30 ноября состоялось первое заседание сессии, первое сражение с опытнейшими противниками из лагеря буржуазной дипломатии.

Луначарский в «Правде» дал мастерскую зарисовку основных персонажей женевского форума: «Вот председатель Лоудон, голландский посланник в Париже, красивый пожилой человек с лицом англосаксонского типа, опирающийся с некоторым нетерпением на свой председательский деревянный молоток.

Вот рядом с ним характерная голова и худое лицо секретаря Мадарьяги, ни дать ни взять похожего на аскетических монахов испанского художника Сурбарана». Любопытная деталь: Мадарьяга, с которым Литвинову не раз придется скрещивать шпаги в Женеве, ученик Максима Максимовича. Когда-то в Лондоне Литвинов учил испанца русскому языку.

Но вернемся к зарисовке Луначарского: «Вот лицо совершенно иного порядка: улыбающееся „костромское“ лицо Альбера Тома. Другой француз, другой социалист приблизительно такого же колорита и калибра – Поль Бонкур, первый тенор Лиги наций, сидит за столом с лицом актера под синеватыми вьющимися густыми сединами.

Вот маленький и невзрачный Бенеш, а вот представительный Политис – хороший юрист, грек, донесший до Лиги наций утонченное плутовство афинских софистов.

Вот одна из оригинальнейших фигур совещания: довольно грузный старик, всем обликом своим… живо напоминающий джентльменов диккенсовской эпохи. Это лютый враг Советской России господин Мак-Нейль, ныне лорд Кашендэн, руководитель английской делегации».

Выступление главы советской делегации, безусловно, ожидалось с большим интересом.

Для Литвинова его первейшая задача предельно ясна: необходимо, чтобы народы узнали о советской декларации, охватывающей все вопросы, связанные с проблемой разоружения. Здесь сотни корреспондентов крупнейших газет мира, в которых будут напечатаны конкретные мирные предложения Советского Союза.

Но сразу же возникла серьезная проблема. Процедурой предусмотрено, что делегация, впервые участвующая в сессии, получает первое слово. Но Литвинову стало известно, что председатель конференции Лоудон по требованию лорда Кашендэна и его сторонников решил ни в коем случае не давать советскому дипломату слова, а с места в карьер приступить к обсуждению прошлогодней конвенции, предложенной тем же Кашендэном.

Как быть, на чью поддержку Литвинов может рассчитывать? Разве только на германского делегата. Ведь жив дух Рапалло. И Литвинов встречается с главой германской делегации графом Бернсторфом, битый час беседует с ним с глазу на глаз и убеждает графа выступить с предложением дать первое слово представителю СССР. Граф обещал, но в последний момент изменил своему слову. Лоудон, открыв заседание, заявил, что граф Бернсторф предлагает сразу же перейти ко второму чтению старой конвенции по разоружению.

Возникла угроза, что советская декларация не будет доведена до сведения мировой общественности. Надо было действовать. Литвинов спросил у Лоудона, почему он нарушает процедуру. Как впервые присутствующий на конференции, он, Литвинов, имеет право выступить.

Лоудон повторил, что Бернсторф внес предложение начать заседание конференции с чтения конвенции. Литвинов повернулся к графу и в упор спросил у него:

– Вы это предлагали?

Растерявшийся Бернсторф ответил, что он такого предложения не вносил.

– Тогда я имею слово, – заявил Литвинов и пошел к трибуне.

Лоудон смешался, хотел что-то возразить, но вынужден был объявить, что слово имеет глава советской делегации Максим Литвинов.

Анатолий Васильевич Луначарский и вся советская делегация напряженно наблюдали за происходящим. А Литвинов уже стоял на трибуне и зачитывал советскую декларацию. Трюк Лоудона и его единомышленников не удался «благодаря энергичному выступлению Литвинова», – писала «Правда» 1 декабря 1927 года.

Десятилетия прошли с тех пор, но слова декларации поразительно актуальны и ныне, в конце XX столетия. «Правительство СССР считает, как считало и всегда, – заявил Литвинов, – что в условиях капиталистического строя нет основания рассчитывать на устранение причин, порождающих вооруженные конфликты.

Милитаризм и маринизм являются, по существу, естественным следствием капиталистической системы. Самим фактом своего собственного роста они углубляют существующие противоречия, гигантски ускоряют потенциально скрытые конфликты и неизбежно превращают их в вооруженные столкновения».

Литвинов подвергает уничтожающей критике всю многолетнюю болтовню о разоружении, которой занимается капиталистический мир. Советское правительство видит, что народы жаждут мира, и именно поэтому оно приняло предложение участвовать в работе Подготовительной комиссии. Поступая так, оно демонстрирует свою волю к миру между народами и хочет выявить действительные стремления и истинные желания других государств по вопросу о разоружении. Литвинов заявляет притихшему залу: «Мы живем в эпоху, когда угроза возникновения новых войн уже не является теоретической. Это не только наше мнение. Такие же опасения были недавно высказаны многими авторитетными государственными деятелями капиталистических стран. Дыхание грядущей войны чувствуется всюду. Если война должна быть предотвращена, то необходимо действовать». Эти его слова обойдут весь мир.

В зале аплодисменты, растерянные возгласы. Теперь никому не удастся скрыть декларацию мира. «Правда» сообщит 2 декабря: «Речь Литвинова была выслушана с чрезвычайным вниманием… По общему мнению, допущение речи Литвинова в самом начале конференции явилось победой советской тактики».

Западные делегации оказались перед необходимостью обсуждать советскую декларацию. Как быть, что отвечать Советам? На трибуне Кашендэн. Он заявляет, что Англия уже разоружилась. На скамьях советской делегации взрыв хохота. Не могут удержаться от улыбки и другие делегации.

Кашендэн мобилизовал все силы, чтобы сорвать обсуждение декларации. В результате закулисных переговоров было решено начать дискуссию относительно срока созыва следующей сессии комиссии по безопасности. Литвинов несколько раз выступал, комментировал положения советской декларации, предложил созвать следующую сессию Подготовительной комиссии по разоружению 10 января 1928 года. И снова начинаются закулисные совещания. Лорд Кашендэн признает правомочность постановки вопроса Литвиновым и даже готов его поддержать. Но он предлагает не спешить. И снова были дискуссии… V сессию Подготовительной комиссии решили созвать 15 марта. Литвинов заявил, что при таком темпе работы нынешнее поколение никогда не дождется начала разоружения. Но он, конечно, приедет и 15 марта.

5 декабря 1927 года салон-вагон, сопровождаемый полицейскими, ушел из Женевы. Теперь пресса на все лады комментировала итоги. Японская «Джапан тайме» раздраженно писала: «Весь мир откликнется на декларацию Литвинова, которая произведет наиболее сильное впечатление в таких странах, как, например, Индия». Французские газеты меланхолично резюмировали: в Женеве не удалось отвергнуть предложения Литвинова, а лишь отсрочить их обсуждение.

А поезд мчится в Москву. Там уже заседает XV съезд Всесоюзной Коммунистической партии большевиков, и Литвинову предстоит выступить с докладом об итогах женевской сессии.

Выступление Литвинова назначено на 14 декабря. В тот день на утреннем заседании обсуждался доклад председателя Совнаркома о первой пятилетке. Литвинову дали слово в конце заседания. В своем взволнованном обращении к съезду Литвинов сказал: «Товарищи, я счастлив, что свой первый информационный доклад о работе советской делегации в Подготовительной комиссии по разоружению я, благодаря удачному стечению обстоятельств, делаю перед высшим органом партии – перед ее съездом».

Литвинов подробно изложил историю вопроса о разоружении, рассказал об отношении разных стран к этому вопросу, о закулисных течениях. Сообщение, полное искрящегося юмора и сарказма, то и дело прерывалось одобрительными возгласами, взрывами смеха, аплодисментами: «Мы отлично знаем, что кое-кому желательно было бы не общее разоружение, а просто обезоружение единственного в мире Советского государства для того, чтобы взять его голыми руками. Но этот номер не пройдет. Мы заявили и заявляем, что мы готовы полностью осуществить нашу программу при согласии на это других стран. Если капиталистические государства сомневаются в нашей искренности, то у них есть средство проверить нашу искренность. Это средство есть их присоединение к нашей программе. Пусть они решатся на это. Если же они этого не сделают… то они перед всем миром, помимо своей воли, засвидетельствуют, что предложение о полном разоружении и прекращении войн может исходить лишь от Советского государства…»


До марта 1928 года Литвинов оставался в Москве. Он все еще жил на Софийской набережной. У Красных ворот в Хоромном тупике уже строили дом для сотрудников Наркоминдела, и Литвинов туда намеревался переехать. Дом на Софийской предполагалось передать одному из иностранных посольств.

Максим Максимович с нетерпением ждал этого переезда. Дети подрастали, пошли в школу. На Софийской набережной было не очень удобно жить, то и дело там устраивали дипломатические приемы, это мешало нормальной жизни. Непрерывные приезды и отъезды иностранных и советских дипломатов и вся атмосфера гостиницы отвлекали детей от занятий.

Как-то во время приема высокопоставленного иностранного государственного деятеля из-под стола вылез сын Литвинова и сказал изумленным дипломатам:

– Не бойтесь, это я, Миша.

Оказалось, что десятилетний Миша вместе со своим приятелем-одноклассником до начала приема спрятались под столом, замаскировались скатертью и просидели там несколько часов, потом мальчики решили «удивить публику».

– А ты уроки сделал? – задал Литвинов сыну свой излюбленный вопрос.

– Да, – ответил Миша.

– Тогда иди спать.

Дипломатический прием продолжался…

Вечера Литвинов, как обычно, проводил с семьей. Часто ходил в кинотеатры, на концерты, посещал выставки. В эти годы Литвинов сдружился с актерами Московского Художественного театра. Театр старался создать новый репертуар, искал пьесы, отражающие жизнь Советской России. Иногда после спектакля Немирович-Данченко спрашивал у Литвинова, что он думает о пьесе. Литвинов отмалчивался или отвечал, что ему лично нравится спектакль, – боялся, что его мнение могут навязать другим. Зима 1928 года прошла быстро, заполненная множеством забот. Начало индустриализации вызвало дополнительные хлопоты. Из-за границы приехало много специалистов. Они работали на стройках, помогали реконструировать заводы и фабрики. В Москву зачастили иностранные туристы. Наркоминдел предложил создать в СССР организацию по торговле с иностранцами – Торгсин. Предложение это было принято правительством. В 1929 году появились специальные магазины. Таким образом был получен новый источник валюты.

V сессия Подготовительной комиссии по разоружению должна была открыться 15 марта. Предполагалось, что на этот раз советская делегация задержится дольше, чем в декабре 1927 года, Литвинов и Луначарский взяли с собой на этот раз более значительную группу экспертов. Дипломатическим советником делегации был назначен Б. Е. Штейн, прекрасно зарекомендовавший себя в Генуе и Гааге, а военным советником – А. А. Ланговой, в прошлом офицер царской армии, человек больших знаний и культуры. Юрисконсультом делегации числился В. В. Егорьев, один из опытнейших работников Наркоминдела. Включен был в делегацию и однофамилец юрисконсульта В. Е. Егорьев, эксперт по военно-морским делам. Технический персонал делегации был очень небольшой: две стенографистки, машинистка, секретарь и шифровальщик. Вместе с делегацией в Женеву выехал корреспондент ТАСС К. А. Уманский. Литвинов ценил его не только за журналистские, но и дипломатические способности. Вскоре Уманский был назначен заведующим отделом печати Наркоминдела.

Как обычно, делегация поселилась в скромной гостинице, но каждый член делегации и технические сотрудники имели по комнатке. Питались все вместе в общей столовой. Меню для всех – от Литвинова до технического секретаря – было одинаковым.

Обстановка в Швейцарии по-прежнему была малоблагоприятной, ожидались провокации. Литвинов вышел из положения так же, как в свое время в Копенгагене, – договорился с швейцарскими друзьями. Они круглые сутки несли «караульную службу» на этаже, где жила советская делегация, раздобыли для нее автомобиль.

В свободное от заседаний время, иногда вечерами, если Литвинов не занимался подготовкой к очередному выступлению, в его комнате собиралась вся крошечная советская колония. Вот когда начиналось веселье, открывались настоящие диспуты. Больше всего спорили на литературные темы. В середине 20-х годов в Советском Союзе вышли в свет первые крупные литературные произведения: «Цемент» Гладкова, «Чапаев» и «Мятеж» Фурманова, «Лесозавод» Караваевой, появились произведения Булгакова. Все это вызывало пристальный интерес.

В субботу, когда наступал традиционный уик-энд, советская колония выезжала на пикник. Швейцарские друзья неизменно сопровождали русских дипломатов. Возвращались обычно вечером в воскресенье и устраивали литературные вечера в крохотной гостиной.

Еще до отъезда советской делегации в Женеву Литвинов по поручению Советского правительства направил генеральному секретарю Лиги наций «Проект конвенции о немедленном, полном и всеобщем разоружении», полностью основанный на тех принципиальных положениях, которые были выдвинуты советской делегацией на предыдущей сессии Подготовительной комиссии в ноябре 1927 года.

19 марта Литвинов выступил с первой речью по поводу советского проекта. За прошедшие месяцы советская делегация получила сотни писем из всех стран мира, поддерживающих идею разоружения. Он сообщил, что только одно полученное уже в Женеве обращение подписали 124 международные организации, поддерживающие советский проект. Теперь пора перейти от слов к делу. Лига наций уже провела за время своего существования 120 сессий, посвященных разоружению, предложила на обсуждение 111 резолюций, а воз и ныне там. Если болтовня будет продолжаться, то сама идея разоружения будет дискредитирована. «Не для такого рода работы, – заявил Литвинов, – Советское правительство послало свою делегацию в Женеву. Поглощенное колоссальной задачей построения на совершенно новых началах огромного государства… оно не стало бы отвлекаться в сторону от этой работы, если бы не относилось самым серьезным, деловым и искренним образом к проблеме мира, осуществление которого является краеугольным камнем всей его политики».

Литвинов прекрасно понимал, что он не может надеяться на поддержку какой-либо делегации. Глава английской делегации лорд Кашендэн чувствует себя полным хозяином в Женеве и не даст пройти советскому проекту. Делегат буржуазной Польши немедленно выступит с нападками на него, и это же самое сделают итальянец и делегат США, да и другие не отстанут.

И Литвинов не ошибся: на сессии разгорелась баталия по поводу советского проекта. Атаку возглавил лорд Кашендэн, сгруппировавший вокруг себя все антисоветские силы на сессии. Он выступил с критикой советского проекта, стараясь выполнить полученную из Лондона директиву. Луначарский писал: «Пот под конец градом катил с массивного лба и увесистых щек сановника, так что один товарищ из советской делегации не без благородства сказал: „Не все же заставлять пролетариев лить пот, вот и пролетарии заставили попотеть лорда“.

Кашендэну надо было отвечать. И снова свидетельство Луначарского: «Первый делегат Советов т. Литвинов сочинял свою ответную речь, переводил ее на английский язык, проверял текст французского перевода, наши эксперты наводили справки, чтобы ни одно, даже второстепенное, замечание лорда Кашендэна, главного оратора противников, не осталось без ответа. Весь технический персонал, не покладая рук, приготовлял копию речи на обоих языках для своевременной раздачи делегатам и журналистам.

Веселая работа при всей своей напряженности, веселые ночи, полные до зари кипучей дружной работой… По мере того, как т. Литвинов читал сотрудникам новые и новые страницы своего ответа, по мере того, как строились бастионы советских доводов, росло веселое настроение делегации и всех ее работников.

И эффект оказался полностью отвечающим ожиданиям.

Когда после незначительных ораторов и их незначительных и почтительных заявлений, что они вполне согласны, конечно, с британским делегатом, слово получил наконец т. Литвинов, по залу пронесся шум, волнение и ожидание, и он сейчас же замер…

Слушал весь зал: президиум делегации, персонал комиссии, журналисты и гости…

Во многих местах враждебная аудитория не могла удержаться то от смеха, то от движения удивления. Интерес рос все больше. Любопытно было следить за тем, против кого направлялись главным образом меткие стрелы речи: лорд с лицом, принявшим какое-то детское выражение, слегка открыл рот и не отрываясь смотрел на Литвинова, время от времени загораясь ярким румянцем.

После окончания речи Литвинова поднялся такой шум, что в течение многих минут переводчик не мог приступить к французскому переводу. Советская делегация наслушалась многих поздравлений, иногда самых неожиданных людей».

Утром Литвинов получил из Москвы шифрованную телеграмму. Она была очень лаконичной: «Инстанция считает, что Ваша речь была образцовой». Телеграмма была направлена по решению Политбюро.


В конце марта сессия Подготовительной комиссии закрылась. Литвинов выехал в Москву. 21 апреля он выступил на III сессии ЦИК СССР с докладом о деятельности советской делегации в Женеве.

Это был большой отчет. Не упомянул он только о своих пикировках с лордом Кашендэном и его единомышленниками. Рассказал о расстановке сил в мире, о бесплодной работе Лиги наций и ее органов, которые стали ширмой для новой гонки вооружений. И, может быть, на этой сессии ЦИК он впервые с такой ясностью сказал, что идет подготовка к новой войне, призвал к усилению обороноспособности СССР. Этот призыв особенно набатно прозвучал в заключительной части доклада Литвинова.

«…Мы должны отметить во всем мире усиление за последнее время тех самых дипломатических и милитаристских тенденций, которые привели в 1914 году к мировой войне. То, что произошло на V сессии Подготовительной комиссии, является не чем иным, как торжеством того самого милитаризма, который предшествовал этой войне и сопутствовал ей. Под прикрытием пацифистской фразеологии о гарантиях безопасности, о пактах о ненападении опять совершаются такого же рода политические комбинации, какие являлись плодом упражнений довоенной дипломатии…

Мирной политики Советского правительства такого рода средства борьбы изменить не могут. Пока другие государства занимают столь непримиримую позицию в вопросе о разоружении, мы, конечно… будем зорко следить за всеми движениями наших многочисленных врагов. В то же время мы заявляем, как заявляли и раньше, что основной целью советской политики, советской дипломатии является стремление обеспечить мирные условия для нашей созидательной внутренней работы, не задевая национальных интересов никаких других государств… Пусть Лига наций считает полное разоружение недостижимым идеалом или таким, к которому человечество должно стремиться черепашьим шагом в течение столетий или тысячелетий… но Советское правительство будет по-прежнему стремиться к включению этого идеала в порядок наших дней, в порядок текущей политики и к скорейшему осуществлению этого идеала, так же как оно стремится осуществить и осуществляет другие идеалы трудящихся всего мира».

Сессия ЦИК постановила: «Заслушав отчет председателя советской делегации на Подготовительной комиссии к конференции по разоружению М. М. Литвинова, Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР выражает одобрение действиям советской делегации».


В мае 1928 года исполнилось десять лет деятельности Чичерина на посту народного комиссара по иностранным делам. В этот день «Правда» отмечала, что его работа является «неотъемлемой частью истории борьбы нашего Советского Союза с империалистическим окружением».

В сентябре здоровье Георгия Васильевича резко ухудшилось, и ему пришлось подчиниться требованиям врачей и уехать на лечение в Германию. Никто тогда не мог себе представить, что фактически Г. В. Чичерин уже навсегда отойдет от дипломатической деятельности.

Литвинова назначили исполняющим обязанности народного комиссара по иностранным делам.

Еще до отъезда Георгия Васильевича Литвинов по поручению ЦК партии и правительства начал осуществлять важную дипломатическую акцию – присоединение Советского Союза к пакту Бриана – Келлога (по именам его инициаторов – министра иностранных дел Франции и госсекретаря США).

Это была сложная задача. Пакт Бриана – Келлога, или многосторонний договор об отказе от войны как орудия национальной политики, оказался в центре дипломатической деятельности западных держав еще с конца 1927 года. Но они не пригласили Советский Союз присоединиться к пакту. Оценку этим замыслам дал Чичерин 5 августа 1928 года в своем интервью представителям печати. «Устранение Советского правительства из числа участников этих переговоров, – заявил тогда Георгий Васильевич, – наводит нас прежде всего на мысль, что в действительные цели инициаторов этого пакта, очевидно, входило и входит стремление сделать из него орудие изоляции и борьбы против СССР».

Советская дипломатия внимательно присматривалась к закулисным переговорам. Однако к осени 1928 года произошли важные события. В Германии, Франции и США многие органы печати выступили за приглашение СССР к пакту. Чичерин дал понять, что если со стороны западных держав последует приглашение, то СССР рассмотрит его. Понимая, что без СССР ни один международный договор не может быть прочным и авторитетным, Франция 27 августа официально пригласила Советский Союз присоединиться к пакту Бриана – Келлога.

Можно было ответить формальным согласием и присоединиться к договору. Советская дипломатия сумела превратить присоединение к пакту в событие мирового значения и еще раз доказать общественному мнению, что СССР готов действенно решать любую проблему, если это способствует укреплению мира.

Уже через три дня после получения французской ноты Литвинов изложил мнение Советского правительства о пакте. Конечно, он далек от совершенства. Его формулировки о запрещении войны недостаточно ясны и допускают различные толкования. В пакте отсутствует обязательство стран о разоружении. «Тем не менее, поскольку Парижский пакт объективно накладывает известные обязательства на державы перед общественным мнением и дает Советскому Правительству новую возможность поставить перед всеми участниками пакта важнейший для дела мира вопрос – вопрос о разоружении, разрешение которого является единственной гарантией предотвращения войны, Советское Правительство изъявляет свое согласие на подписание Парижского пакта».

6 сентября Литвинов вручил французскому послу подписанную им декларацию о присоединении СССР к пакту Бриана – Келлога. Но это было лишь начало дипломатической акции. Дело в том, что вступление пакта в силу было обусловлено, согласно статье 3, сдачей на хранение всех ратификационных грамот. К концу 1928 года выяснилось, что ни одно из государств-участников пакт не ратифицировало. Таким образом, возникла опасность, что договор вообще превратится в документ, ни для кого не обязательный. И вот тогда-то Литвинов от имени Советского правительства предложил Польше, Прибалтийским странам и Румынии ускорить введение в действие пакта Бриана – Келлога. В результате дипломатических переговоров между Литвиновым и министрами иностранных дел этих государств 9 февраля 1929 года на свет появился знаменитый Московский протокол, или протокол Литвинова, как его стали называть, о ратификации пакта Бриана – Келлога. А затем к нему присоединились Турция, Персия и Литва. Это был серьезный успех советской дипломатии.

После успешного подписания Московского протокола Наркоминдел занялся восстановлением дипломатических отношений с Англией.

В Лондоне все больше убеждались в том, что разрыв отношений с Советским Союзом приносит Англии большой ущерб. Влиятельная группа английских консерваторов – представителей делового мира предложила послать в Москву делегацию промышленников. 2 марта 1929 года московский корреспондент телеграфного агентства «Ассошиэйтед пресс» обратился к Литвинову с просьбой дать интервью по этому вопросу. Литвинов ответил, что Советское правительство не откажется обсудить с английскими промышленниками вопрос о наиболее целесообразных средствах оживления торговых отношений между двумя странами. Делегация прибыла в начале апреля и провела в Советском Союзе двадцать дней. С ней были обсуждены важные вопросы торгового обмена.

Во второй декаде апреля Литвинов выехал в Женеву на VI сессию комиссии по разоружению, где оставался до середины мая.

Начало переговоров с Англией о нормализации отношений было положено, и теперь надо было выждать, пока события приведут к своему логическому завершению. До начала мая 1929 года в Женеве длилась дискуссия. Комиссия отвергла принцип одинакового сокращения всех видов вооружений и перешла ко второму чтению своего собственного проекта конвенции от 1927 года. На этой сессии Литвинов произнес 22 речи. Он выступал иногда по два-три раза в день, призывая сократить все виды вооружения, добиваться их количественного и качественного уменьшения.

Лорд Кашендэн вызвал из Лондона дополнительный штат экспертов и советников, которые помогали ему готовить ответы советской делегации.

На VI сессии выступил представитель США Гибсон, который демагогическими выступлениями в поддержку принципа разоружения пытался прикрыть стремление воспрепятствовать принятию конкретных предложений советской делегации. В конце концов заседание VI сессии Подготовительной комиссии было перенесено на следующий год, и Литвинов возвратился в Москву.

Неспокойно было в мире. На Дальнем Востоке начались новые провокации на КВЖД. Последовал разрыв дипломатических отношений между СССР и Китаем. Длительные переговоры с китайскими властями, осуществляемые через посредников, и добрая воля Советского правительства, проявленная во время конфликта, не остановили китайских милитаристов. Провокации продолжались.

26 ноября 1929 года Литвинов телеграфировал председателю мукденского правительства, что СССР требует официального согласия китайской стороны на восстановление положения на КВЖД, существовавшего до конфликта, на основе пекинского и мукденского договоров 1924 года. Китайской стороной условия были приняты, и временно положение на Дальнем Востоке стабилизировалось. 22 декабря был подписан Хабаровский протокол об урегулировании конфликта на КВЖД.

В декабре Наркоминдел завершил переговоры с Англией, дипломатические отношения были восстановлены.

Однако новый год принес новые заботы. Подстрекаемая внешними силами, разорвала дипломатические отношения с Советским Союзом Мексика. Неспокойно было вдоль границы с Финляндией, то и дело возникали новые провокации на Дальнем Востоке. В Варшаве белогвардейцы пытались взорвать здание советского полпредства. Уже шел тринадцатый год Советской власти, а все никак не мог успокоиться капиталистический мир.

В январе возвратился из Германии Чичерин. Длительное лечение и отдых немного восстановили силы Георгия Васильевича, но он по-прежнему чувствовал себя неважно, и это очень удручало его, привыкшего всего себя отдавать делу. 21 июля 1930 года ЦИК СССР удовлетворил просьбу Георгия Васильевича Чичерина об освобождении его от обязанностей народного комиссара по иностранным делам.

С политической арены сошел блестящий дипломат и государственный деятель, сыгравший выдающуюся роль в истории Советского государства.

Вскоре решился вопрос о назначении нового наркома. В середине июля – это было днем – Литвинов проводил заседание коллегии Наркоминдела. Присутствовали Крестинский, Карахан, Стомоняков и некоторые другие ведущие дипломаты. В разгар заседания Литвинова вызвали в Кремль. Он уехал, сказал, что скоро вернется. Часа через полтора Литвинов возвратился. Сообщил членам коллегии:

– Ну вот, меня вызывали на заседание Политбюро. Там состоялось решение о назначении наркома.

– Кого назначили? – спросил Стомоняков.

– Меня назначили, – ответил Литвинов.

Члены коллегии поздравили Максима Максимовича. Потом все вместе сфотографировались.


22 июля газеты опубликовали постановление Президиума ЦИК СССР о назначении М. М. Литвинова народным комиссаром по иностранным делам. Была утверждена коллегия НКИД, в составе первого замнаркома Н. Н. Кре-стинского, второго заместителя Л. М. Карахана и члена коллегии Б. С. Стомонякова.

Литвинова поздравляли друзья и товарищи по партии, дипломаты, соотечественники. Особенно много было писем и телеграмм от рабочих и деятелей искусства. Артист МХАТа В. В. Лужский писал Литвинову в те дни: «Многоуважаемый Максим Максимович! Разрешите мне небольшими строками от души поздравить Вас с назначением на важный и ответственный пост народного комиссара по иностранным делам! Я приветствую Вас как одного из любимых артистов – мастеров своего дела, я приветствую Вас и как одного из внимательнейших и отзывчивых людей, занимающих ответственные посты в нашем Союзе. Мои искренние пожелания Вам самых больших и плодотворных успехов».

В этот же день Литвинов провел свою первую пресс-конференцию с представителями иностранной печати. Незадолго до назначения наркомом Литвиновы переехали из Хоромного тупика в особняк Наркоминдела на Спиридоновке, в три небольшие комнаты над гаражом.

Был теплый июльский день. Иностранные корреспонденты разместились в саду на траве, кое-кто устроился на крыльце. Литвинов сел здесь же, на крыльце, спросил, какие к нему есть вопросы. Много было американских и английских журналистов, и беседу Литвинов вел по-английски.

– Вы довольны своим назначением, господин Литвинов? – был задан первый вопрос.

– Доволен, очень доволен, – усмехнулся Максим Максимович, – хотя дело нелегкое. Хочу подчеркнуть, что богатейший опыт моего выдающегося предшественника Георгия Васильевича Чичерина – блестящего дипломата и государственного деятеля – будет служить для меня постоянным примером.

– Господин Литвинов, не приведет ли новое назначение к изменению советской внешней политики? – обеспокоенно спросил корреспондент.

– Постановление ЦИК Союза ССР о назначении меня народным комиссаром не может ни в какой мере означать каких-либо изменений во внешней политике Союза. Не только потому, что я и раньше в течение десяти лет работал в Комиссариате по иностранным делам в тесном сотрудничестве с Чичериным, совместно с ним активно участвовал в разработке и проведении в жизнь внешнеполитических проблем, но прежде всего потому, что смена руководителей ведомств в Советском государстве не может иметь такого значения, как в капиталистических странах. В этих странах смена членов правительства, и в частности руководителей внешней политики, является в большинстве случаев результатом борьбы политических партий и представляемых ими классовых интересов, а иногда приспособлением к изменившейся внешнеполитической конъюнктуре и даже к внешним влияниям. В стране же диктатуры пролетариата, где рабочие и крестьяне полностью и нераздельно осуществляют свою власть, внешняя политика целиком определяется волей рабоче-крестьянских масс, находящей свое выражение в решениях Советского правительства.

– Как вы рассматриваете дальнейшие отношения с западными странами?

– Советский Союз будет стремиться торговать и жить в мире со всеми странами. В общем, мы будем продолжать нашу старую, испытанную внешнюю политику в сознании ее правильности, ее соответствия интересам всех народов, а также в сознании растущего могущества Советского Союза.

За неделю до назначения народным комиссаром по иностранным делам Литвинову исполнилось 54 года. Он был в расцвете сил. Ему предстояло еще многое свершить. И многое испытать.


Глава пятая В Генуе и Гааге | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Глава седьмая Новые задачи