home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава десятая

Трудные годы

Летом 1936 года Испания навсегда вошла в сердца советских людей. Повсюду проходили митинги солидарности, все хотели ехать в Испанию, быть рядом с Хосе Диасом и Пасионарией. «Но пасаран!» – с чисто испанским темпераментом скандировали на митингах в Рязани и Туле, следили по карте за маршрутом парохода «Комсомолец», который вез медикаменты в Испанию, и завидовали его матросам. Река Мансанарес стала такой же родной и близкой, как Нева или Волга, а когда итальянский корпус разгромили под Гвадалахарой, советский народ ликовал. На каждой улице появились доморощенные стратеги, предсказывавшие ход военных событий.

А потом в Москву, в Иваново и в другие города привезли черноглазых ребятишек из Мадрида, Валенсии, Аликанте и других испанских городов. Тысячи людей предложили взять их в свои семьи. Для испанских детей были созданы все условия для жизни и учебы, Советская страна стала для них матерью, согрела и одарила любовью. А когда юные испанцы появлялись на собраниях и митингах с поднятыми вверх крепко сжатыми маленькими смуглыми кулачками, поднимался лес рук в ответном приветствии.

Фашистский мятеж и последовавшая итало-германская интервенция в Испанию преследовали цель не только ликвидировать испанскую демократию, но и отрезать Англию и Францию от их колониальных владений, создать угрозу Франции с тыла. Вместе с тем Испания рассматривалась Гитлером и Муссолини как полигон для испытания оружия, необходимого в будущей большой войне.

В 1936 году эту войну можно было задушить в зародыше. Италия была основательно потрепана в эфиопской войне, переживала серьезные экономические трудности, в стране росло недовольство авантюрой Муссолини. Германия не была достаточно сильна, чтобы осмелиться противостоять фронту демократических стран. К концу 1936 года вермахт насчитывал четырнадцать армейских корпусов, в общей сложности миллион солдат. Германия не была готова к большой войне. Решительные действия Англии и Франции, которые обладали мощными военно-морскими флотами в Атлантике и Средиземном море, сразу же парализовали бы итало-германскую интервенцию в Испании.

Позиция СССР в этом вопросе была предельно ясной: Советское правительство призвало к решительным действиям против любых агрессоров и готово было поддержать санкции против фашистских держав.

Однако европейская трагедия началась не в ночь на 18 июля 1936 года. Она была заложена в антисоветизме европейских держав, которые не отказались от мысли любой ценой, любым путем если не уничтожить, то по крайней мере предельно ослабить Советский Союз, сделать его второстепенной державой. Этой цели и должна была послужить Германия.

Успехи демократических сил во Франции и Народного фронта в Испании, свергнувшего диктатуру Примо де Ривера, испугали реакционные круги во всем мире, активизировали антисоветские силы в Англии, Франции, США. За месяц до начала фашистского мятежа английская газета «Дейли мейл» писала: «Если зараза коммунизма, распространяющаяся сейчас в Испании и Франции, перекинется на другие страны, то самыми полезными друзьями Для нас оказались бы два правительства – германское и итальянское, уничтожившие эту заразу на своей земле».

Три года – с момента фашистского мятежа в Испании до начала второй мировой войны – отмечены последовательной борьбой Советского Союза и его дипломатии за мир, против происков агрессоров в различных районах земного шара. Литвинов был одним из активнейших участников этой борьбы.

27 ноября 1936 года республиканское правительство Испании поставило на Ассамблее Лиги наций вопрос об итало-германской интервенции. Советский Союз поддержал испанского делегата. На чрезвычайной сессии Совета Лиги наций в декабре 1936 года советский делегат потребовал принятия срочных мер против интервенции фашистских держав.

Усилия советской дипломатии сразу же натолкнулись на противодействие правящих кругов Англии и Франции. Вопрос об итало-германской интервенции был изъят из ведения Лиги наций и передан в специально созданный Комитет по невмешательству в испанские дела.

Советский Союз вошел в Комитет по невмешательству, чтобы хоть как-то влиять на политику западных держав, предотвратить расширение агрессии. Но Англия и Франция делали все возможное, чтобы превратить этот орган в ширму, прикрываясь которой можно было прекратить всякую помощь испанскому правительству.

В те дни Александра Михайловна Коллонтай, находившаяся в составе советской делегации в Лиге наций, писала в Стокгольм своему близкому другу и секретарю Эмми Лоренсон: «Фаталистический» взгляд на мировую обстановку типичен для Женевы. Сердце обливается кровью, когда видишь, как здесь обращаются с Испанией… Страшно. Я просто несчастна и возмущена…»

Литвинов большую часть времени проводит в Женеве. Там идет сейчас сражение против главного врага – Гитлера. Он вдохновитель войны в Испании – прелюдии к мировому пожару, и с трибуны Лиги наций эту мысль надо донести до сознания всех народов.

Основные положения внешней политики Советского Союза определены правительством. В соответствии с этими положениями и действует Литвинов, мобилизует в этом направлении весь дипломатический аппарат, готовит свои речи здесь же, в Женеве.

Перед заседаниями он обычно прогуливается по набережной Женевского озера. Там он может сосредоточиться, подготовиться к очередному выступлению. Иногда уезжает в деревушку Грей возле Ниццы. В маленьком деревенском ресторанчике его хорошо знают. Он заказывает кружку пива и какое-нибудь острое блюдо. Перечитывает газеты, размышляет. Вокруг тишина: горы, внизу стелется долина. Повсюду безмятежная радость бытия. Но он знает, как обманчив покой: Европа и мир идут к большой войне. Английские и французские представители продолжали опасную игру, неизменно пытались доказать, что Литвинов преувеличивает опасность, исходящую из Германии, сгущает краски.

– Не следует опасаться рейха. Гитлер говорит, и только. Надо помнить, что лающие собаки не кусаются, – говорили ему.

– Я знаю, что лающие собаки не кусаются. Но я не уверен в том, что это знают собаки, – парировал Литвинов.

Советское правительство оказывало помощь испанскому народу, предоставило кредит на сумму в 85 миллионов долларов для закупки оружия, советские добровольцы сражались за республиканскую Испанию, военные советники оказали огромную помощь в создании регулярной Народной армии. В Испанию отправлялись пароходы, груженные медикаментами и продовольственными товарами. Италия и Германия начали пиратские нападения на торговые суда разных стран. Некоторые английские и французские корабли вместе со своими экипажами пошли на дно. Были потоплены советские пароходы «Тимирязев» и «Благоев».

Англия и Франция предложили созвать конференцию средиземноморских и черноморских держав и обсудить вопрос о мерах обеспечения безопасности мореплавания. Конференция проходила в Нионе с 10 по 14 сентября 1937 года. Литвинов выехал в этот небольшой городок близ Женевы. Как всегда, добивался конкретных решений.

Телеграфируя в НКИД о начале работы, Литвинов информировал: «Сегодня делались попытки убедить меня отказаться от всякого выступления на конференции… Мотивировка – важно быстро провести конференцию и немедленно приступить к охране Средиземного моря. Я им ответил, что стою тоже за быстроту действий, но что если охрана Средиземного моря начнется на полчаса позже, то никто нас в этом упрекать не будет. Конференция была созвана без консультации с нами, и мы не можем, как статисты, молча выслушать речь председателя без определения отношения моего правительства к проблемам, связанным с конференцией…

Я раскритиковал пункт об уничтожении подводных лодок только в случае несоблюдения Лондонской конвенции, которая имела в виду военное, а не мирное время.

Я охарактеризовал это предложение как «гуманизацию войны в мирное время», ибо весь смысл в том, чтобы подлодки предоставляли возможность командам спасаться. Я также указал, что это путь подготовки легализации войны и признания прав воюющей стороны за Франко. Мои возражения вызвали сильную растерянность и смущение среди англичан, которые признали, что я затронул большой принципиальный вопрос».

Уже 11 сентября Литвинов телеграфировал: «Многие из моих возражений в тексте учтены, и особенно выпукло отмечено непризнание прав воюющих сторон».

Принятое на конференции соглашение обязало всех ее участников принять решительные меры против пиратских действий на Средиземном море.


Фашистская агрессия в Испании до предела обострила обстановку в Европе. Все больше накалялась атмосфера и в Азии. 25 ноября 1936 года в Берлине было подписано соглашение между Германией, Италией и Японией. Оформился «Антикоминтерновский пакт». Незадолго до этого один из главарей гитлеровской Германии, Геринг, заявил на заседании кабинета в Берлине, что «столкновение с Россией неизбежно». Летом 1937 года Япония начала новую войну против Китая. Усилилось итало-германское вмешательство в дела Испании, интервенты окончательно сбросили маску, теперь уже открыто посылали Франко войска и оружие.

Литвинов – в разъездах. Встречи с дипломатами, конференции, заседания Лиги наций следуют непрерывной чередой. Он появляется в Москве на несколько дней и снова уезжает в Варшаву, Париж, Женеву, мобилизует аппарат полпредств. Майский в Лондоне действует не только по линии дипломатической, но и организует встречи с общественными деятелями, представителями творческой интеллигенции, которые начинают требовать от своего правительства энергичных действий против гитлеровской Германии. Во Франции советские дипломаты при помощи выдающихся ученых и общественных деятелей организуют нажим на правительство Блюма, заставляют его заявить, что Франция будет противиться германской агрессии.

В ноябре 1937 года в Брюсселе Лига наций созвала конференцию в связи с японской агрессией в Китае. Опасная игра западных держав была продолжена и в этом регионе. США, Англия и другие капиталистические страны показали, что они не намерены противодействовать агрессору в Азии, как они это делают в Европе. В декларации, принятой 24 ноября, конференция призвала Китай и Японию «прекратить враждебные действия и прибегнуть к мирным методам». И только.

Но при всей сложности положения на Дальнем Востоке Литвинов был убежден, что враг находится все же в Европе. В декабре 1937 года он дает интервью иностранному корреспонденту по поводу ситуации, сложившейся на Дальнем Востоке. Выдержка из этой беседы появилась в иностранной печати в канун войны. Литвинов сказал, что «Антикоминтерновский пакт» – это угроза отнюдь не только Советскому Союзу, а в первую очередь Франции и Англии. Идеология мало значит для фашистских разбойников. Гитлер милитаризировал рейх и встал на путь грубого гангстеризма Муссолини и японцы идут за ним, ибо надеются получить свою долю в награбленной добыче. Но жертвами этих завоеваний в первую очередь станут богатые капиталистические страны. Английский и французский народы бездействуют, а их лидеры ослеплены. Гитлеровская Германия в первую очередь нападет на Францию и Англию, ограбит эти страны. Советский Союз будет последней страной, на которую нападет гитлеровская Германия. Литвинов закончил свое интервью следующими словами: «У нас есть Красная Армия и огромная территория…»

Тем временем Япония все больше осложняет отношения с Соединенными Штатами Америки. Конфликт между ними становится неизбежным. Литвинов предупреждает об этом американского посла Дэвиса. Но тот отшучивается. У Дэвиса много других забот. Его жена, известная американская миллионерша, пригнала из Западного полушария в Одессу роскошную парусную яхту. Миссис Дэвис любит рекламу, и в мировой печати появилось множество статей об этом вояже и яхте, экипаж которой насчитывает сорок матросов и офицеров. Об этом западные журналисты пишут больше, чем о вопросах европейской безопасности и положении на Дальнем Востоке. Литвинов обращает внимание Дэвиса на тот факт, что в сложнейшей ситуации в мире американская пресса занята пустяками. Дэвис успокаивает советского дипломата: Литвинов не должен так мрачно смотреть на вещи. Все как-нибудь уладится.


Каждый раз, возвращаясь в Москву из заграничной поездки, Литвинов пристально всматривался в окружавший его мир, от которого он все же был оторван по той причине, что, будучи «специалистом партии» по дипломатическим делам, много времени проводил за границей. Но тем глубже, конкретнее хотелось ему проникнуть в ту повседневную жизненную атмосферу, в которой жила страна, ее люди.

Как-то в очередной приезд из Женевы Литвинов был на приеме в Московском Совете. С живым интересом он слушал ораторов, расспрашивал о каждом выступавшем, интересовался его возрастом, профессией, служебным положением, пристально вглядывался в лица этих молодых людей, как он их называл, которые завтра должны были прийти на смену старшему поколению большевиков и стать у руля страны. В творческие силы народа он верил безгранично.

Но другое все больше беспокоило Литвинова в те годы. Он видел, какие чуждые духу ленинизма процессы начались в стране. Людьми начали овладевать страх, неуверенность, подозрительность. Эти явления становились все более ощутимыми, они сковывали, мешали работать и жить, отдавать сполна свои способности строительству нового общества, ради чего и была совершена революция.

Однажды Литвинов должен был пойти на прием в иностранное посольство. Он спросил у Крестинского, кто из сотрудников Наркоминдела приглашен на этот прием.

– Приглашены многие, но пойдут не все, – сказал Крестинский.

– Почему? – спросил Литвинов.

– Боятся, – ответил Крестинский.

С тех пор Литвинову пришлось в приказном порядке отправлять своих сотрудников на дипломатические приемы.

Положение Литвинова, руководителя советской дипломатии, казалось прочным и незыблемым, признание его заслуг всячески подчеркивалось. В 1936 году на VIII Чрезвычайном съезде Советов Литвинов был избран в президиум съезда, вошел в редакционную комиссию для установления окончательного текста Конституции. Он выступил с большой речью, изложение которой «Правда» опубликовала на первой полосе. 6 декабря 1936 года «Правда» поместила фотографию, на которой Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и Литвинов голосовали за окончательный текст Конституции Советского Союза.

Свои отношения со Сталиным Литвинов понимал как отношения двух коммунистов, связанных общей идеей. Признавая руководящее положение Сталина как Генерального секретаря партии, Литвинов никогда не лебезил перед ним Об этом свидетельствуют все, кто наблюдал их отношения.

В 1936 году в особняке Наркоминдела на Спиридоновке состоялся прием в связи с отъездом американского посла Буллита. В это время позвонил Сталин. К телефону подошел секретарь Литвинова Ю. М. Козловский.

– Где товарищ Литвинов? – спросил Сталин.

– Он дает завтрак в связи с отъездом Буллита.

– Можете вы с ним связаться?

– Постараюсь.

– Тогда передайте ему, что мы с ним условились встретиться. Я жду его до четырех часов, пусть он ко мне приедет. Позже я буду занят.

– Я все это передам товарищу Литвинову.

О звонке Сталина Козловский сообщил Литвинову. Тот ответил:

– Ну хорошо. Я, очевидно, успею закончить прием и поеду к Сталину.

В. Н. Барков, член партии с 1906 года, долгие годы работавший заведующим протокольным отделом Наркоминдела, свидетельствует: «Литвинов всегда держался с большим достоинством. Это была естественная, неделанная форма его поведения. Ему были совершенно чужды лесть и подхалимство, терпеть этого не мог у других. Было бы дико даже представить, что он может в поведении или в постановке вопроса отступить от партийных норм. На первых порах деятельности Литвинова, когда были так живы ленинские нормы в отношениях между людьми, просто исключалось, что Литвинов способен проявить подобострастие к кому-либо. Но и позже Литвинов остался таким, каким он был всегда. Вспоминаю такой случай – это было в 1935 году. Вместе с Максимом Максимовичем я шел по Кремлю, направляясь в правительственное здание. Неожиданно на дорожке показался Сталин, направлявшийся в нашу сторону. Литвинов не проявил ни малейшего волнения, ни на йоту не изменилась его походка, скупые жесты. Подошел Сталин. Они поздоровались. Литвинов сказал Сталину: „Познакомьтесь, Иосиф Виссарионович, это Владимир Николаевич Барков, который недавно назначен заведующим протокольным отделом Наркоминдела“.

Сталин, у которого была очень хорошая память, поздоровался со мной, заметил: «А, помню, помню. Мы вас, товарищ Барков, быстро забрали из Китая».

Это замечание было сделано в связи с тем, что во время событий на КВЖД меня срочно отозвали из Китая, где я был консулом.

Обменявшись еще какими-то фразами, Сталин и Литвинов распрощались и пошли в разные стороны…»

Работать становилось все труднее. Настроения неуверенности и подозрительности все больше проникали в Наркоминдел. Из аппарата наркома вырывали то одного, то другого сотрудника. Им предъявлялись обвинения в антисоветской деятельности.

В 1937–1938 годах были арестованы почти все заместители Литвинова. Первый заместитель наркома Крестинский прошел по процессу так называемого «право-троцкистского блока» и был расстрелян. Такая же судьба постигла Карахана. Был арестован один из самых близких Литвинову товарищей – Борис Спиридонович Стомоняков.

В тот день, когда это произошло, Литвинов как раз вернулся из-за границы. Узнал, что Стомоняков стрелялся и находится в тюремной больнице. Литвинов бросил все дела, позвонил Сталину, попросил немедленной встречи. Сталин сказал:

– Приезжайте.

И вот их краткий, драматический разговор:

– Товарищ Сталин, я ручаюсь за Стомонякова. Я знаю его с начала века и вместе с ним выполнял сложнейшие поручения Ленина и ЦК. Я ручаюсь за Стомонякова, – повторил Литвинов.

Сталин молча, раскуривая трубку, медленно ходил по кабинету. Остановился возле Литвинова, смотрел прямо в глаза холодным, изучающим взглядом, потом сказал:

– Товарищ Литвинов, вы можете ручаться только за себя…[41]

Литвинов ушел. Что чувствовал он, старый большевик, вступивший в ленинскую партию в год ее основания? Об этом можно только догадываться.

Как повсюду в стране, в Наркоминделе проходили собрания, на которых осуждали «врагов народа». Ни на одно «проработочное» собрание Литвинов не явился. Ни единого заявления по поводу «врагов народа» не сделал. Заведующий отделом печати Наркоминдела Е. А. Гнедин вспоминал, что в 1937 году на одном из заседаний парткома НКИД В. П. Потемкин, назначенный первым заместителем наркома, настойчиво потребовал, чтобы Литвинов сказал, что он думает по поводу процесса Крестинского, ведь Крестинский был первым заместителем Литвинова. Литвинов ответил:

– Читайте газеты. Там все написано. Или вы хотите, чтобы я сказал больше, чем сказано в газетах? Разве вы газетам не верите?

Потемкин больше вопросов не задавал.

В те годы Литвинов лишь при крайней необходимости вызывал из-за границы полпредов и других дипломатических сотрудников. Знал, что обратно из Москвы они уже могут и не уехать. Полпред в Венгрии Александр Артемьевич Бекзадян приехал в Москву без вызова Литвинова. Максим Максимович потребовал, чтобы он немедленно уехал. Бекзадян уехать не успел.

В начале 1937 года Литвинов приехал в Париж, где предстояла встреча с В. П. Потемкиным, он в то время был еще полпредом СССР во Франции. Необходимо было обсудить неотложные проблемы, связанные с англо-французской политикой в испанском вопросе. В Париж были вызваны и некоторые полпреды.

Во французскую столицу Литвинов прибыл из Женевы рано утром. Он заранее предупредил Потемкина, что встречать на вокзале его не надо. Париж еще спал. Максим Максимович заблаговременно отправил своего «ангела-хранителя» в полпредство и остался наедине с дипломатом, которого знал еще со времен гражданской войны. Они медленно шли по пустынным улицам. Литвинов угрюмо молчал. И вдруг его прорвало:

– Я больше не могу… эти аресты, славословия. Куда мы катимся, погибают соратники Владимира Ильича…

Вспышка кончилась так же внезапно, как и началась. Побагровевшее лицо постепенно бледнело, принимало обычное выражение.

Потемкин встретил Литвинова у ворот полпредства. Внимательно рассматривал его, стараясь понять, почему он проделал весь путь от вокзала пешком…


Тем временем европейская трагедия стремительно развивалась. Политика попустительства Гитлеру принесла новые горькие плоды. 12 марта 1938 года гитлеровские войска вторглись в Австрию. Произошел аншлюс. Австрия как самостоятельное государство больше не существует, она превращена в «немецкую землю», а во главе ее становится гитлеровский эмиссар Зейсс-Инкварт. Оценивая создавшуюся обстановку, Литвинов в инструктивном письме советскому послу в США писал: «Рузвельт и Хэлл продолжают дарить мир своими проповедями, но в то же время палец о палец не ударяют в пользу мира».

Капиталистическая Европа покорно приняла этот новый акт разбоя. Лишь Советский Союз выступил против агрессивной политики Германии. 17 марта Литвинов устроил пресс-конференцию для советских и иностранных журналистов. По поручению Советского правительства он заявил, что СССР готов принять активное участие во всех мероприятиях, направленных на организацию коллективного отпора агрессору. Литвинов предупреждает, что завтра может быть поздно, но сегодня время для этого еще не ушло. Но Лига наций молчала. Не откликнулись на призыв Советского правительства и великие державы – Англия, Франция, США.

В апреле английский премьер-министр Чемберлен отправился в Рим и подписал с Муссолини соглашение, по которому между Англией и Италией устанавливались «добрососедские отношения». Англия признала захват Эфиопии, фактически легализовала итальянскую интервенцию в Испании. Франция нанесла удар с другой стороны, закрыв франко-испанскую границу.

Комитет по невмешательству практически уже прекратил свою деятельность. Но это не меняло положения дел. 19 апреля 1938 года министр иностранных дел республиканской Испании Альварес дель Вайо заявил, что продолжение политики «невмешательства» может теперь означать только решительное желание задушить народ, который борется за свою независимость, за мир и за будущее европейской свободы и демократии».


Еще в конце 1937 года началась подготовка к XVIII съезду партии. В этот период Литвинову чаще, чем обычно, приходилось встречаться со Сталиным, который в политическом отчете готовил большой раздел о международном положении Советского Союза. Обычно к участию в разработке этих разделов привлекались Д.З. Мануильский, ответственный работник Коминтерна, и Е. С. Варга, крупнейший знаток мировой экономики и политики, с которым Сталин очень считался. Сталин свои доклады готовил сам. Но прежде чем окончательно сформулировать основные идеи и положения доклада, обычно привлекал очень ограниченный круг советников. Сталин вызывал Литвинова, показывал ему отдельные места доклада, просил представить справки и документы по отдельным вопросам мировой политики.

В первые месяцы 1938 года по всей стране прошли областные и республиканские партийные конференции. Ленинградская VIII областная и VI городская объединенная партийная конференция выдвинула Литвинова делегатом на съезд партии, который открылся 10 марта 1939 года в Москве. Большинства делегатов, которых Литвинов знал по предыдущему съезду, на этот раз не было. Почти все областные и республиканские партийные комитеты возглавлялись новыми людьми, почти во всех народных комиссариатах были новые руководители.

В политическом отчете Центрального Комитета ВКП (б) был дан анализ международного и внутреннего положения Советского Союза за пятилетие, истекшее со времени предыдущего съезда партии. В области международной за это время произошли громадные изменения. Капиталистические страны пережили серьезные потрясения в области политики и экономики. Пик экономического кризиса прошел, но его последствия еще дают себя знать. Обострилась борьба за передел мира, рухнула система послевоенных договоров, и война уже идет в различных районах земного шара. Империалистические государства не оставили надежды задушить единственное социалистическое государство силой оружия.

Для Советского Союза этот пятилетний период, несмотря на все трудности и сложности развития, был периодом дальнейшего роста экономики, культурного подъема, роста политической и военной мощи, периодом настойчивой и целеустремленной борьбы за мир.

На съезде был избран новый состав Центрального Комитета ВКП (б). Литвинов был одним из немногих членов ЦК, избранных на XVII съезде и вошедших в его новый состав.


К лету 1938 года стало ясно, что вряд ли удастся использовать Лигу наций для обуздания агрессоров, но советская дипломатия не пренебрегала любой возможностью для этой цели. 10 мая в Женеве открылась 101-я сессия Совета Лиги наций. Литвинов прибыл туда накануне сессии, сразу же принял министра иностранных дел Румынии Петреску-Комнена, а потом встретился с английским министром иностранных дел Галифаксом. Из бесед с английским дипломатом стало ясно, что Лондон намерен продолжать политику поддержки итало-германской интервенции. Галифакс заявил на сессии, что политика умиротворения встречает международную поддержку.

Сессия показала, что малые государства, подталкиваемые английской дипломатией, намерены уйти от обязательств, всячески будут уклоняться от участия в санкциях против агрессора. Заявление по этому вопросу сделал представитель Швейцарии. Эту страну использовали в качестве острия клина, при помощи которого намеревались протолкнуть такие же заявления и других государств. Выступил Альварес дель Вайо, сказал, что Франция и Англия «постановили разрешить Германии и Италии свободно вмешаться в пользу испанских мятежников».

Потом выступал Литвинов. «Присутствующие здесь и находящиеся вне этих стен, – сказал Литвинов, – знают точку зрения Советского правительства. Они знают, что если бы зависело от взглядов и желаний Советского правительства, то Лига наций давно выполнила бы все свои обязательства в отношении государства, входящего в Лигу. Не Советское правительство было бы препятствием к выполнению Советом [Лиги] требований, сформулированных здесь представителем Испании».

Сделает ли что-нибудь в этой ситуации Лига наций? Нет. Она уже почти мертва. Александра Михайловна Коллонтай, находившаяся вместе с Литвиновым в Женеве, пишет в Стокгольм: «Международная обстановка чрезвычайно напряжена. Но не здесь, в Женеве, будет найдено решение». Советская дипломатия продолжает сражаться, делает все возможное для поддержки республиканской Испании.

Литвинов посоветовал Альваресу дель Вайо обратиться в Лигу наций с требованием осудить итало-германскую интервенцию и применить в соответствии со статьей 16 устава Лиги коллективные санкции против агрессоров. Три дня шла борьба за то, чтобы этот вопрос был поставлен на обсуждение. Французский журналист Андре Симон писал: «Это было зрелище, исполненное пафоса и трагизма. Наконец резолюция, предложенная Совету сеньором дель Вайо, была поставлена на голосование. „Нет“, произнесенное среди мертвой тишины лордом Галифаксом и Жоржем Боннэ, прозвучало как пощечина. Напряжение в зале становилось невыносимым. Один только советский представитель поддержал республиканскую Испанию. Рядом со мной послышались рыдания корреспондентки одной швейцарской газеты. Сеньор дель Вайо и его спутники вышли с заседания смертельно бледные, но с высоко поднятой головой. У входа в отель французского министра иностранных дел окружают журналисты, ему кричат: „Вы умертвили Испанию!“ Побледневший Боннэ удирает от журналистов».

Политика западных держав открыла Гитлеру путь к новым агрессивным действиям. В мае после ряда провокаций германские войска начали стягиваться к чехословацкой границе. Задача была ясна: расчленить Чехословакию, оторвать от нее Судетскую область, ликвидировать союзнические связи этой страны с Советским государством.

СССР бдительно следил за этими шагами гитлеровской Германии. Еще 16 марта 1938 года Литвинов заявил в интервью иностранным журналистам, что в случае нападения на Чехословакию Советский Союз выполнит свои договорные обязательства. 25 апреля эту точку зрения Советского правительства высказал Калинин.


В первой половине 1938 года страна готовилась к выборам в Верховный Совет РСФСР. Литвинова выдвинули кандидатом в депутаты в том же Петроградском округе Ленинграда, где он баллотировался на выборах в Верховный Совет СССР, и Литвинов выехал для встречи со своими избирателями, решив использовать эту встречу для того, чтобы осветить жгучие международные проблемы. 23 июня в Народном доме состоялась эта встреча, на которую пришло более двух тысяч человек. По поручению избирателей инженер завода «Электрик» Фалин тепло приветствовал Литвинова. Потом выступали химики, машиностроители, партийные работники.

В своей речи Литвинов показал, как развивалась международная обстановка после мировой войны, как Англия и Франция не желали признавать Советский Союз. Он привлек внимание слушателей к угрозе со стороны фашистских государств – Германии и Италии. «Наши пакты с Францией и Чехословакией, – сказал Литвинов, – помимо оказания помощи в случае войны имеют также целью предотвращение или уменьшение самой опасности войны в определенных частях Европы. Перед лицом угрозы, нависшей теперь над Чехословакией, всему миру должно быть ясно, что советско-чехословацкий пакт эту свою функцию выполняет, что он является наиболее, если не единственно крупным фактором, разрежающим атмосферу вокруг Чехословакии… Чехословакия является обороняющейся стороной, и… ответственность за последствия во всяком случае будет нести сторона нападающая».

Огромный зал Народного дома ответил громом оваций, раздавались выкрики: «Смерть фашизму!» Литвинов продолжил: «От той грозной силы, которую должна была представлять собой Лига наций, осталась лишь бледная тень… Лига наций разбита параличом, и если не будет принято срочных мер к ее реставрации, то она к моменту начала конфликта окончательно рассыплется».

Все свои речи перед соотечественниками Литвинов заканчивал одной мыслью, одним призывом: крепить оборонную мощь страны. Так он сделал и на этот раз в Ленинграде: «Если, однако, вопреки ожиданиям случится самое худшее и сохранить мир вопреки нашей политике не удастся, то мы знаем, что защита нашего государства находится в крепких, умелых руках нашей славной Красной Армии, нашего Красного Флота и Красной Авиации, вокруг которых объединится весь советский народ».


Советское правительство считает своей важной внешнеполитической задачей спасение Чехословакии от гитлеровского вторжения. Литвинов отдает этой цели всю свою энергию. 22 августа он принял германского посла Шуленбурга, который пытался выяснить настроения Чехословакии, Англии, Франции и СССР относительно действий Германии. Советский нарком заявил, что «чехословацкий народ, как один человек, будет бороться за свою независимость… Мы также выполним свои обязательства перед Чехословакией». Шуленбург в записи этой беседы отметил, что Литвинов выявил истинную цель, которую преследовало гитлеровское правительство. Шуленбург дословно записал слова Литвинова: «Германия не столько озабочена судьбами судетских немцев, сколько стремится к ликвидации Чехословакии в целом».

В сентябре Литвинов ведет беседы с французским поверенным в делах Пайяром. Он разъясняет ему, что Франция по договору обязана помочь Чехословакии в случае германского нападения.

По поручению правительства Литвинов выдвинул предложение созвать совещание военных экспертов трех стран для обсуждения вопросов военной помощи Чехословакии. «Трудно представить себе общую защиту Чехословакии тремя государствами без предварительного обсуждения практических мер их военными экспертами, – говорит он Пайяру. – Мы готовы участвовать в таком совещании».

Франция отвергла предложение. Англия продолжала интриги, готовилась к окончательной сделке с Гитлером. Когда Литвинов в конце сентября выехал в Женеву, судетский кризис уже был в полном разгаре. На границе с Чехословакией были сконцентрированы германские войска. Лига наций продолжала заниматься второстепенными вопросами. Литвинов снова сделал попытку повернуть ее к практическим делам европейской безопасности. Из-за интриг представителей Англии и Франции вопрос о Чехословакии не был внесен в повестку дня Ассамблеи Лиги наций. Тогда Литвинов, выполняя поручение Советского правительства, выступил по этому вопросу на заседании Ассамблеи. Критическая обстановка, сложившаяся в Европе, позволила ему быть более резким, чем раньше. Он предупреждает, что не сегодня-завтра в Европе разразится война. «Избежать проблематической войны сегодня и получить верную и всеобъемлющую войну завтра, да еще ценою удовлетворения аппетитов ненасытных агрессоров и уничтожения и изуродования суверенных государств, – не значит действовать в духе пакта Лиги наций. Премировать бряцание оружием и обращение к оружию для разрешения международных проблем, иначе говоря, премировать и поощрять наступательный сверхимпериализм в до сих пор неслыханных формах – не значит действовать в духе пакта Келлога – Бриана».

Это было последнее выступление Литвинова в Лиге наций. Жизнь показала, что западные державы, и в первую очередь Англия и Франция, ослепленные ненавистью к Советскому Союзу, окончательно предают мир в Европе. Они намерены откупиться от Гитлера, отдав ему Чехословакию, а тем самым, как им казалось, направить германскую агрессию в сторону СССР. Теперь уже у Литвинова на этот счет нет никаких сомнений. Эндрю Ротштейн свидетельствует: «Когда Максим Максимович прибыл в сентябре в Женеву, я в тот же день задал ему вопрос: что будет с чехами? Литвинов ответил: англичане продадут чехов».

В Берлине были хорошо осведомлены об этих намерениях и планах английских и французских правящих кругов. 26 сентября Гитлер выступил в Берлине с очередными угрозами уничтожить Чехословакию. Судьба этой страны была окончательно решена. Пытаясь «умиротворить-, Гитлера, Чемберлен и Даладье прибыли в Мюнхен, где 29 и 30 сентября 1938 года состоялась конференция четырех держав – Англии, Франции, Германии и Италии. Произошел сговор с Гитлером за счет Чехословакии. 30 сентября было подписано Мюнхенское соглашение, расчленившее чехословацкое государство. Вернувшись в Англию, Чемберлен заявил встречавшим его на Крайдонском аэродроме журналистам, что мир спасен. В действительности мир сделал еще один шаг к самой кровопролитной войне в истории человечества. Это сразу же констатировали коммунисты Европы и Америки, обратившись 9 октября 1938 года с воззванием к народам, в котором указывалось, что „мюнхенское предательство не спасло мир, а лишь поставило его под угрозу, ибо оно нанесло удар союзу сил мира во всех странах и поощрило фашистов“.

Гитлеровцы были поощрены, как никогда раньше. После еще одной бескровной победы над западными демократиями они выжидающе смотрели в сторону Советского Союза. Как повернутся дела там? В германских документах, захваченных после войны американцами, обнаружены письма советника германского посольства в Москве фон Типпельскирха. Он доносил в Берлин сразу же после мюнхенской сделки – 3 и 10 октября: «То, что политика пактов и союзов не удалась, а идея коллективной безопасности провалилась и что Лига наций разрушила надежды, которые на нее возлагали, не может, по-моему, остаться без последствий для советской политики… В свете нашего опыта мне представляется возможным, что Сталин сделает из провала советской политики выводы, касающиеся некоторых лиц. в этой связи я в первую очередь думаю о Литвинове…»

Это письмо гитлеровского дипломата достаточно ясно раскрывает затаенные замыслы, вынашивавшиеся в Берлине.

Теперь события развивались еще более стремительно. В Испании трагедия шла к своему финалу. Республиканская армия была задушена превосходящими силами германо-итальянских интервентов. 4 марта 1939 года в советских газетах было опубликовано сообщение: «В связи с тем, что лондонский Комитет по невмешательству уже давно перестал функционировать и потерял смысл своего существования, Совнарком СССР 1 марта с. г. постановил отозвать своего представителя из состава Комитета по невмешательству».

20 марта чехословацкий президент Гаха и министр иностранных дел Хвалковский прибыли в Берлин, и их сразу же доставили в имперскую канцелярию. Гитлер в присутствии Риббентропа и Геринга передал чехословацким деятелям документ, в котором говорилось, что чехословацкое правительство слагает с себя все полномочия и передает их Германии. Гитлер заявил, что утром Прага будет оккупирована вермахтом и любой, кто попытается оказать сопротивление, будет раздавлен.

Буржуазное правительство Чехословакии предпочло подчиниться империалистическому диктату, принеся в жертву национальные интересы своего народа, хотя СССР неоднократно заявлял о верности договору 1935 года, о готовности вместе с Францией и Чехословакией принять эффективные меры для обеспечения безопасности последней и пойти дальше своих договорных обязательств, оказав военную помощь и без участия Франции, если Чехословакия будет сама защищаться и попросит об этой помощи.

В эти трагические дни Советское правительство пытается сделать все возможное, чтобы предотвратить новые акты агрессии со стороны гитлеровской Германии, все же создать барьер на пути «третьего рейха». Еще активнее стала деятельность советских дипломатов в Лондоне. Париже и других европейских столицах. Через советские полпредства мобилизуется общественное мнение, ведутся переговоры с министерствами иностранных дел.

В Женеве Литвинов больше не появляется. Были ли напрасны усилия, которые советская дипломатия предпринимала в этой международной организации? Конечно нет. Под давлением советской дипломатии Лига наций вынуждена была обсуждать все случаи нарушения мира в любом районе земного шара. Это сдерживало потенциальных агрессоров, заставляло их оглядываться на мировое общественное мнение. Лига почти не применяла экономических санкций к агрессорам, но обсуждение этих вопросов в Совете и на Ассамблее заставляло европейские и другие государства сдерживать свои экономические отношения с Германией и Италией, ограничивать туда экспорт своих товаров, в том числе стратегических. Но как международная организация Лига наций оказалась не в состоянии обеспечить мир.

Через три года после начала второй мировой войны английский министр иностранных дел Идеи сказал: «Старая Лига наций провалилась не потому, что ее аппарат был порочный, а потому, что в ней не были представлены силы и течения, поддерживающие ее». Еще более категоричную характеристику Лиге наций дал американский исследователь Луиджи Стурца. «Ошибка прошлого, – писал он, – заключалась в том, что в состав Лиги наций входили государства, которые не могли взять на себя ответственность, вытекающую из членства в Лиге наций: впоследствии они превратились во врагов Лиги и саботировали ее мероприятия».

Но, конечно, подлинные причины провала Лиги наций значительно глубже. В течение четырнадцати лет, с момента возникновения этой международной организации, она действовала как антисоветская сила. В этом направлении мобилизовались все ее силы и возможности. Вступление Советского Союза в Лигу наций затормозило процесс консолидации антисоветских сил. Но за пять лет эти антисоветские тенденции окончательно не могли быть преодолены. Тем более что главные капиталистические страны – участники Лиги, Англия и Франция, после возрождения германской угрозы главную свою цель видели в том, чтобы направить эту угрозу против Советского Союза.


С того момента, когда стало ясно, что вслед за захватом Австрии Германия уничтожит и самостоятельность Чехословакии, Советский Союз вел переговоры с Англией и Францией о создании «фронта мира» против гитлеровской агрессии. Литвинов, непосредственно ведший эти переговоры, прекрасно понимал, что до тех пор, пока Чемберлен находится у власти, с Англией договориться не удастся. Но такие переговоры способствовали усилению антифашистских тенденций в этих странах.

Между тем Литвинову становилось все труднее работать. Он еще стоял во главе советской дипломатии, но стал замечать, что вокруг него постепенно образуется вакуум. Уже после XVIII съезда партии по поручению Сталина Потемкин публикует в «Большевике» и в других органах печати статьи по внешнеполитическим вопросам. Литвинов узнает об этих статьях лишь после их опубликования. В Наркоминдел приходят новые люди, назначенные без ведома Литвинова. Заведующих отделами начинают называть начальниками. Ему становится известно, что не все советские полпреды шлют ему информацию, без которой никакие дипломатические решения невозможны. Многие из них направляют свои донесения Молотову, минуя Литвинова. Выясняется, что дипломатические функции переданы некоторым советским торгпредам, а Д. Г. Канделаки, торгпред в Берлине, сравнительно давно имеет непосредственный контакт по дипломатическим вопросам с Молотовым. В сложных условиях могут возникнуть различные ситуации, требующие неоднозначных шагов, поисков, возможны и вероятны компромиссы. Но то, что происходило за спиной руководителя внешнеполитического ведомства Литвинова, не вписывается в принципы ленинской дипломатии.

Литвинов понял, что он уже не в силах изменить положение. И тогда он пишет в правительство заявление о немедленной отставке. Но когда заявление написано, начинается внутренняя борьба: подать или не подать? Не будет ли трусостью уход с поста в такое сложное и тревожное время? Достойно ли это? Но с другой стороны, этот проклятый вакуум. Ему уже не доверяют. Вероятно, за его спиной предпринимаются какие-то действия, за которые он отвечать не может и не должен. Значит, надо подавать заявление. Но что важнее – остаться до конца на посту или уйти, что достойнее и принципиальнее? Он размышляет… И не подает заявления, прячет его в сейф. Он остается на посту.

После выхода СССР из Комитета по невмешательству Литвинов из Москвы никуда не выезжал. Он ведет переговоры с англичанами. В конце марта в Москву прибыла японская делегация, с которой Литвинов ведет переговоры по вопросу о режиме рыболовства в дальневосточных водах. Японцы пытаются выторговать наиболее благоприятные условия, тайно надеясь усилить шпионаж против Советского Союза. Литвинов, выполняя указания правительства, не идет ни на какие уступки, сводит на нет их условия.

Внешне он так же спокоен, методичен, подтянут, как всегда, от него ничего не ускользает, и он быстро реагирует на действия своих партнеров по переговорам. Не теряет самообладания, все так же ровен с окружающими, внимателен к родным и близким. 3 апреля 1939 года Литвинов пишет жене в Свердловск, где она вела курс английского языка: «Милая, получил твое письмо сегодня и спешу послать тебе несколько строк вместе с грелкой. Меня тревожит твой бронхит, ведь у тебя он уже был этой зимой, и я знаю, как это прилипчиво. Постарайся во что бы то ни стало от него отделаться и до тех пор не выходить из комнаты, иначе он может держаться месяцами. Помнишь тот год, когда у меня был бронхит целое лето, и только в Меране я от него отделался». Но накопившееся напряжение ищет выхода: «Только теперь, когда мы наконец подписали рыболовное соглашение, я почувствовал, как я устал – до изнеможения. Японцы меня измучили. Настоящая чума. Несколько раз мне приходилось брать себя в руки, чтобы не надавать им пощечин. Рад, что кончилось.

У нас здесь гостила четыре-пять дней британская делегация. Глава – типичный представитель государственных кругов нахального образца, его жена англизированная американка. Очень энергичная и жадная до развлечений. Каждый вечер ходила в театр… «Лебединое озеро» с Улановой привело их в настоящий восторг. Все они были очарованы сверх всякой меры. Но как я хотел бы отдохнуть несколько дней, хотя бы на даче – в особенности теперь, когда весна так быстро надвигается!»

Догадывался ли тогда Литвинов, что скоро ему придется отдохнуть, но только не несколько дней, а около двух лет? Домой он возвращается мрачным.

Апрель был заполнен напряженной работой. Литвинов принимал иностранных дипломатов, вел переговоры, совещался с членами коллегии, принял сотрудника, назначенного на дипломатическую работу в Монгольскую Народную Республику, подробно говорил с ним о его задачах, давал советы, пожелал счастливого пути.

В конце апреля произошел эпизод, приобретающий особый смысл в свете последовавших событий. Утром 27 апреля Литвинова вызвали к Сталину. Вызвали не одного, вместе с полпредом в Лондоне Майским, (который тогда находился в Москве. Обсуждался вопрос о переговорах с англичанами и французами. Майский свидетельствует: «Впервые я увидел, как сложились отношения между Литвиновым, Сталиным и Молотовым. Обстановка на заседании была накалена до предела. Хотя Сталин выглядел внешне спокойным, попыхивал трубкой, чувствовалось, что он настроен к Литвинову чрезвычайно недружелюбно. А Молотов буйствовал, непрерывно наскакивал на Литвинова, обвинял его во всех смертных грехах».

Что же послужило поводом для недовольства? Дело в том, что, направляясь из английской столицы в Москву, Майский сделал остановку в Хельсинки, где нанес визит вежливости министру иностранных дел Финляндии Эркко, бывшему в 1929–1932 годах послом в Москве. Во время беседы Эркко спросил у Майского, что он думает о европейской ситуации. Майский в общей форме ответил на вопрос. Так он всегда поступал в Лондоне во время бесед с дипломатами. Содержание беседы Майского с Эркко проникло в печать, и этот факт был использован, чтобы упрекнуть Литвинова в том, что его сотрудники «распустились».

– Какое Майский имел право разговаривать с Эркко? – резко спросил Сталин.

– Товарищ Сталин, это обычный разговор двух дипломатов, и от такого разговора он не мог уйти, – ответил Литвинов.

Сталин промолчал. На следующий день Майский выехал в Лондон. Встреча со Сталиным и Молотовым оставила у него тяжкое чувство горечи и недоумения. Но он не мог предположить, что судьба Литвинова как народного комиссара уже решена. 3 мая в Лондоне Майский присутствовал на большом дипломатическом приеме. К нему подошел китайский посол в Лондоне.

– Вы уже знаете новость? Литвинов ушел в отставку! – сказал он.

«Я ошеломленно посмотрел на китайского дипломата», – свидетельствует Майский.

Вот что произошло в те дни в Москве.

В ночь с 3 на 4 мая здание Наркоминдела было оцеплено войсками НКВД – ожидался приезд Берии. Прибывшие утром Молотов, Маленков и Берия сообщили Литвинову о его снятии с поста народного комиссара.

Около десяти утра Литвинов уехал за город, на дачу. Там уже находился взвод охраны НКВД. Правительственный телефон был отключен. Литвинов по городскому телефону, связанному с Москвой, позвонил Берии, спросил:

– Зачем понадобилась эта комедия с охраной?

Берия, хохотнув, ответил:

– Максим Максимович, вы себе цены не знаете. Вас охранять надо.

Литвинов бросил трубку.

К двенадцати часам в здание Наркоминдела снова прибыли Молотов и Берия. Затем по вызову Берии прибыл Деканозов.

Сотрудников Наркоминдела в здание не пустили. Они топтались на лестничной площадке. Потом их позвали. Молотов сообщил, что отныне он является народным комиссаром по иностранным делам. Сказал, что наведет здесь кадровый порядок.

Берия через стеклышки пенсне буравил взглядом сотрудников. Остановил взгляд на Павле Назарове, исполнявшем обязанности помощника главного секретаря Наркоминдела, секретаре комсомольской организации. Незадолго до описываемых событий был арестован отец Павла, старый большевик Степан Иванович Назаров, член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), делегат XVII съезда партии. Сразу же после ареста старшего Назарова Павел был исключен из партии, но Литвинов добился его восстановления в рядах ВКП(б).

– Назаров, за что посадили вашего отца? – спросил Берия.

– Лаврентий Павлович, вам, наверное, это известно лучше, чем мне.

Берия усмехнулся:

– Об этом мы с вами потом поговорим.

Жена Назарова Зинаида Абрамовна вспоминает: «4 мая Павлик с работы не вернулся. Утром он надел недавно сшитый новый костюм, только без жилета, он его не признавал. В то время не было для молодежи лучше одежды, чем юнгштурмовка. Около двенадцати часов ночи Павлик позвонил: „Не волнуйся, я приеду домой поздно“. Я собралась уже спать. Вдруг звонят в дверь. Открываю. Стоят трое в форме НКВД и двое штатских». Обыск шел всю ночь.

Через несколько дней в Наркоминделе состоялось общее собрание сотрудников. Новый народный комиссар Молотов сказал:

– В сердце Наркомата работал итальянский шпион. Вы его пригрели.

«Итальянским шпионом» Павел Назаров был назван потому, что родился в Генуе, куда бежали с сибирской каторги его родители – профессиональные революционеры. Павел прожил в Генуе три года и большевиком, направлявшимся в царскую Россию на подпольную работу, был привезен к родственникам Назаровых в Самару.

После отстранения Литвинова были арестованы многие сотрудники Наркоминдела. Их брали на улицах, вытаскивали из квартир, арестовывали в служебных кабинетах. Все арестованные сотрудники Литвинова погибли в лагерях. Уже тогда Федор Раскольников в письме Сталину скажет то, что не решился сказать никто: «Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый опытный и культурный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел…» Все репрессированные сотрудники Наркоминдела посмертно реабилитированы, в том числе отец и сын Назаровы. Вот выписка из документов: «Приговор Военной коллегии по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено».

После возвращения из лагеря в 1956 году жену Назарова пригласили в районный комитет партии и зачитали постановление Московского городского комитета КПСС: «Павла Степановича Назарова считать членом КПСС с 1931 года…» Номер партийного билета был указан тот, который стоял в нем к моменту ареста Назарова 4 мая 1939 года.

Через несколько дней был опубликован указ об освобождении M. M. Литвинова от обязанностей народного комиссара иностранных дел под предлогом, что он занял «ошибочную позицию, в особенности в оценке политики Англии и Франции».

Отставка Литвинова вызвала большой резонанс. Правительства многих государств мира созывали совещания, чтобы обсудить положение. Предполагался какой-то резкий поворот советской внешней политики.

В те дни советский полпред в Стокгольме Коллонтай записала в своем дневнике: «Литвинов ушел с поста народного комиссара иностранных дел. В Швеции и во всем мире творится что-то невообразимое. Друзья звонят целый день, телефон не умолкает. Ко мне прибежала наш искренний друг доктор Ада Нильсон, чтобы выяснить, что произошло. Такой растерянной я ее никогда не видела…

В каждой стране по-своему излагают версию отставки Литвинова. Финны утверждают, что Литвинов отставлен, ибо не мог решить вопрос об Аландских островах. Англичане и французы утверждают, что отставка Литвинова вызвана тем, что он не мог достичь соглашения с бывшими союзниками по первой мировой войне…

В фашистской Германии праздник. В официальных кругах гитлеровской иерархии царит неописуемая радость. Ушел Литвинов, который все время ожесточенно боролся против немецкой политики вооружения. Враги Советского Союза кричат о расколе в правящих кругах СССР…

Что думает Литвинов? Ведь Литвинов – это целая эпоха. Его имя вписано в историю…»

Мировая печать много писала об отставке Литвинова. Выступали журналисты и дипломаты, писатели и государственные деятели разных стран, строились предположения Догадки. Эдуард Эррио, выражая беспокойство прогрессивных кругов Франции, заявил с трибуны парламента: «Ушел последний великий друг коллективной безопасности».

Несомненно, Сталин понимал, что отставка политического деятеля, с именем которого связана мирная внешняя политика Советского Союза, может и неизбежно приведет к нежелательной реакции, в том числе в кругах зарубежных друзей Советского Союза, а главным образом народов, которые перед растущей угрозой наглеющего германского нацизма особые надежды возлагали на Советский Союз. Понимал и не сразу решился сделать этот шаг. Слишком велик был авторитет Литвинова в стране и во всем мире.

Однако шаг был сделан, и теперь его требовалось оправдать. В своей речи 31 октября 1939 года Молотов заявил, что Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру.[42] Это вводящее в заблуждение и деморализующее народ заявление было сделано в то время, когда гитлеровская Германия уже развязала вторую мировую войну и вела военную, политическую и дипломатическую подготовку к нападению на Советский Союз.

Литвинов на время исчезает с политического горизонта. Он полностью уходит в частную жизнь, если так можно охарактеризовать этот период его первой отставки. Сначала Литвинов с семьей живет на даче под Москвой, потом ему дают квартиру на одной из Мещанских улиц. У него никто не бывает. Первым человеком, который навестил Литвинова, был Б. Е. Штейн. Потом пришла А. В. Петрова. Максим Максимович был очень рад им.

Литвинов продолжает внимательно следить за развитием событий. А события не радуют. Англо-французская дипломатия продолжала вести свою двойственную политику: подталкивала Германию к войне с СССР и вела сепаратные переговоры с Гитлером. В этой тревожной обстановке необходимы были решительные и быстрые действия. Надо во что бы то ни стало выиграть время для подготовки страны к обороне. Переговоры с Германией оказались неизбежными.

23 августа в Москву прилетел гитлеровский министр иностранных дел Риббентроп, и в тот день с Германией был подписан пакт о ненападении.

Медленно тянулись тоскливые месяцы вынужденного простоя.

Литвинов большую часть времени проводит за городом. Изредка его навещают самые близкие друзья: Штейн, Суриц, Петрова. Говорят о погоде, литературе, о новых кинофильмах. Уманский не пришел ни разу.

В Большом театре давали «Лебединое озеро». Партию Одетты-Одиллии танцевала Галина Уланова. Литвинов решил пойти в театр. Это был его первый выход «в свет» после отставки. Зал был переполнен. Максим Максимович сидел с женой в третьем ряду. К нему никто не подходил, но в последнем антракте подошла их давняя знакомая Нина Ивановна Мирная, жена советского дипломата С. М. Мирного. Она поздоровалась. Литвинов заметил:

– О, вы храбрая женщина. Никого не боитесь.

Больше храбрецов не нашлось.

В 1940 году Литвинов написал Сталину письмо. Просил работу. Вызвал Литвинова не Сталин, а Жданов. Предложил пост председателя Комитета по вопросам культуры. Литвинов отказался, ответил, что это не его область деятельности. Вскоре Литвинова вывели из состава ЦК ВКП(б).

На пленуме ЦК Литвинов остался верен себе. Он взял слово:

– Мое более чем сорокалетнее пребывание в партии дает мне право и обязывает меня сказать здесь откровенно все, что я думаю по поводу происшедшего. Я не понимаю, почему обо мне стоит вопрос в той плоскости, в которой это было доложено.

Далее он говорил о необходимости и возможности если и не избежать войны, то оттянуть ее, изложил свои мысли о политике Советского Союза в отношении Англии и Франции. Сказал, что Германия нападет на Советский Союз. Он в этом глубоко убежден…

Речь Литвинова длилась десять минут в полной тишине. Лишь Молотов бросал реплики, пытался прервать Литвинова. Сталин, попыхивая трубкой, медленно прохаживался вдоль стола президиума.

Как только Литвинов умолк, начал говорить Сталин. Он резко отмел все, что сказал Литвинов.

Когда Сталин закончил свою речь, Литвинов прямо спросил у него:

– Так что же, вы считаете меня врагом народа?

Сталин остановился. Медленно, растягивая слова, сказал:

– Врагом народа не считаем, Папашу считаем честным революционером…

Вспомнил ли Литвинов в этот момент другое время, свою первую встречу со Сталиным в апреле 1907 года, перед V съездом партии. Литвинов находился по делам партии в Париже, жил на бульваре Понт-Ройяль, дом 85, в мансарде, и был занят подготовкой съезда. Партия остро нуждалась в средствах, чтобы снять помещение и обеспечить прожиточный минимум делегатам. Помог Горький. Алексей Максимович обратился к одному английскому миллионеру и уговорил его субсидировать съезд. Англичанин согласился (бывало в истории и такое), но потребовал, чтобы все делегаты выдали ему расписки в получении денег. Литвинову, как кассиру партии, пришлось заниматься и этими делами.

После Октября, когда Литвинов был назначен полпредом в Англии, капиталист, предъявив расписки, потребовал от него вернуть долг. Тогда Максиму Максимовичу с трудом удалось уладить дело с кредитором.

В конце апреля в Париж приехали делегаты от Тифлисской организации РСДРП. Среди них был и Джугашвили (Сталин). Последние три месяца он находился в Берлине и теперь направлялся в Лондон, где должен был проходить съезд. Вот тогда-то и произошла эта встреча. Литвинову шел 31-й год, Сталину – 28-й. Литвинов был широко известен всей партии, Сталина знали по его деятельности в Закавказье. Сталин дружески почтительно называл Литвинова его партийной кличкой – Папаша. Это было созвучно грузинскому «батоно» – обращение младшего к старшему. Литвинов привел Сталина на Понт-Ройяль, 85, водил по Парижу, рассказывал о Лондоне, об английских обычаях…

И вот теперь он стоит лицом к лицу со Сталиным, и тот бросает в онемевший зал:

– Папашу считаем честным революционером.

Но Литвинов не знает, что за его спиной с ведома Сталина уже фабрикуются материалы против «врага народа» Литвинова…


В те дни в кабинете Берии допрашивали арестованного в 1939 году Евгения Александровича Гнедина, заведующего отделом печати Наркоминдела. Как рассказывал Гнедин, Берия и Кобулов посадили его на стул, сами сели по обе стороны и ударами кулаков по голове устроили игру в «маятник». Били смертным боем, требовали, чтобы Гнедин дал показания против Литвинова.

Гнедин терял сознание. Его продолжали истязать. Окровавленными губами, приходя в сознание, Гнедин повторял:

– Максим Максимович Литвинов – честнейший человек, верный сын Коммунистической партии и народа…[43]


После отставки Литвинова в мировой прессе, зарубежных правительственных и общественных кругах появилось много догадок о будущей судьбе дипломата. Позже в зарубежной печати стал подниматься вопрос, почему он уцелел в годы репрессий.

Поскольку этот вопрос возник давно и до сих пор является предметом обсуждения, на него должен быть дан ответ, особенно сейчас, когда в условиях гласности и открытости одно за другим убираются белые пятна нашей истории.

Тот факт, что Литвинов пользовался большим авторитетом в стране, в самых широких кругах советского общества, при всей его справедливости не может служить единственным объяснением.

В годы культа личности Сталина репрессиям подверглись деятели Коммунистической партии и Советского государства, занимавшие более видное положение, чем Литвинов, члены Политбюро ЦК ВКП(б), а Литвинов, как известно, в Политбюро не входил. Следовательно, были и другие причины.

К 1939 году Литвинов играл весьма значительную роль в мировой политике. С его именем была связана миролюбивая деятельность советской дипломатии в Лиге наций и других международных форумах, борьба Советского Союза против фашизма.

Общеизвестно, что отставка Литвинова породила откровенную радость в высших эшелонах власти нацистской Германии и вызвала недоумение в правительственных кругах и общественном мнении многих стран мира. С этим Сталин вынужден был считаться.

Для Сталина, несомненно, был важен и тот факт, что за все годы своей политической, дипломатической и государственной деятельности Литвинов не входил ни в какую оппозиционную или фракционную группировку. Ведь именно это часто использовалось Сталиным для расправы с деятелями партии и государства.

Кроме того, есть еще одна важная причина, почему после отставки Литвинов не был подвергнут репрессии: Сталин держал его в своеобразном резерве. Это требует пояснения.

Сталин, будучи политиком необычайно подозрительным и недоверчивым, поверил в то, что пакт с Германией не будет нарушен, по крайней мере на протяжении длительного времени. Вспомним эпизод, описанный в мемуарах Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, а именно реакцию Сталина на сообщение о нападении гитлеровских армий на Советский Союз. Сталин впал в прострацию. Пошатнулась его вера в собственную гениальную прозорливость. Литвинов в кругу очень близких товарищей по партии как-то заметил по поводу Сталина: «Восточных правителей, всех этих шахов и прочих деспотов он еще обведет вокруг пальца. Но западный мир, западная политика это не по нему. С этой политикой он не совладает».

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз приостановило тайную подготовку процесса против «врага народа» Литвинова. Война диктовала свои условия, в том числе и в дипломатической области. Тот авторитет, которым пользовался Литвинов в силу своей предвоенной деятельности, был необходим. Не кто иной, как Гарри Гопкинс, ближайший советник Рузвельта, передал Сталину намек президента, что возвращение Литвинова на высокий дипломатический пост и приезд его в Соединенные Штаты Америки крайне желательны.

Трагические события начального периода Великой Отечественной войны потребовали возвращения Литвинова в строй.


Глава девятая Лига Наций и Монтрё | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Глава одиннадцатая Возвращение в строй