home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава одиннадцатая

Возвращение в строй

Все имеет свой конец, все движется вперед то медленно, то стремительно, грянут события, и перевернут жизнь. Подходил к концу вынужденный простой Литвинова. Утро 22 июня началось как обычно. Максим Максимович встал рано, читал газеты. В них сообщалось об открытии 22 июня в Киеве нового республиканского стадиона, где состоится матч на первенство СССР по футболу. О том, как советские люди отдыхают на курортах Крыма и Кавказа. Максим Максимович внимательно прочитал телеграммы из-за рубежа. Агентство «Гавас» сообщало, что французские войска эвакуировались из Дамаска, а английские вошли в этот город. Английское правительство призвало население экономно расходовать кокс, газ и электричество. Из Вашингтона и Нью-Йорка передавали, что представители компании «Форд мотор» подписали соглашение с профсоюзом автомобильных рабочих, президент Рузвельт отдал приказ о закрытии всех итальянских консульств в США \.

Изучив газеты, Литвинов пошел гулять в сопровождении охраны. Было десять часов утра 22 июня 1941 года. Прошло уже шесть часов с момента нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. Пылали города, гибли люди…

Вернувшись с прогулки, Максим Максимович включил приемник. Взволнованный голос диктора сообщил, что будет передано важное правительственное сообщение. Литвинов и навестивший его Борис Ефимович Штейн стали строить предположения: что бы это могло быть? Через несколько секунд началось выступление Молотова. Война!

– Это конец Гитлера, – сказал Литвинов.

В тот же день он написал два письма. Одно Молотову – просил предоставить работу. Другое в донорский пункт – предлагал свою кровь для раненых бойцов.

Из донорского пункта ответили сразу, тепло поблагодарили за предложение, но сообщили, что кровь 65-летних людей пока не нужна и, если понадобится, ему напишут.

Молотов вызвал через несколько дней. Был сух, официален. Спросил, на какую должность Литвинов претендует. Литвинов ответил:

– Только на вашу.

Разговор не получился.

Вскоре позвонили из Кремля. Сталин просил приехать, будет беседа с иностранными дипломатами.

Литвинов прибыл в своей обычной толстовке, которую носил эти последние годы.


В 1939–1941 годах, до начала Великой Отечественной войны, я работал в газете «Труд», где заведовал международным отделом. В ночь с 21 на 22 июня я дежурил в типографии газеты, которая помещалась тогда на Цветном бульваре. Телеграммы, приведенные выше, я сам принимал по телетайпу из ТАСС и заверстал их в рубрику «В последний час». В четыре часа утра я позвонил в ночную редакцию ТАСС, спросил: не ожидается ли чего-нибудь важного? Усталый голос ответил мне, что ничего важного не ожидается, и я подписал газету в печать.

Кремль был такой же, каким он его знал всегда, – строгий, величественный. Только теперь военных было больше. Литвинов медленно поднимался по дворцовой лестнице, внимательно всматриваясь в лица людей.

Уманский был первый знакомый, встреченный в коридоре Кремлевского дворца. Тот смущенно заулыбался, не знал, о чем говорить, потом спросил:

– Максим Максимович, может быть, я заслуживаю амнистии?

– Зачем амнистии, – ответил Литвинов. – Ведь вы не преступили закона.

Прием дипломатов начался сразу же. Сталин поздоровался с Литвиновым, покосился на толстовку, спросил:

– Почему не в черном костюме? Литвинов флегматично ответил:

– Моль съела.

На следующий день после вызова в Кремль Литвинова зачислили в Народный комиссариат иностранных дел.

Зарубежная пресса разнесла весть о том, что Литвинов был в Кремле, у Сталина. Начались разные догадки и предположения. Телеграфные агентства Америки и Англии, редакции газет запросили статьи, интервью. Литвинов начал писать. Его статьи появились в английских и американских газетах.

8 июля поздно вечером Литвинов пришел в Радиокомитет, располагавшийся в Путинковском переулке. По поручению Сталина он должен был выступить по радио с обращением к народам, говорящим на английском языке.

Бывший помощник Литвинова Ю. М. Козловский, перешедший в 1940 году на работу во французскую редакцию Радиокомитета, рассказывает: «Я находился в коридоре радиостудии, когда туда пришел Максим Максимович. Он был очень скромно одет, ходил с палочкой.

– Что вы здесь делаете, Максим Максимович? – спросил я его.

– Да вот пришел выступить по радио, – ответил Литвинов. Спросил меня, что я здесь делаю.

Как раз перед Литвиновым по радио выступил французский писатель Жан-Ришар Блок. Литвинов расспросил о нем и ушел в студию».

А через два часа телетайпы в редакциях московских газет выстучали короткое предупреждение: «Внимание! Важный материал». Говорил Литвинов по-английски, вобычной своей манере, спокойно, донося до слушателей каждую мысль. Охарактеризовал злодейские планы Гитлера, коварно нападающего на каждую страну в отдельности в целях осуществления своего господства над миром. Объяснил и показал, что расчет Гитлера на успех молниеносного удара на Востоке рухнул в результате героического сопротивления Красной Армии, проявляющей чудеса храбрости и упорства.

Через несколько часов зарубежные агентства сообщили, что Америка, Англия, Канада, Австралия слушают Литвинова. Подчеркнули то место в его выступлении, где он призвал все народы не давать Гитлеру ни минуты передышки, бить его сообща, без перерыва, без устали, с максимальной энергией. Информация, передававшая изложение речи Литвинова, заканчивалась словами: «…народы СССР, откликнувшись на призыв своего любимого вождя товарища Сталина, поднялись, как один человек, на Отечественную войну против гитлеризма и доведут ее вместе с другими свободолюбивыми народами до полного разгрома фашистского мракобесия и варварства».

Выступление Литвинова по радио было опубликовано во всех советских газетах. В течение лета Литвинов несколько раз выступал по радио. Работать приходилось в трудных условиях. 15 августа он писал жене в Куйбышев: «Получил на днях телеграмму от редактора „Рейнольде ньюс“, просившего прислать месседж. Послал, но имел затруднения с переводом. У меня ни стенографистки, ни машинистки английской нет, от руки писать не могу, а потому пришлось послать для перевода в Информбюро, но перевод меня не удовлетворил, пришлось внести много поправок, а переписывать некому, у меня нет даже пишущей машинки. Пишу это все, чтобы ты догадалась, как я вспоминал тебя.

Но я и без того вспоминаю и думаю о тебе постоянно. Чувствую иногда угрызения совести, что слишком рано отправил тебя и подвергаю неудобствам и неприятностям, но сроки трудно было точно предвидеть, а вообще это было правильно и неизбежно… У нас здесь ничего нового… на воздушные тревоги не обращаем никакого внимания».

В те месяцы Литвинов жил за городом. Начальник охраны выходил из себя. Теперь ему было приказано не только устеречь, но и уберечь Литвинова, а тот не обращает никакого внимания на воздушные налеты. Охрана отрывала возле дома щели, но Литвинов ни за что не хотел прятаться там.

Литвинов продолжал работать в Радиокомитете, по-прежнему много писал для иностранной прессы. Сталин явно приветствовал эту его деятельность, понимая, что авторитет Литвинова будет способствовать росту симпатий к Советскому Союзу, особенно в Соединенных Штатах Америки и Англии.

Однако эта деятельность Литвинова, не успев развернуться, оборвалась самым неожиданным образом. К Литвинову часто обращались иностранные корреспонденты с просьбой высказать его отношение к советско-германскому пакту. Он отнекивался, но после долгих раздумий все же решил изложить свою точку зрения. Хотя он лично, сказал Литвинов, к пакту не имеет никакого отношения, однако он тоже подписал бы его, но сделал бы это иначе.

Литвинов, гибкий политик, полностью стоявший на ленинских позициях во всех вопросах, отлично понимал, что компромисс бывает необходим, когда того требуют государственные интересы. Длительная и настойчивая борьба Советского Союза за создание системы коллективной безопасности в Европе неизменно наталкивалась на сопротивление правящих кругов Англии и Франции. Империалистические силы этих стран «делали все от них зависящее, чтобы методами тайных сговоров и сделок, методами всевозможных провокаций натравить гитлеровскую Германию на Советский Союз… В этих условиях выбор, стоявший перед Советским Союзом, был таков: либо принять в целях самообороны сделанное Германией предложение о заключении договора о ненападении и тем самым обеспечить Советскому Союзу продление мира на известный срок, который мог быть использован Советским государством в целях лучшей подготовки своих сил для отпора возможному нападению агрессора, либо отклонить предложение Германии насчет пакта о ненападении и тем самым позволить провокаторам войны из лагеря западных держав немедленно втравить Советский Союз в вооруженный конфликт с Германией в совершенно невыгодной для Советского Союза обстановке, при условии полной его изоляции. В этой обстановке Советское правительство оказалось вынужденным сделать свой выбор…»[44]

Однако Литвинов подчеркнул, что следовало продолжить переговоры с Англией и Францией. Текст выступления был направлен на визу Молотову, однако он запретил передачу. Литвинов был отстранен от работы в Радиокомитете под предлогом того, что дал интервью иностранным журналистам без согласования с руководством.

Снова потянулись тоскливые дни. Литвинов ни с кем не видится, большую часть времени проводит за городом, без устали расхаживая по лесным тропинкам.

Наступила первая осень войны. Немцы продвигались по всему фронту. На севере они вышли в район Мурманска, на юге захватили почти всю Украину и рвались к Кавказу, надеясь овладеть нефтяными районами и прорваться к Ближнему Востоку.

Особенно тяжелое положение сложилось под Москвой. Сосредоточив на московском направлении более семидесяти пехотных, танковых и моторизованных дивизий, Гитлер надеялся овладеть столицей еще до наступления зимних холодов. 2 октября после длительной подготовки немецкие армии, ведя наступление из района восточнее Смоленска, обтекая Калинин с севера, а Брянск с юго-востока, начали наносить бешеные удары по советским войскам Западного фронта.

Пала Вязьма, за ней Гжатск. Немцы подошли к «воротам» Москвы – Можайску и после ожесточенных боев овладели городом. «Крылья» германской армии, охватывая Москву, заняли Волоколамск и вышли к ближним рубежам столицы.

16 октября утром в Москве начали закрываться заводы и фабрики. Толпы людей потянулись на восток, запрудив Горьковское шоссе, без того забитое машинами, орудиями, повозками.

Однако сопротивление врагу росло с каждым днем, и темпы продвижения немецких дивизий непрерывно снижались. На помощь Москве, ее героическим защитникам уже шли сибирские и уральские дивизии, и стальная пружина, сжавшаяся на ближних подступах к столице, вскоре нанесет сокрушительный удар по гитлеровской армии. Бросая оружие, истекая кровью, устилая дороги трупами своих солдат и офицеров, немцы откатятся по всему фронту. Красная Армия похоронит бредовые планы Гитлера именно здесь, под Москвой, когда, казалось, он уже достиг своей Цели…

16 октября вечером начальник охраны предложил Литвинову немедленно выехать в Куйбышев. Он был очень растерян, торопил, говорил, что на сборы осталось только два-три часа, если поезд, который им определен, уйдет, то неизвестно, как они сумеют выбраться из Москвы.

Максим Максимович отнесся к сообщению безразлично, сказал, что собирать ему, в сущности, нечего, ибо то, что на нем есть, и составляет все его имущество.

В нетопленом, заиндевевшем вагоне Литвинову отвели купе. Остальные места заняла охрана. Поезд тащился медленно, часто останавливался, часами торчал на станциях, пропуская воинские эшелоны. В Куйбышев прибыли на седьмые сутки. К концу октября туда уже было вывезено много наркоматов и других центральных учреждений. Город был забит эвакуированными. Семья Литвинова жила в крохотной квартирке. Там же поселилась и его секретарь А. В. Петрова.

После злополучной истории в Радиокомитете, вызвавшей гнев Молотова, Литвинов все же продолжал числиться советником Наркоминдела. За исключением небольшой оперативной группы, Наркоминдел тоже эвакуировался в Куйбышев, и Литвинову снова приказали являться на службу. Ходил он туда нехотя, как бы отбывая повинность, ибо пользы от этого не видел никакой, что его чрезвычайно огорчало.

Вечерами к Литвинову заходил кто-нибудь из знакомых. В доме через дорогу жили Эренбург, дипломаты Уманский и Рубинин. Уманского вызвали из Америки, но обратно почему-то не отправляли. Он тяготился своим положением и каждый день ждал приказа вылететь в Соединенные Штаты. Бывший полпред СССР в Бельгии Рубинин после оккупации Бельгии возвратился в Москву и тоже числился по дипломатическому ведомству. Этажом ниже Литвинова вскоре поселился и Шостакович, эвакуированный с женой и двумя детьми из осажденного Ленинграда. В доме стала звучать музыка: Дмитрий Дмитриевич заканчивал свою Седьмую симфонию.


В начале ноября 1941 года положение Литвинова круто изменилось…

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз руководящие деятели Англии и США публично заявили от имени своих стран о готовности оказывать ему поддержку. Однако внутри антигитлеровской коалиции сохранялось глубокое противоречие между социалистическим Советским Союзом и его империалистическими партнерами. В этих условиях особо важна была позиция Соединенных Штатов Америки – самой могущественной страны капиталистического мира. Надо было предпринять шаги для расширения связей между СССР и США, где особенно рьяно действовали противники Советского Союза, цинично призывавшие спокойно наблюдать, как Советский Союз истекает кровью в войне.

Центральный Комитет партии и Советское правительство сочли необходимым направить в США на пост своего дипломатического представителя политического деятеля, не только обладавшего огромным авторитетом в мире, но и имевшего личный положительный контакт с президентом Рузвельтом.

Поздно вечером из Москвы позвонил Молотов. На звонок ответил дежурный сотрудник Наркоминдела. Молотов спросил:

– Знаете ли вы, где живет Литвинов?

– Знаю, – ответил тот.

– Слушайте меня внимательно. Немедленно отправляйтесь к Литвинову и сообщите ему следующее. Я это делаю по поручению товарища Сталина. Скажите Литвинову, что он назначен заместителем народного комиссара иностранных дел и послом Советского Союза в Соединенных Штатах Америки. Внимательно проследите, как Литвинов отреагирует на это, и немедленно доложите его ответ.

Сотрудник, человек молодой, хотел было сказать, что не знает, сумеет ли должным образом выполнить поручение, и спросить, не думает ли он, Молотов, что к Литвинову надо послать кого-либо посолиднее. Но Молотов положил трубку.

Через десять минут сотрудник Наркоминдела стоял в крохотной прихожей литвиновской квартиры. Максим Максимович вышел в старом, поношенном халате, выслушал, что-то пробормотал себе под нос, спросил:

– А нельзя было избрать другую форму, чтобы сообщить мне это решение правительства?

– Извините, товарищ Литвинов, но я обязан выполнить приказ и жду вашего ответа, – несколько смущенно ответил наркоминделец.

В коридорчике наступила тишина. Литвинов о чем-то сосредоточенно думал. Потом сказал:

– Ну что ж, обстановка такова, что есть только один выход. Идет война. Передайте, что готов выполнить любое поручение.

Товарищ Молотов просил узнать, когда вы можете вылететь?

– У меня сборы недолгие, – ответил Литвинов.

– Вас просят немедленно вылететь в Москву. Товарищ Сталин ждет. Самолет на аэродроме. Не нужна ли вам какая-нибудь помощь?

– Спасибо, но я ни в чем не нуждаюсь, – ответил Литвинов.

Наркоминделец возвратился к себе, немедленно связался с Москвой, доложил Молотову о разговоре с Литвиновым. Молотов попросил точно повторить все сказанное Литвиновым. Тот повторил.

– И это все? – спросил Молотов.

– Все.

В жизни каждого человека бывают минуты, когда он чувствует необыкновенный прилив энергии, его охватывает гордое сознание своей нужности, причастности к чему-то большому и главному в жизни народа, страны. В такие мгновения происходят необыкновенные свершения, круто меняющие жизнь, совершаются подвиги и открытия. Именно это чувство переживал Максим Максимович Литвинов в те вечерние часы в заснеженном Куйбышеве. Сдержанно взволнованный, сообщил семье, что снова призван, возвращен в строй. На следующий день вылетел в Москву.

Об этом полете из Куйбышева в Москву писал в своих воспоминаниях бывший заведующий отделом печати Наркоминдела, а затем генеральный директор ТАСС Николай Григорьевич Пальгунов:

«Из Куйбышева вылетели 9 ноября около одиннадцати часов утра. Машина шла с полной нагрузкой, была оборудована вращающейся турелью, у пулемета которой через два часа полета занял место стрелок-радист. Среди пассажиров – только что назначенный на пост посла в США Максим Максимович Литвинов, два генерала, мы с референтом отдела печати В. В. Кожемяко, несколько работников Совета Народных Комиссаров… Скоро Ногинск. Командиру самолета передают по радио:

– Над Ногинском германские самолеты. Сильная бомбежка! Возвращайтесь обратно!

Идем почти на бреющем полете, едва не касаясь верхушек деревьев.

Новое сообщение по радио:

– Задержитесь на несколько минут. Немцы, кажется, уходят!

Кружим в сумерках над лесом. Опять радио: вражеские самолеты бомбят шоссе Ногинск – Москва. Приказ: приземлиться в Ногинске.

Приземлились на изрытом воронками поле. Через четверть часа достаем автобус. Едем в Москву. Шоссе целехонько. Фашистские самолеты – над ним.

Совсем стемнело. Немцы зажгли осветительные ракеты, словно фонари. Где-то по сторонам шоссе бьют зенитки. Время от времени невдалеке разрываются немецкие авиационные бомбы.

Поздно вечером, в глубокой темноте, прибываем в Москву. Над городом ревут самолеты: воздушная тревога».

Город еще больше изменил свой облик, стал строже. Раньше в это время года московские бульвары заполняла розовощекая детвора, шумно радующаяся первому снегу. Теперь по улицам строем шли солдаты, ехали машины с аэростатами воздушного заграждения. Москва посуровела, повзрослела, притихла. В цехах заводов и мастерских, на железнодорожных станциях, на шоссе, по которым передвигались войска, в блиндажах близ станции Перхушково, где разместился штаб генерала армии Жукова, ни на секунду не утихала трудная и сложная работа, объединяющая общие усилия в тот могучий и точный удар, который должен был отбросить гитлеровские орды от Москвы.

В Кремль Литвинов прибыл в назначенный час, и его сразу же принял Сталин. Первые месяцы войны, видимо, не легко дались Сталину. Лицо его, без того суровое, замкнутое, стало еще более сумрачным, под глазами обозначились темные круги. На Сталине был его обычный полувоенный костюм, Литвинов – в той самой толстовке, в которой он пришел на дипломатический прием в первые дни войны. На этот раз Сталин ничего не сказал, встретил Литвинова приветливо, тепло поздоровался.

Кроме Сталина в кабинете был Молотов, он сидел в стороне, молчал.

И вот Сталин и Литвинов сидят друг против друга. Сталин не вспоминает прошлое. Как будто не было той майской ночи 1939 года, не было вывода из ЦК. Сталин не привык объясняться с кем бы то ни было. Но не только поэтому он не говорит о прошлом: Сталин хорошо знает Литвинова. Давно. Почти сорок лет. И он сразу приступает к делу. Глуховатым голосом формулирует задачи дипломатической миссии Литвинова. Главное – это торопить американцев со вступлением в войну.

– Я знаю трудности, с которыми сталкивается в этом вопросе Рузвельт, понимаю, что президент не горит желанием помочь Советскому Союзу, но он человек умный и не захочет прийти без козырей к концу войны с Гитлером.

Литвинов слушает молча, глядя Сталину в глаза.

– Товарищ Сталин, я прошу проинформировать меня о делах, о положении на фронтах. В Америке придется много выступать, и я должен быть в курсе дела, – спокойно говорит он.

– Хорошо, – ответил Сталин и молча посмотрел на Молотова. После небольшой паузы продолжал:

– Товарищ Литвинов, надо уделить большое внимание военным поставкам. Эти поставки важны, особенно пока идет перестройка всей промышленности.

Когда поговорили о главном, Литвинов спросил:

– Товарищ Сталин, что будет с Уманским, который теперь остается без дела?

Сталин снова взглянул на Молотова, сказал:

– Дадим ему какую-нибудь работу.

Молотов моментально согласился.

– Уманский без дела не останется, – сказал Сталин.

Литвинов, понимая, что именно сейчас, в эту минуту, решается судьба человека, которого он считал способным дипломатом, тут же спросил Сталина:

– Значит, Уманский остается здесь, в Наркоминделе, членом коллегии?

– Да, членом коллегии, – ответил Сталин; Молотов промолчал.

– Кого я могу взять с собой в Соединенные Штаты?

– Берите кого хотите, – ответил Сталин. Попрощался с Литвиновым, пожелал ему счастливого пути.

В тот же вечер Литвинов вылетел в Куйбышев. Погода была нелетная, и в Пензе пришлось сделать вынужденную посадку. На маленьком, плохо оборудованном аэродроме негде было переночевать. Узнав, что прилетел Литвинов, начальник аэродрома предложил ему свою комнату. Максим Максимович сначала отнекивался, потом согласился: надо было набраться сил. Но спать не хотелось. Литвинов вышел на улицу. Небо было закрыто тучами, мела пурга. Начальнику аэродрома, видимо, тоже не спалось. Он ходил за Литвиновым по пятам, что-то хотел спросить, но так и не решился. Литвинов прервал это хождение самым прозаическим образом:

– Скажите, где на аэродроме можно найти туалетную комнату? – обратился он к своему спутнику.

– Туалетную комнату? – переспросил удивленный начальник аэродрома. – А у нас такого здесь не бывает. у нас как всюду. А вы, Максим Максимович, с крылечка.

Литвинов тихо засмеялся. Впервые за последние три года.


Тридцать тысяч километров от Куйбышева до Вашингтона, если лететь через Азию, по гигантской дуге, звеньями которой были Астрахань, Баку, Тегеран, Багдад, Басра, Калькутта, Бангкок, Сингапур, Филиппины, Гавайские острова. Путь на Запад через Атлантический океан был закрыт. Шла война.

12 ноября 1941 года Литвинов с женой и секретарем Петровой на «Дугласе», вооруженном пулеметом на случай встречи с немецкими самолетами, вылетели из Куйбышева.

Однако все обошлось, и они благополучно прибыли сначала в Астрахань, а затем в Баку. Оттуда начинался маршрут на Тегеран, где их должен был ждать английский военный самолет.

В Тегеране Литвинов задержался. Английский самолет отправлялся только раз в три дня. На следующий день точно в назначенное время Литвинов прибыл на аэродром, но выяснилось, что самолет вылетел пять минут назад. Причину преждевременного отлета так и не удалось установить. Пришлось ждать следующего самолета. Поскольку Литвинов в Багдад не прибыл, распространился слух, что он пропал без вести. Несмотря на военное время, в английском парламенте был сделан специальный запрос. Но вскоре выяснилось, что Литвинов вылетел на другом самолете и следует по установленному для него маршруту.

В Ираке самолет приземлился на английской военной базе у озера Хаббания. Сверху местность казалась безлюдной. Однако на земле стало ясно, что англичане устроили себе в пустыне комфортабельный оазис – с садиками и даже четырьмя миниатюрными церквами. Начальник аэродрома жил в роскошном особняке, в котором была горячая вода, кафельные ванные комнаты с раздвижными перегородками. Слуги в белых арабских одеяниях бесшумно передвигались по комнатам, почтительно интересовались у спутниц Литвинова, не нужно ли выгладить вечерние платья к обеду или приему. А у них не только что вечерних, но и обычных платьев для приемов не было, халат и тот один на двоих – подарок У майского.

Литвинову отвели лучшую комнату с ванной и всеми Удобствами. Он пошутил, вспомнив пензенский аэродром:

– Здесь крылечко не понадобится.

Гарнизон Хаббании недавно выдержал осаду местных повстанцев. Но все уже было забыто. Званые вечера и обеды, сплетни и разговоры о цветоводстве, теннисные состязания, офицеры-разведчики в романтических бурнусах, кружащие дамам головы своим сходством с легендарным Лоуренсом,[45] – такова была жизнь на военной базе. Все это резко контрастировало с тем, что творилось в Европе.

Из Хаббании вылетели на летающей лодке в Индию.

Путешествие по странам Востока впервые дало Литвинову возможность увидеть этот мир, со сказочной роскошью на одном полюсе и безграничной нищетой – на другом.

После кратковременной остановки в Калькутте Литвинов вылетел в Бангкок. Как и в Индии, здесь были традиционные венки, много теплых слов по адресу СССР и советского дипломата. Представитель таиландского правительства произнес речь на русском языке. Он когда-то учился в русской военной школе. Но на этом сюрпризы не кончились. Пока произносились речи и шла официальная церемония, Литвинов обратил внимание на группку буддийских монахов в оранжевых одеяниях. Они стояли молчаливые, как изваяния. Поздоровавшись с дипломатами и общественными деятелями, Литвинов направился к монахам, желая их поприветствовать. Неожиданно монахи подняли вверх сжатые в кулаки руки и на чистейшем русском языке крикнули: «Да здравствует великий Советский Союз! Да здравствует героическая Красная Армия!»

Монахи оказались латышами. До революции жили в Петербурге, приняли буддийскую веру и поселились в кельях, которые были при петербургском буддийском храме. После революции на всякий случай эмигрировали, ибо не знали, как Советская власть отнесется к буддистам. После странствий осели в Бангкоке. Монахи очень интересовались успехами Советского Союза, открыто выражали восторги по адресу Красной Армии. Это не нравилось колониальным властям. Через некоторое время один монах был зверски убит.

Рангун встретил Литвинова невыносимым тропическим зноем. Английский генерал-губернатор устроил роскошный прием, Литвинов и его спутники, казалось, попали во дворец, созданный добрым джинном для Алладина. Губернаторша всячески старалась показать блеск своего двора, поднимала «авторитет» супруга.

Война уже подбиралась и к этому району земного шара. Япония продолжала увеличивать численный состав своих войск в Индокитае. Поражала беспечность местных гражданских и военных властей. В Сингапуре командующий английским гарнизоном хвастался, что крепость неприступна. Об этом много писала английская пресса. Человек сугубо гражданский, Литвинов не выдержал, спросил у командующего, почему нет учебных затемнений, не видно и признаков подготовки к отпору возможной агрессии. Командующий заверил, что крепость в полной боевой готовности. Когда напали японцы, сингапурская крепость капитулировала. Там не оказалось даже достаточных запасов воды.

Эта беспечность проявлялась на Филиппинах и даже на американских военных базах – островах Уэйк, Мидуэй. Всюду поражало море электрических огней. В американских и английских гарнизонах шли непрерывные праздники, по вечерам в воздухе рвались разноцветные огни фейерверков, устраивались увеселительные поездки на яхтах и катерах.

На Мидуэйе, гуляя по пляжу, слушая мягкие, приглушенные звуки джаза, доносившиеся из парка, Литвинов думал о темной, холодной, осажденной врагом Москве, о ее героических защитниках. И сердце начинает тихо покалывать…

Остров Гуам был последней остановкой перед Гавайями, откуда предстоял беспосадочный перелет до Сан-Франциско. Здесь были заметны военные приготовления. Офицеры эвакуировали жен и детей в Соединенные Штаты, но делали это нехотя, не веря, что война может прийти и сюда, в этот тихий райский уголок.

Литвинов не стал задерживаться на Гуаме, сразу же вылетел на Гавайи. Сказочные острова встретили бирюзовым небом, поражающей воображение тропической растительностью, безмятежным покоем, в котором пребывал весь американский гарнизон.

Генерал, начальник гарнизона, был очень любезен, расспрашивал о Европе, равнодушно отмахнулся от вопросов Литвинова, которые стали уже традиционными для всех тихоокеанских остановок: почему нет затемнения, почему беспечно относятся к возможному нападению противника? Все это мало волновало генерала. А ведь было уже 4 декабря. У ног расстилалась Жемчужная гавань – Пёрл-Харбор, которая через считанное количество часов стала могилой крупнейших военных кораблей Соединенных Штатов Америки…

5 декабря Литвинов вылетел с Гавайев на последнем гражданском самолете. Совершив традиционный круг над Гонолулу, он лег курсом на Сан-Франциско. Начался двадцатичасовой перелет через Великий океан. О своих впечатлениях Максим Максимович напишет сыну и дочери. «Мои дорогие Мишук и Танюша… впечатлений набралось столько, что мы не могли „переварить“ их. Ведь мы впервые видели пальмовые рощи, кокосовые пальмы, каучуковые и тростниковые плантации… Все же мы очень уставали от полетов, особенно над Тихим океаном, где мы ничего не видели под собой, кроме облаков и океана. Тошноты все время не было, но на большой высоте, 17 000 футов, мое сердце напоминало о себе. В последний вечер я чувствовал себя совершенно обессилевшим и приходилось сосать кислород».

6 декабря Литвинов прибыл в Сан-Франциско. Позади было двадцать два дня и двадцать две ночи, двадцать шесть тысяч километров. Впереди Вашингтон. На аэродроме Литвинова встречал советник советского посольства, прилетевший из Вашингтона. «Известия» поместили об этом подробное сообщение рядом с важнейшими событиями с фронтов Великой Отечественной войны: «6 декабря Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в США тов. Литвинов по пути в Вашингтон прибыл в Сан-Франциско. Он был встречен представителями государственного департамента США, американской армии и флота и местных властей Сан-Франциско, а также представителями советского посольства и генерального консульства в Сан-Франциско.

Приезд тов. Литвинова вызвал в США огромный интерес. Его осаждают многочисленные корреспонденты, фотографы, кинооператоры.

Через радиостанцию компании «Нэшнл бродкастинг» тов. Литвинов выступил с краткой речью, в которой приветствовал американский народ и подчеркнул решимость Советского Союза продолжать борьбу до полной победы».

В советском консульстве устроили завтрак. У всех было приподнятое настроение. Первый советник выступил с краткой речью. Тепло приветствовал Литвинова, сказал о его дипломатических заслугах перед страной, оценил работу предыдущего посла:

– Наше руководство посольством было незрелым. Теперь мы получаем выдающегося руководителя.

Литвинов ответил кратко:

– Перед отлетом из Москвы я был у товарища Сталина. Иосиф Виссарионович сказал мне, что линия, которую осуществлял мой предшественник Уманский, была правильной.

В комнате наступила тишина. Литвинов заторопился, сказал, что пора двигаться дальше. Через два часа на специальном самолете вылетел в Вашингтон.

Самолет, вспарывая небо Америки, шел на восток. Внизу угадывались гигантские плато Колорадо и Небраски, прерии Дакоты. Об этом этапе перелета Литвинов напишет кратко: «Это был самый удобный из всех самолетов, и я отлично выспался».

На вашингтонском аэродроме Литвинова встречала огромная толпа. Сюда прибыли представители государственного департамента, журналисты и кинооператоры, бывший посол в Москве Дэвис, писатели, артисты, бизнесмены, клерки из учреждений и частных контор. Многие с цветами. У Литвинова тут же просят интервью. Он отстраняется от журналистов, подходит к микрофону, чтобы сказать американскому народу, ради чего он прибыл в эту страну: «Первое мое посещение этой столицы состоялось в весьма важный момент. В настоящее время я прибыл в еще более важный период, когда решаются судьбы всех народов – всего человечества. Я знаю, с каким огромным интересом и сочувствием следит американский народ за событиями на Восточном фронте, и я заверяю американский народ, что Красная Армия и все Вооруженные Силы Советского Союза будут и в дальнейшем продолжать борьбу с гитлеровской Германией с теми же упорством и мужеством, которые вызвали одобрение и восхищение всего мира».

Литвинов готов к тому, что изоляционисты встретят в штыки его высказывания, начнут кампанию против него. Но через несколько часов после прибытия Литвинова в американскую столицу произошло то, что, в сущности, нетрудно было предугадать, – все радиостанции Соединенных Штатов Америки начали передавать экстренное сообщение: японцы напали на Пёрл-Харбор, топят американский флот, бомбят Гонолулу.

Он напишет об этом в Москву: «Неожиданные задержки в Тегеране и Багдаде (по вине англичан), из-за которых я должен был отказаться от более короткого пути на Америку и повернуть на Восток, раздражали меня и даже огорчали, но зато нам повезло в Гонолулу. Мы прибыли в Гонолулу в пятницу и должны были там пересесть на американский „клипер“, который по расписанию отлетает раз в неделю по средам. К нашему счастью, последний до нашего приезда „клипер“ прибыл туда из Сан-Франциско с опозданием и вылетел вместо среды в воскресенье, забрав нас. Если бы оставались там до среды, то сейчас подвергались бы бомбежке японцев или должны были бы повернуть обратно на Ирак. Через полтора дня после нашего отъезда из Гонолулу состоялась воздушная и морская атака японцев на этот город».

В декабре 1941 года официальные круги Соединенных Штатов Америки и весь американский народ переживали тревожные дни. Еще 7 декабря пресса опубликовала заявление представителя информационного совета Японии Хори, сделанное на пресс-конференции в Токио, что Япония и США ведут переговоры «в духе искренности, с тем чтобы найти общую формулу, на основе которой можно было бы успешно добиться создания мирного положения на Тихом океане».

Казалось, ничто не предвещало бури. Средний американец занимался своим бизнесом. И вдруг все перевернулось. Война!

События развивались стремительно. Морской министр Нокс сообщил предварительные данные о потерях в Пёрл-Харборе: получили серьезные повреждения девятнадцать кораблей, из восьми линкоров ни один не уцелел, погибло около трех тысяч человек. Американское военное командование отдало приказ затемнить все побережье от Калифорнии до мексиканской границы, началось минирование подступов к Нью-Йоркскому порту.

Америка прильнула к приемникам, слушая последние новости. Рузвельт выступил в конгрессе с речью, и каждая его фраза была подобна удару молота: «Я с сожалением сообщаю вам, что погибло очень много американцев. Кроме того, получены сообщения о торпедировании американских пароходов в открытом море между Сан-Франциско и Гонолулу. Вчера ночью японское правительство предприняло также нападение на Малайю. Вчера ночью японские вооруженные силы напали на Гуам. Вчера ночью японские вооруженные силы напали на Филиппинские острова. Вчера ночью японцы напали на остров Уэйк, а сегодня утром японцы напали на Мидуэй… Я прошу конгресс объявить, что с 7 декабря 1941 года состояние войны существует между Соединенными Штатами и Японской империей».

Американцам предстояло понять, что Тихий и Атлантический океаны больше не дадут им отсидеться в стороне от войны.


Америка встретила Литвинова горой приветственных писем и телеграмм. Писали рабочие, кинозвезды, миллионеры, священнослужители, журналисты, писатели, фермеры, рыбаки. Литвинов взволнованно читал эти послания, радовался популярности Советского Союза. Как изменились времена. Восемь лет назад, когда он впервые приехал в Соединенные Штаты, многие американцы имели самые искаженные представления о Советском Союзе. Индустриализация только начиналась. Могучая капиталистическая Америка злорадно посмеивалась: не выйдет, не вытянете, провалятся большевики со своими фантастическими планами. Рузвельт оказался дальновиднее, практичнее.

Теперь Страна Советов спасает не только себя. Весь мир. Американцы на улицах останавливают Литвинова, хлопают по плечу:

– Вы мистер Литвинов? Можно ли с вами сфотографироваться?

Восторгаются героизмом Красной Армии. Но это только начало, Литвинов знает, какая борьба еще предстоит, как трудно будет расшевелить американское общество, заставить отступить недругов Советского Союза.

8 декабря Литвинова пригласили в Белый дом. Он отправился туда, надеясь, что ему удастся установить с Рузвельтом тот контакт, который не регулируется никакими протоколами, но который достигается, когда партнеры стараются не переубедить, а понять друг друга, руководствуясь принципом взаимной выгоды и блага своих народов. Литвинову хотелось бы думать, что именно такой контакт между ним и Рузвельтом был достигнут восемь лет назад.

Рузвельт встретил Литвинова дружески. Выступления в конгрессе и по радио утомили его. Он старался быть бодрым, оптимистичным, но не мог скрыть тревогу и озабоченность.

Время президента было расписано буквально по минутам, и официальную церемонию вручения верительных грамот начали сразу же. Корреспонденты осаждают Белый дом, кинооператоры зажгли «юпитеры», радиостанции готовы передать сообщение о первом официальном визите советского дипломата.

Литвинов еще не успел отдохнуть после перелета, глаза у него воспалены, сердце покалывает. Но он, как всегда, собран, сосредоточен и думает только о том, чтобы как можно яснее довести до сознания американцев, что война подошла также к их берегам и вести ее придется сообща. Эту мысль он делает центральной, говорит о «страшной опасности, которую для всех наций представляет осуществление нацистской Германией заранее разработанной Гитлером преступной программы уничтожения политической и экономической независимости всех стран и порабощения всех народов».

Да, именно всех народов. Пусть никто не думает, что удастся остаться в стороне. Литвинов подчеркивает, что самые тяжкие удары и самые тяжкие жертвы в этой войне выпали на долю Советского Союза, дает оценку силам, напавшим на Америку, говорит, что они порождены той же идеологией фашизма.

Литвинов закончил свою речь. Рузвельт улыбается. Да, он доволен. Теперь очередь президента. Он сразу скажет, что думает о советском дипломате. С этого и начнет свою речь: «Мне представляется исключительно удачным, что в эти трагические дни, когда сохранение взаимопонимания и доверия между нашими двумя странами имеет столь жизненное значение не только для них самих, но также и для будущего всего человечества, Советское правительство сочло уместным послать в качестве своего представителя в Соединенные Штаты государственного деятеля, который уже занимал такой выдающийся пост в своей стране».

Рузвельт подчеркивает, что Литвинов приступает к исполнению своих обязанностей в день, который будет иметь великое историческое значение, заявляет, что Америка будет воевать с Германией.

После официальной церемонии вручения верительных грамот Рузвельт долго беседовал с советским дипломатом. Президента прежде всего интересовало, ожидает ли Советский Союз объявления войны Японией. Литвинов ответил, что Японии вряд ли выгодно ввязываться в войну с СССР. На вопрос президента, много ли дивизий снято с Восточного фронта, советский дипломат ответа не дал. Зато сам поинтересовался, отразится ли новое развитие событий на обещанном Советскому Союзу снабжении. Рузвельт ответил отрицательно.

Корреспондентам сказали, что сообщения о беседе не будет.

Когда Литвинов собрался уходить, Рузвельт сказал:

– Макс, приходите с женой вечером играть в бридж. Госпожа Рузвельт и я будем рады видеть вас у себя.

Через девять дней после вручения верительных грамот Литвинов напишет сыну и дочери в Москву: «Работы у меня много. Приходится делать много визитов и принимать множество народу. Гулять и отдыхать не приходится. К вечеру страшно устаю и не успеваю выспаться. У посла в Вашингтоне в два раза больше работы, чем в любой другой столице, да и момент теперь такой ответственный. Иногда думается, что я взял на себя задачу не по силам или не по возрасту… Пробовал было раз сходить в концерт по приглашению Эгона Петри, но после первого номера меня вызвали к президенту. Я у него уже был четыре раза».

Но ни возраст, ни здоровье, подорванное десятилетиями постоянного напряжения, ни временный отрыв от дипломатической и партийной деятельности, которой он отдал всю жизнь, ничто не помешало и не могло помешать Литвинову не просто выполнять обязанности посла в Вашингтоне, а снова стать государственным деятелем, оказывавшим серьезное влияние на мобилизацию сил для борьбы против фашизма именно в той стране, определенные круги которой и сами были повинны в том, что Гитлер заливал кровью Европу. И именно он, Литвинов, был призван подтолкнуть эту огромную страну – с ее мощными ресурсами, с ее сложными перипетиями политической жизни – к тому, чтобы бросить на чашу весов свободолюбивых народов и свою мощь.

И если бы Литвинову сказали, что он совершает что-то особенное, он просто не понял бы этого. Он делал свое дело, и делал его, не думая о своем личном благополучии или неблагополучии. И для него в этом не было ничего необычного. Он так работал всю жизнь.


В начале декабря организация «Уор Раша релиф», занимающаяся сбором средств в пользу Советской страны и Красной Армии, устроила митинг в Медисон-Сквер-гарден. Литвинов вылетел в Нью-Йорк. В огромном зале заняты все места, люди стоят в проходах. Вокруг сцены – почетная охрана из девушек-военнослужащих. Высокие, статные, они одеты в великолепно сшитую униформу Женского вспомогательного корпуса.

Литвинов поднялся на сцену, встреченный громом оваций. Максим Максимович понимает, что это приветствуют героических солдат генерала Жукова, стремительным контрнаступлением отбросивших немцев от стен Москвы. Он с ними. В наступающей цепи бойцов. Он снова в строю.

Литвинов подошел к микрофону. Он давно не выступал перед аудиторией. Когда это было последний раз, кажется в Женеве? С тех пор прошло несколько лет. Начал говорить. По-английски. Без записок. Слова лились свободно, складывались в четкие фразы:

– Моя родина – Советский Союз ведет смертельную схватку с фашистскими ордами.

Говорил о страданиях Смоленщины и Украины, о горящих белорусских селах, о голодных замученных детях, обесчещенных девушках, о солдатах, бросающихся под немецкие танки.

В огромном зале было очень тихо. Потом кто-то не выдержал, разрыдался. Женщина из первого ряда подбежала к сцене, сорвала с шеи бриллиантовое колье, бросила Литвинову под ноги. За ней другая, третья срывали с себя кольца, браслеты. Сцену обступили люди. В президиум полетели чеки, один, другой, сотни. Задыхающийся человек крикнул, размахивая бумажкой: «Мой вклад!» Передал чек на пятнадцать тысяч долларов. Гора чеков росла. Девушки из почетной охраны передавали их в президиум. Гигантский Медисон-Сквер-гарден грохотал, плакал, кричал, неистовствовал.

Литвинов спокойно смотрел в зал, потом сказал:

– Господа, нужен второй фронт!

Литвинов приехал в Соединенные Штаты в необычайно трудное для Советского Союза время. Шел пятый месяц Великой Отечественной войны. Страна выдержала первый удар врага ценой тяжелых потерь в живой силе и технике.

На Западе многие были убеждены, что с СССР будет покончено в очень короткий срок. На следующий день после вторжения вермахта в Советский Союз военный министр Соединенных Штатов Стимсон представил Рузвельту доклад, в котором писал: «За последние тридцать часов я почти все время размышлял о германо-русской войне и о ее влиянии на нашу политику в ближайшее время. Чтобы прояснить свои собственные взгляды, я провел сегодняшний день в совещании с начальником штаба и с сотрудниками отдела военного планирования объединенного штаба. Я рад сообщить, что нашел значительное единодушие относительно основ политики, которую, по их мнению, нам следует проводить…

1. Германия будет основательно занята минимум месяц, а максимально, возможно, три месяца задачей разгрома России…»

Биограф Рузвельта Роберт Шервуд, приведший в своей книге докладную записку Стимсона, пишет, что изоляционисты ликовали. Они «получили возможность вовсю пропагандировать первоначальную установку нацистской партии, что Гитлер – единственный оплот против большевизма».

Через две недели Джозеф Дэвис, бывший посол США в Москве, констатировал, что «сопротивление русской армии более эффективно, чем все ожидали». Но эту точку зрения разделяли немногие. Оценка ситуации не очень-то изменилась и к концу 1941 года. В американских промышленных кругах многие были убеждены, что сопротивление Советского Союза будет сломлено, а поэтому нет никакого смысла посылать русским оружие. Оно все равно попадет к Гитлеру. Эта тема обсуждалась не только в среде военных специалистов, но и в политических салонах Вашингтона и Нью-Йорка, в правительственных сферах – в государственном департаменте и Белом доме, хотя лично Рузвельт и высказался за оказание помощи Советскому Союзу, но предпочитал придерживаться политики «поспешать медленно».

Ведущие американские газеты рассуждали: создалось парадоксальное положение, которое можно наблюдать только в романах Федора Достоевского. Германия воюет с Советской Россией. Япония напала на Соединенные Штаты. Но мы, вместо того чтобы склонить Советскую Россию объявить войну Японии, которая воюет против нас, объявляем войну Германии, которая против нас не воюет.

Отсюда следовал вывод: Советская Россия должна начать войну против Японии, в противном случае Соединенные Штаты не должны ударить палец о палец для оказания помощи России. Пропаганда недругов Советского Союза, несомненно, влияла на обывателя, который не хотел, а подчас и не был способен заглянуть в суть проблемы, прозреть будущее, которое требовало совместных действий против гитлеровской Германии. И все же общественное мнение Соединенных Штатов было настроено дружески, многие организации выступали за оказание немедленной помощи СССР.

Разгром немецких армий под Москвой поколебал миф о непобедимости Германии и показал, что война из молниеносной превращается в затяжную, а это ведет к неминуемому поражению Германии. Япония не решилась вступить в войну против СССР, в оккупированных странах усилилось национально-освободительное движение. Победа под Москвой оказала огромное влияние на последующий ход второй мировой войны, в том числе и на политику западных держав.

1 января 1942 года в Вашингтоне Рузвельт, Черчилль, Литвинов и двадцать три посла других стран подписали Декларацию, которая содержала обязательство сотрудничать в военной и экономической областях и не заключать сепаратного мира или перемирия с врагами. Государства, подписавшие эту Декларацию, стали называться Объединенными Нациями.

Появление важного политического документа воодушевило демократические круги во всем мире. Но до открытия второго фронта было еще очень далеко.

Наблюдая весь пестрый калейдоскоп американской жизни, Литвинов убеждался, что и после нападения на Пёрл-Харбор американцы не почувствовали тягот войны. Были введены ограничения на бензин и мясные продукты. Теперь рядовой американец ездил на работу не всегда в своем автомобиле. Соседи сговаривались и по очереди развозили друг друга на работу. Так была решена транспортная проблема. Сокращение мясного рациона тоже не причинило больших неприятностей. Кроме того, без ограничения можно было купить рыбу и птицу. На другие продукты питания и товары вообще не было введено рационирования. Работали рестораны, кафе, многочисленные маленькие закусочные.

Литвинова раздражало то слишком пристальное внимание, которое он привлекал к себе, особенно в первое время. Неистовые и назойливые репортеры следили за каждым шагом советского дипломата. Газеты подробно рассказывали о его привычках, вкусах, чертах характера. Литвинов не хотел расставаться с толстовкой и сшил у портного два комплекта. В прессе сразу же появилось сообщение, что советский посол заказал две русские туники, были опубликованы снимки новых толстовок. Без внимания не осталась даже покупка подтяжек: читателям доложили, какие подтяжки и в каком магазине купил Литвинов. Такая реклама всячески поощрялась соответствующими торговыми фирмами.

Вот что писал Максим Максимович в письме дочери Татьяне в Москву: «Несмотря на войну, пресса все еще продолжает интересоваться каждым нашим шагом. Мама стала как-то прихрамывать из-за волдыря, и по телефону начали звонить, давать советы… Вследствие навязанной нам прививки оспы у мамы появилась здесь какая-то сыпь, а газеты раздули это в серьезную болезнь (сыпь уже исчезла). Странная страна и странные люди».

Но были и другие публикации. Американский журналист Мильтон С. Майер в статье, озаглавленной «Папаша российский», писал в одной из крупнейших газет Соединенных Штатов: «Если бы вы увидели Максима Литвинова на улице, то никогда не подумали, что он посол Советского Союза в Соединенных Штатах Америки. Что это и есть человек, испытавший невероятные превратности судьбы, и один из тех немногих людей, которые направляют гигантские усилия объединенных наций. Внешне это определить трудно. Скорее Литвинова можно принять за какого-нибудь коммерсанта, который погружен в свои заботы.

Задача Папаши состоит в том, чтобы быть представителем Сталина и вместе с Рузвельтом и Черчиллем разработать грандиозную стратегию объединенных наций, а также вместе с военным министерством и администрацией ленд-лиза разрешить самую трудную проблему – предоставления Советскому Союзу вооружения. Литвинов, несомненно, один из самых деловых людей в нашей фантастически деловой столице. Почти круглые сутки горит свет в окнах советского посольства. Последними гаснут окна литвиновского кабинета».

Один из самых распространенных американских еженедельников, «Дзис уик», отметил в номере от 19 апреля 1942 года, что «Литвинов стал самым уважаемым человеком в вашингтонских официальных и общественных кругах». Разумеется, речь шла о Литвинове – представителе великой страны, сражавшейся не на жизнь, а на смерть с гитлеровской Германией.

Популярность советского посла стала проявляться еще одним, самым неожиданным, образом. Из разных городов в посольство приходили письма от американцев, заявлявших, что они являются его родственниками. Больше других старался торговец из Балтимора по фамилии Литвин, человек весьма предприимчивый. После прилета Литвинова в Вашингтон в газетах появилась фотография Литвинова на аэродроме. Он был в пальто и белом кашне. Балтиморский торговец сфотографировался в такой же одежде и опубликовал эту фотографию в газете «Балтимор сан». Рядом были помещены фотография Литвинова и интервью с балтиморским торговцем, который писал, что он выходец из России, родом из Винницы. Там он назывался Литвиновым, а в Америке стал Литвин.

Коммерсант не считался с тем, что Литвинов – партийная кличка российского революционера, ставшая его второй фамилией. Он хотел сделать себе рекламу и добился этого.

Паломничество «родственников» приняло такие размеры, что посольство вынуждено было разослать письма частным лицам и редакциям газет, в которых сообщалось, что советский посол Литвинов родственников в Соединенных Штатах Америки не имеет.

Однако от любителей сенсационного материала не так-то просто было отделаться. Крупнейший американский журнал «Лайф» решил посвятить целый номер одной теме: «День посла Литвинова». Переговоры велись с пресс-атташе советского посольства. Редакция хотела зафиксировать весь рабочий день: завтрак, разбор почты, ленч, беседы, приемы, телефонные разговоры и т. д. Представители журнала заверяли пресс-атташе, что корреспонденты не будут мешать работе посла и немедленно удалятся, если возникнет необходимость. Таким образом, читателям будет дана интересная информация и при этом соблюдена необходимая секретность. Когда Литвинову сообщили об этом предложении, он неодобрительно заметил:

– Нет, они будут ходить за мной по пятам и мешать работать.

– Но ведь это все очень заманчиво, – заметил атташе.

Литвинов посмотрел на молодого дипломата поверх очков, его глаза заискрились смехом, и он сказал, растягивая слова:

– Уж-ж-жасно заманчиво.

Предложение «Лайфа» было отклонено. Однако это вовсе не означает, что Литвинов не придавал значения средствам массовой информации. Напротив, он понимал, какую громадную роль они играют в Соединенных Штатах и насколько сильно их влияние на формирование общественного мнения. Литвинов выступал на митингах и собраниях, встречался с журналистами. Часто выступал в Вашингтоне, но предпочитал для этой цели Нью-Йорк и другие промышленные города, где можно было поговорить с трудящимся людом. Обычно на таких митингах он появляется не в черном дипломатическом костюме, который все-таки сшил, а в толстовке.

Рядовые американцы проникались все большим уважением к Советскому Союзу, его армии. В среде выходцев из России возникли землячества и ассоциации, выступавшие за скорейшее открытие второго фронта. Тысячи бывших российских граждан обращались в посольство с просьбой разрешить им выехать в Советский Союз и сражаться там против немецких захватчиков. В пробуждении подлинного патриотизма большую роль играли газета «Русский голос» и журнал «Совьет Раша тудей», который издавала старая знакомая Литвинова общественная деятельница Джессика Смит.

Советское посольство периодически устраивало приемы. На приемах публика собиралась самая разнообразная. Чаще других приезжали миллионер Корлис Ламонт, бывший посол Соединенных Штатов в Москве Дэвис, известный полярный исследователь Стефансон, эмигрантский деятель Белосельский-Белозерский, возглавлявший местные организации «Уор Раша релиф». В большом зале висела карта Советского Союза, на которой военный атташе отмечал положение на фронтах. У карты всегда было оживленно, атташе отвечал на вопросы многочисленных гостей.

Неизменными участниками приемов в советском посольстве были иностранные дипломаты, представляющие страны – участницы антигитлеровской коалиции. Приходил и английский посол в США лорд Галифакс, давний знакомый Литвинова. Предупреждение Советского Союза, заявлявшего, что локальная агрессия фашизма в Испании ведет к мировой войне, полностью подтвердилось. Теперь Англия пожинала плоды своей политики. Галифакс неизменно выражал чувства признательности Советскому Союзу и его Красной Армии.

Представители оккупированных гитлеровской Германией стран с надеждой расспрашивали Литвинова о новостях с полей сражений, понимая, что там, на Восточном фронте, решается и судьба их государств.

В своих беседах с иностранными дипломатами, на пресс-конференциях Литвинов часто упоминал о таких, казалось бы, малозначительных фактах, которые, однако, давали понять, что в Москве уверены в победе.

– Вы знаете, сегодня в Большом театре дают «Травиату», а в театре имени Станиславского идет «Штраусиана», – говорил он окружившим его дипломатам и журналистам. Немцы в это время подходили к Можайску.

Через три месяца после прилета Литвинова в Соединенные Штаты он получил письмо от Ярославского. Тот просил прислать ему семена рододендрона. Литвинов немедленно рассказал об этом журналистам, а выводы они пусть делают сами.


Перед Литвиновым стояла важная дипломатическая и политическая задача: склонить Америку к скорейшему открытию второго фронта. 20 января 1942 года он пишет в НКИД: «Судя по ходу военных действий, нам хотя и удается оттеснять немцев по всему фронту, они все-таки оказывают упорное сопротивление. По имеющимся сведениям, они собирают свои последние резервы в оккупированных странах, чтобы бросить их на наш фронт… Ввиду этого не следует ли нам поставить прямо вопрос об оказании прямой военной помощи созданием второго фронта на европейском континенте».

4 февраля был получен ответ Молотова: «Мы приветствовали бы создание второго фронта в Европе нашими союзниками. Но Вы знаете, что мы уже трижды получили отказ на наше предложение о создании второго фронта, и мы не хотим нарываться на четвертый отказ. Поэтому Вы не должны ставить вопросы о втором фронте перед Рузвельтом. Подождем момента, когда, может быть, сами союзники поставят этот вопрос перед нами».

Литвинову было ясно, что Америка решила не торопить этот момент. 13 февраля во время завтрака с глазу на глаз Рузвельт поинтересовался мнением советского дипломата о сложившейся обстановке. Литвинов ответил: – Господин президент, я не имею никаких инструкций от своего правительства и никаких предложений не делаю, но могу высказать лишь свое личное суждение. Я считаю, что сам ход событий скоро не оставит никакого выбора и будет подсказывать единственно возможное решение. После потери Сингапура и Голландской Индии никаких баз на Тихом океане для нападения на Японию не будет. Этот фронт останется пассивным, а для активных действий останется один европейский фронт. Америка и Англия смогут добраться до Японии, лишь уничтожив предварительно Гитлера.

– Я согласен с вами, – ответил Рузвельт, устало глядя на Литвинова. – Однако высадка на Западе Европы – дело слишком трудное. Особенно нелегко доставлять подкрепления, да и боевые качества англичан неособенно высоки…

Выполняя поручение Советского правительства, Литвинов настойчиво добивается расширения военной помощи.

В одной из первых бесед с Рузвельтом и другими американскими государственными и военными деятелями Литвинов изложил точку зрения Советского Союза на военно-политические проблемы, а через некоторое время в Филадельфии на заседании Американской академии политических и социальных наук разъяснил ее широким кругам американской общественности.

Журнал «Тайм» следующим образом изложил позицию Советского Союза, высказанную его представителем: «Открытие Дальневосточного фронта против Японии исключается. Главный удар должен быть сосредоточен против Гитлера. Германские войска слишком далеко проникли в Россию, и это приведет их к неминуемой гибели. Русские будут сражаться до конца, до полного разгрома и уничтожения Гитлера. Именно Гитлер является главным международным гангстером. Падение Гитлера будет означать и падение остальных международных гангстеров – Японии, Италии и других сателлитов. Отсюда вывод: союзники должны сосредоточить свои усилия на разгроме Гитлера».

Бизнесмены, однако, не спешили, прикидывали так и этак, ждали, как повернутся события. Если Советский Союз падет, Америка отсидится за барьером Атлантического океана. Стоит ли в этих условиях раздражать Гитлера? Этой точки зрения придерживались определенные круги не только промышленников, но и политиков, и военных. Рузвельту было очень трудно расшевелить громадный и сложный мир бизнеса. Но он делал это.

В Вашингтоне создалось парадоксальное положение. Рузвельт был окружен множеством дипломатов, представлявших буржуазные страны. Литвинов был единственным послом социалистической страны. Но именно с Литвиновым у Рузвельта сложились теплые отношения, хотя он знал, что ни отставка Литвинова, ни другие события не могли изменить его взглядов, политических идеалов, его последовательного большевизма. Буржуазные историки, шокированные подобными отношениями между президентом самой могущественной капиталистической страны и советским дипломатом, коммунистом, не могли понять их истоков. Они много писали о загадке, о феномене, и только. А загадки, в сущности, никакой не было. Был человек, достойно представлявший мир хотя и чуждый Рузвельту, но заставивший себя уважать. И тот контакт, который установился между ними поздней осенью 1933 года, теперь перерос в прочную деловую связь, сцементированную взаимным уважением. Рузвельт в то сложное время находил в Литвинове поддержку, черпая в его уверенности в победе над фашизмом силу для борьбы, которую ему приходилось вести со своими противниками-соотечественниками. Тем более что деятельность советского посольства и его руководителя помогала формировать в стране то общественное мнение, которое было необходимо Рузвельту для проведения своей политики.

Изоляционисты не сложили оружия, всячески противились активизации военных усилий Америки. Им помогали антисоветские силы, подпевала черносотенная газета «Россия». В ней печатались погромные статейки, призывавшие прекратить всякие сношения с Советским Союзом.

В этих условиях необходимо было внедрить в сознание широких кругов американского общества, что, несмотря на поражение под Москвой, немцы далеко еще не выдохлись, что предстоит трудная и длительная борьба.

Литвинов активизировал деятельность посольства. 26 февраля 1942 года он выехал в Нью-Йорк, где выступил перед американскими и иностранными журналистами. В пресс-клубе собралось множество народу. Пришли не только журналисты, но и представители деловых кругов, общественных организаций. Литвинов обрисовал ближайшие задачи, стоящие перед странами антигитлеровской коалиции, подчеркнул решающее значение советско-германского фронта. Сообщил, что, по сведениям, полученным из Москвы, Гитлер концентрирует огромные силы, чтобы начать весной новое наступление и попытаться взять реванш за поражение под Москвой. «Мы хотели бы, – заявил Литвинов, – чтобы все силы союзников были к этому времени введены в действие и чтобы не было ни одной бездействующей армии, бездействующих военно-морских флотов и военно-воздушных сил. Это относится также и к военным материалам, которые должны отправляться туда, где они больше всего нужны».

К весне 1942 года Литвинов разослал всех сотрудников посольства, владеющих английским языком, по городам Америки для ведения разъяснительной работы. Советские дипломаты выступали в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии, Лос-Анджелесе и в других крупных промышленных и культурных центрах страны. Эти выступления не только помогали держать американцев в курсе событий, происходящих на советско-германском фронте, но и собирали значительные денежные средства. Литвинов писал из Вашингтона в Москву дочери Татьяне: «Такие выступления здесь являются одной из посольских обязанностей. Здесь часто устраиваются в разных городах собрания дружественной „Американской организации помощи России в войне“, на которых собираются большие деньги. На одно собрание мама поехала вместо меня и имела большой успех. Там было собрано 25 000 долларов».

На митингах и собраниях возникали самые неожиданные ситуации. Секретарь Литвинова Петрова как-то выступала в «Уэлесли колледж», известном аристократическом женском учебном заведении, где учились не только американки, но и отпрыски богатых и высокопоставленных семей из других стран. Петрову пригласили сделать доклад на тему «Роль женщины в войне». Но когда она поднялась на трибуну, председательствующая объявила, что намеченная тема отменяется и слушательницы ждут доклада на тему «Вера в жизни человека». Дамы в норковых манто с нескрываемым любопытством смотрели на худенькую, скромно одетую женщину, ждали, как она будет выходить из положения. Анастасия Владимировна не растерялась, сказала, что темой ее выступления будет «Вера советских женщин в победу над фашизмом». Говорила об усилиях советских женщин, о том, что вера в победу дает им силы с безграничным мужеством переносить невероятные тяготы войны. О девушках и женщинах, сражающихся в рядах Красной Армии, действующих в тылу врага. О девчонках, стоящих у станков, полуголодных и невысыпающихся. Дамы прикладывали платочки к глазам, шумно аплодировали…

В апреле 1943 года Литвинов, назначенный по совместительству советским посланником на Кубе, вместе с атташе посольства А. Н. Федотовым прибыл в Гавану. Он увидел, что кубинцы с большим сочувствием относятся к Советскому Союзу и его справедливой войне против фашизма. Батиста, ненавидевший нашу страну, освободительная миссия которой несла угрозу и его диктатуре, учитывая ситуацию, вынужден был оказывать советскому дипломату всяческое внимание. Литвинова приняли с большим почетом, показали военную школу, где в его честь состоялся парад, который он должен был принимать, устраивали приемы.

Литвинов познакомился с председателем Народно-социалистической партии Кубы Хуаном Маринельо. Он дал Литвинову автомобиль, на котором тот ездил по стране: посетил заводы в пригородах Гаваны, беседовал с рабочими.


В начале апреля 1942 года Рузвельт направил Сталину личное послание, в котором сообщал, что имеет весьма важные военные предложения, связанные с использованием наших вооруженных сил таким образом, чтобы облегчить критическое положение на Вашем Западном фронте.

Рузвельт предложил Сталину направить в Вашингтон советских представителей для переговоров по этому вопросу. В Москве было решено, что в Вашингтон вылетит Молотов и вместе с Литвиновым будет вести переговоры с президентом. Литвинову тем временем поручили уточнить, какие конкретные вопросы хотел бы обсудить Рузвельт с советскими представителями.

Рузвельт принял Литвинова, как обычно, сразу же, был очень дружески настроен, сказал, что считает целесообразным открыть второй фронт именно в Европе, а не в каком-либо другом районе, где идет война. Он и его советники пришли к решению осуществить высадку в Северной Франции, но при этом сказал, что «план этот еще не одобрен Англией», он хочет, чтобы Советское правительство помогло ему, как он выразился, «укрепить этот план».

О беседе с Рузвельтом Литвинов сообщил в Москву, а 20 апреля пришел ответ, в котором говорилось, что Советское правительство согласно направить в Вашингтон своих представителей для обмена мнениями по вопросу об организации второго фронта в Европе в ближайшее время.

Литвинов передал это послание Рузвельту. Настроение президента на этот раз было несколько менее оптимистичным, чем во время встречи в первые дни апреля. Причины сразу же стали ясны.

– Англичане стремятся отложить открытие второго фронта на 1943 год, – сказал он Литвинову. – В этой связи я послал в Лондон Маршалла и Гопкинса и буду настаивать, чтобы второй фронт был создан в этом году, причем безотлагательно.

– Господин президент, что, с вашей точки зрения, необходимо сделать, чтобы овладеть английской крепостью? – спросил Литвинов. – Я верю, что генерал Маршалл и господин Гопкинс высадятся в Англии, но как сделать так, чтобы Англия наконец начала военные действия против противника.

– Вы же, господин Литвинов, знаете англичан очень хорошо. Десять лет жили в Англии, – ответил Рузвельт. – Давайте действовать вместе. Пусть советские представители после переговоров в Вашингтоне отправятся в Лондон и нажимают на Черчилля от моего имени и от имени Советского Союза.

У Рузвельта были все основания опасаться противодействия Черчилля. Еще 9 марта он послал Черчиллю телеграмму, в которой писал: «Я все больше интересуюсь созданием нового фронта этим летом». Черчилль ушел от ответа. И вот теперь предстояли новые переговоры.

Молотов вылетел из Москвы в начале последней декады мая. После предварительных переговоров в Лондоне с Черчиллем и Иденом он прибыл в Вашингтон 29 мая 1942 года.

Литвинов без энтузиазма ожидал прибытия Молотова. Когда-то он его знал другим. В 1920 году Молотов приехал из Нижнего Новгорода на сессию ВЦИК. Был он тогда председателем губисполкома. Привез с собой связку тоненьких книжечек – свои стихи, изданные в Нижнем. Молотов попросил сотрудницу Секретариата ВЦИК раздать делегатам книжечки. И все ходил во время перерыва по залу и коридорам, застенчиво улыбался и смотрел, читают ли.

С тех пор прошло много лет. И много событий…

Американцы выполнили требование о секретности переговоров – в газетах не появилось ни строчки. Лишь когда Молотов уехал, в газетах была опубликована фотография: у трапа самолета стоит Молотов, рядом с ним Литвинов, а с другой стороны американские государственные деятели – начальник штаба армии генерал Маршалл, государственный секретарь Хэлл и главнокомандующий американским военно-морским флотом адмирал Кинг.

Переговоры начались в день приезда в Овальном кабинете Белого дома. С американской стороны в переговорах были задействованы военные, в том числе и Эйзенхауэр. Он был тогда мало известен, и Литвинов в своем первом отчете в Москву сообщил, что среди прочих американских генералов в переговорах принимает участие некий генерал Эйзенгоф. Особую активность проявлял адмирал Леги, сухопарый, выше среднего роста человек, в неизменной морской форме. Вокруг Леги группировались силы, стремившиеся сорвать переговоры.

Биограф Рузвельта Р. Шервуд следующим образом описывает начало переговоров: «Молотов прибыл в Белый дом в пятницу 29 мая, около 4 часов дня. В тот же день он имел встречу с президентом, на которой присутствовали Хэлл, Гопкинс, посол Литвинов и два переводчика – Павлов и Семюэл Кросс, профессор славянских языков и литературы Гарвардского университета. Запись этой первой встречи, составленная Кроссом, гласит:

«После обычной церемонии представлений и приветствий Молотов передал добрые пожелания от Сталина, на которые президент ответил сердечной взаимностью. На вопрос президента о здоровье Сталина Молотов ответил, что, хотя его шеф отличается исключительно крепким здоровьем, события последней зимы и весны потребовали от него огромного напряжения сил.

Молотов выразил намерение всесторонне обсудить военное положение. Он подробно говорил о нем с Черчиллем, который не смог дать сколько-нибудь определенного ответа на поднятые Молотовым вопросы, но предложил, чтобы Молотов после своих переговоров с президентом вернулся через Лондон, и тогда в свете вашингтонских переговоров можно будет дать более конкретный ответ…

Президент заметил, что он должен поставить пару вопросов, поднятых государственным департаментом, и что их можно будет обсудить с Молотовым или их обсудят между собой Литвинов и государственный секретарь Хэлл, как будет сочтено более целесообразным.

Президент рассказал о своих планах продолжения переговоров и о намерении принять лиц, сопровождавших Молотова, и летчиков, доставивших его в Америку. Молотов решил провести ночь с пятницы на субботу в Белом доме и удалился под тем предлогом, что хочет отдохнуть, хотя перед обедом он совершил прогулку с Литвиновым, которого, к явному неудовольствию посла, решено было не привлекать к участию в переговорах на следующий день».

Один из ближайших сотрудников президента Рузвельта, Гарри Гопкинс, также сделал запись о беседах Молотова с Рузвельтом. Он завершил ее следующими словами: «Совещание, видимо, не могло дать быстрых результатов, и я высказал предположение, что, возможно, Молотову хочется отдохнуть.

Литвинов в течение всего совещания сидел со скучающим видом, с выражением скепсиса на лице. Он приложил все усилия к тому, чтобы Молотов остановился в «Блейр-Хаузе», но Молотов, очевидно, хотел провести хоть одну ночь в Белом доме…»

30 мая переговоры были продолжены. В беседе с Рузвельтом Молотов поставил вопрос прямо: смогут ли США и Великобритания оттянуть с восточного фронта сорок германских дивизий? Если они смогут это сделать, то Гитлер будет разбит в 1942 году или, по крайней мере, его крах будет предрешен в 1943 году. В противном случае СССР будет продолжать борьбу против Гитлера, по существу, один на один. Советское правительство хотело бы знать, могут ли США сделать что-либо для облегчения борьбы Советского Союза, учитывая, что в 1943 году трудностей для открытия второго фронта будет больше, чем теперь.

Американская сторона, всячески подчеркивая свое желание открыть– второй фронт в 1942 году, ссылалась на различного рода трудности. Прямого ответа Молотов так и не получил.

Во время переговоров с иностранными дипломатами Молотов никогда не преступал сугубо официальных рамок. Эта форма общения сохранилась и в переговорах с Рузвельтом. Шервуд пишет: «Рузвельту никогда не приходилось встречаться с кем-либо, похожим на Молотова. С 1933 по 1939 год Рузвельт поддерживал отношения с Кремлем через Литвинова, который, хотя и является старым большевиком, обладает западным складом ума и понимает знакомый Рузвельту мир».

Впервые встретившись с Молотовым, Рузвельт сразу же заметил разницу между сухим, официальным Молотовым и Литвиновым, с его умением устанавливать контакт с западными дипломатами. Не укрылось от него и отношение Молотова к Литвинову.

Дальнейшие переговоры с Рузвельтом, как свидетельствует В. Н. Павлов, проходили довольно напряженно. «Доклады были сухие, лаконичные. Рузвельт был очень приветлив. Видно было, что он находится под нажимом реакционных сил, которые ему мешали. Особенно противодействовал адмирал Леги. Во время последующих встреч Леги больше не появлялся. Это говорило о том, что возобладало влияние Гопкинса. Под конец переговоров Рузвельт уполномочил Молотова уведомить Сталина, что он надеется на создание второго фронта в этом году».

Несмотря на стремление Молотова вести переговоры без Литвинова, этот план пришлось изменить. Литвинов участвовал в переговорах. Переводчик президента Кросс отметил: «Молотов был гораздо более суров и настойчив, чем на предыдущих беседах, может быть, потому, что хотел показать важность своей особы в присутствии Литвинова». Сразу по приезде Молотов взял по отношению к Литвинову резкий и неприязненный тон. В обсуждении некоторых вопросов Литвинов счел необходимым участие дипломатических сотрудников посольства. В присутствии Молотова он сказал атташе посольства Антону Николаевичу Федотову:

– Пригласите сотрудников для беседы.

Молотов резко оборвал Литвинова:

– Не пригласите, а вызовите.

Литвинов промолчал.

Переговоры шли к концу. На завтраке в советском посольстве Молотов и Литвинов передали Рузвельту и Гопкинсу записку, в которой настаивали на организации американского конвоя непосредственно в Архангельск под охраной американских военных кораблей, ежемесячной поставке 50 бомбардировщиков «Б-25», 150 бомбардировщиков «Бостон-3» и ежемесячной доставке в порты Персидского залива 3 тысяч грузовых машин для Советского Союза.

Молотов вылетел в Лондон, где переговоры были продолжены. В результате между СССР, США и Англией была достигнута договоренность «в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

Рузвельт и Гопкинс, как свидетельствует Шервуд, дали положительную оценку переговорам. Это было признание заслуг Советской страны, героической Красной Армии, дань уважения сражающейся России.


Первое для Литвинова вашингтонское лето было нелегким. В столице неимоверная духота. Публика побогаче давно уже выехала в пригородные места, где можно было спастись от изнуряющей, томительной жары. Клерки победнее оставались в городе. Литвинова не отпустили дела. Он пишет сыну, лейтенанту Красной Армии: «На дачу мы так и не выехали, хотя и были подходящие. В наказание изнываем здесь от жары и влажности. Белье прилипает к мокрому телу, на котором сухого места не остается. Провели в спальне эйр кондишн, но это понижает температуру лишь на 3–4 градуса. Градусник показывает в среднем в комнате 27–30 градусов по Цельсию, а на улице 33–39 градусов. По нескольку раз в день в ванну лезешь, а то нагишом ходишь по комнате. Неприятнее всего влажность».

Напряженная работа идет с утра до вечера. Литвинов беседует с дипломатами, дает поручения сотрудникам, выступает на митингах и собраниях. Из Москвы то и дело поступают шифрованные телеграммы, требуют данных, отчетов, дают важнейшие поручения. Литвинов отвечает лаконично, скупо: сегодня был у президента. Сказал ему то-то, ответил то-то; беседовал с государственным секретарем. Положение такое-то. И ни одного лишнего слова, ни одной необоснованной надежды он не высказывает. В сообщениях трезво оценивает ситуацию, дает рекомендации, вносит предложения, требует только одного: «Чаще и полезнее информируйте меня о положении на фронтах. Мне и моим сотрудникам надо выступать перед американцами». В Москве недовольны скупыми, лаконичными письмами Литвинова. Он знает, что не понравилось и его первое письмо. Но он не собирается ничего менять. Никаких необоснованных надежд, никаких радужных перспектив он рисовать не намерен. Только правду…

Днем, когда солнце накаляет Вашингтон, как сковороду, дает себя знать сердце. Литвинов иногда вынужден подниматься к себе в квартиру на второй этаж посольского здания, чтобы прилечь на несколько минут. Вечерами, когда выдается свободная минута, он слушает музыку. Потрясенный новым произведением Дмитрия Шостаковича, он пишет сыну: «Только что прослушал по радио первое исполнение в США 7-й симфонии Шостаковича под дирижерством Тос-канини. Приглашали в Нью-Йорк в радиоцентр, но не хотелось ездить. Обыкновенно трудно бывает с первого раза охватить и оценить симфонию, но в данном случае необычайное величие произведения ощущалось сразу. Впечатление осталось чудесное. Избранная аудитория (это не был публичный концерт) аплодировала без конца. Собираюсь съездить на первое публичное исполнение этой симфонии Кусевицким 14 августа».

Зафиксированная договоренность об открытии второго фронта в 1942 году еще не означала решения этой важнейшей проблемы. Советское правительство и Литвинов, как его представитель в Вашингтоне, трезво оценивали возможности Рузвельта, учитывали противодействие, которое продолжали ему оказывать в политических, деловых и военных кругах, и подход самого Рузвельта к проблеме второго фронта, исходящий прежде всего из интересов США, из интересов своего класса. Литвинов понимал, что второй фронт будет открыт, но лишь после того, как Америка и Англия окончательно убедятся, что Советский Союз способен один сразить гитлеровскую Германию и ее союзников. Вот тогда, опасаясь прогадать, не желая прийти к финишу без политических козырей, боясь умаления своего авторитета в международном общественном мнении, которое страстно желало скорейшей победы над фашизмом, Вашингтон и Лондон окончательно решатся открыть второй фронт.

События подтвердили это со всей очевидностью. В августе 1942 года в Москву прибыл Черчилль для переговоров со Сталиным о дальнейшей координации военных усилий. В опубликованном коммюнике указывалось, что «был принят ряд решений, охватывающих область войны против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе. Эту справедливую освободительную войну оба правительства исполнены решимости вести со всей силой и энергией до полного уничтожения гитлеризма и всякой подобной тирании.

Беседы, происходившие в атмосфере сердечности и полной откровенности, дали возможность еще раз констатировать наличие тесного содружества и взаимопонимания между Советским Союзом, Великобританией и США в полном соответствии с существующими между ними союзными отношениями».

В действительности отношения были не столь уж безоблачными, а коммюнике составлено после сложных и трудных переговоров. Черчилль приехал в Москву с меморандумом, в котором указывалось, что нет пока никакой возможности открыть второй фронт. Сталин был очень раздражен и разочарован такой позицией Черчилля.

После переговоров был устроен прием в честь англичан. Все сидели сумрачные, царила гнетущая атмосфера. Было ясно, что переговоры закончились безрезультатно. Сталин произнес большую речь, которая никем не ожидалась, а потому не была застенографирована. Ее содержание сохранили в памяти лишь те, кто присутствовал на этом приеме:[46]

– Не надо бояться немцев, не так страшен черт, как его малюют. Случается, что и плохая разведка приводит к проигрышу сражений. Я напомню вам эпизод, относящийся к периоду первой мировой войны. На Дарданелльском фронте, где англичане стояли лицом к лицу с турками, намечалось довольно крупное сражение. Однако в последний момент турецкой разведке стало известно, что англичане намереваются отвести войска. Этот же маневр собиралось осуществить и турецкое командование, но, узнав о намерениях англичан, отказалось от своего плана. Английское командование, ничего не зная о турецких планах, отвело свои войска. Поле боя осталось за турками.

Сталин изложил этот исторический эпизод, не уточнив одного факта, а именно того, что военно-морским министром Англии в тот период был не кто иной, как Черчилль.

Черчилль сидел багровый, не смотрел в сторону Сталина. После речи Сталина из-за стола поднялся английский посол Криппс, который, как полагается по протоколу, намеревался произнести речь. Черчилль вышел из себя, дернул Крип-пса за пиджак, зло проворчал:

– Никаких речей.

Обед окончательно расстроился. Когда все поднялись, Сталин подошел к Черчиллю, дружелюбно сказал ему:

– Хотя мы с вами и не договорились, прошу зайти ко мне в гости. Там побеседуем.

Черчилль несколько мгновений угрюмо молчал, потом согласился. Сталин, Черчилль и переводчик Павлов спустились вниз, в квартиру Сталина. Там началась беседа, длившаяся около шести часов.

В результате этой беседы и было подписано упомянутое выше коммюнике.


«Тесное содружество и взаимопонимание» – формула коммюнике, принятая Черчиллем, была, конечно, очень важной, но отнюдь не означала, что второй фронт будет открыт в 1942 году. По-прежнему Красная Армия несла на своих плечах все бремя войны. После разгрома немцев под Москвой Рузвельт в общих чертах изложил Литвинову планы войны против Германии. Президент говорил о форсировании военных усилий в промышленности и накоплении войск. Военные советники Рузвельта выдвинули тогда же проект ограниченной высадки во Франции в 1942 году с последующим открытием второго фронта в 1943 году. Но осуществить эту задачу можно было только при помощи фронтального наступления через Францию. Такова была суть «трансламаншской стратегии» Соединенных Штатов. Позже американские историки утверждали, будто бы США вели по этому вопросу бескомпромиссную борьбу за реализацию планов скорейшего вторжения в Западную Европу. Однако на очередном совещании представителей США и Англии в июле 1942 года в Лондоне было принято решение: вместо высадки в Северной Франции осуществить в 1942 году десантную операцию в Северной Африке, так называемый план «Торч».

Литвинов, который имел возможность заглянуть за кулисы американской политики, полагал, что в основе такой переориентировки США лежало стремление не обострять отношений с Англией и, в частности, с Черчиллем, который носился с идеей нанесения удара по Германии через Балканы – «мягкое подбрюшье Европы». Разгром немцев в Африке сулил успех этим планам, позволял Англии в будущем осуществлять свою традиционную политику закрепления на Балканах и Ближнем Востоке. Но Рузвельт согласился с планом «Торч», веря, что его успех приблизит открытие второго фронта в Европе.

В этих условиях Литвинов видел свою задачу в том, чтобы, склоняя президента к открытию второго фронта в Европе, в максимальной степени форсировать отправку в Советский Союз вооружения, продовольствия и медикаментов. И в то же время напрячь все усилия для мобилизации общественного мнения в пользу скорейшего открытия второго фронта.

События лета 1942 года требовали самых энергичных действий. Замысел гитлеровского командования стал предельно ясен. Вермахт рвался к Сталинграду. Под угрозой оказался Кавказ с его нефтяными ресурсами, кубанская и ставропольская житницы Советского Союза. Подписанная Гитлером директива № 45 от 23 июля 1942 года сформулировала задачу, выполнение которой было возложено на группы армий «А» и «Б», в которые входили отборные дивизии вермахта. Группа армий «А» должна была наступать на западный Кавказ и вдоль Черноморского побережья, а также захватить Майкоп и Грозный, перекрыть дороги через горные перевалы Центрального Кавказа и прорваться к Баку.

Задача группы армий «Б» состояла в том, чтобы нанести удар по Сталинграду, разгромить там советские армии, захватить город и перерезать междуречье Дона и Волги в его наиболее узком месте, прервать движение судов по Волге. Вслед за тем армии гитлеровского вермахта должны были вдоль Волги выйти к Астрахани и там перекрыть главное русло– Волги. Наступила одна из самых критических фаз войны.

В те дни, до краев наполненные острой тревогой, Литвинов и сотрудники посольства не знали отдыха. Они разъезжали по стране, выступали на митингах, устанавливали контакты с новыми группами населения и политическими деятелями.

Для выступлений советских дипломатов организация «Уор раша релиф» обычно снимала в городах помещение какого-нибудь отеля на два-три часа. Много выступал в ту пору и сам Литвинов. Входная плата на его выступления устанавливалась в три доллара. Нередко они проходили в Мэдисон-Сквер-гарден и в других больших залах. Средства, поступающие в распоряжение посольства после таких митингов, не только возмещали затраты, но и позволяли дополнительно закупать продовольствие и медикаменты для Советского Союза.

И без того частые контакты Литвинова с Рузвельтом стали еще более тесными, приобрели конкретную направленность – поставки вооружения и военного снаряжения, продовольствия, медикаментов, значение которых возрастало в связи с летним наступлением немцев на советско-германском фронте.

И здесь снова большую роль сыграли дипломатический опыт Литвинова, его авторитет. В любой момент советский посол мог позвонить в Белый дом, и президент сразу же принимал его.

Часто Рузвельт приглашал советского дипломата зайти к нему вечером. Литвинов приходил. И они беседовали в кабинете Рузвельта. Вдвоем. Без посторонних. Без советника. Без переводчика. У ног президента лежала его любимая собака Фалла. Мерно текла беседа миллионера-аристократа и бывшего агента ленинской «Искры», «водворителя оружия». Теперь оружие было необходимо для защиты его Родины. И он настойчиво подводил президента к мысли, что это оружие надо дать Советскому Союзу.

Через полгода после приезда Литвинова в Вашингтон продуманная политика Советского правительства, переговоры в Москве и Вашингтоне привели к важным результатам. США с конца 1941 года распространили на Советский Союз поставки товаров и помощь по ленд-лизу, которая затем осуществлялась на основе советско-американского соглашения 1942 года.

Свидетельствует А. И. Микоян: «Очень большую роль сыграл Литвинов во время Отечественной войны, когда он был послом в Соединенных Штатах Америки. В то время я вел переговоры о ленд-лизе с Америкой. С американской стороны в переговорах участвовал Аверелл Гарриман, а с английской – лорд Бивербрук. Надо сказать, что с англичанами в этом вопросе было легче договариваться. Переговоры затянулись. Как-то Бивербрук спросил меня, почему я такой хмурый. Я ответил, что радости мало оттого, что переговоры не увенчиваются успехом. Партнеры хитрили, выставляли все новые условия. Я же не имел поручения Советского правительства менять первоначально выработанные наметки. В этих условиях Литвинов сумел найти подход к Америке. Он успешно провел там переговоры, добился поставок вооружения и других товаров. Успеху переговоров способствовала личность Литвинова. Он сыграл очень большую роль. С ним считались в Соединенных Штатах Америки. Он мог воздействовать на американцев, на государственных деятелей Соединенных Штатов».

11 июня 1942 года Литвинов и Хэлл подписали соглашение о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии. Правительство США подтвердило, что оно и впредь будет оказывать Советскому Союзу в борьбе против общего врага оборонную помощь вооружением и другими военными материалами.

Предстояло решить вопрос и о торговом соглашении, которое Советский Союз и Соединенные Штаты подписали еще в 1937 году и в последующий период ежегодно возобновляли. Теперь надо было обеспечить подписание более долгосрочного торгового соглашения. 31 июля Литвинов и Хэлл обменялись нотами о продлении торгового соглашения до 6 августа 1943 года. Американская сторона приняла предложение Советского Союза: если это соглашение не будет заменено более обширным договором, то оно останется в силе и после этого срока.

Когда немецкие армии прорвались к Сталинграду, возникла срочная необходимость добиться протокола о военных поставках в соответствии с имевшимся уже официальным соглашением. Такой документ конкретизировал условия поставок. Литвинов вел по этому вопросу переговоры с заместителем государственного секретаря Уэллесом и английским посланником Кэмпбеллом. 6 октября был подписан «протокол относительно поставки Соединенными Штатами и Англией Советскому Союзу военного снаряжения, боеприпасов и сырья».

Все чаще из Америки в Советский Союз стали уходить караваны судов с самолетами, танками, орудиями, военным снаряжением и стратегическим сырьем.

Все поставки, которые Красная Армия получила по ленд-лизу, составили около 4 процентов советского промышленного производства в годы войны, однако они сыграли определенную положительную роль в борьбе СССР с фашистскими агрессорами.

К сожалению, случались срывы или искусственные сокращения поставок. Например, в сентябре 1942 года Черчилль своей властью снял с американского каравана, направлявшегося в Мурманск, 154 самолета «Эйркобра».

Враги Советской страны брюзжали, что Литвинов «открыл в Белом доме филиал советского посольства». Участились выпады против Литвинова лично. В газетах стали появляться пасквили, карикатуры на Литвинова. Вспоминали его революционное прошлое, экспроприацию, проведенную Камо на Кавказе в 1907 году, пытаясь представить советского дипломата сторонником крайних действий. Все делалось для того, чтобы дискредитировать Литвинова в глазах американского обывателя.

Не останавливались и перед прямыми провокациями. Как-то вечером на одной из вашингтонских улиц на Литвинова набросилась неизвестная женщина, начала браниться, кричать: вот большевик, который погубит Америку. Собралась толпа. Скандал казался неизбежным. Литвинов спокойно заметил:

– Эта дама говорит с ясно выраженным немецким акцентом.

Немка скрылась.

Наступление гитлеровских войск противники Советского Союза пытались использовать для усиления кампании против помощи СССР. В газетах появилось много скептических статей, в которых на все лады высказывалось мнение, что Советский Союз находится на грани поражения и вообще оно неизбежно. В частности, изоляционисты утверждали, что всякая помощь России напрасна, она, дескать, бьет по карману американского налогоплательщика. Разгром России не является несчастьем для Америки. Находясь за Атлантическим океаном, можно договориться с Гитлером.

Пожалуй, никогда Литвинов не ездил по городам Соединенных Штатов Америки так часто, как осенью 1942 года, не считался ни со здоровьем, ни с возрастом. 11 сентября он писал жене, выехавшей из Вашингтона в Нью-Йорк, где она выступала на очередном митинге: «Только что получил приглашение на обед к миссис и мистеру Хэлл. Я ответил, что, по-видимому, ты не вернешься к этому времени, и отказался от приглашения… Простуда моя идет на убыль, и я себя чувствую здоровым. Накопилось много писем и телеграмм за время моего отсутствия… Последние две ночи мало спал – не было времени».

Выступления неизменно собирали громадные аудитории, задавали много вопросов о положении на фронтах, желали Удачи, передавали сувениры для советских солдат.

Литвинов написал в Москву, просил прислать в Америку кого-либо из женщин-героинь, отличившихся на фронте. Считал, что поездка такой советской представительницы принесет большую пользу. В октябре 1942 года в Соединенные Штаты приехала Людмила Павличенко. В газетах появилось множество статей о знаменитом советском снайпера Писали, что 26-летняя Людмила Павличенко, лейтенант Красной Армии, мстит за погибших советских людей, мстит за свою страну. Газеты запестрели портретами советской героини. Первое время Павличенко появлялась только в военной форме. Это производило огромное впечатление на публику. Но когда на концерте симфонической музыки, устроенном по программе «Помощи России», Людмила появилась в элегантном туалете в сопровождении Леопольда Стоковского и Айви Литвиновой, зал устроил ей овацию.

Литвинов попросил Людмилу посетить Калифорнию, где особенно были сильны симпатии к Советской стране. В Лос-Анджелесе был устроен митинг, на который собралось множество людей. Выступали американцы, потом говорила Павличенко. Она поблагодарила за помощь, которую Соединенные Штаты оказывают Советскому Союзу, но сказала, что этого недостаточно: необходимо открытие второго фронта.

После возвращения из Калифорнии Людмилу Павличенко ждал в советском посольстве в Вашингтоне необычный прием. Литвинов встретил ее на парадной лестнице в полной форме, вместе с ним были сотрудники посольства. В руках Литвинов держал серебряный поднос, на котором лежал какой-то конверт. Павличенко, несколько сконфуженная и удивленная неожиданной церемонией, поднималась по лестнице. Литвинов сделал ей навстречу несколько шагов и вручил конверт. В нем оказалось письмо калифорнийского миллионера, в котором он делал советской героине предложение – просил ее руки и сердца. Литвинов сказал, что он, как посол, обязан сообщить ей об этом официально.

Шутливая церемония, устроенная Литвиновым, вызвала много веселья и шуток. Вскоре Людмила Павличенко вернулась на Родину. Калифорнийский миллионер так и не получил ответа на свое предложение.


Осенью 1942 года гитлеровцы подошли к стенам Сталинграда. Весь мир понимал, что там, в сущности, решается исход войны. Американские газеты печатали как советские, так и германские военные сводки. Разнобой в сообщениях был очень большой, и дезинформированный американский обыватель плохо ориентировался в обстановке. Советское посольство приняло все возможные меры, чтобы в ведущих органах американской печати появились подробные, обстоятельные статьи, в которых разъяснялось положение на советско-германском фронте.

Серьезность положения заставила Литвинова высказать свое мнение о том, как сложится обстановка, если падет Сталинград. Во время сугубо конфиденциальной беседы с Рузвельтом Литвинов в более категоричном тоне сказал президенту то, что он раньше избегал говорить: падение Сталинграда, если таковое произойдет, приведет к затяжке войны. Советский Союз никогда не капитулирует и будет драться до победы. Но следует иметь в виду и ту позицию, которую займут некоторые союзники Германии в случае падения Сталинграда. Несомненно, очень усложнится положение Соединенных Штатов. Необходимо оттянуть гитлеровские дивизии с Восточного фронта и форсировать поставки вооружений.

Неожиданным образом содержание этой беседы попало на страницы американской печати, правда в несколько искаженном виде. Литвинов поручил сотруднику посольства В. В. Пастоеву выяснить, кто повинен в разглашении его беседы с Рузвельтом. Ответить на этот вопрос оказалось не очень трудно: агентство Юнайтед Пресс разослало во все органы печати статьи о положении на Сталинградском фронте. Узнав, что Литвинов должен быть в тот день у Рузвельта, агентство решило, что темой беседы может быть только битва на Волге и ее возможные последствия. И выводы по собственной инициативе приписало Литвинову…

Празднование 25-й годовщины Октябрьской революции дало возможность Литвинову еще раз приковать внимание американской общественности к советско-германскому фронту. При содействии Рузвельта и мэра Нью-Йорка Ла-Гардиа 8 ноября 1942 года Америка отметила как День Сталинграда. В нью-йоркском Мэдисон-Сквер-гарден состоялся конгресс американо-советской дружбы. На него прибыли представители рабочих организаций, писатели, ученые, промышленники, деятельницы женского движения. Рузвельт не смог явиться на конгресс, но прислал в его адрес приветствие. Выступили вице-президент Генри Уоллес и другие ораторы. Все говорили о великом подвиге Красной Армии и советского народа. Литвинов вышел на трибуну под гром оваций. Говорил о необходимости крепить антигитлеровскую коалицию, о том, что слова поддержки и восхищения «дойдут до сердец воинов Красной Армии, сражающихся среди руин Сталинграда и на других фронтах. Они найдут также глубокий отклик у всех советских людей, работающих в условиях неописуемых трудностей во имя свободы человечества».

Симпатии к Советскому Союзу росли не только в Соединенных Штатах, но и в других странах Западного полушария. Еще в июне 1942 года дипломатические отношения с Советским Союзом установила Канада. В разгар немецкого наступления на Сталинград решение восстановить дипломатические отношения с СССР приняла Мексика. Литвинов вел по этому вопросу переговоры с мексиканским послом в Соединенных Штатах. В 1943 году были восстановлены дипломатические отношения с Уругваем. Все это говорило о росте авторитета Советской страны, о признании всеми народами ее громадных заслуг перед человечеством.

Ноябрь и декабрь 1942 года принесли решающий перелом в битве на Волге. Красная Армия взяла немецкие войска в железные клещи и начала уничтожение армии Паулюса. В эти месяцы в советском посольстве не умолкали телефоны, каждый день почта приносила сотни писем и телеграмм от американцев. Они интересовались новостями, желали скорейшей победы. Исход событий был уже ясен. В ночь на 1 февраля американские радиостанции передали сообщение Советского информбюро о полном и окончательном разгроме немцев под Сталинградом.

В газетах публиковались статьи и комментарии, печатались снимки советских военачальников, руин Сталинграда, плененных немецких генералов. Вашингтонская «Стар» писала, что «битва за Сталинград является одной из величайших в истории. Она закончилась полной победой русских и тяжелой катастрофой для держав оси. В сталинградском сражении русские показали, какие огромные препятствия можно преодолеть напряжением человеческой воли. Сталинград стал для немцев мясорубкой, еще более страшной, чем Верден в прошлую мировую войну».

Митинги и собрания солидарности с Советским Союзом состоялись во многих городах США. Выступали Альберт Эйнштейн, Эрнест Хемингуэй, известный полярный исследователь адмирал Бэрд и многие другие. Теодор Драйзер прислал приветствие Советскому Союзу, обошедшее крупнейшие американские газеты. «Считаю честью, – писал Драйзер, – выразить свою благодарность русскому народу за его гигантские труды на благо всего человечества, за его поразительные социальные достижения, за его героическую оборону родины от нападения сумасшедшего Гитлера. С 1917 года я следил за социальным строительством в России и всегда был убежден в том, что… надежды цивилизации в настоящее время покоятся на достойных знаменах мужественной Красной Армии, а также на разуме, природной гуманности и социальном благородстве русского народа».

Президент Соединенных Штатов тоже считал необходимым дать оценку подвигу советских армий. Рузвельт писал: «Сто шестьдесят два дня эпической борьбы за город… будут одной из самых прекрасных глав в этой войне народов, объединившихся против нацизма и его подражателей».

Разгром гитлеровских армий под Сталинградом вызвал и еще один весьма любопытный отклик. Его автором был… А. Ф. Керенский. Бывший глава Временного правительства последние четверть века провел в эмиграции в США. Его пророчества о неизбежной гибели большевиков и Советской власти давно уже быльем поросли. И теперь этот враг Советского государства, бежавший из революционного Петрограда, люто ненавидевший социалистический строй, всю жизнь боровшийся против него, изумленный мужеством советских солдат, просил приема у Литвинова.

Максим Максимович прочитал письмо, повертел его в руках. Бросил на стол. Затем губы его брезгливо сжались. Он молча ходил по кабинету, думал. Может быть, вспомнил то далекое лондонское лето 1918 года и собрание, на котором выступал Керенский, обливая потоками грязной клеветы Ленина и большевиков. Он прибыл тогда в Лондон, чтобы заручиться военной поддержкой Антанты и с ее помощью задушить Советскую власть.

В разгар выступления Керенского в зал вошел Литвинов. Присутствующие устроили ему овацию, в которой совершенно потонул одинокий голос оратора…

Максим Максимович решительно повернулся к вошедшему сотруднику и сказал:

– Некоему Керенскому на его письмо не отвечать…

Литвинов внимательно следил за нарастанием симпатий к своей стране. Теперь, выступая на крупнейших собраниях и митингах, он стал подчеркивать необходимость установления прочного и длительного мира после войны, все чаще говорил Рузвельту, что на Советском Союзе и Соединенных Штатах будет лежать особая ответственность за поддержание этого мира.

В начале апреля 1943 года Литвинова вызвали в Москву.

Сообщения о предстоящем отъезде советского посла появились на страницах газет. Корреспонденты осаждали Литвинова расспросами. Он коротко отвечал, что едет по вызову правительства, а его жена остается в Вашингтоне.

Литвинов решил не откладывать отъезд. Подготовил необходимые инструкции для работы посольства. Позвонил Рузвельту, сказал, что уезжает в ближайшие дни. Президент, разумеется, уже знал об этом.

В канун отъезда Литвинов пришел к Рузвельту прощаться. Рузвельт долго молчал, потом спросил:

– Вы не вернетесь?

Литвинов пожал плечами. Заговорил о военных поставках, о втором фронте.

Так была прервана высокополезная для Советской страны деятельность Литвинова в Соединенных Штатах Америки, деятельность, в которой проявились огромная энергия и ум многоопытного дипломата…

После разгрома армии Роммеля можно было лететь на Родину через «черный континент». Всем, кто летит в Африку, полагалось делать прививки против чумы, холеры и других опасных болезней. Литвинов отправился в военное министерство, где находился специальный медицинский пункт.

Мрачное пятиугольное здание произвело на Литвинова тягостное впечатление. В военно-медицинском пункте врач долго и придирчиво осматривал и выслушивал Литвинова, а затем сказал, что полет не разрешает. Максиму Максимовичу было шестьдесят семь лет, авиация тогда была далеко не совершенной, и длительное воздушное путешествие через океан и пустыни могло тяжело сказаться на его здоровье, если не окончиться трагически. Литвинов настоял, чтобы ему сделали прививку.

Неожиданно возникло и другое препятствие. Решено было, что с Литвиновым в Москву полетит Петрова. Но военное ведомство воспротивилось: военные летчики ни за что не хотели брать в самолет женщину. Это считалось дурным предзнаменованием. После долгих препирательств договорились, что в документах Литвинова будет написано: «Следует советский посол с секретарем». Секретарь мог быть и мужчиной.

Сборы в дорогу, как обычно, были недолгими. Из Вашингтона летели на гражданском самолете до Майами. Оттуда – уже на военно-транспортном самолете до Тегерана.

Во время перелета, который вместе с остановками длился двенадцать суток, Литвинов познакомился с жизнью американских и английских гарнизонов, разбросанных на огромном пространстве от Майами до Багдада. Впечатления складывались в гигантскую мозаику, очень пеструю и поучительную.

Союзники устроились с большим комфортом. Казармы были хорошо защищены от москитов, разделены на комнаты, рассчитанные на двух человек. В солдатских и офицерских столовых кормили, как в первоклассных ресторанах. А в это время на фронте в три тысячи километров от Мурманска до Кавказа Красная Армия вела тяжелые бои с фашистскими ордами.

Во время остановок в гарнизонах Литвинов выступал с докладами. Рассказывал о положении на советско-германском фронте, о тяготах, которые переживают советские люди, о героизме солдат и офицеров Красной Армии. Говорил о неизбежности победы СССР над гитлеровской Германией. И всегда заканчивал свою речь призывом к скорейшему открытию второго фронта. Слушали внимательно, с интересом, задавали много вопросов.

В Тегеране Литвинов, не задерживаясь, пересел на советский самолет и вылетел в Баку. Здесь фронт был уже близко, затемненный город ощетинился зенитными орудиями. Литвинов хотел сразу же вылететь в Москву, но пришлось ждать ночи, чтобы избежать нападения фашистских самолетов.

В Москву Литвинов прилетел утром. На аэродроме его встречала дочь Татьяна.


Литвинов не знал, что ждет его впереди. Конечно, он понимал, что формально уже давно подошел к тому возрасту, который называют пенсионным, но он никогда не представлял себя вне работы, а те два года вынужденной отставки рассматривал как досаднейший эпизод в своей жизни. Он работал, как работали все люди его склада и образа мышления, не думая ни о возрасте, ни о здоровье.

Он просто не понимал, как может большевик уйти на покой, когда вокруг идет борьба и, быть может, опыт, который он накопил за десятилетия, будет полезен и даже необходим.

С этой твердой верой он вернулся на Родину, которая вот уже почти два года вела смертельную схватку с фашизмом. В невероятных муках и лишениях была достигнута вершина, с которой уже угадывались далекие зарницы победы. Но Литвинов понимал, сколько еще сил, энергии и разума придется приложить его стране, чтобы выиграть войну, а затем добиться прочного и длительного мира. Этой цели он и хотел посвятить остаток своей жизни.


Глава десятая Трудные годы | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Эпилог Последние годы