home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Эпилог

Последние годы

Летом 1943 года гитлеровское командование предприняло попытку взять реванш за поражение под Сталинградом. Однако это была безнадежная затея. В битве на Курской дуге Красная Армия нанесла еще одно сокрушительное поражение вермахту.

Вынуждены были активизировать свои действия и союзники. Еще в январе 1943 года на встрече Рузвельта и Черчилля в Касабланке было решено после захвата Северной Африки предпринять высадку в Сицилии. Вопрос о вторжении в Европу через Ла-Манш, которое могло бы приблизить разгром Германии, так и остался открытым. Таким образом, открытие второго фронта в Европе вновь откладывалось. 10 июля 1943 года американские войска высадились в Сицилии, а затем в Южной Италии. Режим Муссолини пал. После решающих успехов Красной Армии на Восточном фронте и активизации действий союзников в Южной Европе можно было ожидать скорого выхода из войны и других стран. В Москве, Вашингтоне и Лондоне начали готовиться к большой встрече на высшем уровне – к Тегеранской конференции. Дипломаты снова выдвигались на авансцену политической жизни.

Полгода Литвинов продолжал числиться послом в Америке. Молотов его почти игнорировал. Лишь иногда, когда возникал какой-нибудь сложный дипломатический вопрос, обращался к Литвинову за помощью, был любезен, называл по имени и отчеству, расспрашивал, советовался. Потом все шло по-старому: грубость, пренебрежение.

А. Я. Вышинский, занимавший тогда пост первого заместителя Молотова, действовал точно так же. Любое предложение Литвинова встречал в штыки или игнорировал. Старался во всем потрафить Молотову. Главным для него было желание угодить руководству. Как-то на заседании обсуждался важный внешнеполитический вопрос. Вышинский изложил свое мнение, с жаром защищал его. Молотов поморщился. Вышинский тут же переориентировался и выдвинул предложение, исключающее предыдущее. Литвинов не вытерпел, резко заметил:

– Слушайте, Вышинский, вы ведь только что предлагали прямо противоположную идею.

Молотов замял спор.

Еще до того, как это было окончательно решено, Литвинов понял, что в Соединенные Штаты больше не поедет. 23 мая 1943 года он писал сыну Михаилу: «Мой дорогой Мишук! По вызову начальства прибыл сюда 21 апреля… Маму оставил в Вашингтоне, но она, вероятно, уже сбежала в Нью-Йорк, который она всегда предпочитает столице… Она опубликовала несколько статей в журналах, снабдив их собственными иллюстрациями, затем выпустила новое издание „Хис мастерс“ под новым названием „Москоу мистери“, с большим предисловием. Книга имеет больший успех, чем в Англии…

Ехал сюда в предположении, что обратно в США не поеду. Не могу еще сказать, насколько это предположение оправдается. Если нет, то все же думаю повидаться с тобой. Какой-то твой товарищ сказал Тане, что ты будешь здесь 4 июня. Раньше этого числа, во всяком случае, не уеду. Если понадобится, то буду хлопотать перед твоим начальством о разрешении тебе слетать сюда на несколько дней…

В ожидании скорой встречи кончаю.

Крепко целую. Твой папа».

В конце лета 1943 года послом в США был назначен А. А. Громыко. Литвинов оставлен в Москве на посту заместителя наркома иностранных дел. В последние военные годы он участвует в обсуждении важнейших внешнеполитических вопросов, возглавляет комиссию по подготовке мирных договоров, принимает экзамены в Высшей дипломатической школе, составляет ноты, выступает с предложениями по вопросу о послевоенном устройстве мира. Его имя упоминают в сообщениях о дипломатических приемах, за пределами официальных кругов полагают, что он входит в круг дипломатов, решающих государственные проблемы. Незадолго до конца войны на прием в английское посольство прибыл Сталин. На этом приеме присутствовали многие советские дипломаты, в том числе и Литвинов. Неожиданно Сталин подошел к Литвинову, приветливо поздоровался и предложил выпить на брудершафт. Все вокруг замерли. Литвинов ответил:

– Товарищ Сталин, я не пью, врачи запретили.

– Ну ничего, – сказал Сталин, – считайте, что мы выпили на брудершафт.

На следующий день Литвинова переместили в другой, более просторный кабинет, рядом с Вышинским.

Летом 1944 года открылся второй фронт. Начался завершающий этап второй мировой войны. Советские войска освободили Польшу, Болгарию, Венгрию, Австрию, Северную Норвегию, подошли к границам Германии. Огромные усилия советского народа, его армии, усилия союзников наконец-то привели к тем результатам, ради которых сражались и умирали десятки миллионов людей.

В ночь с 8 на 9 мая 1945 года был подписан Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Мир ликовал. Москва салютовала победителям, в небе рассыпались сверкающие гирлянды фейерверков. Старый дипломат думал о будущем. В тот день он написал на экземпляре газеты «Известия» над опубликованным Актом о капитуляции: «Мише, Павлу и моему дальнейшему потомству на память о сегодняшнем историческом дне разгрома материальных сил фашизма».

Какая точность политической формулировки! В ликующий, солнечный первый мирный день он смотрел в будущее. Ради счастья грядущих поколений призывал к бдительности, напоминал, что разгромлены материальные силы фашизма, но тлетворный дух его, гнусная идеология не искоренены.


После победоносного завершения Великой Отечественной войны Литвинов еще около года работает в Наркоминделе. Чем занимается Литвинов, что тревожит его, о чем он думает?

После страшных испытаний, принесенных войной, народ возрождает страну к мирной жизни. Восстанавливаются заводы, фабрики, строятся дома. Целые города поднимаются из руин. Литвинов счастлив видеть это, слышать о новых успехах. В Донбассе инженеры и рабочие совершают чудо – восстанавливают взорванную домну, которая наклонилась при взрыве, но не упала. Через Днепр наводят новый мост, появляются сообщения о строительстве жилых кварталов в Киеве, Смоленске, Великих Луках, Минске. Литвинов делится с друзьями этими сообщениями, радуется. Его мысли целиком заняты будущим Родины, укреплением ее международного положения на основе того громадного авторитета, который был накоплен Советским Союзом за годы войны против фашизма.

Литвинов пишет докладные записки в правительство, Сталину, предлагает планы, проекты. Подготовил большое письмо, в котором подробно изложил план заключения государственного договора с Австрией, одной из первых жертв гитлеровского фашизма. Урегулирование австрийского вопроса Литвинов считал важной внешнеполитической задачей Советского Союза.

На февраль 1946 года были назначены первые послевоенные выборы в Верховный Совет СССР. Литвинова выдвинули кандидатом в депутаты. Но уже не в Ленинграде, где он баллотировался два десятилетия, а в городе Кондопоге Карело-Финской республики. В биографии M. M. Литвинова, представленной избирателям 283 избирательного округа Карело-Финской ССР, было сказано много теплых слов о революционной, государственной и дипломатической деятельности Максима Максимовича: «Враги Советского Союза, враги мира и прогресса не раз испытали на себе силу литвиновской логики, литвиновского сарказма и остроумия. Тов. Литвинов является выдающимся деятелем, одним из старых большевиков. Он пользуется огромным авторитетом во всем мире… Старейший большевик, выдающийся деятель советского государства и советской дипломатии, Максим Максимович Литвинов является достойным кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Он много и плодотворно работает над укреплением дружеских отношений со всеми странами мира, усилением влияния Советского Союза по разрешению вопросов послевоенного устройства».

Литвинов из-за болезни не мог встретиться с избирателями, прислал письмо, которое опубликовала республиканская газета «Ленинское знамя». Горячо поблагодарил за оказанную честь, сказал об огромных задачах, которые стоят перед страной после одержанной победы, и закончил свое письмо следующими словами: «Я обещаю вам предназначенный мне остаток жизни по-прежнему отдавать беззаветному служению интересам нашей дорогой Родины, добросовестному выполнению в меру моих сил и умения той работы, которая мне будет поручаться партией и правительством».

10 февраля Литвинова избрали депутатом Верховного Совета СССР. На I Всесоюзном съезде Советов в декабре 1922 года Литвинов был избран в состав ЦИК. Последнее избрание в 1946 году завершило его пребывание в высшем органе Советского государства.

17 июля 1946 года Максиму Максимовичу Литвинову исполнилось семьдесят лет. В отличие от 60-летия, которое он встретил в Эвиане, теперь все было по-другому. Никаких официальных телеграмм и приветствий.

Впрочем, о нем вспомнили. На следующий день Литвинову позвонил Деканозов, также занимавший пост заместителя наркома, сказал:

– Приходите, жду вас.

Их кабинеты находились в разных крыльях здания. Литвинов поднялся на три этажа, потом прошел в кабинет Деканозова. Тот был немногословен. Без обиняков перешел к делу:

– Мне поручили сообщить, что вы освобождены от работы.

Так закончилась дипломатическая деятельность Максима Максимовича Литвинова.

Все же брудершафт, предложенный Сталиным в английском посольстве, продолжал оказывать свое магическое действие. Литвинову предложили «стать» академиком. Он отказался:

– Какое отношение я имею к Академии наук? Не считаю возможным даже говорить на эту тему.

Теперь уже окончательно можно подвести итоги прожитой жизни. И право, ему есть что вспомнить, есть, чем гордиться. Раньше у него никогда не оставалось времени для себя, да и потребности особой не было, его жизнью была работа. Теперь все свое время Литвинов отдает книгам, перечитывает всего Пушкина, углубляется в историю французской революции. Много читает английских авторов – романы Диккенса и Теккерея, увлекается романистом 70-х годов XIX века Антони Троллопом, перечитывает биографические романы французского писателя Андре Моруа, особенно ему нравятся «Карьера Дизраэли» и «Премьер-министр». Эти произведения помогают ему переосмыслить английскую политику за последние десятилетия, ее непоследовательность, приведшую к многим провалам и поражениям. Внимание привлекает фраза из романа Троллона «Премьер-министр»: «Для того чтобы выйти на первое место в государстве, надо быть человеком посредственным и лишенным щепетильности». Литвинов отмечает на полях книги: «Узнаю английских премьер-министров».

Его часто можно видеть в Ленинской библиотеке. Как и всюду, он ходит туда пешком. Автомобиль у него отобрали сразу же после отставки. Возле дома на улице Серафимовича, где живет Литвинов, стоянка такси. И каждый день происходит одно и то же: как только Литвинов появляется на тротуаре, к нему устремляются машины, открываются дверцы, и шоферы предлагают:

– Садитесь, Максим Максимович, подвезем в любое место, об остальном не беспокоитесь.

Литвинов благодарит и всегда отказывается.

О заботе, проявляемой таксистами, стало известно. А. А. Жданов отругал Деканозова, приказал дать Литвинову автомобиль.

Иногда по большим праздникам Литвинова приглашают на приемы. Последний раз это произошло в начале 1947 года. Известный английский журналист и публицист Александр Верт, автор книги «Россия в войне 1941–1945», пишет: «Возможно, самым упорным сторонником „мягкой“ политики был Литвинов, который даже в 1947 году продолжал оставаться на своих позициях. Я беседовал с ним на приеме, который дал Молотов по случаю Дня Красной Армии в феврале 1947 года…

В этот момент мимо нас прошел Вышинский и бросил на нас обоих исключительно недобрый взгляд. Литвинов никогда больше не появлялся ни на каких дипломатических приемах. Неосторожные замечания, сделанные на том же приеме Айви Литвиновой, притом так громко, что их мог слышать каждый, очень не понравились к тому же и Молотову».

Теперь уже совсем редко его приглашают только на собрания, посвященные революционным юбилеям. Иногда он выступает в Центральном музее Революции СССР и Центральном музее В. И. Ленина. Делится воспоминаниями о побеге из Лукьяновской тюрьмы, о годах «Искры». Потом перестали приглашать и на эти вечера.

Но люди Литвинова не забыли. Ему шлют письма, телеграммы, обращаются за советами, выражают добрые пожелания. Вот одно из таких писем:

«Здравствуйте, Максим Максимович!

Поздравляю Вас с наступающим Новым, 1948 годом! От всей души желаю Вам долгих лет жизни.

Извините за письмо, ибо оно написано Вам человеком, которого Вы совершенно не знаете, но который знает Вас. С каждым годом из ленинской гвардии остается все меньше и меньше славных представителей, как Вы. Но память о Вас никогда не померкнет. Ваше оружие, которое Вы привозили через Финляндию, с которым был свергнут царизм, с которым были отбиты волны интервенций, Ваши пламенные речи с трибуны Лиги наций в Женеве помогали победить в Великой Отечественной войне, помогут победить и в грядущих боях за всемирный коммунизм.

Желаю Вам, дорогой Максим Максимович, еще и еще раз счастливого Нового года.

Слава! Почет! Признательность старой ленинской гвардии большевиков от ее воспитанников!

Слава Вам – седому подпольщику – пламенному революционеру!»

На склоне лет Литвинов начинает составлять словарь синонимов, на это уходит два года. Когда словарь был готов, он послал в издательство предложение познакомиться с материалом. Ему долго не отвечают. Потом приходит отказ. Нет, с ним не заключат договор. Может быть, он возьмет себе в соавторы человека, известного в области филологии, тогда и будет разговор.

Потом прислали письмо, предложили написать рецензию на шведско-русский словарь. Как к любому делу, Максим Максимович отнесся к этому предложению вполне серьезно. Считая свои познания в шведском языке недостаточными, отказался. 16 июня 1948 года он пишет Коллонтай:

«Дорогая Александра Михайловна!

Мое письмецо Вы, надеюсь, получили. Сейчас пишу деловое.

Мне предложило издательство написать рецензию на шведско-русский словарь. Должен был, к стыду своему, признаться в своем невежестве. Но вот осенила меня мысль: не возьметесь ли Вы за сие дело? Речь идет об оценке словаря (не для печати, а для самого издательства: стоит ли печатать). Составлен словарь моей бывшей сотрудницей Милановой. Думается мне, что издательство было бы обрадовано, если Вы затем согласитесь редактировать словарь».

Переписка с Коллонтай становится все оживленнее. В общении друг с другом они находят радость. И переписку прекращает лишь кончина Литвинова.

Александра Михайловна тогда усиленно работала над своими записками. Обычно она сама передавала Литвинову свои литературные труды или делала это через свою сотрудницу Ларису Ивановну Степанову. Литвинов был первым критиком записок, давал советы, вносил предложения, иногда не соглашался с тем или иным положением. 23 июня 1949 года он писал ей:

«Дорогая Александра Михайловна!

Спасибо за письмецо. Выражаю сочувствие по случаю бесцеремонной погоды, которая мало приятна и нам, горожанам.

Вернул Ларисе Ивановне все Ваши тетради. Воздерживаясь, согласно Вашей просьбе, от похвал, должен, однако, сказать, что читаю Ваши записки с неослабевающим интересом. Запоздало сочувствовал Вам в ваших заботах о селедке, треске и тюленях, которым Вы должны были уделить внимание наряду с лирическими отступлениями и поэтическими описаниями красот природы. Вы, конечно, влюблены в Норвегию. Я всегда жалел, а теперь еще больше жалею, что она осталась в стороне от моих многочисленных экскурсий по Европе. Собирался туда каждое лето, но так и не собрался. Что же, человеку всегда суждено умереть, чего-то не совершив и не доделав.

А сколько позабытых эпизодов и лиц Ваши записки воскресили в моей памяти! Большущее Вам спасибо. Нечего и говорить, что буду бесконечно благодарен Вам за дальнейшую литературу этого рода. Крепко жму руку и желаю здоровья и хорошей июльской погоды.

Ваш Литвинов».


Летом 1949 года Литвинов уезжает в Кемери, надеясь подлечить на этом прибалтийском курорте застарелый ревматизм, полученный еще в тюремные годы.

Здесь ему все знакомо. Через Прибалтику он отправлял оружие в Россию из Германии и других стран. В Риге были явки, перевалочные базы. Туда слали ему письма Владимир Ильич и Надежда Константиновна.

В Кемери Литвинов встретился с Майским и бывшим помощником Чичерина Короткиным. Вместе они часто гуляли вдоль берега моря. Как-то вечером, в предзакатный час, они втроем сидели на берегу. Разговорились о прошлом. Литвинов скупо отвечал на вопросы. Потом мягкая улыбка осветила его лицо, и он сказал своим спутникам:

– А с Георгием Васильевичем я впервые встретился в 1904 году. После катастрофы с «Зорой» Чичерин потребовал в ЦК РСДРП, чтобы создали комиссию для расследования причин гибели «Зоры», а меня привлекли к ответственности. Комиссию создали, и Георгий Васильевич даже специально приехал из Парижа в Брюссель, где заседала комиссия ЦК… Мои действия признали правильными… Георгий Васильевич уехал в Париж, и мы с ним встретились уже в Лондоне… Громадный был человек. Своеобразный.

Улыбка долго не сходила с лица Максима Максимовича. Он думал о давно ушедших годах…

В Риге и Кемери Литвинова узнавали, останавливали на улицах. Он писал Коллонтай 2 августа 1949 года: «Пишу Вам в пространство, не зная, где Вы сейчас находитесь, – в Москве или в Чкаловской. Хочу надеяться, что, несмотря на гнилое лето, Вы чувствуете себя окрепшей и извлекли все ценное из своего пребывания на лоне природы.

Как в Москве, так и здесь приходится бороться за грязь, в которой мне отказывали было. В общем, битва за грязь выиграна, но толку мало, даже никакого. Никакого улучшения пока не чувствую. Утешают меня, что эффект может сказаться спустя некоторое время уже в Москве. Что ж, вооружимся оптимизмом и утешимся. Ничего более не остается…

Отвлекаясь от безрезультатного лечения, должен сказать, что во всех других отношениях здесь было хорошо. Внимание и уход не оставляют желать лучшего. Чувствую себя все время свадебным генералом. Воздух отличный, есть общество, кино и другие развлечения. Много ли человеку нужно…»

Медленно тянутся дни и недели. Литвинов уже никуда не обращается с предложениями по вопросам внешней политики. В лучшем случае они будут рассматриваться как писания чудака. И он навсегда умолкает как дипломат. Лишь изредка в кругу близких друзей, в беседах с Коллонтай высказывает свои мысли, говорит о том, как бы он поступил в том или ином случае. Александра Михайловна молча выслушивает его, пораженная ясностью мысли, дальновидностью, умением видеть суть проблемы и предугадать развитие событий.

Скупые записи, сделанные секретарем и личным другом Александры Михайловны Эмми Генриховной Лоренсон, позволяют понять, что в те годы волновало и тревожило двух старейших советских дипломатов. Вот запись от 8 июля 1950 года: «Был сегодня у нас Максим Максимович. Пришел на чашку чая по приглашению Александры Михайловны. Он сильно обеспокоен положением в Германии. Меньше его мысли заняты Израилем и Югославией». Но его мысли и предположения не уйдут дальше квартиры Коллонтай на Большой Калужской улице. Оборвалась последняя нитка, связывающая Литвинова с дипломатическим ведомством: его сняли с партийного учета в Министерстве иностранных дел, перевели в парторганизацию домоуправления по месту жительства. Уже больше полувека, как он в партии. Дату эту никто не отметил. Забыли. Но он не забыл о своих обязанностях, аккуратно посещает партийные собрания, никогда не опаздывает. Он просто не умеет опаздывать. В парторганизации домоуправления обсуждают вопрос о ремонте канализации, водопровода. Прения развертываются по поводу неработающего лифта в двенадцатом или третьем подъезде. Литвинов слушает. Иногда выступает.

Время не изменило литвиновского характера. В те годы началась кампания против космополитов. Это отразилось на облике квартиры Александры Михайловны. В ее кабинете висели портреты с дарственными надписями от шведского короля Густава-Адольфа, хранились различные подарки и сувениры. Когда в печати стали появляться статьи против «преклонения перед иностранщиной», Александра Михайловна сняла портреты и убрала все зарубежные подарки. Литвинов не мог этого не заметить и, конечно, высказал ей свое недоумение.

Этот инцидент, безусловно, не мог поколебать многолетнюю дружбу двух старых революционеров. Они по-прежнему часто видятся, продолжают переписываться. В письме из санатория в Барвихе Литвинов сообщает Коллонтай:

«Дорогая Александра Михайловна!

После нашего последнего телефонного разговора я получил Ваше письмо. Рад был узнать из него, что продолжаете работу над Вашим архивом.

Мои выступления имеются в двух изданиях: в сокращенном и дополненном, насколько помнится, под названием «В защиту мира». Когда вернусь в город – сообщу Вам точнее. У меня, кажется, сохранился экземпляр. Найдется, конечно, и в библиотеке МИД, если Вам срочно нужно.

Чувствую себя хорошо. Не столько от общества людей, сколько от растительности и воздуха. Гуляю много, но меньше, чем в предыдущие годы. Ремонтирую ноги. Очень жаль, что Вас здесь нет.

Повезло мне в отношении комнаты. Главное: в ней имеется телефон и радиоприемник, благодаря которому могу следить за несуразностями, что творятся на белом свете».

В ту осень в Барвиху приехал еще кое-кто из старых друзей. Как-то во время обеда в столовой произошел инцидент, о котором долго вспоминали. За столом рядом с Литвиновым оказался молодой человек, достигший высокого служебного поста и потому попавший в правительственный санаторий. Ему все не нравилось. Он по нескольку раз гонял официантку на кухню: то тарелка ему не нравится, то еда не так приготовлена, то еще что-нибудь не по его нраву. Литвинов не выдержал, стукнул кулаком по столу с такой силой, что ложки и вилки полетели на пол, и, глядя в упор на новоявленного барина, сказал:

– Иные молодые люди стали слишком требовательными. Но я хотел бы знать, что они дали Советской власти!..

Коллонтай часто упрекала Литвинова за то, что он не пишет мемуаров. Считала, что история революционной и дипломатической деятельности Литвинова будет очень важна для будущих поколений, для их воспитания на традициях ленинской партии. С просьбой засесть за мемуары к Литвинову обращались и многие другие товарищи. Максим Максимович либо отмалчивался, либо отвечал односложно: не привык писать.

Летом 1950 года из Лондона в Москву приехал давний знакомый Литвинова Эндрю Ротштейн. Только что в Англии пришло к власти второе после войны лейбористское правительство, получившее на выборах крохотный перевес. Литвинов подробно расспрашивал своего гостя о положении в Англии, интересовался настроениями английской интеллигенции.

– Почему не пишете мемуары? – спросил Ротштейн. И снова Литвинов ответил кратко:

– Не время писать воспоминания.

16 ноября 1950 года пришло письмо от Александра Трифоновича Твардовского, тогда исполнявшего обязанности секретаря Союза писателей. Он просил прибыть на торжественный вечер, посвященный 50-летию выхода первого номера ленинской «Искры». «Ваши воспоминания, – писал Твардовский, – связанные со столь знаменательной датой, нам, советским писателям, очень дороги».

К Твардовскому Литвинов поехал…

Это еще более воодушевило Коллонтай. В последние дни декабря 1950 года она снова прислала письмо, просила «все же взяться за мемуары». 18 января 1951 года Литвинов ответил ей: «Дорогая Александра Михайловна!.. Писать я, увы, разучился (физически), ибо за все время после революции я ничего от руки не писал и привык диктовать стенографистке. Теперь же диктовать некому. Так что следовать Вашему совету уже по этой причине не могу, не говоря о более серьезных причинах…» А одному очень близкому другу Литвинов ответил:

– Утром пишу, вечером рву.

Так он и не написал мемуаров.

Задумывался ли Литвинов над тем, как его долгую революционную и дипломатическую деятельность оценят потомки? Да, безусловно. Незадолго до кончины он написал несколько писем своей внучке, где в аллегорической форме поучает ее, как надо жить на свете, говорит о смысле жизни, о справедливости и честности. В одном их этих последних писем есть такие строки: «Пусть… продажные историки сколько угодно игнорируют меня, вычеркивают мое имя из всех своих трудов и энциклопедий…» Но в конце письма он высказывает надежду, что настанет время, когда вспомнят и о нем…

Литвинов постоянно обращался к трудам Владимира Ильича Ленина, а в последние годы это стало органической потребностью. Максим Максимович читает все, что написано о Ленине, и с горечью убеждается, что книг об Ильиче мало. А интерес к его личности огромный. В начале лета 1951 года Коллонтай прислала Литвинову книгу воспоминаний Надежды Константиновны Крупской о Ленине, которую он не смог достать в библиотеке. 2 июля Литвинов пишет Коллонтай:

«Дорогая Александра Михайловна,

с большой благодарностью возвращаю воспоминания Крупской. Читал или скорее перечитал запоем. Как много картин из собственного прошлого вставало в памяти. Как много сочувствия вызывают переживания, сильные переживания Ильича, и до чего же он был humane.[47]

Трудно, однако, отделаться от чувства досады, что Крупская ограничилась такими отрывочными, случайными и неполными воспоминаниями. Учитывая ее близость к Ильичу и ее функции его бессменного секретаря, можно было бы ожидать более полного и разностороннего описания эпохи. Кому бы написать историю партии, если не Крупской?

Что ж, спасибо и за эту книжку, являющуюся ценнейшим вкладом в историю партии и родины. Жаль, что она недоступна нашей молодежи, так мало знающей Ильича как человека, и что нет продолжения…»

В июле 1951 года Литвинову исполнилось семьдесят пять лет. Об этом вспомнили только самые близкие друзья. Поздравили, пожелали здоровья. Литвинов держался бодро, проявлял интерес ко всем сторонам жизни. Доктор исторических наук Анатолий Филиппович Миллер свидетельствует: «В те дни я встретил Максима Максимовича на даче академика И. М. Майского в Мозженке возле Звенигорода. Я как раз собирался съездить в Бородино, чтобы посмотреть поле и музей. Литвинов сказал, что тоже хотел бы туда съездить. Мы все вместе на моей машине отправились в Бородино. Когда выходили из автомобиля, Литвинову подали руку, чтобы помочь ему. Он обиделся, сказал: „Я еще не развалина. Вот ишиас меня только мучит, а так я не жалуюсь“. Он сам подал руку даме, помог выйти из автомобиля.

Когда мы шли по Бородинскому полю, моя жена спросила у Литвинова: «Вы, Максим Максимович, конечно, мемуары пишете?»

Литвинов саркастически улыбнулся, ответил: «Яне сумасшедший, чтобы писать мемуары».

Во второй половине 1951 года Максим Максимович часто болеет. Он уже не выходит из дому. Доктор Краузе, еще в начале 30-х годов предрекавший ему близкую кончину, основательно ошибся. Могучий организм Литвинова борется с недугом и на восьмом десятке. Все же постепенно сердце сдает. Теперь его переписка с Коллонтай чем-то напоминает записки врача – в ней рецепты, советы. И вдруг вопрос: что будет с Кореей? И далее его мысли, выводы, прогнозы. Когда Литвинову становится легче, он читает любимых поэтов, снова и снова перечитывает историю французской революции и последние работы Ленина. Именно у Ленина он ищет ответы на многие мучающие его вопросы.

В декабре 1951 года Литвинов окончательно слег: третий инфаркт. Врачи требовали полного покоя, а он все пытался встать, просил, чтобы ему дали книги. Если книг не давали, молча лежал, думал или слушал радио. Приемник стоял возле кровати. Вырезал из какого-то старого журнала фотографию Сталина, прикрепил ее к стенке приемника. Смотрел на фотографию, потом переводил взгляд на бюст Рузвельта, который стоял на письменном столе.

Что жгуче тревожило его в те последние годы жизни? Уже поднялся атомный гриб над Хиросимой – первый шаг к всемирной катастрофе. Опытный дипломат, он ясно видел омраченное будущее и мысленно строил контуры политики, которая может остановить сползание к пропасти. Он, прокладывавший путь к сближению с американским народом, понимал, как важно укрепить взаимное доверие между великими государствами. И, вероятно, не раз мысленно возвращался к последней встрече с президентом Франклином Делано Рузвельтом апрельским вечером 1943 года.

Литвинов ни с кем не делился своими мыслями. Все, что он думал в эти долгие часы, ушло вместе с ним. Еще два года назад он написал письмо Сталину. Нет, он пишет не о себе, у него нет обид. Он думает о будущем Родины, излагает свои мысли о внешней политике Советского Союза, вносит предложения.

В конце письма две строчки о семье: «Прошу не оставить в беде жену и детей».

В последние дни декабря наступило резкое ухудшение. 31 декабря медицинская сестра не отходила от его постели. Он умирал. Его последние слова были: «Скорей бы. Скорей…»

Хоронили Литвинова 4 января 1952 года. Накануне в «Правде» появился краткий некролог. Сообщили, что гроб с телом покойного установлен в конференц-зале Министерства иностранных дел. Был лютый мороз. Люди шли с цветами. Но кто-то сказал, что цветов не надо. На гроб положили венок от Министерства иностранных дел. Старые оольшевики, соратники Литвинова, собрали деньги на венок. Но появился человек в штатском, с военной выправкой. Сказал: «Есть мнение, что венка от старых большевиков не надо». Деньги вернули.

У Новодевичьего кладбища собралось множество людей, но ворота оказались закрытыми. Кто-то спросил: «Кого хоронят?» Ему ответили: «Папашу».


Прошло шестнадцать лет после кончины Литвинова. Советская страна, пройдя через многие испытания, одержав исторические победы, праздновала свое 50-летие. В тот год на могиле Литвинова была установлена гранитная стела с барельефом. Скульптор точно передал его облик: мягкие черты лица и острый взгляд, устремленный в будущее.


Глава одиннадцатая Возвращение в строй | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | Примечания