home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

Лондонские годы

В Лондоне Литвинов поселился в районе Кемдонтаун. Сначала он хотел было снять комнату по объявлению в любом районе Истэнда, где проживает пролетариат и интеллигенция, но друзья из эмигрантской колонии посоветовали ему Кемдонтаун – крупный рабочий район, в котором жили Железнодорожники и транспортники, обслуживавшие вокзалы Кингс-Кросс и Сент-Панкрас.

Хозяйка коттеджа, куда заглянул Литвинов, запросила недорого, сказала, что готова заботиться о завтраке постояльца, если он того хочет, мило улыбнулась, но тут же заметила, что узкая кровать в комнате Литвинова предназначена только для одного человека, а в остальном его частная жизнь никого не интересует.

Литвинов сказал, что принимает условия, и уехал за вещами. Вечером, когда он возвратился, на лестнице ему повстречался полицейский. В упор разглядывая Литвинова, полицейский шел прямо на него. Литвинов машинально остановился, раздумывая, что делать – идти в свою комнату или извиниться, сказав, что ошибся адресом. Полицейский продолжал спускаться с лестницы, чеканя шаг. Поравнявшись с Литвиновым, он неожиданно улыбнулся, кивнул головой и ушел. Полицейский оказался мужем хозяйки. Первым побуждением Литвинова было поискать другое жилье, но, поразмыслив, он решил, что «собственная» полицейская охрана не худший вариант, и остался на квартире.

Оказавшись в Лондоне, Литвинов ни на минуту не желал погрузиться в ту сравнительно тихую полумещанскую жизнь, какую вели иные эмигранты, напуганные столыпинщиной и не верившие больше в успех революционного дела. Материальная неустроенность, тяжкий быт эмигрантской жизни еще больше способствовали этому пессимизму, и российская колония в Лондоне пребывала в настроении весьма подавленном.

Центр эмигрантской жизни в начале весны находился в помещении «Культурного объединения германских рабочих». Русские эмигранты в 1910 году создали свое объединение – «Кружок имени Герцена», располагавшийся на Шарлот-стрит, близ Британского музея. Помещение представляло собой небольшой зал весьма непритязательного вида. На полу и вдоль стен лежали гимнастические снаряды. Эмигранты приходили туда часто с детьми, ибо не на кого было их оставить. В клубе были разные кружки, устраивались вечеринки и концерты. Здесь же разгорались ожесточенные политические споры о путях развития русского революционного движения, о причинах поражения революции 1905–1907 годов. Спорили до хрипоты, забыв о бегающих под ногами ребятишках, о заботах, обо всем на свете. После всего пережитого Литвинов понимал, что в Лондоне он теперь надолго. Надо было решить и материальную проблему, попросту говоря, зарабатывать деньги на жизнь, пусть самую скудную, но от этого никуда не уйдешь. Друзья сказали, что познакомят его с Файтельсоном. Он поможет. Кто же был этот Файтельсон?

В конце 90-х годов XIX века из России в Англию эмигрировал мещанин Файтельсон Вольф Лейбович. Эмигрант поселился в Лондоне и занялся небольшой коммерцией. Но кризисы, поражавшие английский деловой мир, не обходили Файтельсона. Торговлишка его лопалась, и он прогорал. Тогда Файтельсон становился простым уличным торговцем, не гнушался никакой работой и выплачивал кредиторам хотя бы часть долга. Поскольку далеко не все банкроты так поступали, честность мещанина Файтельсона была замечена, и произошло знаменательное для него событие: в «Таймсе» появилась статья о российском эмигранте.

Это принесло Файтельсону успех. Коммерческие фирмы предложили ему стать доверенным лицом. Файтельсон принял приглашение одного солидного торгового дома, и дела его пошли в гору. Вскоре он поселился в аристократическом районе Лондона, где снял небольшой особнячок.

Файтельсон не имел никакого отношения к революционному движению и был весьма далек от марксизма, но к русским революционерам относился с большой симпатией. Постепенно дом Файтельсона стал своеобразным клубом российских эмигрантов. В этом доме в 1908 году Максим Литвинов стал учителем английского языка.


Литвинов прожил у полицейского недолго. Хотя «собственная» охрана имела свои преимущества, но были и неудобства. К Литвинову не могли приходить друзья по партии, ибо это вызывало бы подозрение и породило бы множество вопросов, если не у самого полицейского, то у его жены. Друзья предложили Литвинову сменить квартиру.

В те годы большинство русских эмигрантов селилось близ Хемпстэда. Расположенный на высоком холме, район этот считался лондонским Парнасом, там жили литераторы, художники и другая богемная публика. Хемпстэд был застроен уютными двухэтажными коттеджами, окруженными садиками, кое-где между ними зеленели огороды, засаженные капустой, морковью и салатом.

Литвинов хотел было уже переселиться в Хемпстэде, но все устроилось иначе. Небольшая группа большевиков решила поселиться коммуной. Это скрашивало эмигрантскую жизнь, к тому же было дешевле. Коммунары облюбовали дом в районе Илинг на окраине Лондона. За сравнительно небольшую плату сняли маленький меблированный домик. В коммуне были только мужчины, люди молодые, полные сил, энергии, закаленные, умеющие противостоять любым невзгодам эмигрантской жизни.

Коммунары жили по всем правилам коммунарского быта. Все заработанные деньги отдавали в общий котел. Установили дежурства, сами ходили на рынок и в магазины, убирали, сдавали белье в прачечную, стряпали себе незатейливую еду, не прибегая к посторонней помощи. Денег у коммунаров было мало, почти все они перебивались случайными заработками и потому решили завести собственную домашнюю живность: купили кроликов, кур и прочую птицу. Жили дружно, весело, шумно, как полагается россиянам. Устраивали политические диспуты. Вечерами гуляли по тихим, почти провинциальным тогда улочкам Илинга, уходили мимо зеленеющих огородов к собору св. Павла, возвращались поздно. Лондон уже спал, и в ночной тишине то и дело звучали слова: «народничество», «марксизм», «оппортунизм». Полицейские внимательно вслушивались в незнакомую речь, силясь догадаться, о чем же спорят русские.

Коммуна просуществовала довольно долго, но затем неожиданно распалась по причинам, которые установить окончательно не удалось. Скорее всего, коммунарам стало известно, что готовится полицейский налет. Во всяком случае, уходили они из своего дома в Илинге весьма поспешно, накануне ночью ликвидировали всю живность, устроили прощальный пир, во время которого пытались съесть своих кроликов и кур, дабы и они не достались полиции, и навсегда распрощались с уютным домиком в Илинге.


Литвинов продолжал преподавательскую деятельность. Однако работа эта не позволяла свести концы с концами. Пришлось искать новую. Помогли английские друзья. Литвинов стал сотрудником издательства «Уильям энд Норгет», которое имело обширные связи с европейским книжным рынком. Издательство довольно широко занималось переводной деятельностью. Литвинову поручили следить за русской, французской и немецкой литературой, давать аннотации и заключения на книги, вести переписку с издательствами в России, Франции и Германии, отвечать на письма заказчиков. Работа в издательстве имела для Литвинова большие преимущества. После нашумевшей высылки из Парижа поездки во Францию и Германию были для Литвинова затруднены. Но, как служащий английского издательства, он мог рассчитывать на такие поездки и через некоторое время воспользовался этим. Тем более что издательство очень ценило Литвинова за хорошее знание языков и умение квалифицированно разобрать литературное произведение.

После скоропалительного распада коммуны в Илинге Литвинов поселился в Монингтон Крезонт в дешевых меблированных комнатах. У него никто не бывает. Работа занимает практически все время. Из Франции и Германии приходят книги. Их надо прочитать или хотя бы просмотреть, написать рецензии, аннотации, ответить на десятки писем. Он часто забирает из конторы кипы книг домой, допоздна сидит над ними. Единственное его развлечение в эти годы – кино. Изредка вечером он забегает в небольшой иллюзион недалеко от Монингтон Крезонт.

В субботние дни Литвинов часто гуляет по притихшим улицам или идет в гости к семье Клышко, с которой он сблизился в то время. Николай Клышко – профессиональный революционер, поляк по национальности, давно живет в Лондоне, эмигрировал из России, после II съезда стал на сторону большевиков.

Клышко устроен лучше многих других эмигрантов. Имеет хорошую должность в фирме «Виккерс», прилично зарабатывает, женился на англичанке. Филис – высокая, рыжая, очень красивая женщина.

Жили Клышко на Хай-стрит, в Хемпстэде, в обычной английской квартире из соединенных лестницей четырех комнат: две вверху, две внизу. Литвинов приносил несколько бутылок любимого пива, Филис приготавливала бифштексы. Беседа затягивалась до полуночи. Литвинов и Клышко говорили по-русски, чтобы не посвящать Филис в партийные дела. Литвинов уже был секретарем Лондонской группы большевиков и держал в своих руках связь русских эмигрантских организаций в Англии не только с Россией, но и со всеми эмигрантскими большевистскими колониями в Европе и Америке.


Международная обстановка была очень тревожной. Все явственнее обозначались признаки надвигающейся всемирной бойни. В октябре 1912 года на Балканах началась война Черногории, Сербии, Болгарии, Греции против Турции. 1913 год ознаменовался новым военным конфликтом: между Болгарией и другой коалицией государств – Грецией, Сербией и Румынией. Шовинистический угар плыл над Балканами, распространялся по всей Европе.

Европейский рабочий класс с беспокойством наблюдал за событиями, требовал энергичных действий от своих лидеров. Осенью 1912 года в Базеле собрался экстренный международный конгресс социалистов. Принятый манифест призвал рабочий класс всеми средствами содействовать предотвращению войны, а если она разразится, то добиваться «свержения классового господства капиталистов».

Ленина, большевиков, однако, не покидало беспокойство, что лидеры правой европейской социал-демократии займут соглашательскую позицию. Ленин слишком хорошо знал их всех лично, множество раз встречался, беседовал, спорил с ними. Владимир Ильич был уверен, что некоторые, как, например, Жорес, будут до конца последовательными в борьбе против войны. Но он не верил ни лидеру английских социалистов Гайндману, ни лидеру бельгийских социалистов Вандервельде. Не было уверенности и в вождях правого крыла германской социал-демократии.

Летом 1913 года Ленин приехал из Поронина в Швейцарию в связи с болезнью Надежды Константиновны. В Берне ей была сделана операция в клинике профессора Кохера. Ленин использовал свое пребывание в Швейцарии для чтения рефератов. Узнав об этом, Литвинов выехал в Женеву.

10 июля Ленин выступал с рефератом «Национальный вопрос и социал-демократия» в Народном доме, расположенном на улице Дюбуа-Мелли, 3–6. Зал был переполнен. Литвинову с трудом удалось пробраться поближе к докладчику.

Татьяна Федоровна Людвинская вспоминает: «Литвинов пришел в косоворотке с пояском, производил впечатление типичного большевика-профессионала. Владимир Ильич со всеми приветливо поздоровался, был взволнован встречей, пытливо всматривался в лица людей, расспрашивал о трудностях житья-бытья, о товарищах, которых давно не видел.

После реферата Владимир Ильич попросил товарищей выступить с сообщениями. Слушал внимательно, иногда записывал, задавал вопросы, старался выжать из них все, что они знают или должны знать о положениях в своих странах. Литвинова Владимир Ильич попросил сделать подробное сообщение о настроениях английского рабочего класса, его лидерах, о положении в Международном социалистическом бюро, с которым Литвинову уже приходилось иметь дело.

Когда все выступили, слово взял Владимир Ильич. Говорил о решениях Базельского конгресса, но все время обращался к положению в России, говорил о том, что надвигается война и надо подумать о нашей работе в России, о новых условиях, которые могут возникнуть, и к ним надо подготовиться.

Когда собрание закончилось, Литвинов подошел к Владимиру Ильичу. Уединившись, они тихо о чем-то говорили. Это была одна из тех многочисленных бесед, которые Ленин вел и в Мюнхене, и в Лондоне, и в Женеве, и в Кракове – всюду, где жил и работал. И подробности этой беседы, как многих, подобных ей, во время которых обсуждались и решались важнейшие для судьбы революции вопросы, направлялись действия большевистской партии, навсегда останутся неизвестными. Просто сидели и беседовали два единомышленника: 43-летний Ленин – основатель первой пролетарской партии в России и 37-летний Литвинов – один из бойцов этой партии. Прощаясь, Ленин просил регулярно информировать его о положении дел в лондонской колонии.

После возвращения Литвинова из Женевы к нему на Монингтон Крезонт пришли супруги Клышко. Литвинов не ждал их, к нему вообще в те годы никто не ходил. Литвинов был смущен и даже рассердился, что его не предупредили. Филис была шокирована видом конуры, в которой жил Литвинов, и тут же предложила ему переехать к ним на Хай-стрит, в Хемпстэд. Здесь же состоялся «семейный совет». Клышко подтвердил предложение Филис.

Через некоторое время Литвинов переехал на Хай-стрит. Сразу же сообщил Ленину свой новый адрес. Вскоре туда пришло письмо. Владимир Ильич писал, что Литвинов назначен официальным представителем ЦК РСДРП в Международном социалистическом бюро. Ленин спрашивал, на какую фамилию Литвинову выслать мандат – Гаррисона или Литвинова.

Начался новый важный этап деятельности Литвинова. Он выдвигается на авансцену как политический деятель международного масштаба.

Осенью 1913 года Ленин провел возле Кракова, в Поронине, совещание ЦК РСДРП с партийными работниками, на котором были изложены задачи российской социал-демократии. Совещание указало, что главными требованиями по-прежнему являются: демократическая республика, конфискация помещичьих земель, восьмичасовой рабочий день. Были приняты решения по национальному и другим вопросам.

Решения Поронинского совещания надо было немедленно довести до сведения социал-демократических партий всех стран, в первую очередь представить их в Международное социалистическое бюро. Владимир Ильич поручил Литвинову срочно организовать в Лондоне переводы решений ЦК на английский, французский и немецкий языки и представить их в МСБ.

Заседание Международного социалистического бюро было назначено на 1 декабря в Лондоне. Туда должны были приехать все лидеры II Интернационала социалистических партий Европы: Жан Жорес, Карл Каутский, Камиль Гюисманс, Отто Бауэр, Виктор Адлер, Эмиль Вандервельде, Эдуард Вальян, Роза Люксембург.

Стало известно также, что в Лондон вот-вот нагрянут лидеры ликвидаторов и меньшевиков – Чхеидзе, Чхенкели, Рубанович, Днепров, Семковский.

После Пражской конференции РСДРП в январе 1912 года ликвидаторы зачастили в английскую столицу. Потерпев поражение в Праге, они решили избрать Лондон одним из плацдармов для наступления. На заседании Международного социалистического бюро их представители собирались поставить вопрос о крайне неблагополучном положении в российской социал-демократии и тем самым ввести в заблуждение европейские социалистические партии. Ленин поручил Литвинову дать бой меньшевикам и ликвидаторам.


Последняя осень перед мировой войной даже для Лондона выдалась необычайно туманной и дождливой. Было сыро и неуютно. После переезда к Клышко на Хай-стрит Литвинов чувствовал себя лучше, почти исчез бронхит, мучивший его последнее время. Но жизнь под покровительством Филис имела и свои неудобства. Опытнейший конспиратор, Литвинов тщательно скрывал свои партийные связи, переписку с Заграничным бюро большевиков. Теперь письма он получал на Хай-стрит, и Филис, не лишенная любопытства, как и всякая женщина, слишком внимательно разглядывала конверты, приходившие на его имя. Да и опекала она своего «постояльца» слишком назойливо: то предложит завтрак не по карману Литвинову, то вдруг проявит интерес к его гардеробу, заставляя купить новое пальто, а у него лишь одни пенсы в кармане.

Литвинов вставал рано, старался незаметно ускользнуть из дому, шел в дешевую таверну, где толкался после ночной смены рабочий люд, брал кружку любимого эля и кусок бекона – вот и весь завтрак. А потом уходил на Шарлот-стрит узнать последние новости из России.

28 ноября Литвинов, как обычно, встал рано, но только направился к двери, как появилась Филис:

– Тут вам, Макс, письмо, но, судя по конверту, не от дамы, духами не пахнет.

Письмо было из Кракова от Владимира Ильича. Ленин излагал свои советы, высказывал пожелания в связи с предстоящим выступлением Литвинова на заседании социалистического бюро. На его имя был выслан мандат, в котором указывалось, что Максим Литвинов является официальным представителем Центрального Комитета РСДРП большевиков и ему поручается представлять партию в Международном социалистическом бюро.

И перед заседанием, и в ходе его Литвинов вел переписку с Лениным. Письма эти подробно свидетельствуют о том, как Литвинов выполнил задание Владимира Ильича, и воссоздают поразительную по колориту картину происходивших событий. Они показывают, какую решительную борьбу вели большевики против меньшевиков, ликвидаторов, против соглашателей из II Интернационала в канун первой мировой войны. Но письма показывают и роль Литвинова в этой борьбе партии, его последовательный большевизм, громадную работу, проделанную им в лондонский период его эмигрантской жизни.

Итак, обратимся к письмам M. M. Литвинова В. И. Ленину.

В. И. Ленину в Поронин

«3 декабря 1913 г.

Дорогой Владимир Ильич,

получил оба пакета 1) протоколы совещания и 2) прочие документы и вырезки.[12] Я понял из Вашего письма, что все документы: доклад, приложение к нему и резолюции переводятся на немецкий язык Загорским[13] в Лейпциге.

Смущает меня, однако, фраза: «Хорошего немца-переводчика достаньте обязательно». Для чего же? Здесь такого переводчика не найду. Жду, следовательно, немецкого перевода документов от Вас или из Лейпцига. Перевожу только на анг[лийский] язык… Послали ли Вы уже доклад и резолюции Гюисмансу? Или мне нужно будет это сделать? Почему подписано Каменевым? Разве не Вы состоите в Бюро? Пришлете ли мандат мне или прямо Гюисмансу? Называйте, пожалуйста, не Harrison, a Litvinoff. Какова вообще конституция Бюро? Сколько голосов имеет наша партия при нормальных условиях? Были ли и раньше представители латышей, Бунда и О. К.,[14] или они теперь домогаются представительства? Нужно ли мне внести резолюцию протеста против представителей О. К. или сказать это лишь в речи? Представитель Ц. О. пользуется правом совещательного голоса или присутствует лишь как корреспондент?

Мне думается, что слишком резким тоном резолюции против Розы Л [юксембург][15] мы вооружим против себя европейцев. Нельзя ли немного смягчить, ну заменить «сознательно обманывать» betrьgen словом irrefuhren.[16]

Меньше всего я осведомлен о польских делах. Если есть вырезки из польских газет против Главного Прав [ления], пришлите, пожалуйста. Нужно ли протестовать против представителя семерки[17] или ограничиться заявлением, что он-де не представляет фракции партии? Жду ответа на все эти вопросы, а также немецкого перевода документов.

Жму руку.

Ваш Папаша».


В. И. Ленину в Поронин

«12 декабря 1913 г.

Дорогой друг, получил только что мандат и Ваше письмо с извещением Гюисманса. Французские переводы от Носова (?) получил. Анг[лийские] тоже изготовлены уже. Но от Загорского еще не получил. Надеюсь, он не затормозит высылкой. Я еще вчера искал Г [юисман] са в Labour Party Office,[18] но его еще не было. Оставил ему письмо, просил свидания. От 7-ки приезжает не Чхенкели, а Чхеидзе. Узнал об этом из полученного извещения об устраиваемом местными ликв [идато] рами совместно с Бундом реферате Семковского по национ [альному] вопросу под председательством Чхеидзе. Пл[ехано]ва буду отстаивать, конечно, против О. К.

Дали бы только говорить. Шлифую язык на немецкий лад… Материалов накопилось у меня порядочное количество.

Спасибо за газеты, полученные из Питера. В «Правду» напишет Гермер. В воскресенье дам телеграмму. Жму руку.

Ваш М. Гаррисон».

В. И. Ленину в Поронин

[13 или 14 декабря 1913 г.]

«Дорогой Владимир Ильич!

Получил Ваше письмо с известиями из Вены. Получены и немецкие переводы из Лейпцига. Приехали Чхеидзе и Скобелев. Послезавтра будут меня расстреливать, но не страшно: из хлопушек. Ведь насильно не женят. Невероятно, чтобы приняли резолюцию против шестерки,[19] хотя заявления о случайных причинах неприезда и пропажи письма могут вызвать улыбки сомнения. Неприезд шестерочника считаю ошибкой. Могут подумать, что не посмел.

Гюисманса изловить не удалось. Он сегодня приехал. Но в Labour Party Office, где я ему оставил письмо, он не является. Телефонировал несколько раз в гостиницу, но его все нет. Постараюсь еще раз съездить туда.

Жму руку.

Ваш Гаррисон».


В. И. Ленину и Н. К. Крупской в Краков

[13 декабря 1913 г.]

«Дорогие друзья!

Корреспонденция в «Правду» о вчерашнем заседании отослана сегодня Г-ром.[20] О русских делах лишь вскользь упомянуто, что за поздним временем Бюро без обсуждения приняло резолюцию К[аут]ского, поручив Ex. Com.[21]снестись с русскими организациями и т. п. Можете дополнить сведениями, сообщенными мною. Если хотите, Герм [ер] согласен написать статью о Бюро для Ц. О.

Вношу предложение К [омите] ту загран [ичных] организаций заняться собиранием материалов о ликвидаторских подвигах для Интернационала. Важно собирать перлы из их литературы (вроде законопроекта о свободе коалиций), переводить на иностранные языки и доставлять всем наиболее видным членам Интерн [ациона] ла, как Каутский и др. Главное сообщать лишь точные факты с указанием на источники. Надеюсь, поддержите. Английские переводы устрою здесь и буду доставлять Irving'y (он от BSP)[22]вместо Quelch'a.[23] Надеюсь, Вы поддержите мое предложение. Писал Вам вчера и сегодня утром. С нетерпением жду ответа.

Ваш Папаша.

У меня боевой зуд. Хочется подраться с ликвидаторами».


В. И. Ленину и Н. К. Крупской в Краков

«13 декабря 1913 г. Суббота, 2 ч.

Дорогие друзья, пишу во время ленча. Роза Люксембург] не явилась. Очевидно, вопрос объединения не встанет, если кто-нибудь другой не поддержит предложения Р [озы]. Присутствуют Жорес, Вальян, Каутский, О. Бауэр… (Адлера нет), Раковский (Румыния), весь Ex. Com., Рубанович [-] Днепров (Мартынов), он просит в печати называть его Днепровым, Семковский [-] бундовец, латыш, Чхеидзе и Скобелев. Перечисляю на память. Итальянцев нет, стало быть, нет и Балабановой. Кто будет представлять О. К., Днепров или Семковский – еще неизвестно. Они еще совещаются. При перекличке вызывали только Плеханова и Каменева. Вместо [?] Чхенкели откликнулся Чхеидзе. Я заявил, что от фракции (6-ки) выбран не Чхеидзе, а другой товарищ, который не мог явиться по случайным причинам. Гюисманс заявляет, что представительство от фракции согласно Уставу имеет только большинство. На это я возразил, что, не желая в данный момент вызывать дискуссию по этому вопросу, я оставляю за собой право коснуться его beieiner anderen gelegenheit.[24] На этом пока дело кончилось. Было бы, конечно, неудобно начать конференцию с наших споров. Гюисманс мне тоже повторил, что голос будет разделен между нами и О. К.[25] и Плеханов должен будет исчезнуть и что вообще все русские и польские дела будут задушены (Erdrosseln) между 5 и 6. Думцы, говорят, привезли напечатанный отчет фракции. Днепров со свитой сейчас агитирует Каутского в пользу необходимости действий со стороны Бюро, выбрать комиссию и т. п. Каутский не поддается, нападает на выходку Розы против Ленина, говорит, что мы должны заставить рабочих в России требовать единства, из заграницы ничего сделать нельзя.

Англичане всех партий высказываются за единство на основе присоединения BSP к Labour Party.[26] Вчера зачитывалась резолюция, которая будет обсуждаться в Бюро послезавтра. В «Правду» напишем сегодня вечером. Помещение безобразное, холодное, полутемное. Не на чем писать.

Ваш Папаша».


В. И. Ленину и Н. К. Крупской в Краков

«14 декабря 1913 г. Дорогие друзья, все произошло, как Гюисманс предсказывал: русские дела задушили между 5 и 51/2 ч. Заранее решили окончить заседание к 5.30 вечера. Русские дела отодвинули к самому концу, а затем за недостатком времени говорить не давали. Каутский первым взял слово для обоснования внесенной им резолюции, копию которой посылаю Вам. В русских делах Интернационал плохо осведомлен, отчеты и заявления русских организаций односторонни, необходимо иметь заключение беспристрастного учреждения, и таковым является Ex. Com. Он-де созовет представителей всех фракций и ознакомится с разногласиями. Если последние окажутся настолько исключительными, что примирение окажется невозможным, то Ex. Com. представит их на разрешение Венского конгресса.

После речи Каутского бундовец внес предложение о принятии резолюций без дискуссий. Бюро охотно готово было принять и это предложение, т. к. начинался уже шапочный разбор, но тут Роза взяла слово якобы для возражения бундовцу, но на самом деле возражая Каутскому. Она… всей душой присоединяется к его резо[лю]ции, но с поправкой: если Бюро хочет начать объединение разных партий, «исходя из хаоса», то это дело безнадежное. На самом же деле речь может идти только о восстановлении уже существовавшего единства, поэтому Ex. Com. надеется обращаться не «ко всем русским соц. – демократам», как выразился Каутский, а лишь к тем организациям, которые входили уже в партию. Говорит мягко и без кивков. Недопущение PPS,[27] видно, ей важнее всего. После этого слово предоставляется мне, но через 5 минут председатель останавливает меня, заявляя, что дискуссии не может быть за поздним временем. Я успеваю сказать лишь несколько о заграничных группах, о плохой осведомленности Интернационала и о том, что, присоединяясь к резолюции] Каутского, я считал бы более практичным со стороны Ex. Com. предложить свои услуги раньше всего думским фракциям для ослабления раскола, а затем уже Ц. К. и О. К. и т. д. Заявив, что Ex. Com. примет к руководству мое предложение и согласно желаний Р [озы] Л [юксембург] снесется раньше всего с теми партиями, которые представлены в Бюро, Вандервельде пускает на голосование резолюцию К [аут] ского, к [отор] ая, конечно, принимается. Мартынов от имени Бунда и латышей заявляет о своей полной солидарности с резолюцией К [аут] ского, то же самое говорит Скобелев от имени фракций. Кавардак полный. Делегаты никого не слушают. Поднимается вопрос об аффииляции. Ex. Com. предлагает отдать О. К. 1/3 голоса, принадлежа [щего] Плеханову. Я протестую и вношу свою резолюцию с краткой мотивировкой, при этом проливаю слезинку по поводу ухода Плеханова, к[ото]рый больше, чем кто-либо, мог представлять будущее единство, если б это было желательно Бюро. Читаю также заявление по поводу мандата Чхеидзе. Предл [ожение] Ex. Com., понятно, принимается. Секретарь сообщает, что поступила масса заявлений в связи с русскими делами. Все будет присоединено к протоколам. До наших предложений о польских делах и Vorstand'a очередь не доходит. Заседание закрыто. Да, еще Жорес успел высказать сожаление по поводу того, что он уходит с заседания, унося с собою такое смутное представление о русских делах, какое было у него и раньше. Рубанович напоминает, что по смыслу резолюции Амст [ердамского] конгресса надо бы подумать и об объединении с с[оциалистами]-р[еволюционе]рами, но никто не слушает его.

В общем, мы можем быть довольны. Резолюция предполагает длинную процедуру, да ее и легко дискредитировать указаниями на обстановку, в к [ото] рой она была принята, когда не давали говорить даже представителям заинтересованных партий и т. д.

Ликвидаторы бегали весь день, как отравленные мыши, шушукались, совещались, писали, писали и писали. Для чего все это, непонятно. По-видимому, они пытались подсунуть К [аут] скому свою резолюцию (они были за выборы специальной ко[ми]ссии, но успели лишь в том, что он согласился внести свою резолюцию. Если бы он этого не сделал, внесла бы резолюцию Р [оза] Л [юксембург] и похуже.

Да, К [аутский] не принял поправок Р [озы] Л [юксембург], заявив, что старой партии в России не существует, а потому восстанавливать ее нечего. Старые организации переродились, возникли новые.

Письмо Пл[ехано]ва ошеломило ликвидаторов.

Шестерке он помог.

Ну, вот и все. Простите бессвязность. Спешу на вокзал опустить письмо. Если что неясно и не полно, спрашивайте. Поручил Г[ерме]ру вести точные записи, но он сплоховал. О нерусских делах он пишет Вам. Корреспонденцию в «Правду» о сегодняшнем заседании он обещал завтра послать, но напишите лучше сами, не полагаясь на него. О вчерашнем собрании корреспонденция послана. Прилагаю копию письма Плеханова.

Все документы отошлю завтра-послезавтра.

Жму руку.

Ваш Папаша.


Копию заявления ликвидаторов Гюисманс обещал выслать из Брюсселя. Отчет О. К. пошлю завтра. Распространяли они свою брошюру о русских делах, изданную, кажется, в Базеле, но вообще никто кроме Каутского русской литературы не просмотрел. Я распространил все присланные Вами документы, включая листок Варшавского к[омите]та…

Папаша».


В. И. Ленину и Н. К. Крупской

«15 декабря 1913 г.

Дорогие друзья!

Писал вчера наспех, чтобы поспеть к почтовому поезду. Телеграмму послал Вам сегодня утром. Было поздно вчера отправлять. Остановлюсь теперь подробней на главных моментах вчерашнего заседания. Делать нам там было нечего. Все было решено заранее, т. е. не допустить дискуссии, отмахнуться резолюцией о желательности единства, отдать 1/2 голоса О. К., а парламентский голос сем[ер]ке «согласно уставу». В русских вопросах Бюро санкционировало бы все, что Ex. Com. им предложил бы сейчас. После обеда всплыли разные вопросы об изменении представительства в Бюро и на конгрессе, и Гюисмансу пришлось доложить о ходатайстве О. К. Ex. Com., сказал он, считает справедливым отдать 1/2 голоса, освобождающегося за отсутствием Плеханова, О. К. и М. С. Б. Наверно-де с этим решением согласятся. Он хотел уже перейти к следующему вопросу, но, когда я опротестовал и потребовал слова, Каутский заявил, что если вопрос вызывает дискуссию, то его следует обсуждать вместе с другими русскими делами. Так и поступили, отложили на самый конец. Письмо Пл[ехано]ва облегчило, конечно, задачу О. К., открыв вакансию. Догадался ли сам Пл [еханов] вовремя уйти – не знаю, но полагаю, что ему дали знать о решении Ex. Com.

Русские дела разбирались последними за 1/2 часа до заранее назначенного конца заседания, когда начинался уже шапочный разбор и частные беседы между делегатами. Мне удалось было повышенным голосом овладеть вниманием Бюро, но вскоре был остановлен Вандервельде. Успел я сказать, что к резолюции К [аут] ского в общем присоединяюсь (это было еще до поправки PPS) и приветствую готовность Интернационала вникнуть в сущность наших разногласий, что может быть достигнуто лишь постановкой их на конгрессе, но что не только «со всеми соц[иал]-дем [ократами]» (первоначальное выражение Каутского), но даже с целым рядом с [оциал] – д [емократических] групп мы ни в какие соглашения вступать не намерены, а именно с заграничными и т. д., что считать[ся] (In betracnt kommen) можно лишь с двумя борющимися в России течениями, что в возможности соглашения между ЦК и OK сомневаюсь, а потому советую начать с думской фракции, чтобы помешать углублению и обострению раскола… Все то, чего я не договорил, Вы сможете добавить теперь, когда Ex. Com. обратился к Вам.

Заявления ликвидаторов (внесена целая куча, вероятнее всего, возражения против нашего доклада) не были оглашены. Потребуйте у Г[юисман]са, или, если хотите, я потребую.

Суетились они оба дня бесконечно… Если нужна моя подпись под корр [еспонденцией] в «Правду», подпишите (Литвинов)…

Кажется все.

Жму руку. Ваш Гаррисон.

Хотел бы знать Ваше мнение о результатах, т. е. о резолюции К [аут] ского…[28]»

Работа, проделанная Литвиновым в Международном социалистическом бюро, принесла важные результаты. Конечно, нельзя было надеяться, что лидеры II Интернационала поддержат большевистскую антивоенную линию Ленина и его соратников. Но документы Поронинского совещания, выступления Литвинова в МСБ, его беседы с отдельными делегатами помогли довести до многих европейских социал-демократических партий правду о положении в РСДРП.

Но Литвинову еще предстояло немало потрудиться на этом поприще.


Весной 1914 года издательство «Уильям энд Норгет» сообщило Литвинову, что оно свертывает издание переводной литературы и он будет уволен. Дирекция сожалеет, что вынуждена потерять такого хорошего работника, но другого выхода нет.

В апреле вопрос об уходе Литвинова из издательства был решен окончательно, что было весьма некстати. В Вене вот-вот должен был открыться конгресс Международного социалистического бюро, где, как предполагалось на Лондонском совещании, будут рассматривать русские дела. В общем, Гюисманс оказался прав, когда говорил Литвинову, что русские дела будут «убиты». Но все это было не так просто сделать. И Гюисманс, и Каутский, и Вандервельде, другие лидеры II Интернационала, и вся верхушка европейской социал-демократии не могли так просто «списать» крупнейшую партию рабочего класса, которая уже совершила революцию, получившую огромный отклик во всем мире. Русские дела перенесли в Вену для того, чтобы своим вниманием к этой проблеме ханжески продемонстрировать стремление «помочь» русскому рабочему классу.

Ленин считал необходимым использовать предоставлявшуюся трибуну для того, чтобы довести до сведения мировой общественности точку зрения большевиков на положение в партии, и настаивал на поездке Литвинова на конгресс. Владимир Ильич рассчитывал также получить исчерпывающую информацию о конгрессе и знал, что информация Литвинова будет объективной и глубокой.

Литвинов понимал, что ехать придется, готовился к этой поездке, собирал материалы для предстоящего выступления, следил за всеми событиями в социал-демократических партиях. Но просто, по-человечески, в Вену ему ехать не хотелось, ибо уж очень противно было присутствовать на конгрессе, от которого ничего хорошего не ждал. Да и денег у него не было на эту поездку. Поразмыслив, он сообщил об этом Ленину в Краков: «Дорогой Владимир Ильич, боюсь, что в Вену поехать не смогу. Отпуска брать не приходится, так как через три недели освобождаюсь от должности. Июнь – июль буду возиться с русскими экскурсантами-учителями, а затем буду свободен… от всякого капитала. Поездка мне будет, стало быть, не по средствам. Насчет безопасности Вам, конечно, виднее. Думаю, что сошло бы. По правде говоря, желания сидеть в Бюро со стариком Акс [ельродом] у меня нет. Равноправия членов Б[юро] нет. Что разрешается одному, то не разрешается другому, и в расчет принимаются личности. Из всех б [ольшевиков] только Вы и могли бы пользоваться влиянием в Бюро. Будет ведь не мало споров, делений голосов.

Будет ли до тех пор какая-либо конференция по русским делам при исполкоме МСБ?

Подавил бы личное нежелание, если бы оказалось необходимым, но, повторяю, возможности не будет из-за металла…

Крепко жму руку.

Ваш Папаша».


Комиссия по русским делам тянула с обсуждением вопроса. Все еще не было точно известно, когда откроется конгресс в Вене. В конце мая Литвинов уволился из издательства, сразу же принял предложение Лондонского туристического бюро и через несколько дней выехал в Брюссель, куда должны были прибыть русские туристы-учителя. В Лондоне разработали довольно обширную программу поездки. Сначала туристы должны были познакомиться с Бельгией, затем выехать во Францию, а оттуда уже в Англию. Все это было Литвинову на руку. Он полагал что из Франции сумеет на несколько дней поехать в Швейцарию, где ему было совершенно необходимо встретиться с друзьями и договориться в библиотеке Куклина о литературе для Лондонской организации большевиков.

В начале июня Литвинов приехал в Брюссель. Группа туристов была немногочисленной, все больше земские учителя из разных губерний.

Литвинов несколько дней водил своих туристов по Брюсселю, показывал музеи, здание ратуши, парки, выехал с ними в Льеж, а оттуда собирался отправиться в Лондон. Но выстрел в Сараево прервал мирную жизнь. Литвинов с огромным трудом через Швецию отправил своих обескураженных туристов в Россию и возвратился в Лондон.


В английской столице – толпы людей на улицах, восторженно приветствовавшие солдат, гром оркестров, патриотические лозунги, цветы. Газеты взвинчивали патриотические порывы. Социалисты в Бельгии, Франции и Англии вошли в правительства своих стран.

Но положение на фронтах складывалось для союзников неблагоприятно. Немцы подходили к Марне. Начали угрожать Парижу. Русские армии наступлением на Восточную Пруссию ценой огромных потерь оттянули на себя немецкие корпуса. Война стала позиционной.

Пресса подогревала «патриотизм», восхваляла подвиги солдат. Сначала это помогало. Потом привыкли. Началась шпиономания. Шпионов искали всюду: среди беженцев, среди англичан, живших когда-то в Германии. Искали их в среде русских эмигрантов.

Война обрушила на русские колонии в Европе бездну неприятностей, прервала связь между ними. Из многих стран эмигранты уехали за океан. Кое-кто перебрался в Скандинавию. Там было спокойно. В островной Англии и нейтральной Швейцарии колонии сразу разбухли. Туда приехали многие русские политические эмигранты из Франции, Бельгии и других стран. В Лондон приехал Георгий Васильевич Чичерин и другие видные русские революционеры.

Чичерин был уже тогда широко известен в европейском рабочем движении. Блестящее образование, многогранный талант и другие качества Георгия Васильевича в короткое время принесли ему большую популярность в эмигрантских кругах и в английском обществе.

Были ли знакомы Литвинов и Чичерин до приезда Георгия Васильевича в Лондон? Разумеется, и даже давно, примерно с 1904 года, но встречались редко. В 1906 году – в Бельгии, потом в Париже. И вот они снова встретились. Теперь уже надолго – почти на четыре года. Они часто встречаются в «Герценовском кружке», спорят, обсуждают проблемы мировой политики. Большевики с радостью замечают, что война и связанные с нею события, предательство лидеров II Интернационала заставили Чичерина задуматься над многими проблемами, пересмотреть свои политические взгляды, приблизили его в ряде вопросов к точке зрения большевиков.

В те первые годы войны Чичерин и Литвинов иногда встречались у Файтельсона. По воскресеньям в доме лондонского коммерсанта давались большие обеды, на которые приглашались по пятнадцать – двадцать человек. Захаживали к Файтельсонам и англичане.

Английской чопорностью эти обеды не отличались. В столовой шли шумные разговоры, обсуждались политические новости. Гости собирались постепенно. Бывало, что опоздавшие только получали первое блюдо, в то время как пришедшие раньше уже наслаждались компотом. Это также давало повод для острот и шуток.

Как-то во время очередного обеда в квартире Файтельсона собралась самая разношерстная публика. Все собравшиеся к этому часу уже сели за стол, но из кабинета хозяина все еще доносились голоса трех спорщиков, которые яростно обсуждали вопросы международной политики. Эти трое были Чичерин, Литвинов и англичанин по фамилии Саймон.[29] Хозяйка дома не выдержала и громко сказала гостям: «Послушать этих молодых людей, так они ни дать ни взять министры иностранных дел».

Госпожа Ида Файтельсон не предполагала, что ее слова окажутся пророческими.


Вскоре после начала войны царское правительство на правах союзника потребовало, чтобы Англия отправила на родину российских подданных для призыва в армию. Военные власти приказали явиться на призывные пункты всем русским эмигрантам. Вызвали и Литвинова. Английский офицер долго расспрашивал о жизни и прочих делах. Хотел было завести на него учетную карточку для отправки в Россию, но понял, чем это грозит Литвинову, отпустил его на все четыре стороны. В том, что ни один русский эмигрант не был отправлен из Англии в Россию умирать за батюшку-царя, сказалось и влияние лейбористской партии.

У Литвинова и без того хватало забот. Туристическая фирма закрылась. Пришлось снова искать работу. Это было нелегко. Из Бельгии в первые недели войны хлынул поток беженцев, и английское правительство распорядилось предоставлять им работу в первую очередь, как жертвам немецкого вторжения. Литвинов с большим трудом устроился коммивояжером фирмы по продаже сельскохозяйственных машин.

Война принесла новые сложные проблемы. В конце 1914 года началась подготовка к конференции социалистов стран Антанты. От России были приглашены меньшевики и эсеры. Большевистская секция в Лондоне заявила протест, указав, что меньшевики никем не уполномочены и приглашение их является нарушением воли российского пролетариата. Владимир Ильич считал, что надо использовать малейшую возможность для разоблачения оппортунистов, и Литвинову было поручено выступить на конференции.

В начале января 1915 года стало известно, что конференция соберется в Лондоне не позже первой недели февраля. Литвинов получил от Ленина проект Декларации большевиков, с которой он должен был выступить на конференции, и начал над ним работать.

Трудно жилось Литвинову, впрочем, как и всем российским революционерам-эмигрантам. 4 февраля 1915 года газета «Тайме» поместила объявление «Русского Герценовского кружка» о материальных поступлениях в фонд помощи российским революционерам. Военный фонд помощи русским внес 170 фунтов, Нью-Йоркский фонд помощи – 20 фунтов 10 шиллингов 8 пенсов. Дальше перечисляются поступления от частных лиц: известная актриса Лидия Яворская, княгиня Барятинская, застрявшая в Лондоне из-за войны, внесла 430 фунтов 11 шиллингов и 4 пенса – сумму, которую она собрала на представлениях «Анны Карениной» во время гастролей в Англии. Фанни Степняк, жена известного русского революционера Степняка-Кравчинского, внесла 3 фунта 15 шиллингов, Николай Клышко – 1 фунт 10 шиллингов, мадам Ротштейн, жена Федора Ароновича Ротштейна, будущего советского полпреда в Иране, а затем члена коллегии НКИД и академика, – 10 шиллингов. Последним в списке значится: Литвинов – 2 шиллинга.

Литвинов, как почетный секретарь «Герценовского кружка», публично в «Таймсе» отчитался о всех поступлениях и сообщил: «Итого на 31 января собрано 663 фунта 9 шиллингов 6 пенсов. Комитет „Герценовского кружка“ шлет свою сердечную благодарность всем, кто внес эти средства. Последующие взносы могут быть посланы мадам Фанни Степняк по адресу: „Карлтон-Террас, Чайд-Хилл Н. В.“.

Вечерами в клубе на Шарлот-стрит полуголодные эмигранты получали к кофе булочки и бутерброды, которые готовила Ротштейн, и, как всегда, спорили до поздней ночи…

14 февраля 1915 года в Лондоне открылась конференция социалистических партий стран Антанты. Литвинов оказался в необычайно затруднительном положении. Как представителя большевиков его на конференцию не пригласили. Сделано это было умышленно, с целью заглушить голос российских интернационалистов.

Стало ясно, что поручение Ленина под угрозой. И тогда Литвинов поступил так, как поступал спустя много лет в Лиге наций и на международных конференциях, когда жизненно необходимо было, чтобы большевистская правда дошла до широких народных масс: он явился на конференцию без приглашения, потребовал от ошарашенного председателя слова, а когда тот, окончательно растерявшись, попытался предотвратить выступление большевика, прошел к трибуне и начал свою речь. Закончить выступление ему не дали, но позиция большевиков стала известна делегатам.


Глава четвертая Берлин – Париж | Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек | ДЕКЛАРАЦИЯ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА РСДРП, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ ЛОНДОНСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ