home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Мыслящий камень. Владимир Ильич Ленин (Ульянов)

Год от Рождества Христова 1887, апрель, числа 10-го. Санкт-Петербург, жандармское управление.

Одетый в легкий, удобный пиджак и светлые панталоны энергичный господин прошелся по кабинету и устремил взгляд проницательных серых глаз на подследственного. Аккуратно расчесанные русые волосы следователя открывали высокий лоб, в уголках волевого рта пролегли две насмешливые складочки, от бритого, с ямочкой подбородка так и веяло самоуверенностью.

– Ни о каких лицах, а равно ни о называемых мне теперь Андреюшкине, Генералове, Осипанове и Лукашевиче никаких объяснений в настоящее время давать не желаю, – упрямо повторил подследственный.

– Ну что же Вы мне, милостивый государь, Александр Ильич, голову-то морочите? – устало спросил следователь.

– Ежу же понятно, что они Ваши сообщники. Взяли их с поличным – это раз. Сами они признались во всем – это два. И Вас, милейший, как организатора и зачинщика с радостью выдали. Это три. А Вы, Ульянов, мне тут в благородство играете. Нехорошо, право слово, с Вашей-то стороны. Интеллигентный человек, потомственный дворянин. Что Вы ваньку валяете? Не путали б, сказали все, как есть.

– Иван Дмитриевич, а может, его того… – подал голос невысокий плотненький коротышка в форме капитана жандармов.

– Хватит уже Вашего «того»! – резко повернулся к нему следователь. – Скольких ваше ведомство по этому пустяковому делу привлекло? Около двухсот, если не ошибаюсь. Вот уж воистину, борясь, помогаете! Не похвалят за это дело графа Толстого, ох не похвалят, Никифор Фомич. Товарищ Сената обер-прокурор Хвостов уже бучу поднял. Благо, газетчики ничего не пронюхали.

– Дело Ваше, господин статский советник, – проворчал жандарм. – Вы у нас по особым поручениям чиновник…

– Ну-с, – Иван Дмитриевич вновь обратился к Ульянову, – чем Вам со товарищи государь помешал? Только не запирайтесь, Александр Ильич, не запирайтесь, Вина-то ваша уже доказана. Еще одно первое марта ведь готовили.

Подследственный гордо вскинул голову и отрывисто произнес:

– Я народоволец и отрицать свое участие в покушении не намерен! В борьбе с революционерами правительство пользуется крайними мерами устрашения, поэтому и интеллигенция вынуждена прибегнуть к форме борьбы, указанной правительством, то есть террору. Что касается моего нравственного и интеллектуального участия в этом деле, то оно было полное, то есть все то, которое дозволяли мне мои способности и сила моих знаний и убеждений. На иные же Ваши вопросы отвечать не намерен.

– Глупо, – прокомментировал Иван Дмитриевич. – Крайне глупо с Вашей, Ульянов, стороны признавать свое участие в народовольчестве. После убийства Александра II за сие полагается смертная казнь.

– Среди русского народа, – заявил Ульянов, – всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать чем-либо.

– Какие пафосные речи, – усмехнулся в своем углу Никифор Фомич. – Уж не партийную ли программу Вы нам тут цитируете? Достойное поведение для юношей бледных, со взором горящим.

– А ведь умный человек, – вздохнул статский советник. – Гимназию закончили с золотой медалью, такую же медаль за лучшую студенческую работу получили. Бутлеров, Вагнер, Менделеев – все они на Вас едва не Богу молятся, блестящее научное будущее пророчат. А Вы…

Иван Дмитриевич вздохнул и махнул рукой.

– Не сваришь с Вами каши, Александр Ильич. Увести!

Такой или примерно такой разговор происходил или мог бы произойти между подследственным Ульяновым Александром Ильичем и следователем, ведущим дело о подготовке покушения на императора Александра III, намеченного на 1 марта 1887 года.

Дело «Второго 1-го марта» не получило широкой огласки, однако же аукнулось России так, как никто тогда не мог предполагать. Один из основных обвиняемых по делу, осужденный к смертной казни, был старшим братом Владимира Ильича Ленина (Ульянова).

Фантасмагория смерти


У. фон Штернберг | Фантасмагория смерти | В. И. Ульянов