home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




III. Амниотическое Яйцо


Буш, по правде говоря, юрский период всегда недолюбливал. Слишком уж здесь было жарко, влажно и облачно; все слишком напоминало один невыносимо длинный и мрачный день его детства. Тогда, в наказание за какую-то невинную проделку, мать на весь день заперла его в саду. В тот день тоже парило немилосердно, и низкие свинцовые облака своей тяжестью, казалось, все пригибали к земле.

Буш и Энн материализовались в юре у подножия мертвого дерева. Оно совсем оголилось, и его гладкие в солнечных бликах ветки-ручищи будто нарочно поблескивали в укоризну Энн. Буш, казалось, только и заметил, с какой грязнулей он связался. Теперь он сам себе ди-

вился: Бог знает сколько слоев грязи не меняют его чувств к ней.

Ни словом не обмолвившись, оба направились туда, куда несли ноги. Пока они не могли узнать ничего о своем место- и времянахождении; но подсознанию все было известно, и вскоре оно должно было «выйти на связь». В конце концов, оно же забросило их сюда - и, похоже, из своих собственных соображений.

Забросило их, как оказалось, на холмы, предваряющие горы и сплошь заросшие древним непричесанным лесом. Вершины гор таяли в облаках. Ни ветерка, ни звука; даже листья в кронах деревьев уснули под действием здешней дремотной тишины.

- Надо бы спуститься в долину, - заговорил Буш. - У меня там друзья - старина Борроу с женой.

- Они тут надолго осели?

- Не знаю, они содержат магазинчик. Роджер Борроу был когда-то художником - в молодости. И жена у него приятная.

- А мне они понравятся?

- Н-не думаю.

Буш зашагал вниз по склону. Он сам не знал как следует, что чувствует к Энн, и потому боялся, как бы ее знакомство с Роджером и Вер не подвело прочный фундамент под нежелательные отношения.

Ранец за спиною, язык на плече - так они и бродили по холмам чуть не целый день. Спускаться оказалось втройне тяжело потому, что не было подходящей опоры ногам. И опять невидимая стена превратила их в одинокий островок на этих холмах, в этой эпохе. Для всего «застенного» мира они были лишь едва различимыми спектрами, неспособными сдвинуть и камешка с дороги. Кислородные фильтры поддерживали единственный хрупкий мостик к «потусторонней» действительности, втягивая воздух сквозь энтропический барьер.

В лесу они легко проходили сквозь древесные стволы. Но перед иными деревьями они интуитивно останавливались и обходили их стороной. Видимо, им отведен куда больший жизненный срок, чем их собратьям, а потому, будучи ближе к нашим путникам во времени, эти деревья были на их пути хоть минимальной, но преградой.

Отяжелевшее солнце клонилось к закату. Буш объявил о привале, поставил палатку, и спутники вместе поужинали; после этого Буш - скорее демонстративно, чем ради пользы - умылся.

- Ты вообще когда-нибудь моешься? - осведомился он.

- Угу. Иногда. Ты, наверное, делаешь это в свое удовольствие?.. Ну а я хожу в свое удовольствие замарашкой. Вопрос исчерпан?

- А причины?..

- Это всегда бесит чистюль вроде тебя. Он уселся подле нее на траву.

- Тебе и правда нравится бесить людей? Но почему? Может, ты думаешь, что это пойдет на пользу им - или тебе?

- Я уже давно оставила попытки делать людям приятное.

- Странно. Мне всегда казалось, что людей ублажить - проще некуда.

Много позже, восстанавливая в памяти разговор, он клял себя за то, что не обратил должного внимания на последнюю ее фразу. Без сомнения, это была приоткрывшаяся на мгновение дверца в ее «я». Заглянув в щелку, Буш наверняка, нашел бы потом к этой двери нужный ключ. Но шанс был упущен, и до своего ухода Энн оставалась для него лишь кем-то вроде исповедника: ты каешься зарешеченному окошку и получаешь советы, совсем не зная того, кто их дает.

Проснувшись на следующее утро - Энн еще спала, - Буш выполз из палатки полюбоваться рассветом. Он снова невольно поразился немому величию этого зрелища; занимался день, от которого Буша отдаляли миллионы лет. Миллионы лет… возможно, когда-нибудь человечество изобретет новую шкалу ценностей, согласно которой этот огромный отрезок времени будет значить не больше, чем секунда. Чего только не изобретет человечество!..

…Когда они свертывали свой лагерь, Энн снова поинтересовалась, собирается ли он сделать с нее группаж.

Буш теперь радовался даже и такому интересу к его работе.

- Мне сейчас нужны новые идеи. А пока я зашел в тупик - такое часто случается с художниками. Сейчас на наше сознание обрушилась новая концепция времени, и мне хочется как-нибудь отразить это в моем творчестве. Но я никак не могу начать - не знаю, в чем тут дело.

- А группаж с меня ты сделаешь?

- Я же сказал, что нет. Группажи - не портреты.

- А что - абстракции?

- Как тебе объяснишь… Ты ведь и о Тернере впервые от меня услышала, так? Ну ладно. Уже начиная с Тернера - а он жил в середине Викторианской эпохи, - мы пытаемся воспроизводить в своем творчестве творения природы согласно видению каждого, с помощью разных технических средств. Абстракция - не копия объекта, но видение его художником, идея, облеченная в форму. Так что создавать абстракции может только человек - существо мыслящее. Отсюда вывод: вся компьютерная живопись и графика - ерунда на постном масле.

- Почему? Мне нравятся компьютерные картины.

- Я их не выношу. С помощью группажей я пытаюсь… ну, скажем, запечатлеть сам дух момента или эпохи. Когда-то я использовал в работах зеркала - тогда каждый видел одно и то же произведение на свой лад. Представляешь, смотришь на работу постороннего человека, а в нем нет-нет да и промелькнут твои черты. Наверное, так же мы воспринимаем и Вселенную; ведь одного, объективного, образа Вселенной и быть не может: мы отражаемся в ней, как в зеркале.

- На набожного человека ты не похож!

Буш покачал головой и мгновение спустя ответил, глядя в сторону:

- Хотел бы я быть набожным. Вот мой отец очень религиозен, а я… Правда, временами, когда я парил как на крыльях и идеи буквально струились из-под пальцев, мне казалось, что во мне есть частичка Бога.

При упоминании о Всевышнем оба вдруг замкнулись и замолчали. Хрупкий мост искренности между ними исчез. Помогая Энн навьючить рюкзак, Буш бросил отрывисто:

- Так ты не видела картин Тернера?

- Нет.

- Вопрос исчерпан.

Только после полудня, спускаясь в небольшую котловину, они увидели первое живое существо за все время их пути. Первым инстинктивным побуждением Буша было скрыться за ближайшим деревом. Но вспомнив, что они - лишь тени для всех, смотрящих из-за барьера, путники решительно направились вперед на виду у целого стада необычных зверей.

Стегозавры, числом восемнадцать, запрудили тесную проплешину между холмами. Гигант самец был не меньше двадцати футов длиною - настоящая гора мяса. Спина его была украшена зубчатым гребешком бледно-зеленого цвета, а чешуя отливала оранжевым. Он мирно пожевывал травку и листья, но в то же время, скосив бусинку-глаз, чутко следил за происходящим.

Неподалеку бродили две самки, а вокруг них сновали детишки. Всего их было пятнадцать, и все - не старше пяти-шести недель. Защитный панцирь еще не окостенел; они резвились, толкая матерей в бока и прыгая через их ощеренные пиками хвосты.

Буш и Энн стояли в самом центре стада, глядя на забавы юных рептилий, а те и знать не знали об их присутствии.

Лишь через некоторое время люди заметили чужака, хотя старина стегозавр уже давненько косился назад. За семейной идиллией, оказывается, наблюдал ревнивый соперник. Он выломился из кустов, размахивая тяжелым хвостом; это был стегозавр поменьше и помоложе.

Если самки и молодежь и обратили хоть сколько-нибудь внимания на визитера, то его хватило ненадолго; самки продолжали жевать, молодежь - резвиться. Глава же стада сразу бросился навстречу чужаку: вызов был брошен серьезный, и ему вполне могла грозить потеря стада.

Самцы сблизились, оба с заносчивым видом, и сшиблись. Они набрасывались друг на друга, кусаясь, пихаясь, толкаясь; хвосты вращались, как два пропеллера, однако в качестве оружия в ход не шли. Наконец хозяин стада, будучи погрузнее соперника, начал одерживать верх. Подмятый под объемной тушей, чужак, видимо, запросил пощады. Высвободившись и оглянувшись на стадо, он поспешно нырнул назад в заросли - только его и видели.

Еще более раздувшись от чванства, вожак стада вернулся к самкам. Те глянули на него пустыми глазами и вновь принялись жевать.

- Сильно же они о нем беспокоятся! - заметил Буш.

- Просто они уже давно поняли, что все самцы одинаковы.

Он бросил быстрый взгляд на Энн: она ухмылялась. Буш смягчился и улыбнулся в ответ.

Когда они поднялись на взгорье, цепью окаймлявшее котловину, взорам открылась широкая панорама: гладкие пологие холмы-волны (точь-в-точь то нахмуренное море), блестящая лента далекой реки. В миле-другой к северу снова начинались леса. А у подножия скалистого взгорья обнаружилась палатка Борроу и прочие признаки человеческого жилья.

- О! Прекрасно. Тут и поужинаем, - заявила Энн, .когда они приблизились к пестрой стайке палаток.

- Ты давай иди вперед, а я догоню. Посижу, подумаю тут.

Динозавры все никак не шли у него из головы. Двое мужчин, повздоривших из-за женщины, вряд ли бывали когда-нибудь так же великодушны и незлопамятны, как эта парочка вегетарианцев в доспехах. Но побуждения у тех и у других всегда общие. Хотя что смыслит в красоте рептилия о двух извилинах в мозгу?.. Выходит, что-то смыслит. Во всяком случае, у этого громоздкого детища юной природы была своя собственная, непостижимая логика. Буш впервые вспомнил тогда о Лэнни; но тут же его мысли перенеслись к играм и забавам юных рептилий.

Он присел на корточки - так удобнее думать, - поглядел вслед Энн и едва удержался от искушения сорвать и пожевать лист ближайшего растения.

Странникам Духа обычно приходилось долго привыкать к недостатку света, всегда испытываемому в чужом времени. Энн и отошла-то на несколько шагов, но очертания ее фигуры уже расплылись, как акварель на влажной бумаге, и смешались с тенью. Белая палатка - бакалейная лавка Борроу - выглядела еще мрачнее.

Но были здесь и другие тени - сгустки тьмы, которые превращали это место из просто угрюмого в мрачное и зловещее. Буш придерживался на счет них общепринятой точки зрения. Похоже, будущие поколения Странников тоже облюбовали - или облюбуют? - эту долину. Может, здесь возникнет первый юрский поселок. Это уже очевидно: туманные очертания будущих зданий и людей проступали тут и там, и чем отдаленнее были они во времени, тем призрачнее и прозрачнее они казались.

Буш, оказывается, приткнулся прямо у стены одного из таких загадочных зданий. Строение, видимо, очень далекого будущего: пейзаж виден сквозь него, как сквозь слегка затемненные стекла очков. Однако они в своем будущем разрешили чуть ли не все проблемы, над которыми мы сейчас головы ломаем, подивился Буш про себя. Переправили же они как-то тяжелые материалы, и даже электричество здесь провели. Словом, пришельцы из будущего жили туг на манер далекого (даже для них) прошлого. Отсюда пропорция: Буш и его современники тоже жили тут на манер далекого (но уже для себя) прошлого-в палатках, по-дикарски.

Из будущего здания выходили и входили люди. Их силуэты были так неясно прорисованы в воздухе, что непонятно, кто из них мужчина, кто - женщина. Снова, как когда-то, ему показалось, что их глаза светятся - чуть ярче, чем должны бы. Они видели его не яснее, чем он - их; но все же неуютно себя чувствуешь, когда за тобой подглядывают.

Буш обвел взглядом окрестности, отмечая про себя количество теней грядущего. Две прозрачные фигуры прошли сквозь него, поглощенные беседой, - но, как водится, до Буша не долетело ни звука. Леди-Тень появилась тут уже давненько; интересно, что она себе думает об Энн? Тень тенью, но мысли и чувства у нее все же должны быть (ибо сомнительно, чтобы в будущем человек лишился этой привилегии). Все пространство, похоже, постепенно заполняется чувствами. И опять припомнился Моне, его водяные лилии: они могли заполнить весь пруд так, что не оставалось и окошечка воды, но в то же время никто никогда не видел (и не увидит), чтобы они выползали на берег или обвивали склонившиеся над водою деревья.

Затем ему вспомнилось, что Борроу в юности был художником. С ним всегда можно отвести душу, хоть характер тяжеловат.

Буш наконец встал и направился к апартаментам старого друга. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дела у того, видимо, пошли в гору. К двум уже знакомым палаткам добавилась третья: в одной размещался собственно магазинчик, в другой - бар, в третьей - кафе. Надо всеми тремя громоздился транспарант с надписью: «Амниотическое ЯЙЦО».

Вокруг толпились здания невиданного архитектурного стиля, на некоторых из них можно было разобрать такую же вывеску - все тени разной степени ясности - согласно их отдаленности во времени. Это настолько явные признаки будущего процветания, что Борроу ни на мгновение не колебался в выборе места для «дела», как он говорил.

- Амниотическую яичницу и жареный картофель, - провозгласил Буш, ввалившись в кафе.

Вер стояла за прилавком. В ее пышной шевелюре явно прибавилось седины со времени их последней встречи; ей было около пятидесяти. Но улыбка все та же, и походка, и жесты. Пожимая ее руку, он почувствовал, что рука эта стала… ну, вроде стеклянной, что ли. Похоже, они с Роджером так и остались в том году, в котором он их тогда покинул. Так, значит, не седина посеребрила ее волосы; и лицо ее немного посерело, затени л ось. Даже голос ее звучал глуховато сквозь тонкий временной барьер. «Значит, и предлагаемые кушанья будут такими же стеклянистыми», - подумал он с тоской.

Но как бы там ни было, встретились они тепло и сердечно.

- Держу пари, ты и знать не знаешь, что такое Амниотическое Яйцо, - заметила Вер. Родители окрестили ее Вербеной, но она всегда предпочитала сокращение.

- В любом случае, для тебя это - солидный навар.

- Вот гляжу я на тебя, и мне сразу припоминается чье-то утверждение: мол, гармония Души и тела - непременное условие жизни. А ты своим видом как раз иллюстрируешь обратное. С телом твоим, вижу, все в порядке. А с душой - нелады?

- Беда мне с ней.

Буш когда-то хорошо знал эту женщину - еще в те дни, когда они с Роджером были честолюбивыми художниками-конкурентами. Не было тогда еще Странствий, как и многого другого тоже. Где на ленте времени затерялась эта точка? Что-то сто тридцать миллионов лет назад - или вперед, поди разбери. Прошлое смешалось с будущим, они непостижимым образом перетекли друг в Друга.

- …Так как там Роджер?

- Да так - живет, хлеб жует. В общем, неплохо. Бродит где-то неподалеку. А ты? Как твои новые композиции?

- Понимаешь… У меня сейчас вроде переходного периода. Я… да, черт возьми, не то, - я совершенно потерян. - Он сказал ей почти правду; из женщин она была единственной, кто справлялся о его работе с искренним и живым интересом.

- Чувство потерянности иногда необходимо. Ты совсем не работаешь?

- Да так, написал пару картинок, чтобы убить время. Наши мудрые психологи даже дали научное определение сему роду занятий - конструирование времени. Теперь говорят, что человек более всего озабочен конструированием времени. И даже войны никак не развеют его забот.

- Ну, значит, Столетняя война чуть не разрешила эту проблему.

- Угу, значит. А еще значит, что музыка, искусство, литература - составные той же категории. Лир, Страсти по Матфею, Герника - все времяубийство, сиречь преступление.

Оба обменялись улыбками и понимающими взглядами. Буш обернулся - вошел Борроу. Он пока даже не вошел, а остановился в дверном проеме. Как и его супруга, за последние годы он слегка раздобрел, но одевался и по сей день с иголочки и даже щегольски. Борроу радушно пожал руку старому приятелю.

- Ну как ты, Эдди, старина? Почитай миллион лет не виделись. Рекорд в Приближении - по-прежнему твой?

- Похоже, что так. Как твои дела?

- …Какой год из тех, где ты был, ближе всего к нам?

- Факт, что людей там я видел. - Он недоумевал, зачем другу понадобился ответ на такой вопрос.

- Здорово. А все-таки что это было?

- Думаю, бронзовый век.

Борроу от души хлопнул его по плечу.

- Молодчина! Заходил тут к нам на днях один, так он все заливал про каменный век - был, мол, там. Может, и не про все соврал; но рекорд в любом случае твой.

- Да, говорят, надо .вконец разрушить свою личность, чтобы забраться так далеко, как я!

Их взгляды встретились, и Борроу первым опустил глаза. Возможно, он вспомнил: Буш не выносил вылазок в свою душу. А последний тотчас пожалел о своей вспышке, постарался взять себя в руки и продолжить беседу.

- Рад снова видеть тебя и Вер… Погоди-ка, Роджер, ты что - снова принялся за старое?! - Он заметил пластины, прислоненные к стенке, и вытащил одну на свет.

Всего пластин было девять. Буш оглядывал их одну за другой, и изумление его все возрастало.

- Боюсь, я опять вторгся на твою территорию, Эдди. Да, Борроу снова вернулся к творчеству. Но увиденные

им композиции не являлись группажами в его, Буша, понимании. Это был отход назад, к Габо и Певзнеру, но с использованием новых материалов; и эффект оказался совершенно неожиданным.

Все девять работ были вариациями на одну тему, воплощенными в стекле и пластмассе с вращающимися металлическими вставками на электромагнитах. Все это расположено так, что создавалась иллюзия больших расстояний - они менялись в зависимости от того, откуда смотришь. Буш тут же понял, что имел в виду художник: то были напластования времени, что залегли причудливыми складками вокруг «Амниотического Яйца». Редкое единство видения и материала, которое создает шедевры.

Но восхищение Буша быстро сменилось жгучей завистью…

- Очень мило, - бросил он тоном обывателя.

- А я-то надеялся, что ты поймешь меня. - Борроу устало и пристально глянул на него со вздохом.

- …Я пришел сюда за одной девушкой, и еще - промочить горло.

- Ну, второе у нас всегда найдется; а девушку поищи в баре.

Он пошел вперед, а Буш - молча - следом. Он был слишком зол, и ему не до разговоров. Работы-пластинки ярки, свежи, индивидуальны… От этой мысли у Буша закололо между лопатками - такое всегда случалось с ним при виде чужого гениального творения, которое могло бы - и должно - быть произведением его рук. И теперь его заставляет завидовать себе - кто бы вы думали? - Борроу, который забросил творчество много лет назад и превратился в бакалейщика, Борроу со своими мещанскими воротничками! И вот этот такой-растакой Борроу уловил послание свыше и воплотил его в материале - да еще как!

А хуже всего, что Борроу осознавал, что сделал. «Так вот почему он умасливал меня с моим рекордом», - осенило наконец Бутла. В искусстве ты, мол, давно уже пустое место, но не расстраивайся - зато в Приближении ты рекордсмен, какого не переплюнешь! Итак, Борроу предвидел, что Буш сразу и по достоинству оценит его работы, и в душе жалел его, потому что он (Буш) более не способен создавать вещи такого уровня.

Магазинчик и без того цвел пышным цветом, а теперь еще обнаружился такой капитал! Недурное изобретение художника-бакалейщика: материализуешь вдохновение в гамбургеры и газированную воду и забот не знаешь!

Буш всячески ругал себя за такие мысли, но на них это не действовало: они продолжали появляться. Те пластины… Габо… Певзнер… У них были предшественники, но и сами они оригинальны. И если то не новый художественный язык, то - мост от старого к новому. Мост, который должен был построить он, Буш! Ну так что ж! Он найдет другой. Но старик Борроу… ведь он как-то осмелился зубоскалить над шедеврами самого Тернера!

- Двойной виски, - отрывисто бросил Буш. Он так и не смог выдавить из себя «спасибо», когда Борроу пристроился рядом, поставив на стол два стакана.

- Так здесь твоя девушка? Как она выглядит - блондинка?

- Черт ее разберет. Чумазая, как трубочист. Подобрал в Девоне. Толку от нее никакого - рад только, что освободился от лишней обузы.

Но он явно говорил не то, что думал; а думал он о композициях Борроу. Его уже тянуло снова взглянуть на них, но попросить об этом было немыслимо.

Борроу помолчал с минуту, как бы соображая, насколько следует верить высказыванию друга. Затем он сказал:

- Ты все еще горбатишься на старого ворчуна Уинлока?

- Ну да. А что?

- Да то, что был тут вчера один малый - Стейн, кажется. Он как-то тоже там работал.

- Впервые слышу. - «Тот Стейн и Институт? Чушь собачья».

- Тебе, наверное, негде ночевать? Оставайся, мы тебя как-нибудь пристроим.

- У меня своя палатка. К тому же я, может, и на ночь не останусь.

- Но ты, конечно, поужинаешь с нами?

- Не могу. - Он уже с трудом держал себя в руках. - Объясни мне лучше, что за чертова штуковина, это ваше Амниотическое Яйцо? Новое блюдо?

- В каком-то смысле, может, и так. - Борроу объяснил, что Амниотическое Яйцо - чуть ли не величайшее новшество мезозойской эры, которое и привело к господству на Земле больших рептилий на сотни миллионов лет.

Амнион - оболочка в яйце рептилии, которая позволяла зародышу пройти стадию головастика внутри яйца и тем самым выйти на свет Божий уже почти сформировавшимся существом. Это давало рептилиям возможность откладывать яйца прямо на землю и таким образом заполонить все окрестные континенты. Амфибиям - прародителям рептилий - повезло меньше: их яйца были мягкими и студенистыми, и их детеныши могли вылупиться и развиваться только в жидкой среде. Отчасти поэтому амфибии и были так привязаны к водоемам.

Вот так рептилии порвали извечную связь амфибий с водой, как человечество разорвало когда-то точно такую же связь первобытных людей со Вселенной. И ведь, наверное, поэтому человечество стояло на месте Бог знает как долго.

- Твое «Амниотическое Яйцо» сослужит тебе точно такую же службу.

- Да на какой гвоздь ты сел сегодня, Эдди, старина? Тебе следовало бы вернуться в «настоящее».

Буш залпом осушил бокал, рывком встал и заставил себя посмотреть другу в глаза.

- Наверное, я вернусь, Роджер… Я забыл сказать: мне очень понравились твои работы.

Вихрем вылетая из бара, он заметил на полотняной стене одну из пластин-композиций.

Колесики и молоточки в его мозгу бешено работали. «Тебе бы радоваться надо, что кто-то сделал такое. Вдвойне радоваться, что этот кто-то - твой друг. Но все же… мои мучения» поиски… Может, и он тоже старался и мучился, или до сих пор - кто знает? Да ничего он такого не создал… что?., ах, это? Дешевка, приманка для туристов… Я - идиот, и сила воли на нуле. Этот приступ самобичевания - только прикрытие, маскировка. А что под ней? Множество таких же слоев: если снимать их один за другим, как листья с кочана капусты, то эти пласты всегда противоположно заряжены - самолюбование и самобичевание; и так - дальше, одно сменяя другое, пока не обнажится гнилая сердцевина… Господи, я так устал от самого себя! Укажи мне выход, дай мне выйти!»

Только теперь, казалось, он прозрел и увидел в своем прозрении, как растерял и опустошил себя. За пять лет до этого мгновения он занимался настоящим делом. А теперь он стал Странником Впустую, и не мог уже без Странствий, как наркоман без своей травки.

Впереди показались мужчина и девушка, идущие в том же направлении, что и он. Их силуэты были так отчетливы, что стало ясно: они прибыли из того же года, что и Буш. При виде девушки внутри у Буша что-то вспыхнуло, и теперь его, как назойливый комар, преследовало желание увидеть ее лицо.

В нем снова проснулся азарт игрока, как почти всегда в таких случаях. Но теперь нет повода подойти - раньше-то он отговаривался поисками натурщицы. У него был свой сложившийся стандарт женской красоты, и искра тут же гасла, если найденная «модель» чем-то не удовлетворяла. Где-то по задворкам его мозга пробежала мысль, что Энн была вполне, и даже очень…

Буш теперь неотступно следовал за парой, заходя то справа, то слева в надежде разглядеть профиль девушки. Кругом торчали грибы-палатки, а вокруг них слонялись лохматые и растерянные Странники-одиночки, отчаянно соображавшие, с чем же едят это прошлое.

Буш завернул за угол палатки вместе с преследуемой парой - девушка стояла уже одна. Она обернулась - и сердце его упало. Ну и образина. И_тут же Буш почуял в воздуха неладное. Он резко повернулся на каблуках, но из палатки вылетел спутник девушки с занесенным над головой тяжеленным ломом.

Эта доля мгновения вдруг непостижимым образом растянулась в уйму времени. Буш вглядывался в лицо нападавшего, а в мозгу неслась целая вереница мыслей: «Эх, надо было сначала хоть мельком взглянуть на него», а потом: «Кажется, я его знаю: тот малахольный из компании Лэнни, волосы крашеные, и зовут его - ах, черт, Роджер ведь тоже о нем упоминал, что ж я, садовая голова, не запомнил? Чем все время заняты мои мысли?

Собой, только собой, и солоно же мне придется… стоп: Стоун? Нет - Стейн! Ну-ка…»

Тут лом опустился наконец, да еще как - частью скользнув по лицу и шее и обрушившись на плечо. Буш мешком рухнул навзничь-. Падая, он вцепился в ногу Стейна, но схватил только брючину. Стейн пихнул его куда ни попадя, высвободился и бросился наутек. А о спутнице своей даже не вспомнил.

При всем этом ни одна песчинка с юрской равнины не сдвинулась с места.

Двое ражих парней помогли Бушу подняться. Как сквозь вату в ушах слышал он их соболезнования и предложения довести до «Яйца». Вот уж чего ему сейчас меньше всего хотелось. Отделавшись от них, он потащился прочь от палаток, сжимая горло руками; все его ощущения свились внутри в один гигантский смерч.

Палатки остались позади, но вокруг толпились туманистые строения вторженцев из будущего. Буш проскользнул сквозь них и нырнул в пышную насыщенно-зеленую растительность..

Поблуждав немного и выйдя к свету, он оказался на берегу широкой тихоструйной реки - той самой, что они с Энн видели со взгорья. Он уселся у самой воды, все еще не отнимая рук от пылающей шеи. Мрачный среднеюрский лес насупленной бровью наступал на правый берег, тогда как по левому простирались болота и тростниковые заросли.

Буш тупо глядел на этот пейзаж; затем ему пришло в голову, что он почти точь-в-точь совпадает с картинкой из учебника естественной истории. Да, той самой, из его школьного детства - как давно это было! До Странствий тогда еще было далеко, но уже начиналось всеобщее помешательство на прошлом. Стоп, когда же это было?.. Где-нибудь в две тысячи пятьдесят шестом - отец как раз тогда открыл собственное врачебное дело. Тогда же все с ума сходили по Викторианской эпохе. Ведь викторианцы впервые открыли доисторический мир; может, и сам Уинлок в ту пору был подхвачен этой волной.

А на картинке точно так же размешались река, болота, заросли экзотических растений; а еще там подобралась симпатичная компания рептилий начала эпохи. Слева, как въяве, припомнился аллозавр, с деликатной гримасой гурмана склонившийся над опрокинутым на спину стегозавром. Тут же рядышком прогуливался совсем по-человечьи комптозавр; его короткие передние лапки были воздеты горе: ни дать ни взять доисторический священник, молящийся за упокой души собрата-стегозавра. Дальше - птеродактили, археоптерикс на ветке - словом, полный набор.

Как прост этот нарисованный мир, как похож и не похож он на мир настоящий! Настоящая юрская долина никогда бы не была так наводнена живностью. К тому же Бушу ни разу не приходилось видеть здесь птеродактиля. Может, они были редки или обитали лишь в противоположной части Земли. А может быть, они - лишь плод ошибки изобретательного палеонтолога девятнадцатого века, который собрал из костей разных существ одно. Занятно: птеродактили - попросту измышления Викторианской эпохи наравне с Питером Пэном, Алисой и графом Дракулой.

Было облачно и душно - хоть одно это совпадало с картинкой: никто из чудищ не отбрасывал тени. Снова припомнился еще один похожий день: тогда мать сказала, что больше не любит его и подтвердила слова тем, что заперла его на весь день в саду. Буш все ждал, что вот-вот старый миляга бронтозавр высунет голову из-под мощных медленных струй: это помогло бы ему развеяться. Но водную гладь никто не потревожил. Потому что Эпоха Рептилий никогда не была так перенаселена, как Эпоха Людей.

Боль стихала, словно уходила в прибрежный песок. Буш попытался собрать разбегавшиеся мысли и прояснить для себя кое-что из последних событий.

Ясно, что Стейн решил, будто Буш преследовал именно его. Но если Стейн ошивался здесь, значит, Лэнни со товарищи тоже где-то поблизости. Их присутствие объясняло и исчезновение Энн: Лэнни, вероятно, изловил ее и держит под замком… Да нет же, старая перечница, все не так: она, чуть завидев, понеслась к нему со всех ног, радуясь, что наконец избавилась от его, Буша, брюзгливой болтовни. Что ж, скатертью дорожка! И все же, и все же…

Но одно стало совершенно ясно: здесь ему больше ни до кого и ни до чего нет дела. Он огляделся - даже Леди-Тень покинула его. Все, пора домой, хоть там и ждет хорошая взбучка в Институте. Его старое доброе «настоящее» уже давно дожидалось его.



II. Вверх по энтропическому склону | Сад времени | IV. Лишь нечто большее, чем смерть