Annotation

Девятнадцатилетняя красавица Аманда Уиллоуби, воспитывавшаяся в скромной английской семье, внезапно узнает, что ее настоящими родителями являются знаменитая голливудская звезда и видный политический деятель Великобритании. Потрясенная, девушка решает отомстить бросившим ее отцу и матери, а заодно и добиться финансового благополучия, чтобы осуществить свою мечту – стать киноактрисой.

Кейт O'Mapa

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Кейт O'Mapa
Негодяйка

Патриции, в благодарность за Леони и Элизабет

ПРОЛОГ

Леони устроилась на четвереньках в ворохе смятых шелковых простыней, внимательно разглядывая свое отражение в огромном в золоченой раме зеркале. В спальне царил полумрак, лишь сероватый рассвет мягко сочился сквозь тяжелые ставни. Но даже и в этом тусклом свете Леони, плавно раскачиваясь взад-вперед, различала в зеркале крутой изгиб упругих бедер и ровную линию плоского живота.

Дыхание перехватило – она почувствовала, как жадно впились в ее бедра руки Роба и как яростно вошел он в нее. И вот уже губы Леони раскрылись в охватившем ее вожделении, каштановые волосы рассыпались по плечам, и несколько влажных прядей упали на блестевший от пота лоб. Вскоре Леони вновь устремила взгляд в зеркало, любуясь тем, как скользят по ее телу руки любовника, приближаясь к соскам грудей. Роб начал нежно ласкать их, повергая Леони в счастливое волнение.

Еще мгновение – и Леони выскользнула из его объятий и игриво подтолкнула его, уложив на спину. Разглядывая теперь уже сверху красивое загорелое лицо любовника, его серые кошачьи глаза, горевшие страстью, она ощутила, как захлестывает ее новая волна желания. Медленно она склонилась над Робом, прижимая его руки к подушкам, а грудями касаясь его губ, которые жадно откликнулись на прикосновение.

С Робом Леони познала самый изощренный и волнующий секс; физически они идеально подходили друг другу. В глубине души она даже иногда побаивалась, что, как и всякая идиллия, это долго не продлится, но, как и прежде, гнала от себя мрачные мысли и с наслаждением предавалась радостям, которые дарил ей день сегодняшний. Еще через полчаса, уютно устроившись в объятиях Роба, она заснула глубоким и счастливым сном.

Но сон скоро кончился – сквозь его пелену она вдруг расслышала беспокойную возню Роба. Сначала она почувствовала, как осторожно он отодвинулся от нее, затем щелкнул замок в ванной и вслед за этим раздался шум хлынувшей воды. И когда через какое-то время Роб появился из душа, Леони уже бодрствовала.

– По-моему, – заметил Роб, самодовольно поглядывая на нее, – трахнули тебя сегодня отменно.

– Бывало и хуже, – с улыбкой парировала Леони. – Не думай, что я не оценила твоих стараний.

– Поверь, для меня это было наслаждением.

– Конечно, и для меня тоже. – Леони скатилась с постели и ленивой походной направилась в ванную, по пути игриво погладив рукой выпуклость меж ног Роба. И, прежде чем он успел сделать ответное движение, проскользнула в ванную, решительно захлопнув за собой дверь.

Вопль разочарования эхом прокатился по квартире, но Леони, ступая под душ, лишь усмехнулась про себя. Она слишком хорошо знала, что, как только волнение уляжется, Роб схватится за сценарий и с головой уйдет в работу, готовясь к дневным съемкам. Он был счастлив, что получил главную роль в ее фильме, упорно работал над ней, и, надо признать, получалось это у него чертовски хорошо. Леони не ошиблась в своем выборе: теперь она могла судить об этом не только по своим впечатлениям, но и по реакции всей съемочной группы.

Может быть, ее решение пригласить на главную роль Роба и выглядело необдуманным, особенно сейчас, когда только-только стихли пересуды вокруг их имен. Но как сорежиссер фильма она стремилась найти лучший актерский вариант, а Роб, и она это знала, идеально подходил на роль. Да и для него самого это было прекрасной возможностью доказать широкой публике, что его талант и внешность стоят многого.

Вот уже больше года они были вместе. Для газетных сплетников день, когда впервые просочились слухи об их связи, стал поистине знаменательным. Ведь Леони О'Брайен была великой звездой, ее слава шумела по обе стороны Атлантики, в то время как имя Роба Фентона, который вполне мог быть прекрасным актером, публике ни о чем не говорило. Фант, которому вначале ни Леони, ни Роб, казалось, не придавали никакого значения, теперь… иногда Леони уже сомневалась в этом.

Углубившись в свои мысли, она тщательно намыливала тело. Сегодня днем предстояло снимать сцену в борделе, наводненном красотками. Роб и женщины… очень скоро, едва присоединившись к актерскому составу в пьесе „Много шума из ничего“, которую ставили в одном из лондонских театров Уэст-Энда на Шафтсбери-авеню, она узнала о его репутации обольстителя. Впрочем, едва ли этому стоило удивляться. Эта порочная красота – потрясающие серые глаза в обрамлении черных ресниц, необыкновенный шарм – была губительна для женских сердец. А его сексуальная привлекательность полностью затмила для Леони ее партнера по пьесе – солидного, средних лет актера, игравшего роль Бенедикта.

Роб между тем постоянно клялся в том, что ни одна женщина, кроме нее, Леони, больше его не интересует. Что ж, ей хотелось верить ему, да и до сих пор не было реальных поводов для сомнений. Но, хотя они оба и пытались обратить все это в шутку, Роб все же не мог противостоять соблазну и обойти своим вниманием хорошенькую девушку, а таких, видит Бог, в картине было занято множество. И ему доставляло удовольствие видеть, как смягчаются женские взгляды от его улыбки или как бы невзначай оброненной шутки. Леони же была слишком наблюдательна, чтобы не замечать этого.

Она вздохнула и горько усмехнулась. Это была плата за удовольствие, которое дарил такой мужчина, как Роб. Если вдруг, в минуту слабости, он все-таки поддастся искушению, – а она знала, что однажды это непременно произойдет, если уже не произошло, – то ей, она надеялась, достанет сил побороть разочарование, не дав ему сокрушить счастливые воспоминания об их близости.

А не сваляла ли она дуру, добровольно отказавшись от роли для себя? Если бы они с Робом играли в паре, может, это сблизило бы их еще больше? Нет, она хотела, чтобы сейчас именно Роб был в центре внимания, да он и сам настаивал на этом, хотел „показать себя“, как сам выразился. Возможно, он был прав, хотя, казалось, ему и в голову не приходило, что, отдав ему главную роль в картине, Леони, используя свое влияние, помогает ему ничуть не меньше, чем если бы появилась на экране рядом с ним. И не то чтобы это задевало ее – просто иногда страшно злило, что она не может оказаться там, перед камерами, где всегда было ее место. Сознавать это было мучительно.

Леони вдруг почувствовала, что ее сотрясает озноб. Черт возьми, из душа хлестала холодная вода. Даже в таком роскошном palazzo римский водопровод давал сбои. Леони вышла из душа, ступив на холодный белый мрамор пола. Схватив с вешалки пушистое персиковое полотенце, она энергично растерлась, с наслаждением ощутив на теле нежный ворс ткани. Затем, намотав полотенце наподобие саронга[1], она прошла на кухню, освещенную тем же тусклым светом, что и вся квартира.

Роб уже опередил ее и теперь, в одних трусах и темной рубашке, расстегнутой до пояса, вовсю хозяйничал у холодильника. Прислонившись к косяку, Леони наблюдала, как мелькает за дверцей холодильника его голова.

– Я опять хочу тебя, – сказала она, приблизившись к нему и пробежав пальцем по его груди.

– Некогда, – коротко бросил он, с улыбкой отступая в сторону. Достав из холодильника пакет с апельсиновым соком, он разлил его в два стакана.

– Во сколько тебя ждут на съемках?

– В два сорок пять я должен быть в гримерной. – Бросив кубики льда в стаканы, он протянул ей один, одновременно жадно припав к другому. Затем аккуратно поставил пустой стакан на кафельную стойку, притянул Леони к себе и поцеловал. Рот его после ледяного сока был холодным и пах мускусом, даже после душа. – Так нельзя. Мне надо идти, – сказал он, отстранившись с неохотой. Затем ухмыльнулся. – Мне нравится работать на тебя, ты же знаешь. Леони улыбнулась.

– Мне тоже нравится твоя работа. Лишь одного не хватает, чтобы сделать ее безупречной… – Она заколебалась.

– И чего же?

– Я бы хотела, чтобы мы играли вместе. Хочу играть с тобой в паре. Было бы забавно, не так ли? – В голосе ее зазвучали нотки мольбы.

Прежнее благодушие исчезло с лица Роба.

– Ты же знаешь, что я думаю по этому поводу. Да, все это могло бы выглядеть великолепно, но сначала я должен самоутвердиться. – Не дождавшись реакции Леони, он, слегка хмурясь, продолжал: – Я хочу, чтобы все знали, что я из твоей команды, вот и все.

– Что ты имеешь в виду? Мы оба принадлежим к одному актерскому братству. Тем более что ты играешь прекрасно.

– Это мы с тобой знаем, а я хочу, чтобы об этом узнал весь мир. Не желаю, чтобы говорили, будто я делаю карьеру на твоем имени. – Он отвернулся и начал рыскать в буфете.

– Ты хороший актер, и это главное. Нам удается неплохо работать вместе, так почему бы не попробовать играть в паре?

Роб не ответил, продолжая шарить по полкам.

– Что ты ищешь? – спросила Леони.

– Должно же быть хоть что-нибудь съестное в этой чертовой квартире, – раздраженно ответил он.

– Да здесь полно еды, – примирительно сказала Леони. – Что именно ты хочешь? – Она обращалась к нему, как к капризному ребенку.

– Хочу печенья.

– Печенья! Ты же только что позавтракал!

– Что, есть какое-то неписаное правило, запрещающее мне есть это чертово печенье, когда я этого хочу? – Роб уже был на взводе. На его лице промелькнуло выражение обиды.

– Роб… не надо.

– Что не надо?

– Давай не будем ссориться. Мы ведь только что были так счастливы.

– Я до сих пор счастлив, а ты нет? – Роб был по-прежнему агрессивен.

– Нет, когда ты так кричишь на меня. Мне никогда не приходило в голову, что ты вдруг захочешь печенья. Ты всегда так следишь за своим весом, поэтому я, естественно, его не покупаю. – Леони вдруг возвысила голос. – Мне кажется, твоя критика несправедлива. Я из кожи вон лезу, пекусь и о тебе, и о всей съемочной группе, добываю деньги, оборудование! Как ты думаешь, легко это – угодить сразу всем? Так вот нет, нелегко, скажу я тебе.

Роб прекратил свои поиски и молча слушал.

– Ты все сказала?

– Нет! – огрызнулась Леони. – Ты замечательный актер, я безумно люблю тебя, но с этого момента можешь сам покупать себе это проклятое печенье.

Роб просиял и расхохотался.

– Лео, ты бесподобна! Этот твой бешеный темперамент… я перед ним пасую. – Он заключил ее в объятия. – Давай не будем спорить. Ты же знаешь, как я люблю тебя.

Его настроение, ВАК всегда, сменилось с быстротой, подобной вспышке молнии. И эта непредсказуемость тоже добавляла ему шарма. В общем-то, Роб во многих вопросах до сих пор мальчишка, думала Леони, счастливо прижимаясь к его широкой груди. Теперь, на какое-то время, он будет вдвойне нежен и внимателен. Так всегда бывало после их ссор. Иногда Леони спрашивала себя, не боится ли он перегнуть палку, – ведь им обоим было известно, как безжалостна могла она быть в ярости, – и все же он не мог преодолеть искушения испытать силу своей власти над ней. Возможно, сам того не сознавая, Роб пытался хотя бы так, отстаивая свое мужское „я“, встать над ней, над ее успехом и славой.

Как бы то ни было, но сейчас Леони была счастлива, нежась в лучах спокойствия, пришедшего на смену буре. Она еще теснее прижалась к любимому, с наслаждением ощущая силу обнимавших ее рук.

– Ты действительно любишь меня?

– Обожаю. Ты – это лучшее, что было в моей жизни. И, конечно, я хочу, чтобы мы снимались вместе, нужно лишь подождать, пока для этого настанет подходящий момент. Чтобы нам обоим было хорошо.

Леони подняла на него взгляд, открытый и недоверчивый.

– На днях Найджел обмолвился, что у него есть пьеса – для нас двоих, – сказала она сладким голосом.

– Так давай за нее и возьмемся.

Она улыбнулась.

– Но ты даже еще не знаешь, что это за вещь.

– Не важно. Главное – что я буду с тобой.

– О дорогой! – Умиротворенная, она еще теснее прижалась к нему, легкими поцелуями осыпая его шею.

– И буду играть главную роль, получая при этом высшее вознаграждение, – добавил он.

Рассмеявшись, Леони игриво провела пальчиком по его плечу.

– Ты невозможен.

– Я знаю, потому-то ты и любишь меня, – с раздражающим самодовольством заявил Роб. – Ну ладно, а какие у тебя планы на сегодня?

– Ленч с Джастином Гамильтоном-Брауном из „Санди кроникл“. Как ты мог забыть об этом?

На лице Роба отразилось презрение.

– Проклятый журналистишка. Он не стоит того, чтобы так уж волноваться по поводу встречи с ним.

– Он писатель, а не журналист, – поправила Леони. – И, кстати, довольно неплохой.

– Не обманывайся на этот счет, все они одним миром мазаны, задают одни и те же идиотские вопросы. „Итак, скажите, мисс О'Брайен, – заныл, передразнивая, Роб, – чувствуете ли вы себя готовой взяться за леди Макбет? Может быть, вам стоит подумать о том, чтобы пригласить мистера Фентона на роль Гамлета?“ – Он ловко увернулся от пущенного в него Леони пустого пакета из-под сока и поймал его на лету. – „А теперь, мисс О'Брайен, давайте поговорим о вас и мистере Фентоне. Ах, вы не хотите? О, милая, наши читатели будут так разочарованы! Может быть, я тогда сам что-нибудь придумаю?“

Леони расхохоталась.

– Ты смешон, Роб.

– Не более, чем будешь выглядеть ты, когда выяснится, что я прав, – ответил он, направляясь в сторону спальни.

Леони последовала за ним, внутренне усмехаясь. Она молча наблюдала, как Роб натягивал красиво сшитые светлые брюки, как щелкнул застежкой кожаного пояса.

– Я явно похудел. Наверное, плохо питаюсь. – Он бросил на нее шаловливый взгляд.

– Ты выглядишь великолепно, – твердо сказала она.

– Знаю. – Он взял со столика бумажник и ключи и засунул их в задний карман брюк, исподтишка запустив свободную руку под полотенце, лаская ее грудь.

– Сукин сын. – Она, смеясь, оттолкнула его. – Лучше поторопись, а то опоздаешь.

Он быстро обулся и побежал к входной двери, на ходу застегивая золотые часы „Ролекс“.

– Может, заскочу попозже, – бросил он через плечо.

– Попробуй только не прийти, – крикнула она ему вслед, но ее голос утонул в грохоте, с которым хлопнула дверь.

Все еще прислушиваясь к удаляющимся шагам Роба, Леони скинула с себя влажное полотенце и схватила шелковый, цвета слоновой кости халат, валявшийся возле кровати. Накинув его, она поспешила на балкон, чтобы успеть полюбоваться, как бросится Роб к своему серебристому „мерседесу“, припаркованному в неположенном месте на соседней улочке. Она увидела, как, уже садясь в машину, он вдруг замер на мгновение, явно завороженный эффектной молодой девушкой с копной длинных, до талии, рыжеватых волос, пронесшейся мимо на „веспе“.

Словно почувствовав на себе взгляд Леони, Роб боязливо покосился на балкон. Пожав плечами, он забрался в машину, послав Леони ослепительную улыбку. Затем надел солнцезащитные очки, полюбовался собой в зеркальце, завел мотор и с ревом умчался в полуденную римскую жару.

Возвращаясь в прохладу дома, Леони мысленно возвратилась к рыжеволосой девушке на мопеде. Когда-то, очень давно, у нее самой были такие же волосы: роскошные, с медным отливом, и тоже до пояса. А сейчас… Она уставилась на свое отражение в одном из огромных зеркал, которых в квартире было множество. И сейчас рыжеватые кудри… немного темнее, намного короче… но лицо, которое они обрамляли, хотя и красивое, бесспорно принадлежало женщине за сорок. Она вполне годилась в матери той девушке… и мысль, которую она все время старалась гнать от себя, сейчас пронзила ее жгучей болью – а ведь она годилась в матери и Робу.

1

Рим задыхался от жары. Туристы, выплывавшие из Сикстинской капеллы, слепли от жгучего солнца, останавливались в дверях, беспомощно жмурясь, одуревшие от палящего зноя. Совсем как узники из последнего акта "Фиделио", подумала Берил Уиллоуби, тоже застрявшая на выходе в ожидании, когда же сдвинется толпа.

Она, бесспорно, знала толк в оперном искусстве. Любовь к музыке и привела ее в Италию в эти каникулы. Впервые она была за границей одна. Впервые за свои пятьдесят два года. Даже когда Арнольд был жив, они не слишком много путешествовали по миру – так, пару раз гостили в маленьком отеле в Бретани, медовый месяц провели в Париже, да еще был отвратительный тур на остров Тенерифе.

Арнольд не любил заграницу – ненавидел жаркое солнце и то, что он называл "мерзкой пищей", а еще страшно злился, когда не понимал чужого языка. Он предпочитал отдых на Озерах, так что за двадцать два года супружества они большей частью проводили отпуска именно там.

Арнольд, наверное, возненавидел бы Италию, думала Берил. Она же, напротив, была в восторге от страны и чудесно проводила время. Она обожала солнце, тепло, великолепную архитектуру, новую, незнакомую ей кухню, изобиловавшую приправами и маслом, густое красное вино. Их группа меломанов, с которой путешествовала Берил, уже посетила несколько европейских городов, но Рим, конечно же, произвел на нее наибольшее впечатление, а Италия стала ее любимой страной.

Единственное, что понравилось бы Арнольду в этой поездке, была музыка. Скажем, тот вечер в "Ла Скала" два дня назад – даже Арнольд согласился бы, что только ради того, чтобы послушать "Риголетто" Верди в этом бесподобном театре, стоило пересекать Европу. В конце концов, музыка была их единственным общим интересом. Именно она и связала их судьбы в те далекие годы.

Тридцатилетняя Берил не могла похвалиться особыми внешними данными. Прямые, мышиного цвета волосы, спортивная фигура; на миловидном, но довольно скучном лице выделялись лишь выразительные серовато-зеленые глаза. Но ее голос, мелодичное сопрано, был поистине великолепен. Единственное дитя стареющих родителей, посвятив себя нудной работе секретаря в одной из нотариальных контор, она не умела общаться со сверстниками и была болезненно стеснительной. За год до описываемых событий одна за другой последовали две смерти, унесшие и мать, и отца, и Берил осталась одна в их маленьком уединенном домике на окраине городка Эшбурна в Суссексе.

В юности и ранней молодости у Берил была пара приятелей, но отношения с ними угасли, так и не успев разгореться. Уже позже она полностью посвятила себя работе и уходу за дряхлеющими родителями. В течение долгих лет в ее жизни не было ни одного мужчины. И вот она поняла, что, если срочно не решит проблему своего замужества, ее ждет полное одиночество. Именно в этот момент на глаза ей попалось объявление в городской библиотеке. "Хоровое общество Эшбурна ищет новых друзей, – гласило оно. – Вы умеете петь, подобно птице? Если да, приходите и присоединяйтесь к нашей стае". Собрав все свое мужество, Берил пришла на собеседование и была охотно принята в хор. С этого дня в ее жизни все изменилось.

Хор собирался по пятницам, в половине восьмого вечера, в городском концертном зале. Берил полюбила эти вечера. Так же как вскоре полюбила и Арнольда Уиллоуби, темноволосого и тихого средних лет мужчину, который пел в группе теноров. Когда однажды их глаза, оторвавшись от нотных листов, нечаянно встретились, Берил едва осмелилась прочитать очевидный интерес в обращенном на нее взгляде Арнольда. Когда же он предложил проводить ее домой, она затрепетала и пришла в еще большее волнение, когда через неделю он робко возобновил свое предложение.

Вскоре Берил, набравшись мужества, пригласила Арнольда к себе на ужин. Ничем не примечательная внешне, Берил, после долгих лет ухода за престарелыми родителями, преуспела в кулинарном искусстве и вообще была отменной хозяйкой. Арнольд, одинокий холостяк, оценил ее вкусную стряпню. Визиты его участились, и дружба их крепла.

Арнольд тоже не отличался особой привлекательностью, но казался добрым, вежливым и внимательным. Возможно, ему не хватало темперамента, но Берил понимала, что в ее возрасте рассчитывать на многое не приходится. В свои сорок два Арнольд все еще не был женат, и поначалу Берил не могла понять, почему такой завидный жених до сих пор не попался на удочку какой-нибудь расторопной девице. Вскоре, однако, она узнала, что до последнего времени Арнольд жил со своей обожаемой, но весьма требовательной вдовствующей матушкой, которая лишь недавно скончалась от удара.

Год спустя после того, как Берил вступила в хоровое общество Эшбурна, они с Арнольдом поженились. Музыка на свадебной церемонии была, разумеется, божественной.

Арнольд работал фармацевтом в крупной химической компании. Он получал хорошее жалованье и всегда был аккуратен в расходах. Они с Берил смогли купить уютный домик из четырех комнат в одном из лучших районов города. Берил оставила свою нудную работу и полностью посвятила себя домашнему хозяйству, стараясь создать Арнольду максимальный комфорт, в чем весьма преуспела.

В общем, брак был вполне счастливым, и в отношениях супругов царили мир и гармония. Единственное, что слегка огорчало Берил, это то, что спали они в разных постелях и Арнольд, мало того что был очень сдержан, исполнял свои супружеские обязанности крайне редко. Она ничего не говорила ему – в конце концов, он ведь был таким хорошим мужем во всех других отношениях, а значение секса, как думала она до сих пор, сильно преувеличено. Они по-прежнему оставались членами хорового общества Эшбурна и иногда ездили в Лондон послушать оперу в "Колизее", а однажды удалось даже побывать в "Ковент-Гардене".

Первый год замужества пролетел быстро и без особых волнений и событий, и Берил начала сознавать, что ей хочется большего. Она мечтала о любви и нежности. Мечтала сама дарить любовь, но вскоре убедилась, что, как бы ни был увлечен ею Арнольд, больше всего ценил он комфорт и дружеское общение. Берил начала присматриваться к другим женщинам, которые катали в колясках детишек по местным супермаркетам или играли со своими малышами в парке. Она поняла, что тоже хочет ребенка.

Желание это росло, и в конце концов она сказала о нем Арнольду, который никогда не выказывал интереса к детям. Он, казалось, был удивлен и поначалу воспротивился решению Берил, но, поняв, насколько серьезны ее намерения, уступил. Однако и два года спустя они все еще были бездетны. Берил в отчаянии обратилась в гинекологическую клинику, где ей подтвердили, что она вполне здорова и может иметь ребенка. Проблема, очевидно, была в Арнольде, но он с ужасом отказался от ее осторожного предложения пройти ряд обследований. Он уверял, что с ним абсолютно все в порядке, и, как бы в подтверждение своих слов, в течение нескольких недель был на редкость активен в постели. Но Берил все равно не беременела и с отчаянием думала о том, что ей не суждено стать матерью.

Она уже была на грани серьезного нервного срыва, когда фортуна снизошла к ним, навсегда изменив их жизнь. Уинифред Майлз, подруга Берил и тоже член хорового общества, была женщиной доброй и домашней, и Берил уже давно поведала ей о своем желании иметь ребенка. Уинифред выхаживала многих детей, которых отдавали на ее попечение. И вот однажды она позвонила Берил в страшном волнении. Ей принесли чудесную девочку, которую попросили отдать на удочерение хорошим родителям. Уинифред радостно сообщила, что в случае, если Берил с Арнольдом изъявят желание, она сможет помочь им стать законными родителями очаровательной дочурки. Уинифред добавила по секрету, что мать девочки – начинающая актриса, которую бросил возлюбленный, студент университета. Так что ребенок, судя по родителям, обещал быть умным и красивым.

Берил эта идея вдохновила, и она начала потихоньку склонять к ней и Арнольда. Он согласился, хотя и с некоторой неохотой, посмотреть на ребенка, но его сомнения разом развеялись, стоило ему лишь взглянуть на девочку: она была очаровательна. Подписав бумаги на удочерение и вручив положенное вознаграждение миссис Майлз, воскресным днем Берил вошла в дом, держа на руках бесценный сверток; с этого дня в Милтон Гарденс началась совсем иная жизнь.

Берил нашла материнство делом исключительно благодарным, и они с Арнольдом были образцовыми родителями малышке, которую звали Амандой. Верные, любящие и добрые, они не допускали ни излишней строгости, ни чрезмерной требовательности. Аманда была прелестным и умным ребенком, хотя вскоре стало очевидным, что у нее есть и собственное мнение, и характер. Они с Берил не раз сражались, особенно из-за времени отхода ко сну и чрезмерного увлечения телевизором, но Берил умело сочетала твердость и материнскую ласку, и это помогало ей одерживать верх. Так что детство Аманды пролетело без особых приключений и плавно перешло в отрочество, заполненное школой и подругами, учителями, хорошей музыкой и домашним уютом, – так, по крайней мере, казалось Берил и Арнольду.

Было солнечное осеннее утро. Шла перемена в Святой Монике, дорогой частной школе для девочек, которую Берил и Арнольд сочли подходящим местом для учебы их обожаемой дочери. Пятнадцатилетней Аманде на будущий год предстояли выпускные экзамены, и, поскольку она была блестящей ученицей, и родители, и учителя надеялись, что сдаст она их успешно. Единственное, что вселяло некоторую тревогу, было то, что с Амандой становилось все труднее находить общий язык. Она стала неряшливой, начинала дерзить и дома, и в школе, замыкалась в себе; она уже больше не была тем вежливым и отзывчивым ребенком, которым так всегда гордились Берил и Арнольд.

В волнении, на последнем родительском собрании они поинтересовались мнением учителей, но педагоги Святой Моники их успокоили, заверив, что с девочками-подростками это бывает. Аманда ведь разумная девочка, она скоро повзрослеет и снова будет относиться к учебе серьезно.

На школьный двор высыпала стайка одетых в зеленое девчушек. Стоявшая в сторонне маленького роста, изящная рыжеволосая школьница наблюдала за ними с нескрываемым раздражением на удивительно милом лице. Аманда ждала Мелани, свою лучшую подругу. Она должна была сказать ей что-то очень важное.

Она хмурилась все больше, пока наконец в дверях не показалась Мелани, окруженная одноклассницами. Даже не поприветствовав подругу, Аманда подбежала к ней и, больно схватив за руку, потащила в туалет.

– Ой, – взвизгнула Мелани, пухленькая розовощекая блондинка, – ну что еще стряслось?

Аманда подтолкнула ее на скамейку в темном грязном углу, который был их излюбленным укромным местечком. Здесь за годы их дружбы девочки поведали друг другу не один секрет, но к тому, о чем собиралась объявить сейчас Аманда, Мелани была совершенно не готова.

Аманда огляделась по сторонам, убедившись, что их не подслушивают.

– Мне кажется, я беременна, – тихо произнесла она.

У Мелани от ужаса перехватило дыхание. Аманда, правда, слыла среди подруг знатоком сенсуальных дел, но то, что она сейчас сообщила, показалось Мелани катастрофой.

– Откуда ты знаешь?

– Как ты думаешь, глупая? У меня задержка. – Аманда с вызовом вскинула голову.

– И что ты собираешься делать?

– Разумеется, избавиться от этого. – Мелани опять испуганно вздохнула. – Ты, надеюсь, не воображаешь, что я осмелюсь прийти следующим летом на экзамены с детской коляской?

– А что говорит твоя мама? – сгорая от любопытства спросила Мелани.

– Я ей ничего не сказала, тупица, вот почему я первой пришла к тебе. Мне необходимо было с кем-нибудь поделиться, я в страшном волнении. А теперь послушай: твой брат ведь врач, так?

– Не совсем. Он еще только учится на первом курсе медицинского.

– Не важно, на каком он курсе, он все равно должен знать, где мне можно сделать аборт. Если ты не выведаешь это у него, можешь забыть о том, что мы подруги. – В голосе Аманды послышались угрожающие нотки.

Мелани всегда испытывала благоговейный страх перед своей волевой подругой и не смела ослушаться ее. Через две недели, когда брат приехал домой на уик-энд, она энергично взялась за дело. Поначалу брат был шокирован ее вопросами, но, выяснив, что речь идет не о самой Мелани, посоветовал передать подруге, чтобы та обратилась к своему гинекологу. Время шло, и Аманда все сильнее паниковала. Когда же Мелани сообщила ей о своей неудаче, она пришла в ярость.

– И что же, по-твоему, мне теперь делать, черт возьми? – со злостью спросила она подругу.

Мелани затрепетала:

– Ты должна обо всем рассказать родителям.

– Не будь дурой, это невозможно. Ты не знаешь, какие они у меня.

– Я видела твою мать, она мне показалась очень милой.

– Это точно, так оно и есть. Только ей и в голову не приходило, что я могла пройтись с мальчиком за руку, я уж не говорю об остальном. Она сойдет с ума; да они оба свихнутся. – Бледная от ярости и горя, Аманда убежала прочь.

Однако через два дня, когда Мелани пришла утром в школу, навстречу ей, улыбаясь, шла Аманда.

– Все в порядке, у меня началось. Началось! – победно воскликнула она.

– Ты хочешь сказать, что ты все-таки не беременна?

– Нет! Это ли не здорово?

– О, Аманда, какое облегчение!

– Да уж. Послушай, ты идешь в эту субботу на вечеринку к Дону?

– Мама меня не пустит. Да к тому же ты ведь знаешь, что он из себя представляет, этот Дон. Весь вечер будет пытаться затащить тебя в постель.

– Ему особо и не нужно стараться. Я нахожу его очень сексуальным.

– Менди, как ты можешь!

Мелани наивно полагала, что эпизод с несостоявшейся беременностью отрезвит Аманду, положит конец ее безрассудству. Не тут-то было. И если до сих пор буйный нрав Аманды был известен лишь горстке ее школьных подруг, теперь она словно выплеснула его на окружающих, не считая нужным более сдерживаться.

Дома она стала грубой, угрюмой и непослушной. В классе же бывала поочередно то замкнутой и мрачной, то вызывающе дерзкой, ставя учителей в тупик своими наглыми остротами и повергая остальных учениц в приступы бешеного хохота. Успеваемость ее сразу же резко снизилась; оценки становились все хуже и хуже. Берил и Арнольд были в отчаянии. Они так бережно воспитывали ее, а вышло, что вырастили чудовище. Неужели они не заслужили лучшего после всех страданий, которые выпали на их долю?

Как-то поздним вечером, ожидая возвращения Аманды с очередной вечеринки, которые она посещала чуть ли не каждый уик-энд, Берил, молча уставившись на мерцающие огоньки домашнего камина, с грустью думала о том, что, может, не зря Арнольд так противился перспективе иметь ребенка. Она знала, что многие ее друзья и знакомые испытывали подобные проблемы со своими детьми-подростками, но Аманда, казалось, была особенно безжалостна в своем бунтарстве. А может, это удел всех приемных родителей? Они никогда не говорили Аманде о ее происхождении, но вдруг девочка каким-то образом почувствовала, что она не их дочь?

По крайней мере, в ее отсутствие в доме воцарялась тишина. Стоило же Аманде появиться, как тут же она включала на полную громкость эту ужасную рок-музыку, доводя бедного Арнольда чуть ли не до помешательства. Берил глотнула бренди, которое стала попивать на ночь все чаще и чаще, в надежде уснуть. Она ничего не говорила Арнольду, но была убеждена, что и Аманда постоянно наведывается в домашний бар.

А ее одежда! Не считая школьной формы, в которой она выглядела, по крайней мере, скромной девочкой, Аманда не вылезала из застиранных драных джинсов, прикрытых сверху безразмерным свитером, тоже не очень чистым. Волосы свисали длинными сальными прядями, лицо было мертвенно-бледным и прыщеватым. "О, моя некогда красавица-дочка, – подумала Берил и облегченно вздохнула, услышав стук хлопнувшей входной двери, внутренне приготовившись к неизбежной стычке с Амандой, когда та обнаружит, что ее возвращения ждали, – если бы твоя настоящая мать увидела тебя сейчас, она, возможно, была бы только рада, что отказалась от тебя".

В день шестнадцатилетия Аманды Арнольд и Берил решили, что стоит найти особый подход к дочери, и договорились вывести ее на праздничный ужин. Но в этот вечер Аманда вообще не пришла из школы. Сам по себе этот факт родителей не удивил. Аманда иногда позволяла себе оставаться на ночь у подруг, не предупреждая заранее. Но на следующее утро позвонила ее классная наставница, чтобы узнать, почему Аманда не появилась на занятиях, и, когда к вечеру она так и не дала о себе знать, родители в панике бросились звонить в полицию.

Аманда не появлялась неделю, пока ее не нашли на окраине города в компании безработных молодых ребят, самовольно заселившихся в огромном, викторианского стиля доме, огороженном рифленым железом и предназначенном к сносу. Она так и не сказала, почему ушла из дома и что делала все это время.

Вновь в родных стенах, Аманда бесцельно слонялась по дому, бледная и апатичная. Идти в школу она отказывалась; бывали даже дни, когда она не вылезала из постели. Казалось, в ней угас интерес к жизни.

Последовавшие за этим два года показались Берил и Арнольду леденящим душу кошмаром, который затягивал их все глубже. Они пытались любыми средствами вернуть Аманду в нормальное состояние, консультировались с врачами, социологами и даже с психиатром. Но усилия их были напрасны. Аманда оставалась вялой, безразличной и замкнутой и несколько оживлялась, только лишь когда встречалась со своими мерзкими дружками-бездельниками, а возможно, и наркоманами.

Берил по натуре не была экспансивной женщиной, но однажды, отчаявшись добиться от Аманды хоть какой-то реакции на свою просьбу, впервые подняла на дочь руку, однако в ответ получила кучу оскорблений. Не сдержавшись в очередной раз, в порыве гнева и возмущения она, сама того не ожидая, вновь ударила дочь. Но на этот раз Аманда восприняла атаку матери с ужасающим спокойствием, и эта пассивность испугала Берил больше, чем любой агрессивный выпад.

Итак, Арнольд и Берил несли свой тяжкий крест, воспринимая деградацию Аманды с молчаливой покорностью. Глубокий стыд пришлось им испытать, когда классная наставница Аманды пригласила их на беседу. Она объявила несчастным родителям, что их дочь по-прежнему прогуливает занятия, а когда все-таки появляется в классе, демонстрирует полное пренебрежение к учебе, и в итоге мягко, но достаточно красноречиво дала понять, что средства, которые Уиллоуби затрачивают на обучение своей дочери в Святой Монике, с большей пользой можно было бы расходовать в другом месте. В конце летнего семестра Аманда, так и не сдав выпускных экзаменов, покинула школу и стала подрабатывать секретаршей в различных конторах.

Огромное нервное напряжение, под гнетом которого находились все это время супруги Уиллоуби, начинало сказываться. У Арнольда участились сердечные приступы; он потерял аппетит, постарел и поседел. Хоровое общество он оставил, полностью утратив к нему интерес, и все чаще запирался после ужина в своем кабинете, оставаясь там на весь вечер. Берил продолжала посещать хоровые занятия, стараясь хоть там отвлечься от своих тревог и забот. Возвращаясь домой, она тут же спешила к бару за спасительным алкоголем, который помогал забыться хотя бы на какое-то время.

Конец наступил неожиданно и сразу, когда в четыре утра в дверь позвонили. Арнольд открыл двум полицейским, которые сообщили, что Аманда вместе с группой каких-то юнцов арестована за хранение наркотиков.

Слушание дела в суде состоится в ближайшие два месяца. Полицейские вежливо попросили родителей обеспечить присутствие их дочери на процессе. Сама же Аманда сидела в патрульной машине в сопровождении женщины-констебля.

Вновь отданная на попечение родителей, Аманда, войдя в дом, молча плюхнулась на диван. Арнольд сел к камину, с выражением отчаяния на лице уставившись на тлеющие огоньки. Ему было всего шестьдесят пять, но в этот момент он показался Берил глубоким старцем. За все эти годы, исполненные мук и страданий, они так ни разу и не собрались втроем, чтобы серьезно обсудить поведение Аманды. И вот сейчас наконец Арнольда словно прорвало – он потребовал объяснений.

Аманда и сама, казалось, потрясенная арестом, была не прочь выговориться. Поначалу скованная и немногословная, она вдруг вспыхнула и с вызовом бросила, что после вечеринки согласилась провести ночь со своим приятелем Джеймсом.

– Вы его терпеть не можете, потому что он черный, так ведь? – агрессивным тоном спросила Аманда.

– Конечно же нет, дорогая, – умоляюще произнесла Берил, которая была рада хотя бы тому, что Аманда не скрывает от них, где была.

– Да, это так, я знаю. Что ж, давайте, признавайтесь наконец: вам дурно от одной мысли о том, что ваша обожаемая доченька спит с черным мужиком.

В гостиной воцарилось напряженное молчание.

– Ты хочешь сказать, что была в постели с этим парнем? – осмелилась спросить Берил.

– Ну, слава Богу, дошло. Но ты, как я вижу, не очень-то довольна этим.

– Дело вовсе не в цвете его кожи. – Берил заколебалась. – Он что, твой… любовник?

Аманда откинула голову и разразилась диким хохотом.

– Один из них.

Берил с ужасом уставилась на дочь.

– Арнольд, ради Бога, скажи же что-нибудь, – взмолилась она, в отчаянии обращаясь к мужу. – Арнольд! – звала она. Но Арнольд лишь безучастно смотрел на огонь. Берил вновь повернулась к Аманде. – Речь идет вовсе не о его расе. Нам не важно, кто твои друзья, но тебе следует помнить, что ты еще очень молода. Почему… почему… я не знаю… – забормотала Берил, не в силах найти подходящих слов, чтобы выразить свои эмоции. – Я хочу сказать, что мы, разумеется, были уверены, что ты до сих пор… до сих пор девственница, – выпалила наконец она. Аманда вновь расхохоталась.

– Девственница! – с иронией воскликнула она. – В каком веке вы живете!

Берил беспомощно посмотрела на Арнольда, словно обращаясь к нему за поддержкой, но он по-прежнему сидел с каменным лицом.

– Но ты хотя бы подумай о тех опасностях, которым ты себя подвергаешь, – продолжала протестовать Берил. – Ты же можешь забеременеть, да и что ты думаешь о СПИДе?

– О, об этом не волнуйся. Я всегда слежу, чтобы они пользовались презервативами. Обычно я сама их и надеваю – ртом.

Арнольд вдруг резко вскочил на ноги.

– Заткнись! Хватит! Заткнись, ты, грязная маленькая шлюха! Заткнись и убирайся вон! – Лицо его посинело, голос срывался от крика. Берил удивленно уставилась на мужа. Таким она никогда прежде его не видела; он был просто невменяем. Даже Аманду, казалось, это потрясло.

А Арнольд все распалялся, и вот уже у него на губах выступила пена.

– Вон! Вон из моего дома! – ревел он. – Иди к своему черному ублюдку, ты, грязная шлюха!

Аманда исподлобья взглянула на отца.

– Поосторожней, смотри, кого ты называешь грязной, – с угрозой в голосе произнесла она. – Я все про тебя знаю, вонючий старикан!

Арнольд, вне себя от ярости, бросился к Аманде и начал трясти ее за плечи. Берил в ужасе вскрикнула и кинулась на мужа, пытаясь разнять их, поскольку Аманда кусалась, дралась и царапалась с крайним неистовством. В конце концов, поостыв, Арнольд отступил и плюхнулся в кресло, в то время как Аманда распласталась на полу, злобно уставившись на него.

– Ублюдок! – выдохнула она. – Ты еще смеешь выговаривать мне. Да ты недостоин быть моим отцом.

– А я тебе не отец, – просто сказал Арнольд. У Берил подкосились ноги, она прислонилась к двери. Сердце бешено колотилось.

– Арнольд… – с мольбой произнесла она. Аманда изумленно уставилась на родителей.

– А, я поняла, – с ликованием воскликнула она. – Мама была непослушной девочкой, да? Забеременела, так ведь? И пришлось срочно выходить замуж?

– Нет, нет, – запротестовала Берил, беспомощно подняв руки, словно пытаясь защититься от оскорблений. – Все было совсем не так.

Но Аманда не слушала.

– Даже не верится, – продолжала она с удивлением. – И это моя родная мать!

– Она тебе не мать, – торжествующим тоном объявил Арнольд.

В гостиной вдруг сразу стало тихо. Аманда сидела очень прямо, недоверчиво поглядывая на родителей. Берил опустилась на колени и тихонько всхлипывала. Наконец Арнольд поднялся. На его лице застыло какое-то странное выражение, руки дергались.

– Я иду спать, – сказал он. И с лицом белым как полотно, ни на кого не глядя, удалился. Воцарилось неловкое молчание. Берил, то ли полусидя, то ли полулежа на полу, смотрела на дочь, не в силах произнести ни слова.

– Это правда? – спросила наконец Аманда. Берил жалобно кивнула.

– Я не верю.

Берил повернула к ней заплаканное лицо.

– Это правда, – только и сказала она.

– Почему вы раньше не сказали мне? – Аманда была совершенно подавлена.

Берил медленно поднялась с колен и подошла к ней, протянув руку, чтобы утешить дочь.

– Я только хочу знать правду. – Аманда отпихнула протянутую к ней руку.

Берил оставила без внимания этот жест.

– Пойду приготовлю какао, а потом мы сможем поговорить, – сказала она. И остаток ночи они так и провели за горячим шоколадом, пока Берил рассказывала Аманде историю ее удочерения – рассказывала просто, не драматизируя.

На следующее утро, когда Аманда и Берил встретились на кухне, вновь повисло напряженное молчание. Берил стала поспешно наливать в чайник воду. В конце концов она сказала:

– Твой отец что-то задерживается. – И, уже произнеся эту фразу, поняла свою ошибку.

– Ты имеешь в виду Арнольда, конечно же? – холодно поинтересовалась Аманда.

– Да, конечно. Как глупо с моей стороны. – Разволновавшись, Берил начала методично чистить кухонную утварь, и без того надраенную до блеска.

Спустя мгновение, уже нейтральным голосом, она спросила:

– Хочешь позавтракать?

Аманда изумленно посмотрела на нее.

– Ты ведешь себя так, словно ничего не случилось. Берил с невероятным упорством продолжала скоблить посуду, так и не поднимая головы.

– Для наши уже, пожалуй, поздновато, но можно приготовить яйца, – проговорила она.

– Ты что, не слышала, что я сказала? – буркнула Аманда.

Берил продолжала гнуть свое.

– Пойди узнай, выпьет ли Арнольд чаю, будь умницей.

– Не понимаю. Ты что, и дальше собираешься так разговаривать со мной?

Берил налила кипятку в чайник для заварки.

– Послушай, ты, чертова сучка, – со злостью прошипела Аманда. – Я к тебе обращаюсь. Нельзя же после вчерашней ночной сцены притворяться, будто ничего не произошло.

У Берил затряслась нижняя губа, но она так ничего и не ответила.

– Я хочу знать, кто мои настоящие родители!

Берил склонилась над мойкой.

– Ну? – не унималась Аманда. – Мне кажется, я имею право знать это, как ты думаешь?

– Я не знаю, кто они, – наконец произнесла Берил тихим голосом.

– Не знаешь! – съязвила Аманда. – Ты должна знать!

– Нет, – стояла на своем Берил.

Аманда пришла в замешательство. Задумавшись на мгновение, она продолжила:

– Что ж, возможно, тебе стоит взглянуть в мое свидетельство о рождении, а?

– У нас его нет.

Аманда с недоверием уставилась на нее.

– Тогда у кого же оно?

– В обществе попечительства. Там хранятся все записи.

– Но… но, положим, мне понадобится паспорт или еще какой-нибудь документ?

– Тогда мы должны будем обратиться в общество за копией.

– Что ж, хорошо, – терпеливо произнесла Аманда. – Давай обратимся.

– Это все равно ничего не даст. Там нет имен твоих настоящих родителей; нам дадут только короткую справку, поскольку информация эта конфиденциальная.

– Так ты хочешь сказать, что действительно не знаешь, кто мои настоящие родители? – В голосе Аманды звучало неподдельное удивление. – Вы не знали, кого брали? Ведь я могла быть дочерью какого-нибудь закоренелого убийцы.

– Нас заверили, что твои родители – люди хорошо образованные, за ними нет никакого криминала… мы спрашивали, – защищалась Берил.

– О, это утешительно. Так ты думаешь, я не превращусь в гангстершу и не прирежу вас в ваших постелях?

Берил попыталась выдавить улыбку, но безуспешно.

– Почему бы тебе не выпить чашку чаю? – спросила она.

– Конечно, это же сразу решит все проблемы, не так ли? – с сарказмом заметила Аманда. – Так как же мы все-таки поступим?

– Почему бы не оставить все как есть, дорогая? – устало сказала Берил. – Мы теперь твои родители, мы тебя воспитали, старались делать все для твоего блага. – Она с трудом сдерживала слезы. Изможденная после бессонной ночи, Берил была в полной растерянности, не зная, как совладать с ситуацией. Почему Арнольд не спустится и не придет ей на помощь? По крайней мере, мог бы хоть как-то сгладить последствия вчерашнего, думала она. Все ведь произошло по его вине; не надо было ему позволять Аманде разговаривать с ним в таком тоне, провоцируя его на подобные откровения.

– Нет, черт возьми, я этого так не оставлю, – закричала Аманда. – Я должна знать. Меня не удивляет то, что вы не мои родители. Я совсем на вас не похожа. О, я имею в виду не только внешность – у нас с вами нет ничего общего, совсем ничего. – И с презрением добавила: – Как бы то ни было, я хочу знать о своих родителях и узнаю, понравится вам это или нет.

Берил вздохнула. Она достаточно хорошо знала Аманду и понимала, что та все равно своего добьется. Еще в раннем детстве она была непокорной, а уж за последние несколько лет стала и вовсе неуправляемой. Возможно, беспомощно думала Берил, в этом и сказывалась наследственность. Возможно, не ее, Берил, в том вина, а вина настоящих родителей.

– Итак, как мне узнать? – вновь пытала ее Аманда.

– Ты должна сходить в попечительский совет, – неохотно сказала Берил.

– А они мне скажут?

– Думаю, да. Не так давно как раз приняли закон, по которому приемные дети могут узнать о своих настоящих родителях. – Берил сама совсем недавно узнала об этом и еще тогда страшно разволновалась, словно предчувствуя беду. – Но только по достижении восемнадцати лет, – добавила она.

– Что ж, мы подоспели как раз вовремя, не так ли? – холодно произнесла Аманда.

– Отнеси чашку чая отцу, будь умницей. – "Нет, не отцу", – подумала Берил. Но было так трудно разом, в один вечер, разрубить то, чем ты жил восемнадцать лет. Берил не была готова к такому повороту событий, и ей было тяжело с ним мириться.

– Он мне не отец, как он сам вчера заявил с таким драматизмом. – Аманда словно читала мысли Берил. – Мне кажется, он мог бы быть и потактичнее, а? Может, стоило как-нибудь по-другому, помягче, преподнести мне эту новость?

Берил проигнорировала ее замечание. Она решила сама отнести Арнольду чай. Ему уже давно пора было вставать. Аманда направилась в гостиную, прямиком к телефонному справочнику, лежавшему на столике рядом с телефоном. Берил остановилась у лестницы.

– Что ты делаешь? Кому ты собираешься звонить? – спросила она взволнованным шепотом.

– В общество попечительства, разумеется, – весело ответила Аманда.

Берил, предчувствуя недоброе, подняла взгляд на лестницу, ведущую к кабинету супруга.

– Аманда, пожалуйста, не сейчас. Это только огорчит твоего… это только огорчит Арнольда… мне кажется, он вчера вечером неважно себя чувствовал.

– Зато здорово потрепал мне нервы.

Берил оставила этот бесполезный разговор и поднялась по ступенькам. Аманда полистала телефонный справочник, нашла то, что искала, и стала набирать номер. Внезапно на верхней площадке лестницы появилась Берил; она была в страшном смятении.

– Аманда, быстро вызови неотложную помощь. Брось все свои дела, набирай 999! – Она говорила резко и требовательно, и Аманда впервые послушалась ее.

– Что случилось? – побледнев, спросила девушка.

– Твой отец… Кажется, у него случился удар.

– Чем могу быть вам полезна? – спросила Аманду миловидная женщина лет тридцати, всем своим видом выражавшая крайнюю степень участия и готовность помочь. Она напомнила Аманде сотрудников социальной службы, встречавшихся ей когда-то. К ним она всегда относилась пренебрежительно, отвергая предлагаемую помощь, но сейчас был совершенно иной случай.

– Я хочу выяснить, кто мои настоящие родители, – резко сказала Аманда.

– Понимаю. – Женщина взяла ручку и бумагу. – Могу я узнать ваше имя, дату и место рождения, а также имена ваших приемных родителей?

Аманда сообщила все данные, и женщина аккуратно их записала.

– Вы знакомы с порядком нашей работы? – спросила она, закончив писать.

– Что вы имеете в виду? – не поняла Аманда.

– Если кто-либо хочет разыскать своих настоящих родителей, мы сначала записываем все данные, затем проверяем нашу картотеку и сообщаем настоящей матери, что ее ребенок хочет с ней увидеться. Я так понимаю, что вы хотите встретиться со своей матерью?

– Да, хочу. Правильно ли я вас поняла, что вы не скажете мне, кто мои родители?

Женщина сочувственно посмотрела на Аманду, Она знала, с каким разочарованием воспринимали люди порядок работы общества.

– Мы должны сначала связаться с матерью и узнать, согласна ли она открыться своему ребенку.

– А если она не согласится?

– В таком случае, боюсь, вам больше ничего не удастся сделать.

Аманда уставилась на женщину с нескрываемой враждебностью.

– А как насчет отца?

– В таких случаях личность отца редко бывает известна вообще, и потому его имя чаще всего не значится в свидетельстве о рождении.

– А почему мать может отказаться от такой встречи?

– Для нее это, безусловно, травма, и в девяноста процентах случаев, когда такая встреча с ребенком все-таки состоится, результат неутешительный.

– Почему же, черт возьми?

– Из-за чувства вины, которое испытывает мать, и протеста со стороны ребенка. Это два основных фактора.

– Но могу я все-таки рискнуть? – грубо спросила Аманда. Она вовсе не была намерена сдаваться.

– Что ж, хорошо, – вздохнула женщина. – Я записала ваши данные. Мы попытаемся связаться с вашей матерью. Но если вдруг, к примеру, она уехала за границу, нам потребуется довольно длительное время, чтобы разыскать ее.

Аманда начинала понимать, что ее визит – пустая трата времени.

– Что ж, спасибо за помощь. – Она постаралась быть вежливой – по крайней мере, хоть что-то из усилий Берил не пропало даром, – Надеюсь очень скоро узнать что-нибудь от вас.

– Мы сделаем все от нас зависящее.

Разговор был окончен, и Аманда покинула офис совершенно неудовлетворенная. Разве сможет она выдержать столь длительное ожидание – ведь могут пройти месяцы, даже годы, прежде чем она узнает имя своей настоящей матери. Надо попробовать поднажать на Берил еще разом. Аманда была уверена, что та знает гораздо больше, чем сказала ей.

Возвратившись в Милтон Гарденс, она застала Берил в гостиной; приемная мать устроилась на диване и была полностью поглощена очередным историческим романом, которые она в огромных количествах приносила из местной библиотеки. В последние годы Берил нашла в них своего рода отдушину, они помогали ей забыться и уйти от реальности, в чем она крайне нуждалась.

– Как твои дела? – с тревогой спросила она, откладывая книгу. За месяц, прошедший с того дня, как с Арнольдом случился удар, Аманда несколько изменилась, к ней уже можно было подступиться, но она по-прежнему оставалась непредсказуемой. Никогда нельзя было знать, в каком настроении она может оказаться в данный момент. Берил тоже чувствовала себя виноватой. Она ведь солгала Аманде, сказав, что ничего не знает о ее родителях. Уинифред Майлз, передавая Берил девочку, дала ей имена и отца, и матери. Это было противозаконно, и Уинифред заставила Берил поклясться в том, что она сохранит это в тайне. Иначе Уинифред могла лишиться работы.

Аманда швырнула сумку на кофейный столик; на ее лице отразилась досада.

– Это была пустая трата времени… она мне так ничего и не сказала.

– Надо же, – безучастно произнесла Берил. – Что, совсем ничего? – Она и сама не ожидала этого.

– Сказала, что попытаются связаться с моей матерью… спросят ее разрешения. На это могут уйти месяцы, и даже потом я могу так и не узнать… если она меня не хочет… – Голос Аманды утонул в потоке слез.

Берил с еще большей силой ощутила свою вину. Девочка была в крайнем смятении.

– Мне так плохо, – всхлипывала Аманда. – Я уверена, что мои мерзкие выходки и скверный характер – это все от матери, которая, наверное, очень плохая. – Вся в слезах, Аманда плюхнулась в кресло.

– О нет, она не плохая. – Берил раздирали противоречивые чувства: ей было искренне жаль Аманду, но в то же время она не могла подвести подругу. – Ну же, успокойся, не надо плакать, девочка моя.

Аманда обернулась.

– Наверняка она плохая, – сдавленным голосом произнесла она. – Ты была так добра ко мне… а я себя вела так отвратительно. Я словно подсознательно чувствовала, что я вам не родная, ведь во мне бушуют такие низменные страсти.

Берил ужаснулась. Больше она уже не могла молчать.

– Это совсем не так, Аманда. Твоя мать – очаровательная женщина. И она вовсе не плохая.

Аманда уставилась на нее; лицо мокрое от слез.

– По-моему, ты говорила, что не знаешь ее, – с укором сказала она. – Ты солгала мне… даже не верится… я никогда не думала, что ты способна обмануть меня. – Плечи ее содрогнулись от нового приступа рыданий.

Берил села рядом, взяла руку девочки в свою.

– Прости, Аманда. Я думала, так будет лучше. Видишь ли, нам тоже не положено было знать, кто твои родители. Мне об этом сказала твоя кормилица, но она заставила меня обещать, что ни одна живая душа никогда не узнает эту тайну, даже ты. Я думала, что, если тебе все расскажут в приемнике, я уже буду свободна от данной мне клятвы, а иначе, если все откроется, она потеряет работу.

– Но… но ведь ты сказала, что незнакома с моей матерью. Откуда же ты знаешь, какая она? Выходит, она все-таки твоя подруга? Вот почему ты и взяла меня – она была твоей подругой, попала в переплет, не смогла оставить меня, поскольку была не замужем, и… – Аманда судорожно пыталась воссоздать картину далекого прошлого, – …а ты уже была замужем, так что ради подруги решила взять меня к себе.

– Аманда, все это чушь. Она никогда не была моей подругой, но я дружила с твоей кормилицей. Она тоже занималась в хоре и знала, как я хочу иметь ребенка. И, поскольку твои настоящие родители были из артистической среды и оба талантливы, она и подумала, что мы с Арнольдом вполне могли бы их заменить. – Берил запнулась, слегка смутившись.

– Что с тобой? – спросила Аманда, чувствуя, что Берил что-то мучает.

– Арнольд поначалу сомневался. Мне необходимо было выяснить и сказать ему, кто твои настоящие родители, чтобы он согласился тебя взять. И я упросила Уинифред. Она не хотела, но я была в таком отчаянии, ведь ты была такой прелестной девочкой. – Вспомнив те далекие дни, Берил и сама уже была готова разрыдаться. – Ты вся в мать. Она была очень красивой, да и сейчас все еще хороша.

Аманда уставилась на Берил.

– Но я так и не могу понять, откуда ты знаешь, какая она сейчас, моя мать. Кто она?

– Если я скажу тебе, обещай никогда не пытаться встретиться с ней. Подожди, пока с ней свяжутся официально.

– Обещаю, – ответила Аманда. – Я только лишь хочу знать ее имя, это все. Остальное не важно.

– Хорошо, – сказала Берил. – Если ты настаиваешь… – Она сделала паузу. – Твоя мать – Леони О'Брайен, актриса. Так что видишь, Аманда, тебе совершенно ни к чему волноваться. Ты можешь ею гордиться, и я уверена, она бы тоже гордилась, узнав, что у нее есть такая дочь.

– А мой отец, он тоже актер? – с нетерпением в голосе спросила Аманда. Ей даже не верилось, что все сказанное Берил – правда. Леони О'Брайен всегда вызывала у нее восхищение: было в облике этой рыжеволосой красавицы что-то неуловимое, странным образом притягивавшее Аманду. Теперь она знала, что именно.

– Нет, он не актер, – серьезно сказала Берил. – Думаю, что и его имя тебе может быть известно. Он политик, консерватор. Боюсь, он не слишком хорошо обошелся с твоей матерью – бросил ее, бедняжку.

– И кто же он? – чуть дыша, выпалила Аманда. Берил взглянула на обращенное к ней юное личико, полное любопытства и трепета.

– Симон Брентфорд. По-моему, сейчас он занимает пост министра по экологии, – сказала она с некоторой неохотой.

Берил продолжала свой рассказ. Раз решившись на откровенный разговор, она теперь могла извлечь из него и определенную выгоду для себя. Ведь Аманда, как это ни печально, узнает, что от нее отказались оба родителя.

– Конечно, он оказался очень непорядочным человеком. Заверив, что будет помогать материально ребенку – тебе, дорогая моя, – он потом отказался от своих обещаний. Бедной Леони ничего не оставалось, как отдать тебя кормилице. Ее карьера тогда как раз только-только начиналась, и она не могла, как бы ни хотела этого, оставить тебя с собой. – Она вдруг пристально посмотрела на Аманду. – Ты, надеюсь, не выдашь никому того, что я тебе рассказываю? Ты же знаешь, что мне не следовало этого делать.

– О, я так рада, что ты мне все рассказала, ты прелесть. – В порыве чувств Аманда обняла Берил. – С этого момента, обещаю, я стану примерной. Найду подходящую работу, даже помогу тебе ухаживать за отцом. – Она улыбнулась. – Я имею в виду, за Арнольдом.

В последовавшие за этим недели Берил чувствовала себя вполне счастливой женщиной. Правду сказать, Арнольд был серьезно болен, но за последние несколько лет они так отошли друг от друга, что его болезнь вовсе не омрачала ее жизнь. К тому же Берил и раньше старательно ухаживала за мужем, так что сейчас уход за ним казался делом привычным. Надо признать, что некоторые неприятные ощущения он все-таки добавил – Берил приходилось выносить судно, часто менять белье, – но в этом ей помогала приходящая сиделка. Могло быть и хуже, философски рассуждала она.

Аманда быстро менялась к лучшему. Ее волосы, теперь чистые и расчесанные, вновь превратились в великолепную каштановую гриву, кожа очистилась, карие глаза засияли как-то по-особому. Она начала одеваться, как подобает красивой девушке, какой она, собственно, и была, и устроилась работать в местную библиотеку, явно довольная своим выбором. Наказание по делу о наркотиках оказалось не таким строгим, как опасалась Берил, – с Аманды взыскали небольшой штраф и сделали серьезное предупреждение о недопустимости повторения подобного. И, самое главное, у них с Берил установились отношения, все более напоминавшие дружбу матери и дочери.

И вот в течение года, с интервалом в месяц, произошли два события, в корне изменившие их жизнь. Прежде всего, Аманда получила письмо из общества попечительства, где сообщалось, что мать ее нашли, но связаться с ней лично оказалось невозможным, поскольку, как выяснили через посредника, она находится за границей, так что вернуться к этому вопросу можно будет лишь по ее возвращении в Англию.

А вскоре умер Арнольд.

Полученное письмо неприятно удивило Аманду. Ей никогда не приходило в голову, что, отыскав мать, невозможно будет сразу же и встретиться с ней. В мечтах она уже представляла эту душещипательную сцену, предпочтительнее – в аэропорту, на глазах у всей мировой прессы, под стрекот телекамер. Ее увезут в Голливуд, где она будет праздно проводить время, греясь под лучами жаркого солнца возле бассейна и посещая актерские классы. И наконец состоится ее дебют в кино, где она сыграет в паре с матерью, получит восторженные отзывы, и взойдет звезда ее славы, которая затмит славу матери.

Пока она думала, что готовится именно такой сценарий, ожидание было не столь тягостным, но теперь, с получением письма, терпение Аманды лопнуло. В конце концов она знает, кто ее мать. Единственным препятствием к тому, чтобы немедленно отправиться на ее поиски, было отсутствие денег. Правда, она обещала Берил не пытаться искать встречи с Леони, но ее вовсе не обязательно посвящать в свои планы. А, кроме того, что значат обещания? Отец ее отказался от своих обещаний, но это не помешало ему стать влиятельным и респектабельным человеком. Ее отец… при мысли о нем в голове зародилась идея – очень хорошая идея, как показалось Аманде. Она не станет писать своему отцу, Симону Брентфорду. Она напишет его жене. Аманда почему-то была уверена, что именно она захочет ей помочь.

2

Первой реакцией Элизабет Брентфорд на письмо Аманды было возмущение глупым розыгрышем. Но письмо не шло из головы. Элизабет крайне редко бывала в кино и смотрела телевизор, но тем не менее о Леони О'Брайен она слышала. Много лет назад, еще до помолвки с Симоном, до нее доходили слухи о том, что он в свое время путался с какой-то актрисой. Тогда она не придала этому значения; у нее до Симона тоже были поклонники, да и ни к чему ей было интересоваться его прежними увлечениями. Но если этой актрисой была Леони О'Брайен – а, судя по ее возрасту, это вполне возможно, – тогда это кажущееся бредовым письмецо могло оказаться правдой.

Одна, в своей уютной гостиной, Элизабет обдумывала все возможные варианты. Эта солнечная, полная воздуха комната, отделанная в голубовато-зеленых тонах, стала ее своеобразным святилищем. Из окон, выходивших на юг, за зелеными просторами лугов просматривалось озеро, и от этого безмятежного вида в душе воцарялось спокойствие, в котором Элизабет с годами все больше и больше нуждалась. Ее гостиная была единственным местом в доме, где она имела право на уединение, и это право уважала вся семья: никто не смел войти сюда без приглашения, даже Симон.

Элизабет любила читать адресованные ей письма, уединившись, не отвлекаясь. Вот и сегодня пришла очередная сводка сплетен от ее подруги Кэролайн из Сомерсета. Просматривая в первую очередь наименее важную корреспонденцию, Элизабет не слишком заинтересовалась конвертом, надписанным незнакомой женской рукой, приняв его за очередное послание из благотворительного общества. Когда же она вскрыла конверт и с изумлением прочитала письмо, ей оставалось лишь благодарить судьбу за дарованное ей уединение. Первые эмоции улеглись, и Элизабет подумала о том, что, если в признаниях девочки есть доля истины, надо будет тщательно продумать все варианты выхода из создавшейся ситуации.

Элизабет Брентфорд, урожденная Кавендиш, была единственной оставшейся в живых наследницей огромного состояния своей семьи. Она это знала, так же как знала и то, что солидное приданое, выгодно дополнявшее ее миловидную внешность и утонченные манеры, во многом определило выбор Симона. Претенденток на его руку и сердце было, конечно же, немало. Элизабет мысленно вернулась в прошлое, на семнадцать лет назад, в тот день, когда они стали мужем и женой. Это был великолепный июньский день; огромный особняк Кавендишей в Глостершире, казалось, вот-вот лопнет от наплыва гостей, которых собралось более трехсот.

Родители Элизабет – высокочтимый[2] Десмонд Кавендиш и его супруга, леди Лавиния, дочь баронета, – входили в элиту английской знати, и свадьбу их дочери, естественно, почтил своим присутствием весь высший свет. Семья Симона, хотя и "вполне респектабельная", как говорила мать Элизабет, была в тени. Его отец, правительственный чиновник, и мать скромно бродили среди гостей, взволнованные и слегка обескураженные множеством именитых родственников, которых только что приобрел их умник-сын. Жертвы, на которые они пошли в свое время, послав сына учиться в Оксфорд, оказались не напрасны, и свидетельством тому были и эта блестящая женитьба, и многообещающая политическая карьера.

Официанты сновали с подносами шампанского, официантки разносили канапе и вазочки с клубникой. Под натянутым шатром становилось жарко, и случайные дуновения легкого бриза были как нельзя более кстати. Элизабет, возбужденная от поздравлений, отошла к краю шатра вдохнуть свежего воздуха, как вдруг налетевший порыв ветра сорвал с ее головы белую кружевную фату и понес ее по саду. Пытаясь схватить улетавшее белое облако, Элизабет обернулась и краем глаза увидела на другой стороне лужайки, под высокой сосной, Симона, увлеченно беседовавшего с удивительно красивой девушкой.

Она почувствовала легкий укол ревности, но попыталась не поддаваться эмоциям. "Как невеликодушно с моей стороны, – подумала она. – Сегодня мой день – день свадьбы, о чем может мечтать любая девчонка, – и не стоит дуться на другую девушку за мимолетную беседу с моим красивым мужем". Но она так и не смогла унять предательского чувства, подсказывавшего, что свадьба была бы идеальной, если бы жених не сводил глаз со своей невесты.

Элизабет вдруг осознала, что невольно направляется в их сторону. Подойдя ближе, она увидела, как легкими движениями пальцев Симон касается груди девушки и та радостно хихикает. Заметив Элизабет, девушка резко отстранилась; выглядела она виноватой. Симон обернулся, намереваясь обрушить свой гнев на непрошеного свидетеля, и, к отвращению Элизабет, ничто не дрогнуло в его лице, когда он увидел свою новоиспеченную супругу.

– Уже шпионишь за мной, Лиз? – с издевкой спросил Симон. Элизабет вдруг осознала, что он изрядно пьян. Это было на него не похоже; единственным оправданием могли служить лишь эмоциональные перегрузки свадебного дня.

– Разумеется, нет, дорогой, – весело ответила она. – Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Сто лет тебя не видела.

Симон бросил на нее хмурый взгляд.

– Не увлекайся слежкой, я этого не потерплю. – Затем отвернулся и, взяв девушку под руку, увлек ее за собой, оставив свою невесту в одиночестве, растерянную и униженную. Это была первая в череде подобных стычка, когда Элизабет задавала себе один и тот же мучивший ее вопрос – не совершила ли она страшную ошибку, став женой этого холодного, высокомерного красавца.

В тот же день, после торжества, молодожены отправились в свадебное путешествие. Элизабет весело щебетала, вспоминая подробности свадьбы, отчаянно пытаясь заглушить в себе дурные предчувствия. Симон был сдержан и немногословен, не откликаясь на милую болтовню супруги. Ночью, в гигантской постели их роскошной спальни, он обошелся с ней грубо, жестоко и оскорбительно для ее нежных чувств. В его натиске не было и намека на любовную игру, исполненную ласк и соблазна, которой Элизабет ждала от мужчины, так изысканно и тонко ухаживавшего за ней до женитьбы.

На следующее утро из аэропорта Хитроу они вылетели на Барбадос. За весь полет они не обмолвились ни словом. Симон углубился в книгу, отвлекаясь лишь на бесплатное спиртное, которое разносили услужливые стюарды. Элизабет смотрела в иллюминатор, любуясь красотой голубого неба, и вновь и вновь спрашивала себя, как же она позволила склонить себя к этому браку.

Две недели на Барбадосе прошли, однако, несколько лучше. Симон стал нежнее в постели – Элизабет даже начинали нравиться его ласки, – а в разговорах, хотя и пустячных, сделался добрее и внимательнее. Элизабет несколько успокоилась и сосредоточилась на загаре, который придал ее тонкой красоте еще большее очарование.

Возвращаясь в Англию, в свой новый дом – Уортхэм Мейнор, подаренный родителями Элизабет небольшой, но весьма изысканный особняк времен королевы Анны недалеко от Беркшира, – молодые супруги чувствовали себя уже гораздо более раскованно, вполне привыкнув друг к другу. Но раскрепоститься окончательно, достичь полной свободы общения, которую Элизабет считала основой хорошего брака, им так никогда и не удалось. Пролетали недели и месяцы, Симон постепенно отдалялся, сосредоточившись на работе, и Элизабет уже начинала сомневаться, знала ли она когда-нибудь его настоящего.

Любовный дурман первых дней супружества быстро рассеялся, и все реже и реже они бывали близки. Элизабет уже и не огорчалась по этому поводу. Тем более что никогда не знала, найдет ли в постели нежность и ласку или придется на следующее утро обрабатывать йодом рубцы и синяки. Она тоже стала избегать близости, и некогда очаровательная, пылкая девушка постепенно превратилась в суровую, сдержанную женщину. Когда через восемнадцать месяцев после свадьбы, родился их старший сын Кит, она обратила свою нерастраченную нежность на него, а потом и на Джеймса, появившегося на свет еще два года спустя.

Еще во время первой беременности Элизабет начала подозревать Симона в неверности. С трудом верилось, что это возможно так скоро после свадьбы, и она гнала от себя горькие мысли, а с рождением ребенка и вовсе отвлеклась от них. Но подозрения возникли вновь, во время следующей беременности. Элизабет стала замечать, что Симон все чаще оставался в городе, а когда попробовала упрекнуть его в этом, услышала в ответ отговорку о напряженной работе. Потом родился Джеймс, и с двумя маленькими детьми на руках у Элизабет уже не оставалось времени на беспокойства такого рода.

Симон действительно много работал. Будучи самым молодым по возрасту членом палаты общин, он привлек к себе внимание с того самого дня, когда занял место в парламенте, и уже вскоре началось его стремительное восхождение на политический Олимп. Его первый пост в правительстве был небольшим, но это было лишь началом карьеры. Элизабет видела мужа все реже и реже, оставаясь с детьми в Беркшире, в то время как Симон, пока шли заседания парламента, жил в Лондоне, в их маленькой двухкомнатной квартирке на Долфин-сквер. Когда сыновья подросли и разъехались по колледжам, Элизабет посвятила себя благотворительной деятельности. В глазах публики она оставалась верной женой тори, его опорой. Она и в самом деле уважала политические устремления супруга и была готова, как бы ни складывались их отношения, сделать все от нее зависящее, чтобы помочь Симону в его борьбе за пост в Кабинете министров.

Когда у Элизабет уже не осталось никаких сомнений в неверности мужа, – помогла случайно обнаруженная в кармане его пиджака компрометирующая записка, – она уже относилась к этому со стойким безразличием, так же как и к "оплеухам", которые получала и на людях, и дома. Правда, по мере того как продвигалась его карьера, подобные выходки Симон позволял себе все реже. В конце концов, он был далеко не дурак и, казалось, понимал, что, как бы он ни относился к Элизабет, она со своими деньгами, изысканностью манер и полезными связями была его главным достоянием. Элизабет же держалась за этот брак с твердой решимостью пройти весь путь до конца. Оставить Симона было бы неразумно, это было бы предательством не только по отношению к нему, но и к себе самой, поскольку означало бы отказ от раз начатого дела. Все нужно доводить до конца, несмотря на препятствия и неудачи. И выходить из любой ситуации достойно. Этим заповедям Элизабет учили в школе и родительском доме, и ничто не могло заставить ее пренебречь своим долгом.

В то утро, когда Элизабет получила письмо Аманды, Симон был в кой-то веки дома. Он работал в своем кабинете над проектом важной речи и, по всей видимости, собирался посвятить этому весь день. Симон терпеть не мог, когда его отвлекали от работы. С другой стороны, подумала Элизабет, если окажется, что письмо не фальшивка, им надо заниматься немедленно. Один лишь намек на подобный скандал – и карьера Симона окажется под угрозой. Стоит бульварной прессе заполучить такую информацию, и поток грязи уже не остановить.

Элизабет внимательно перечитала письмо. Девочка предлагала сделку, в этом не было никаких сомнений. В тоне ее послания сквозили угрожающие нотки, словно она была исполнена решимости идти до конца. Элизабет решила отложить разговор с Симоном до ленча. В конце концов, пара часов ничего не изменит, а он в последнее время был особенно раздражительным. В сознании промелькнуло: не появилась ли у мужа новая пассия? Но Леони О'Брайен, если и в самом деле была его любовницей, то очень давно, еще до знакомства с Элизабет. Однако почему Симон никогда не говорил ей о ребенке?

Она тяжело вздохнула. Почему ей выпала такая участь – жить с человеком, который публично проповедовал мораль и святость семейных уз, а своей частной жизнью жестоко попирал эти же заповеди? Врожденная гордость мешала Элизабет признать поражение.

И, кроме того, оставались еще сыновья. Она не могла предать их, а значит, надо было сохранять выдержку во имя детей и их блага. Теперь, похоже, у Симона есть еще и дочь. Странно, но Элизабет всегда мечтала о малышке-дочери.

Все утро она провела в своей комнате, вышивая комплект накидок на сиденья. Работа успокаивала; Мэлкин, огромный серый кот, составлял ей компанию, с интересом наблюдая за тем, как пронзает ткань игла и протягивается длинная шерстяная нить. Когда часы пробили время ленча, Элизабет отложила вышивку. Захватив письмо Аманды, она вышла из комнаты и спустилась вниз; Мэлкин неотступно следовал за ней. Остановившись у кабинета мужа, она постучала в дверь.

– Да, – донесся до нее резкий голос Симона. Вид у него был крайне раздраженный, когда в кабинет вошла Элизабет в сопровождении кота.

Когда он в таком настроении, подумала Элизабет, сразу бросается в глаза, что рот у него слишком тонкий, а карие глаза скрывают сардоническую усмешку. И это при том, что Симон был все еще хорош собой.

– Я подумал, что несут ленч. Уже давно пора бы.

– Еще только час дня, – мягко сказала Элизабет. – Джанет уже идет. – В тот же миг в дверях появилась их экономка Джанет с подносом, на котором был сервирован ленч – холодное мясо и салат.

– Отлично, а то я проголодался. Поставьте сюда, Джанет. – Симон сдвинул в сторону разложенные на столе бумаги.

– Хорошо, сэр. – Джанет оставила поднос и, тепло улыбнувшись Элизабет, вышла из кабинета. Мэлкин взобрался на подоконник и принялся внимательно наблюдать за происходящим в саду. Элизабет подошла к столу.

– Что еще я забыл? – спросил Симон покорно, словно провинившись в чем-то.

– Что?

– Случилось, должно быть, что-то из ряда вон выходящее, иначе бы ты не стала прерывать мой ленч.

Элизабет холодно посмотрела на него. У нее иногда складывалось впечатление, что Симон забывал о том, что она его жена. Рабыня. Да, именно в таком качестве представала она в его глазах. Что ж, новость, которую она собиралась ему преподнести, несомненно, собьет с него спесь.

– Я подумала, что тебе следует ознакомиться с этим. – Элизабет протянула мужу письмо.

Ее тон насторожил Симона, и он взглянул на жену с удивлением.

– Но письмо адресовано тебе, – непринужденно сказал он, кинув взгляд на конверт.

– Думаю, тебе тоже стоит прочитать его, – твердо повторила Элизабет.

Симон пожал плечами, вытащил из конверта письмо и молча начал читать. Выражение его лица постепенно менялось. Бросив письмо на стол, он откинулся в кресле.

– Боже праведный, – тихо проговорил он, закрывая лицо руками.

– Есть здесь хоть доля правды? – спросила Элизабет.

– Трудно выдумать подобное, – глухо произнес он. – Конечно, это правда, черт бы ее побрал.

Учуяв напряжение в комнате, кот повернул голову и немигающим взглядом стал следить за происходящим.

– Почему ты мне ничего не рассказал об этом? – спросила Элизабет.

– Не было необходимости… это произошло еще до нашей с тобой встречи… и это было так несущественно.

– Я бы не стала называть брошенного ребенка несущественным, – холодно сказала она.

– Ребенок не был брошен, – резким тоном сказал Симон. – Я договорился, что о нем позаботится кормилица.

– Но, если верить девочке, ты не заплатил ей.

– Та женщина мне позвонила и сказала, что у нее на примете есть супружеская пара, которая хочет усыновить ребенка. Мне это показалось самым разумным выходом из этой дурацкой ситуации.

– Но ведь мать этой девочки хотела оставить ее себе, – не унималась Элизабет.

Лицо Симона потемнело.

– Это была сумасбродная идея. Она должна была сделать аборт, но потом вдруг заявила, что уже слишком поздно. Она была актриса – амбициозная, мечтающая о славе. Как бы она смогла работать с маленьким ребенком на руках? Нет, все сложилось как нельзя лучше.

Повисла пауза. Мэлкин начал умываться, и в комнате было слышно лишь шуршание его языка.

– Итак, что ты намерен делать с этой девочкой, Амандой? – непринужденно спросила Элизабет.

– Не обращать внимания, а ответ она скоро получит.

– Думаю, это было бы неразумно. Я уверена, она предлагает сделку.

Симон поднял на жену глаза – в них сквозила мольба о помощи.

– Что ты предлагаешь, Лиз? – Он всегда называл ее Лиз, хотя знал, что она предпочитает Элизабет.

– Тебе бы надо увидеться с ней. Кто знает, может, она намерена обратиться в прессу.

Симон посмотрел на нее с тревогой.

– Нам надо быть очень осторожными, – предупредила Элизабет. – Огласка была бы совсем некстати.

– О Боже, нет, – простонал Симон.

– Мне не нравится тон письма. В нем сквозит явный расчет.

В делах подобного рода Симон всегда полагался на интуицию Элизабет.

– Возможно, ты и права. Лучше нам с ней встретиться.

– Она хочет приехать в эту субботу, – сказала Элизабет.

– Это невозможно. У меня парламентский турнир по сквошу.

– Откажись, – твердо сказала Элизабет. – Это важнее. Давай покончим с этой историей раз и навсегда. – И, не дожидаясь его ответа, вышла из комнаты. Кот спрыгнул с подоконника и последовал за ней, по пути сорвавшись в погоню за воробьем, которому совершенно нечего было делать в его саду.

Разбираясь в кабинете Арнольда, Берил наткнулась на журналы. Ее очень удивило, что нижние ящики его стола заперты. Решив, что там лежат важные бумаги, она с усилием одолела замки и обнаружила, что ящики завалены журналами в ярких глянцевых обложках. Берил взяла один и начала листать. С каждой страницей она испытывала все большее отвращение.

Журнал пестрел фотографиями, которые явно превосходили все самые смелые представления Берил о сексе. Грязные и откровенные, они представляли мужчин и женщин во всех мыслимых и немыслимых сексуальных позах. Надписи на немецком языке были ей непонятны, но снимки и не требовали разъяснений. "Порнография", – с отвращением произнесла она вслух, отшвыривая журнал, словно он жег ей пальцы. Она была в страшном смятении – тошнота, ревность и ярость захлестывали ее. В памяти возникли их отдельные кровати, нечастые и вялые сексуальные притязания Арнольда. Неужели в извращении скрывалась истинная причина безразличия Арнольда к их физической близости?

Берил вдруг почувствовала, что вся дрожит. Она налила большую порцию бренди, затем вспомнила, что должна позвонить в похоронное бюро. Утром она ездила выбирать памятник на могилу Арнольда и остановилась на выполненном из белого мрамора ангеле, играющем на лютне; его рот был приоткрыт, словно он пел. "В память о дорогом муже и любви, скрепленной музыкой" – такую надпись заказала она на надгробии. Ангел стоил дорого – тысячу фунтов, – и, хотя Берил и не собиралась скупиться, нужно было тщательно взвесить свои финансовые возможности, прежде чем принять окончательное решение.

Сейчас она в очередной раз все обдумала и пришла к выводу, что вполне достаточно будет простого надгробия со скромной надписью "В память о любимом муже". Берил налила себе вторую порцию бренди, потом еще одну. Нет, все-таки, если хорошенько подумать, "В память о муже" будет более уместно, тем более что он уже вовсе и не любимый. Она выпила еще. К тому времени как состоялся разговор с владельцем похоронного бюро, Берил была пьяна, как никогда в жизни. Она заказала надгробие с лаконичной надписью "Помним" и попросила забыть о мраморном ангеле.

Позже, когда голова уже раскалывалась от боли и взгляд затуманился, Берил вышвырнула все содержимое стола в черный пластиковый мешок для мусора.

– Пропади все пропадом, – бормотала она себе под нос. – Сколько лет я была замужем за этим человеком и так и не узнала его до конца? А я-то думала, что мы счастливы…

Она почувствовала, как подступают к горлу рыдания, – со всех сторон ее окружали до боли знакомые, дорогие сердцу вещи. – частички памяти: альбом с фотографиями, программки оперных спектаклей, старые рождественские открытки, вырезки из газет со статьями об Эшбурнском хоровом обществе и пожелтевшими снимками. На одном из них был Арнольд – такой, каким она его впервые увидела, – высокий, темноволосый, красивый, – мечта любой незамужней девушки. Берил уставилась на знакомую фотографию, подпись под которой уже расплылась не столько от времени, сколько от слез, капавших на бумагу.

А что, собственно, она оплакивала? Ведь она его больше не любила, не любила вот уже столько лет. Задолго до его смерти умерла мечта о любви. Берил вдруг стало интересно – а хотел ли Арнольд проделать с ней те же сексуальные акты, которые так смаковали эти омерзительные журналы? Но он никогда даже не намекал на это. В чем причина? Или ему просто не хватало смелости попросить ее об этом, или он просто-напросто не находил ее достаточно сексуальной?

Берил скомкала газетную вырезку и тоже отправила ее в мусорный мешок.

– Я знаю, что несексуальна, – пробормотала она. Она на минуту склонилась над старым номером журнала "Кинематограф", на обложке которого красовалась Вивьен Ли в светлом парике, в роли Бланш Дюбуа из пьесы "Трамвай "Желание". Берил вспомнила, почему хранила этот журнал, – когда-то ей очень хотелось выглядеть так же, как Вивьен Ли. Кто-то сказал ей, что она чем-то похожа на Вивьен, и она долго носилась с этой идеей, втайне мечтая иметь такие же светлые волосы, такие же экзотично подведенные глаза. Берил подкрашивалась лишь слегка – Арнольд терпеть не мог, когда на ней был макияж.

Берил застыла, уставившись на фотографию, и в голове зарождалась идея. Теперь ничто и никто не остановит ее. Она наконец сходит к парикмахеру осветлить и подстричь волосы; она накупит море хорошей косметики; отправится в "Кассандру", самый дорогой в Эшбурне магазин женской моды, и закажет себе новый гардероб. И тогда она будет готова к тому, чтобы отправиться в поездку, организуемую хоровым обществом, – музыкальный тур по нескольким европейским столицам, включая Париж, Вену и Рим. Разумеется, обойдется это недешево. Очень недешево. Но она потратит деньги, сэкономленные на надгробии Арнольда. Он был перед ней в большом долгу.

В страшном волнении Берил вошла в салон красоты, чувствуя себя как девчонка перед первой в жизни вечеринкой. "Красивые люди" – так назывался салон, и Берил надеялась, что он оправдывает свое название. Она робко подошла к столику у входа; очаровательная девушка встретила ее приветливой улыбкой.

– Ваше имя? – спросила девушка.

– Уиллоуби, Берил Уиллоуби, – ответила она и испытала невероятное ощущение свободы, впервые за долгие годы назвав себя по имени, без скучной приставки "миссис". Она словно обретала себя вновь. Берил огляделась вокруг: в салоне кипела работа. Звучала громкая музыка, совсем не в ее вкусе, но сейчас это было не важно. Она открывала для себя новый и волнующий мир, делала первый шаг в задуманной авантюре. Девушка внесла ее имя в регистрационный журнал. Затем бросила на нее короткий взгляд.

– Вы желаете полный уход, мадам? Я правильно поняла?

– Совершенно верно. – Берил крепко сжала сумочку. Она подозревала, что ей предстоит тяжелое испытание.

Девушка обернулась и крикнула в салон:

– Шарлен!

Миниатюрная девушка с асимметрично подстриженными прямыми волосами, с феном в руках колдовавшая над прической сидевшей в кресле дамы, повернула голову.

– Да?

– Новая клиентка.

Шарлен ободряюще улыбнулась Берил. Взгляд ее был добрым, и Берил немного воспрянула духом.

– Дон пока займется вами, – сказала Шарлен, кивнув на рыжеволосую юную девушку. – Я подойду через минуту.

Дон помогла Берил снять пальто, а потом закутала в розовую накидку. Берил послушно проследовала за ней и села перед умывальником. Прежде чем Дон приступила к мытью головы, Берил с любопытством осмотрелась вокруг. Салон был оформлен в современном стиле, выдержан в розовом и черном цветах, а зеркала и двери были весьма оригинальной формы. Салон был полон женщин всех возрастов; на их лицах застыло выражение крайней отрешенности, которое возникает от чрезмерного внимания к собственной внешности. Трудно было сказать, нравилось ли им то, что они видели, вглядываясь в зеркала. Что до Берил, то ей они все казались на редкость стильными и элегантными. Если и она выйдет отсюда такой же, значит, ее деньги не пропадут даром.

В дверях вдруг возникло какое-то существо женского пола – явно с другой планеты. На ней был парик с торчащими во все стороны клочьями красного цвета, веки были размалеваны в лиловато-розовые тона и украшены накладными красными ресницами. Скулы искрились от наклеенных блесток, а губы и ногти были черными. На инопланетянке был форменный черный фартук, обута она была в красные блестящие сапоги на высоких каблуках. Она устремилась к Берил и, склонившись над ней, весело спросила:

– Кофе, радость моя?

– О да, пожалуйста.

– Мне можешь тоже принести чашечку, Адриенн, – бросила ей Шарлен. – А потом посмотри, что там с миссис Паркин, по-моему, она почти готова.

Шарлен уже расчесывала последние уцелевшие на голове клиентки пряди и, придерживая сзади зеркало, демонстрировала ей результаты своих стараний. В магнитофоне доиграла кассета, и на минуту в салоне воцарилась тишина.

– Пленка, Карен! – крикнула Шарлен девушке при входе. Затем отошла от своего рабочего кресла и направилась к Берил.

Звонок у входной двери возвестил о приходе очередной клиентки – энергичной блондинки лет сорока, искрящейся от обилия навешанных на ней золотых побрякушек.

– О, моя любимая песня! – с восторгом сказала она Карен. – Боюсь, я немножко опоздала, дорогая. Никак не могла уйти из магазина. Пришла эта старая вешалка, все перемерила, а в итоге так ничего и не купила. О, как я люблю это, – и она начала невпопад подпевать, отчаянно пытаясь вылезти из своего кремового плаща. – Там дождь начался.

Берил узнала в женщине владелицу магазина "Кассандра", что находился сразу за углом.

– Вам придется минутку подождать, миссис Де Вилль, – заметила Шарлен. – Сандра занята.

– А где же Никки? Мной всегда занималась Никки.

– Сегодня ее нет, – спокойно ответила Шарлен.

– Почему? – разгневанно спросила миссис Де Вилль.

– Не знаю. Она позвонила сегодня утром – сказала, что не придет. Вам надо подождать, – без тени волнения ответила Шарлен. Она сняла с головы Берил полотенце и принялась расчесывать влажные пряди. Миссис Де Вилль, казалось, готова была взорваться.

– Но мной всегда занималась Никки, – громко продолжала настаивать она.

– Еще кофе, Адриенн, – невозмутимо распорядилась Шарлен. Адриенн тотчас же исчезла, обрадовавшись возможности избежать взрывоопасной ситуации.

Шарлен взяла прядь волос Берил и с безразличным выражением лица стала ее рассматривать.

– У вас есть какие-нибудь пожелания? – вежливо спросила она.

Берил раскрыла сумочку и извлекла оттуда вырванную из журнала страничку, которую и вручила девушке. Шарлен, взглянув на фотографию, на мгновение задумалась.

– Это Джейн Сеймур, да? – наконец спросила она.

– Нет, Вивьен Ли, – ответила Берил. – В фильме, – совершенно по-идиотски уточнила она.

– О, я ее приняла за Джейн Сеймур, – сказала Шарлен, возвращая картинку.

– Можете сделать меня похожей? – взволнованно спросила Берил.

Шарлен улыбнулась.

– Конечно, мадам. – Подошла Дон, и Шарлен распорядилась: – Смесь номера пятьдесят три А и номера шестнадцать.

Черед полчаса длинные, до плеч, локоны, которые Берил обычно подкручивала на бигуди, сменила гладкая стрижка, мягко обрамлявшая лицо. Новая форма волос совершенно изменила ее внешность: глаза теперь казались крупнее, а черты лица стали более четкими. Затем настала очередь цвета, и волосы покрылись пенящимся кремом. Запах от него исходил отвратительный, но Берил это не смущало. Она начинала самой себе нравиться.

Миссис Де Вилль, к счастью, упрятали под инфракрасное излучение; голова ее вся была в каких-то тряпочках и серебристых прутиках. Она еще немного поворчала по поводу замены стилиста, но вскоре об этом забыла и громко болтала с окружающими. Берил подмывало спросить ее о новой коллекции магазина, но одна мысль о том, что она обратит этот энергичный поток болтовни на себя, пугала ее. Лучше уж она наберется смелости зайти в "Кассандру" и посмотрит все сама. Пришла ее очередь занять место под инфракрасными лучами, и Берил тихонько села под колпак, углубившись в свои мечты, пока на ее голову мягко струился горячий свет.

– Миссис Уиллоуби?

Берил очнулась от своих грез.

– Миссис Уиллоуби, с вами все в порядке?

Берил подняла глаза и увидела склонившееся над ней лицо Шарлен.

– Давайте я посмотрю, готово ли. – Она отодвинула металлический купол, под которым Берил блаженствовала в течение сорока минут, затем, аккуратно приподняв серебристую фольгу, вытащила прядь волос, проверив окраску. Берил разглядела, что волосы у нее стали голубыми, но ее это не взволновало. Все было так ново и интересно. Постепенно в сознание возвращались громкие звуки салона, в зеркале напротив она увидела отражение Хлои Де Вилль, нервно листавшей журнал, пока укладывали ее обесцвеченные кудри. Выглядела она довольно грозно, но Берил все-таки решила сегодня же нанести визит в ее магазин.

Вскоре, когда Шарлен закончила причесывать ее обновленные блестящие волосы, Берил смогла взглянуть на себя в зеркало. Со скучным мышиным цветом волос было покончено: из зеркала на Берил смотрела платиновая блондинка, и этот новый оттенок выгодно подчеркивал ее здоровый цвет лица. Берил сама себя не узнавала.

– Вы волшебница, Шарлен, – сказала она девушке, державшей за ее спиной зеркало. – Я и думать не могла, что такое возможно.

Шарлен рассмеялась.

– Я рада, что вам понравилось. А теперь, мадам, что вы скажете об этих ресницах? Если хотите, мы можем сделать их на несколько тонов темнее; вы даже не представляете, как это изменит ваши глаза.

Их взгляды встретились в зеркале, и обе женщины заговорщически улыбнулись.

– Хорошо, – сказала Берил, – валяйте, делайте, что хотите!

Звонок откликнулся тревожной трелью, когда Берил открыла дверь "Кассандры". Некоторые женщины из их хора – те, кто побогаче, – были постоянными клиентками этого магазина, но Берил всегда испытывала неловкость, оказываясь в его роскошном интерьере, выдержанном в кремово-бежевых тонах, среди дорогих вещей. В магазине никого не было, но внезапно, словно по волшебству, появилась Хлоя Де Вилль, представшая в образе злой феи, готовой заманить очередную жертву в свою ловушку. При виде Берил она слегка прищурилась, разглядывая клиентку, и ее грубо слепленное лицо осветилось улыбкой. Она, разумеется, немного знала Берил – в таком городишке, как Эшбурн, это было немудрено; знала она также и то, что Берил состоятельна, особенно после смерти мужа.

– Миссис Уиллоуби, какой приятный сюрприз, – запела она. – Раньше я вас здесь что-то не встречала, дорогая, не так ли?

– Нет, – ответила Берил, понимая, что теперь все пути назад отрезаны. – Я все собиралась зайти, но муж не очень-то поощрял мои желания, – соврала она.

– Ох, эти мужчины! – согласилась Хлоя, философски пожимая плечами. – Итак, что вам можно предложить? Мы только что получили новую коллекцию – совершенно изумительные вещи.

Берил опасливо посмотрела на вешалки. Вся одежда была вызывающе яркой, совсем не для нее. Здесь было изобилие блестящих тканей, крупных узоров, люрекса, шифоновых рюшей. А где же спокойные коричневые и синие тона, которым она всегда отдавала предпочтение?

– Ну, – робко начала Берил, – скажем, что-нибудь для вечернего выхода. На концерт.

– Вот то, что вам нужно, – тут же отреагировала Хлоя, протягивая ей ядовито-голубое платье с таким смелым разрезом, что Берил ни за что не смогла бы позволить себе надеть его.

– О да, это… это просто замечательно, – согласилась Берил. – Но я скорее хотела бы что-нибудь более…

– Посмотрите вот это, очень оригинальное, – продолжала Хлоя, снимая с вешалки алое платье, обильно расшитое блестками.

Берил с ужасом посмотрела на него и, набравшись смелости, спросила:

– А есть ли у вас что-нибудь в лиловых тонах?

Хлоя изумленно посмотрела на нее, словно вопрос был неуместен.

– Конечно, – проговорила она с укором. – Пожалуйста, пойдемте со мной.

В другом зале висели платья из более мягких тканей, приглушенных тонов. Хлоя опытным взглядом окинула фигуру Берил.

– Похоже, у вас десятый размер, – сказала она с видом профессионала, способного моментально определить размер, формы и вес клиента.

– О нет, двенадцатый, – сказала Берил, с удивлением поймав себя на том, что осмелилась спорить.

– Вы несправедливы к себе, – возразила Хлоя. Это прозвучало как упрек. Она уже было потянулась к вешалке, как вдруг раздался звонок в дверь. – О, простите, одну минутку, – извиняющимся тоном произнесла она. – Я оставлю вас, а вы пока взгляните сами.

Как только она удалилась, Берил, облегченно вздохнула и принялась просматривать вешалки. Она остановилась на красивом темно-лиловом платье из шелковистого джерси. "Жан Мюир" – прочла она на этикетке. Берил взглянула на цену, и дыхание перехватило. Ну что ж, подумала она, гулять так гулять. В мягко освещенной примерочной она взглянула на себя в зеркало, вновь восхищаясь своими платиновыми волосами, едва доходившими ей до скул. Она сняла скромную синюю юбку, кремовую блузку и трясущимися руками вытащила лиловое платье из полиэтиленового мешка. Мягкая, немнущаяся ткань приятно струилась меж пальцев; Берил никогда еще не примеряла ничего подобного.

Надев платье, она оценивающе рассматривала себя в зеркале, когда в кабинку постучали, и, прежде чем Берил успела ответить, дверь открылась. Хлоя стояла с целой охапкой платьев в руках, зачарованно глядя на Берил.

– Должна сказать, вы выглядите совершенно потрясающе, дорогая, – нехотя призналась она. – Я, правда, облюбовала это платье для себя, но, по-моему, вам оно больше идет.

Берил втайне согласилась с ней. Она знала, что ее фигура лучше.

– Я же говорила, что у вас десятый размер, – самодовольно сказала Хлоя. – А теперь, думаю, вам надо и из этого что-нибудь примерить. – С хищной улыбкой она протянула Берил ворох одежды.

Покидая магазин, Берил оставила в нем более двух тысяч фунтов, но ее новый гардероб этого стоил. Самое же главное было другое: этот кутеж вдохнул в нее свежие силы, она вдруг почувствовала себя молодой, беспечной, безрассудной, словно впервые за долгие годы зажила своей собственной жизнью. Берил полезла в сумочку за кредитной карточкой.

– Уезжаете куда-нибудь? – спросила Хлоя, сама любезность.

– Еду в отпуск. Что-то вроде музыкального тура, знаете ли. Собираюсь побывать в крупнейших музыкальных центрах Европы. Будем ходить в оперу, на концерты.

– О да, замечательно, – согласилась Хлоя. – Я сама поклонница Тома Джонса, – добавила она. – В нем чувствуется такой стиль, не так ли? – Берил рассеянно улыбнулась и невнятно пробормотала "да". – Но мне иногда и опера нравится, кстати сказать, – не унималась Хлоя. – Этот Фламинго все-таки хорош, правда?

На мгновение Берил растерялась.

– Доминго, – тихо поправила она.

– Да, точно, он. Я бы его из постели не выпускала, попадись он мне, – доверительно сказала Хлоя, разразившись грубым хохотом, от которого затряслись и зазвенели ее золотые браслеты.

– Спасибо, вы были очень любезны, – сказала Берил, прощаясь с Хлоей, совершенно забыв о том, что ее только что раскрутили на огромную сумму. Она подобрала блестящие черные пакеты с шелковыми лентами-ручками и вышла на улицу необыкновенно счастливой женщиной.

Облокотившись на мраморный камин, Симон Брентфорд с очевидной скукой и безразличием смотрел на привлекательную девушку, которая объявляла себя его дочерью. Она сидела напротив, на обтянутом ситцем диване, и в упор смотрела на отца. От ее взгляда он не чувствовал себя счастливым.

Его поза была хорошо продуманной. Еще в молодости он обнаружил, что томная, небрежная осанка в сочетании с презрительным взглядом полуприкрытых глаз оказывает гипнотизирующее воздействие на оппонента. В школе, будучи старостой, он таким образом добивался того, что его боялись; резкие и хлесткие, словно удары кнута, исполненные сарказма реплики способны были морально уничтожить любого мальчишку. Это же помогало ему и в Оксфорде во время студенческих дебатов, а теперь, в палате общин, он уже мастерски владел подобной тактикой.

Сейчас он пытался использовать ее в надежде обезоружить эту хорошенькую ясноглазую особу, которая, несмотря на свою молодость, была самым опасным в его жизни противником.

Элизабет устроилась на краешке кресла. Под ее холодной красотой скрывалось невероятное нервное напряжение. Она внимательно смотрела на Аманду, пытаясь по лицу угадать ее мысли. Элизабет непрерывно покручивала на пальце обручальное кольцо, и это было единственное, что выдавало ее волнение.

Вполне понятно, подробности о брошенном дитя любви, о далеко не рыцарском отношение к матери ребенка – теперь, кстати, известной киноактрисе, стань они известны публике – и на карьере Симона можно поставить крест. И это было особенно опасно сейчас, когда Симон получал от премьера недвусмысленные намеки на то, что пост в Кабинете министров ему обеспечен. Элизабет внутренне содрогнулась, представив, как пресса бросится смаковать эти пикантные новости, как отреагируют на это политические соратники Симона. В глубине души каждый, возможно, и позавидовал бы его связи с такой женщиной, как Леони О'Брайен, но большая политика диктовала свои, особые правила игры: личные интересы и пристрастия должны быть принесены в жертву общественной морали. Крах карьеры Симона, несомненно, и ее, Элизабет, жизнь превратит в сплошное страдание. Так что в интересах их обоих было во что бы то ни стало убедить девочку молчать.

Симон заговорил первым.

– Так что именно ты хочешь от меня? – спросил он. Элизабет напряглась, а Аманда беспомощно переводила взгляд с одного на другого, явно не уверенная в себе.

– Я… я надеялась… – запинаясь, начала она. Симон сощурился, словно почувствовав слабость противника, и уже ощущал себя более уверенным в исходе поединка. – Я надеялась стать членом вашей семьи. Вот чего я всегда хотела.

– Об этом не может быть и речи, – оборвал ее Симон. – Как мы объясним твое отсутствие все эти годы? К тому же, как ты сама нам только что сказала, твоей семьей были эти Уиллоуби, они тебя воспитали, и, должен сказать, вполне прилично.

– Но это же не настоящая моя семья. Я никогда не чувствовала себя ее членом. Они совсем на меня не похожи, – выпалила Аманда. Она заранее настраивалась на холодный прием, но полное безразличие Симона больно задевало. Сердце защемило, когда она поняла, что отец однозначно отказывается от нее. Второй раз в жизни. Тогда Аманда сменила тактику. – Конечно, они присматривали за мной, как могли, но я бы очень хотела учиться в университете. К сожалению, Арнольд, мой отец, – голос ее задрожал, – умер. Так что теперь я лишена такой возможности.

Элизабет смягчилась при этих словах, но Симон так и не дрогнул.

– Очень жаль, конечно, но не всегда мы имеем в жизни все, что хотим, не так ли? – парировал он. Его бойкий ответ вновь шокировал Аманду, и она поняла, что единственный способ пробить ледяной фасад этого человека – ее отца – это говорить напрямую.

– Я бы и сама смогла решить проблему с университетом, – бодро сказала она, – но это так дорого.

Элизабет испытывала неловкость от такого разговора. Она вовсе не намерена была терпеть его и дальше, но Симон вдруг сам прервал беседу.

Он отошел от камина и дернул за веревку звонка. Не обратив внимания на последнее замечание Аманды, он сказал:

– Думаю, мы можем продолжить за чаем.

– Отличная идея, ты, должно быть, устала, Аманда, – спокойно, по-дружески, сказала Элизабет, вступая в разговор.

Дверь открылась, и вошла Джанет. Пока Симон отдавал распоряжения насчет чая для них троих, Аманда пыталась разобраться в своих впечатлениях. Симон, конечно, очень хорош внешне, рассуждала она, но каков мерзавец! Даже не счел нужным притвориться, что рад увидеть свою давно потерянную дочь. Арнольд, хотя и старый дурак, и то обошелся бы с ней лучше. Элизабет, напротив, была очень мила. В ней было что-то располагающее к доверию. Аманда решила, что предпочтительнее иметь дело с женой отца, а не с ним самим.

– Аманда, – прервала Элизабет ее размышления, – думаю, тебе бы хотелось помыть руки перед чаем. Джанет проводит тебя. – Тон ее не требовал возражения, и Аманда поймала себя на том, что послушно встает и следует за приветливой экономкой.

Как только Аманда вышла из комнаты, Симон быстро подошел к жене.

– Лиз, что нам делать, черт возьми? – Элизабет же теперь точно знала, что делать; именно этого от нее и ожидал муж. Она еще никогда его не подводила.

– Проводи ее, но, ради всего святого, будь с ней предельно вежлив, дорогой.

– Ты думаешь, она обратится в прессу? – Он нервничал, был резок и тороплив. Все нужно было решить до прихода Аманды.

– Нет, если ты будешь вести себя с ней иначе, – настаивала Элизабет. – Скажи ей, что сожалеешь о том, что произошло, что ты тогда поступил так, как считал разумным, и что постараешься заслужить ее прощение.

– Все это дельце может оказаться специально подстроенным, – раздраженно сказал Симон.

– Не думаю, дорогой, – тихо ответила Элизабет. – В конце концов, это можно легко проверить.

Симон мерил шагами комнату.

– Необходимо пресечь все это в зародыше, Лиз, иначе мы можем оказаться в большой беде. – Он вдруг резко остановился и, обернувшись, с улыбкой посмотрел на жену, словно его осенила блестящая идея. – Знаю: ты поговоришь с ней, – мягко предложил он. – Ты лучше меня разбираешься в подобных делах.

Они какое-то мгновение смотрели друг на друга, потом Элизабет медленно произнесла:

– Да… неплохая идея. Думаю, мне удастся подобрать к ней ключик. – Она в очередной раз убедилась в том, как необходима Симону.

Когда Аманда вернулась в гостиную, Симона там уже не было. Элизабет, дружелюбно протягивая ей руки, тепло сказала:

– Я так сожалею, моя милая, ты, наверное, переживаешь самый тяжелый момент в своей жизни, но ты должна понять и моего мужа. Видишь ли, все это обрушилось на него как снежный ком. Когда ты вышла из комнаты, он был в таком жутком состоянии – совершенно выбит из колеи. Надеюсь, ты простишь ему недолгое отсутствие.

Недоверие, промелькнувшее в лице Аманды, испугало Элизабет: она подумала, что зашла слишком далеко. Опустившись на диван, она поспешно добавила:

– Это его кажущееся безразличие – своего рода игра. Так он привык разговаривать со своими оппонентами в парламенте. Симон – такой человек, который никогда не выдает своих истинных чувств. И он просто не знает, что делать в таких деликатных ситуациях.

– Как вам, должно быть, тяжело, – холодно заметила Аманда.

– С годами я привыкла. Но, пожалуйста, Аманда, пойди, сядь со мной. – Она жестом указала ей место рядом с собой на диване. Аманда неохотно исполнила ее просьбу, чувствуя, что разговор в том ключе, как она задумывала, не состоится, а ее, вполне вероятно, просто вышвырнут отсюда.

– Я буду с тобой полностью откровенна, – искренне сказала Элизабет. – Ты думаешь, что проиграла, не так ли? Но знай: это не так. Симон не создан для семьи. Он совсем не занимается детьми, даже не видит их толком. Его это просто не интересует, понимаешь? Для него главное – карьера. В ней вся его жизнь. Но мы, кажется, зашли в такие дебри! – сказала она с легкой укоризной и рассмеялась.

Аманда почувствовала, как закипают слезы в глазах, и Элизабет взяла ее за руку, стараясь успокоить.

– Пожалуйста, попытайся простить его. Он был очень молод, когда ты родилась, а теперь он так хочет с тобой помириться. Что скажешь? Готова ли ты простить его?

– У меня, кажется, не такой уж большой выбор, не так ли? – сухо сказала Аманда. Она чувствовала себя сбитой с толку, обезоруженной этой выдержанной, разумной женщиной, которая совершенно неожиданно оказалась такой доброй и внимательной. Ну, конечно, Элизабет с малых лет учили вести себя достойно в непростых ситуациях. В конце концов, оба они – и она, и Симон – всего лишь пытались уйти от ответственности. Аманда не мигая уставилась на Элизабет и с некоторым любопытством ждала ее следующего шага.

– Он бы хотел помочь тебе. Ты сказала, что хочешь поступить в университет? Что ж, такую возможность для способного человека нельзя отвергать. Может быть, если ты позволишь нам помочь тебе…

Элизабет, слегка взволнованная, встала и направилась к письменному столику. Открыв один из ящиков, она вытащила чековую книжку и ручку. Рассудив, что десять тысяч фунтов будет весьма разумной суммой, она вывела ее на чеке. Для Аманды это целое состояние, для них же – крохи; если считать, что это плата за возврат к прежнему спокойствию. К тому же в деньгах Брентфорды никогда не нуждались. Не торопясь, Элизабет выписала чек, спокойно и методично заполнив корешок. Затем с улыбкой протянула чек Аманде.

– Я надеюсь, это поможет, – мягко сказала она. – А теперь, думаю, тебе уже пора, я провожу тебя. Уверена, ты не обидишься, если Симон не простится с тобой. – Элизабет подошла к двери и распахнула ее; аудиенция была окончена. По пути к автобусной остановке Аманду не покидали сомнения, – хотя чек и лежал, надежно спрятанный, в сумочке, – не одержала ли она пиррову победу в этом поединке?

На следующий день Аманда приступила к осуществлению своих планов. Для начала она открыла свой счет в банке, положив на него полученные деньги. Затем известила в библиотеке о своем уходе. И наконец приступила к поискам Леони О'Брайен. С того дня, как Берил открыла Аманде имя ее настоящей матери, она скрупулезно собирала всю информацию, которая попадалась на глаза, о жизни и карьере Леони. Аманда знала, что Леони за границей – письмо из общества попечительства подтверждало это – и, если верить светской хронике, публикуемой в газетах, снимала в Риме свой первый фильм, историческую драму "Мечи на закате", действие которой происходит во Франции конца семнадцатого века. Вышло так, что фильм большей частью снимался в Италии, а не во Франции, – это обходилось дешевле. Единственной проблемой для Аманды было установить точно, где же сейчас живет мать. Она знала, что такие "звезды", как Леони, путешествуют по миру, переезжая с места на место, зачастую подчиняясь лишь своим капризам; отправляться в Италию в напрасную погоню ей вовсе не хотелось.

Ее первым шагом был звонок в "Эквити", профсоюз актеров Англии. Осторожные расспросы помогли ей выяснить, что проще всего связаться с актером или актрисой через их агентов. Узнала она и то, что агентом Леони О'Брайен был Найджел Бекштайн. Получив эту информацию, а также раздобыв номер телефона офиса Найджела Бекштайна, Аманда задумалась. Ее осенило, что, стоит ей объявиться в качестве давно пропавшей дочери Леони О'Брайен, все ее попытки разузнать что-либо разобьются о стену молчания. С другой стороны, она чувствовала, что агенты вряд ли раскрывают посторонним профессиональные секреты своих клиентов и их местопребывание, тем более если речь идет о таких "звездах", как Леони О'Брайен. Выходит, она должна найти иной способ заставить Бекштайна ответить на ее вопросы о Леони – не открываясь ему.

В совершенной растерянности Аманда решила сварить себе кофе. Затем, с чашкой в руке, она прошла в гостиную и села в кресло, поставив кофе на один из журналов Берил, раскиданных на столике. И в тот же миг внимание ее привлекла крикливая надпись на обложке – "Настоящий Джереми Айронс: Читайте наш эксклюзивный материал". Конечно же! Кинозвезды всегда разговорчивы с журналистами. С журналистами беседуют все. Она подскочила в радостном волнении и, подбежав к телефону, дрожащими пальцами набрала номер.

– Алло, – сказала она в трубку ответившему ей женскому голосу. – Говорит Аманда Уиллоуби из "Вуманз дрим мэгэзин". Мы планируем поместить материал о Леони О'Брайен и ее новом фильме. Я бы хотела поговорить об этом с Найджелом Бекштайном, если можно.

Ровно через неделю Аманда уже летела в Рим.

Найджел Бекштайн сидел в своем офисе, постукивая карандашом по зубам – неизменная привычка, сопровождавшая тяжелые раздумья. Был теплый вечер, и, хотя Найджел и снял пиджак, все равно слегка вспотел. Он ослабил узел галстука от "Гуччи" – воротник рубашки неприятно сдавливал шею. Найджел опять начинал полнеть, в этом не было сомнений. Ленч у "Иви" был, как всегда, отменный, но ему бы следовало воздержаться от сыра и пудинга. Найджел посмотрел на свой округлившийся живот. При такой нервной и напряженной работе с клиентами он должен бы был уже давно растрясти лишний жир. И вот сейчас, в довершение неприятных ощущений, вызванных обжорством, ему приходится нервничать из-за клиентки, которая никогда еще не доставляла ему беспокойства, – из-за Леони О'Брайен.

Уже второй раз звонила молодая женщина, выдававшая себя за журналистку, и просила организовать интервью с Леони. Поначалу он с удовольствием беседовал с ней; в конце концов, это была обычная просьба из "Вуманз дрим", который девушка, по ее словам, представляла, – журнала популярного и солидного. Затем, по ходу беседы, он вдруг поймал себя на том, что не видит в вопросах девушки той последовательности, которая характерна для профессиональных журналистов. Она явно нервничала и проявляла странную настойчивость в вопросах о раннем творчестве Леони, которое интересовало ее гораздо больше, чем сегодняшние работы.

В конце концов он пообещал ей переговорить с Леони насчет интервью после ее возвращения в Англию. В разговоре он подтвердил, что Леони в Риме, и лишь потом что-то насторожило его в интонациях девушки. Теперь Найджел задавался вопросом, не совершил ли он ошибку. Девушка позвонила еще раз, сообщив, что журнал готов послать ее в Рим, и попросила дать адрес Леони. Он пообещал ей перезвонить, но вот только что по его просьбе секретарь связалась с "Вуманз дрим", чтобы узнать, числится ли у них в штате некая Аманда Уиллоуби. Он совершенно не удивился, когда она сообщила, что редакции это имя незнакомо.

Теперь-то уж Аманда Уиллоуби, вздумай она вновь позвонить ему, получит вежливый, но отрицательный ответ. Но Найджел мучительно размышлял, стоит ли ему позвонить Леони и рассказать ей о девчонке. Больше всего ему не хотелось прерывать съемки в самом разгаре, да и Аманда Уиллоуби, скорее всего, очередная "звездная" фанатка, жаждущая быть поближе к своей любимице; с другой стороны, в памяти еще было живо то недавнее письмо из общества по усыновлению детей с осторожным намеком на "родственника", желающего связаться с мисс О'Брайен. Найджел тогда решил не беспокоить Леони, не отвлекать ее от напряженной работы, но сейчас вдруг подумал, что, возможно, был не прав. Если между этой девушкой и письмом есть какая-то связь… тогда именно это может объяснить некоторые странные моменты в ранней карьере Леони, о которых он сейчас вспомнил. Найджел задумчиво пробежал рукой по редеющим темным волосам и мысленно вернулся в прошлое – к своей первой встрече с Леони О'Брайен.

– Что сегодня играют? – спросила Милисент Джеймс, известный режиссер. Это была крупная женщина средних лет с коротко стриженными серо-стального цвета кудрями, умными черными глазами и всегда ярко накрашенными губами. Не было в кинобизнесе более уважаемого режиссера, чем Милисент Джеймс, но и никто не был так требователен и упрям – в этом убедились все агенты, пытавшиеся протолкнуть своих клиентов на роли в ее фильмах.

– "Тайную подмену", – ответил Найджел Бекштайн, самый молодой агент фирмы "Ходж энд Флауэрс" Милисент, которая адресовала свой вопрос вовсе не ему персонально, обернулась и увидела перед собой аккуратно одетого молодого человека с великолепной копной черных кудрей. Он был, пожалуй, слегка полноват, но его теплые карие глаза смотрели мягко и умоляюще. Милисент, которая, несмотря на свою устрашающую внешность, вовсе не была равнодушна к привлекательным юношам, слегка улыбнулась, поблагодарив за информацию.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Найджел решил представиться.

– Найджел Бекштайн, "Ходж энд Флауэрс", – сказал он, протягивая руку. К его удивлению, она ее не отвергла.

Эта встреча произошла в маленьком, битком набитом баре театра Колли Сиббер Лондонской драматической академии. Шла премьера выпускного спектакля, и театральные агенты, режиссеры, родственники и друзья, директора и продюсеры собрались en masse[3] посмотреть очередной выпуск подающих надежды молодых талантов.

Найджел был молод и честолюбив, он Берил, что рано или поздно откроет свое агентство, и потому вовсе не собирался пренебрегать возможностью завязать дружеские отношения с такой влиятельной дамой. Он пришел на просмотр от имени Питера Ходжа и Дональда Флауэрса – основателей и владельцев солидного и преуспевающего в течение уже многих лет театрального агентства. Оба они были актерами, и их профессиональное чутье в сочетании с талантом всегда помогало находить будущих "звезд" среди юных дарований.

Найджел был полон решимости показать себя с лучшей стороны, достойным членом команды. Он пришел на премьеру с твердым намерением открыть "звезду" или умереть в тщетной попытке. А пока, призвав на помощь все свое обаяние, он готов был болтать с кем угодно, кто мог бы оказать ему поддержку в настоящем и будущем. Шум в баре, однако, стоял оглушительный.

– Извините, не расслышала вашего имени, – прокричала Милисент, отпуская наконец его руку.

– Найджел Бекштайн! – проревел он в ответ. – На прошлой неделе мы с вами говорили о Дэниеле Бурне.

– В самом деле? – Ее вопрос прозвучал так, словно она не имела ни малейшего представления о том, кто такой Дэниел Бурн.

– В прошлом году он получил приз Гордона, припоминаете? – с настойчивостью продолжал Найджел. Милисент отчетливо вспомнила телефонный разговор с довольно настырным молодым человеком, который пытался уговорить ее дать Дэниелу шанс. Но они оба знали, что, с призом или без него, Дэниел был далеко не "звездным" героем. Несомненно, привлекательный внешне и довольно хороший актер; но для Найджела так и осталось загадкой, как ему удалось получить такую престижную награду. Дэниел был слишком уж флегматичный, бесстрастный, хотя надежный и упорный в работе – в общем, прекрасный парень. Найджел считал, что Дэниел был бы неплох на вторых ролях и что с возрастом, возможно, станет хорошим характерным актером.

Но сейчас ему не хватало того главного элемента, без которого нет "звезды": взрывного блеска. Это свойство не поддавалось определению; для Найджела оно ассоциировалось, скорее, с сексуальной энергией. Многие называли это харизмой или стилем; но Дэниел, великолепный внешне, хотя и обладал в какой-то степени этими качествами, никогда не смог бы зажечь своей игрой. Милисент Джеймс провести было трудно, и Найджелу так и не удалось продать ей Дэниела.

– Как идут дела? – спросил он, решив выжать максимум из представившейся возможности. Милисент сейчас работала над грандиозным проектом для лондонского театра "Олд-Вик" под руководством великого Алекса Тейлора. Поставленная в театре, пьеса затем должна была стать основой телевизионного фильма. Контракты со всеми актерами, занятыми в ней, планировали подписывать сразу на срок не менее года, профессиональные призы и финансовое вознаграждение стоили того, чтобы за них бороться; так что конкуренция среди желающих попасть в участники проекта обещала быть жесткой. В среде театральных агентов было неспокойно: заполучить в клиенты актера-претендента на роль в зарождавшемся фильме было делом заманчивым и сулило агенту-счастливчику лавры победителя.

– Все еще смотрим претендентов. Их тьма, – весело ответила Милисент. "Лгунья ты, корова, – подумал Найджел, – вы же рассматриваете только горстку избранных".

– Вам уже принесли что-нибудь выпить? – совсем не в тон своим мыслям вежливо поинтересовался он.

– Нет, но, думаю, кто-нибудь сейчас принесет. – И она огляделась по сторонам, явно утомленная беседой.

– Позвольте мне, – сказал Найджел. – Дайте-ка я угадаю. "Джи энд Ти", я прав? – торжествующе произнес он.

– Да, – ответила она, слегка раздраженная его настойчивостью. И, прежде чем она успела остановить его, Найджел пробился к бару и заказал выпивку. Когда он вернулся, Милисент уже разговаривала с Феликсом Ламонтом, известнейшим антрепренером, чью картину она очень хотела снять. – О, благодарю, – небрежно бросила она Найджелу, протянув руку за стаканом, и вернулась к прерванному разговору с Ламонтом. Найджел минуту-другую покрутился вокруг, видя перед собой лишь их спины, но было ясно, что Милисент не намерена представлять его своему собеседнику.

– Что за пьеса сегодня? – услышал он ее вопрос. "Я же только что сказал тебе: "Тайная подмена", ты, грубая сука", – подумал Найджел. Итак, было очевидно, что Дэниелу совсем не светит получить у нее роль, хотя она и обмолвилась, что его можно будет включить в окончательный список претендентов. "Не хочет связывать себе руки", – решил Найджел. Проклятье! И ведь не приняла ни одного их предложения. Поражение в поединке, который, казалось, начинался так хорошо, выбило его из колеи. Как он ненавидел эти сборища! Всегда одни и те же сморщенные лица. Каждый играет только на себя. И это перспектива всей его жизни.

Найджел на мгновение погрузился в свои излюбленные грезы. Он сидит за огромным столом, где-нибудь в Уэст-Энде, и разговаривает по телефону с Милисент Джеймс или с кем-нибудь еще, ей подобным. Нет. Именно с Милисент Джеймс, решил он. Да, он говорит с Милисент и заставляет себя упрашивать отдать ей одного из его клиентов. Суммы, которые она предлагает, бешено ползут вверх, а он все отвечает "нет". В конце концов звучит его "да" умопомрачительной цифре, при условии, что он получает персональное вознаграждение и процент от кассы.

Он глубоко вздохнул, взволнованный столь радужной перспективой. Его день придет, и Милисент будет ползать на коленях у его ног. Пронзительный звонок вернул его к реальности. Публика уже просачивалась в зал. Деньги на театр были собраны в свое время по воззванию бывших выпускников академии, и помещение театра, хотя и небольшое, было хорошо оборудовано. Вот уже несколько лет академия успешно сотрудничала с художественной школой, специализировавшейся в театральном дизайне, и ученики школы оформляли сцену, готовили костюмы для студенческих постановок. Успех такого подхода был налицо: актеров вдохновляло сознание того, что для каждого из них специально разработан костюм, а ученики художественной школы получали возможность увидеть свои работы на сцене, а не только на выставках или в эскизах.

По традиции занавес поднимали еще до прихода зрителей в зал, так что сцена была открыта вниманию заинтересованных лиц, которые могли еще до начала спектакля оценить работу дизайнеров.

Для "Тайной подмены" сцену оформили очень выразительно; чувствовался высокий стиль при одновременной простоте декораций, установленных на покатом, тускло мерцающем оловянном полу. Зловещие своды, нависавшие над сценой, создавали ощущение грядущей трагедии; одинокий стул, в витиеватом стиле рококо, был задрапирован блестящим пурпурным шелком. Зрители постепенно занимали свои места, и в гуле голосов пробивался одобрительный шепот. Уровень приглашенных был слишком высок, и от сознания этого еще сильнее бились сердца и без того взволнованных, полных надежд выпускников, томящихся за сценой в ожидании выхода.

Найджел Бекштайн занял свое место и принялся изучать актерский состав. Интересно, мелькнет ли среди этих неизвестных имен дарование, в котором он угадает неуловимое "звездное" качество? И вот свет в зале погас. Зазвучал клавесин – яростно и зловеще, эхом разнесшись над пустой сценой. Пьеса началась. Первыми вышли двое актеров; их движения были угловаты, не хватало раскрепощенности. И вот на сцене – героиня, Беатрис Джоанна, в сопровождении служанки. Найджел почувствовал легкое волнение. Актриса, игравшая роль Беатрис Джоанны, была невысокого роста, изящная, с бледным выразительным лицом; роскошные темно-каштановые волосы были зачесаны назад и схвачены лентой; на открытом лице выделялись высокие скулы. Еще до того, как она произнесла свою первую реплику, внимание зала уже было приковано к ней, и Найджел, выпрямившись в кресле, стал наблюдать. Он с интересом следил за ее движениями в ожидании услышать ее голос. И вот она заговорила.

БЕАТРИС: Да вы школяр, сэр.

АЛСЕМЕРО: Причем очень слабый.

БЕАТРИС: Ну, и к каким же наукам относится любовь, о которой вы говорите?

АЛСЕМЕРО: Из ваших уст я слышу только музыку…

Найджел был с ним вполне согласен. Это действительно была настоящая музыка. Героиня была хороша собой, и голос у нее был божественный. По ходу пьесы Найджел убедился, что она к тому же обладает индивидуальностью, умна и вместе с тем очень ранима. К концу первого действия Найджел уже твердо знал, что открыл свою "звезду". Он тут же напрочь забыл о Милисент Джеймс и, лишь когда увидел ее в баре, подумал про себя: "Ты будешь ползать на коленях гораздо раньше, чем думаешь, Милисент. Отныне я намерен представлять интересы… – тут он еще раз заглянул в программку, – мисс Леони О'Брайен. Она определенно будет "звездой", а ты будешь умолять меня всучить ей роль в твоем фильме".

Пьеса продолжалась, и Найджела все больше и больше очаровывала молодая актриса. С каждым своим выходом она все набирала уверенности, и, хотя освещение было тусклым, от одного ее появления на сцене словно становилось светлее. Теперь Найджел был одержим идеей заполучить ее, стать ее агентом, и, как только закончился спектакль, он, с трудом пробравшись и выходу, спешно покинул зал.

В театре не был предусмотрен вход за кулисы, так что ему пришлось отсиживаться в баре, дожидаясь прихода своей героини.

Найджел уже осушил изрядную порцию бренди, когда наконец появилась Леони О'Брайен – бледная и словно неземная в воздушном платье из серебристого бархата. От ее красоты у Найджела захватило дух, и в разыгравшемся воображении она предстала ему некой кельтской богиней. Найджел Бекштайн никогда не признавался в этом даже самому себе, но в тот вечер он влюбился в Леони О'Брайен. И чувство это было рождено не только ее красотой; гораздо больше взволновала Найджела та ранимость, что сквозила в ее облике; Леони словно нуждалась в его, Найджела, защите от грубого и жестокого мира. На долгие годы она займет в его сердце особое место, а сейчас, наблюдая, как стоит она, широко раскрыв глаза, смущенно принимая горячие поздравления от доброжелателей, он чувствовал, что готов ради нее на все.

Найджел быстро направился с ее сторону, протискиваясь через толпу. Нельзя было терять ни минуты.

– Мисс О'Брайен, ваша игра сегодня была великолепна. Я бы хотел стать вашим агентом, но прежде вы позволите мне купить вам что-нибудь выпить?

Леони выглядела крайне изумленной таким неожиданным предложением.

– О Боже! – воскликнула она с обворожительной улыбкой.

– Найджел Бекштайн, – сказал он несвойственным ему резким тоном, протягивая ей руку. – Так я могу купить вам что-нибудь?

– Конечно. Я просто умираю от жажды! – Когда она говорила, глаза ее раскрывались еще шире, и он разглядел, что они зеленые – глубокие и переменчивые, как море.

Не обращая внимания на толпившихся возле нее поклонников, Найджел взял ее за руку, увлекая к бару. Леони послушно пошла за ним, и он почувствовал, что она опустошена после эмоциональной перегрузки спектакля. Через мгновение он уже протягивал ей апельсиновый сок, который она заказала, и усаживал на одно из пустующих мест.

– Итак, мисс О'Брайен, – начал он, придавая своему голосу самые убедительные интонации. – Я представляю агентство Ходжа и Флауэрса и приглашаю вас в нашу компанию.

– А вы прямолинейны, мистер Бекштайн.

– К чему терять время даром, мисс О'Брайен? Вы великолепная актриса. Я убежден, что вы можете стать "звездой". И хотел бы помочь вам в этом. У Леони перехватило дыхание.

– Вы действительно так считаете?

– Я бы не стал подставлять шею, если бы думал иначе, – ответил он.

Ее глаза сияли.

– Меня не волнует, стану я "звездой" или нет, мистер Бекштайн, но я очень хочу быть настоящей актрисой. – В ее голосе, хотя и тихом, звучала решимость.

– Так вы подумаете о моем предложении стать нашим клиентом?

– Я не могу. – Она опустила взгляд.

– У вас уже есть агент? – Он был удивлен. В театральных кругах еще ни слова не просочилось о том, что кого-то из выпускников академии уже присмотрели.

– Нет. – Она еще ниже опустила голову.

– Мисс О'Брайен, есть какие-то проблемы? – В голосе Найджела звучало искреннее участие. Когда Леони наконец взглянула на него, в ее глазах стояли слезы.

– Мистер Бекштайн, вы были очень добры. Я ценю ваше предложение, у меня даже нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность. Но сейчас я не могу его принять. Если я приду к вам через полгода, не откажетесь ли вы тогда принять меня? – Она с мольбой посмотрела на него.

– Конечно, нет, – ответил он, совершенно сбитый с толку.

– Большое вам спасибо, – горячо поблагодарила Леони. – Вы даже не представляете, ВАК это важно для меня. – Слезы уже текли по ее щекам. – Извините, – она посмотрела на него в беспомощном призыве, – я не могу… – Она резко встала, опрокинув свой стул, и, прежде чем Найджел смог вымолвить слово, исчезла в толпе. Найджел, ошеломленный, остался сидеть, уставившись на полупустой стакан, оставленный ею на столе. В своей небогатой практике он впервые столкнулся со столь необычной реакцией неизвестной актрисы на предложение от одного из самых престижных театральных агентств Лондона. Наверное, это у нее от переизбытка эмоций, мудро рассудил он. Она, похоже, натура чувствительная. Несомненно, она позвонит, как только трезво все обдумает. Он тогда и предположить не мог, что пройдет почти два года, прежде чем она даст о себе знать.

А тем временем Леони ринулась к ближайшему туалету, где ее внезапно настиг страшный приступ тошноты. Предложение Найджела было заветным ключом к осуществлению ее мечты, но принять его мешало крайне важное обстоятельство. Она была на четвертом месяце беременности.

3

– Эй, Аманда! Я хочу орехов и желе, и немедленно!

– Я тоже!

Ливингстон ван дер Вельт-младший и его младший брат Уинтроп ворвались в бельевую, где гладила Аманда. Оба были в новой американской футбольной форме. Огромные накладные плечи, шлемы и наголенники на мальчиках пяти и восьми лет смотрелись гротесково и совсем уж нелепы в эту летнюю римскую жару, глядя на мальчуганов, подумала Аманда, вытирая со лба капельки пота.

Однако после первой же недели, проведенной в доме ван дер Вельтов в качестве временной няни, Аманду уже мало что удивляло в домашнем распорядке. Работу она нашла еще до отъезда в Италию по рекламному объявлению в журнале "Леди", решив тогда, что постарается продержаться на плаву как можно дольше, не влезая в отложенные десять тысяч Симона. Это облегчило ей и объяснение с Берил, которая, пожалуй, не приняла бы иной причины столь поспешного отъезда. Берил как-то странно забеспокоилась, узнав, что Аманда планирует уехать за границу на полгода. Она пробормотала что-то невразумительное о том, что сама скоро собирается в отпуск и, возможно, встретит Аманду в Риме. Это казалось столь невероятным, что Аманда не придала значения такому известию. После смерти Арнольда Берил вообще стала довольно странной, и прежде всего это касалось ее новой прически – смешно женщине ее возраста вдруг превращаться в яркую блондинку, хотя Аманда и вынуждена была признать, что смотрелось это неплохо.

Аманду слегка удивило, как легко и быстро ей удалось получить работу у ван дер Вельтов – все решил один короткий телефонный разговор, – но сейчас она отлично понимала, почему предыдущая няня так спешно покинула их дом. О самих ван дер Вельтах ничего дурного сказать было нельзя. Ливингстон ван дер Вельт, плотно сбитый тридцатилетний калифорниец, был единственным сыном исключительно состоятельных родителей и владел огромным капиталом, что позволяло ему потворствовать своей страсти к искусству. Он покупал и продавал картины по всему миру, а нынешний интерес к итальянским старым мастерам привел его в Рим, где он намеревался пожить около года. Помимо огромных доходов с основного капитала он делал неплохой бизнес и на картинах, поскольку был не только тонким ценителем, но и весьма компетентным специалистом в этой области. Его жена Хармони была высокой хилой брюнеткой с роскошной шевелюрой; ван дер Вельт познакомился с ней в Беркли, где изучал историю искусств. У нее было нервное худое лицо и строгие манеры – Аманда вскоре узнала, что Хармони была примерной слушательницей курса восточной философии и на все жизненные вопросы искала ответа в религиозных учениях.

Проблема же семейства ван дер Вельтов состояла в том, что никто из родителей, как оказалось, не имел власти над детьми, этой парочкой маленьких сорвиголов; причем Хармони была особенно безразлична к их шалостям и словно не замечала вызывающего поведения. Аманда проникалась все большим сочувствием к своей предшественнице и уже начинала задумываться, как долго она сама сможет продержаться в этом доме.

– Эй, давай же, леди, я есть хочу, – сказал Ливингстон-младший, цитируя героя нового полицейского видеофильма и лениво постукивая по гладильной доске своими новыми бутсами.

– И я тоже, – эхом отозвался Уинтроп, во всем подражавший братцу.

– Вы только что позавтракали, так что заткнитесь… и хватит играть в футбол в доме, – с раздражением сказала Аманда, поймав запущенный в нее Ливингстоном мяч и отшвырнув его обратно. Мальчуган схватил мяч и стал носиться по комнате. Уинтроп бегал за ним с восторженными воплями. Ливингстон оступился, и оба завалились в корзину с чистым бельем, которое Аманда только что отгладила.

– Прекратите это! Прекратите сейчас же! Вы, маленькие чудовища! – Аманда с грохотом отставила утюг и, подхватив малышей, вынесла их из бельевой. – Шельмецы! Это же глаженое белье! Убирайтесь отсюда и играйте в саду! – Дети злобно уставились на нее, но не шелохнулись. – Ну же, убирайтесь, или я задам вам трепку! – Аманда с угрожающим видом двинулась на детей, и в этот момент в дверях показалась Хармони.

– Мамочка, мамочка! Не позволяй Аманде лупить меня! – подлетел к матери Ливингстон-младший.

– Аманда, милая, что происходит? – мягко спросила Хармони.

– Прошу прощения, миссис ван дер Вельт, но я только что погладила белье, а это отнимает так много времени, – сказала Аманда. – Мальчики же совсем расшалились.

– Я говорила вам обоим, чтобы вы играли на улице, пока не придет папа, – нежно сказала Хармони.

– О'кей, мам, – ответил Ливингстон-младший, впервые беспрекословно подчинившись матери, что еще больше взбесило Аманду.

Братья исчезли на кухне и с дикими криками выбежали оттуда в сад. Вскоре донесся стук футбольного мяча и внезапно – сильный треск, явно сопровождавший падение каменной урны с цветами, украшавшей террасу. "Маленькие педерасты, – подумала Аманда, – чтоб вы свалились в бассейн и потонули". Она начала собирать раскиданное белье; Хармони наклонилась помочь ей.

– Они не слишком-то легкие дети, миссис ван дер Вельт, – сказала Аманда, словно оправдываясь за свои крамольные мысли. Она знала, что Хармони категорически запрещает телесные наказания, а терять работу так скоро Аманде вовсе не хотелось. – Спасибо, – добавила она, когда Хармони аккуратно сложила в корзину поднятое белье.

– Не стоит, – ответила Хармони, как всегда игнорируя замечание Аманды. Аманде иногда казалось, что Хармони живет, словно не замечая вокруг ничего, что могло бы вызвать у нее отрицательные эмоции.

Аманда вновь принялась за работу. Хармони какое-то время смотрела на нее, потом тихо спросила:

– Почему у меня такое чувство, что в вас живет какая-то глубокая драма? – Она внимательно изучала Аманду. – Вы имеете отношение к театру? – Слово "театр" она произнесла по-особому: "тэатр".

Поколебавшись, Аманда ответила:

– Пожалуй, что да. Моя мать актриса.

– Неужели? Наверняка я ее знаю. – В голосе Хармони, однако, не прозвучало особой заинтересованности, словно, лишний раз проверив свою интуицию, она уже уносилась в своих мыслях в совершенно ином направлении.

Но в тот короткий миг, пока Хармони еще не окончательно воспарила к иным высотам, Аманда решила воспользоваться представившейся возможностью.

– Да, она актриса. Кстати, у вас здесь нет знакомых в театре… или кинобизнесе, а, миссис ван дер Вельт?

В доме ван дер Вельтов всегда было много гостей: богатые, путешествующие по миру друзья охотно навещали их, будучи проездом в Риме; а при таких обширных связях в Калифорнии, думала Аманда, рано или поздно непременно должен был объявиться кто-нибудь и из мира кино. Свободного от работы времени у нее было крайне мало, так что она почти не продвинулась в своих поисках Леони О'Брайен, поэтому-то знакомство с кем-нибудь, кто имел отношение к киноиндустрии, во многом облегчило бы ей задачу. Однако Аманда не очень-то надеялась на везение и едва поверила своим ушам, когда Хармони ответила:

– Конечно, милая. Сегодня вечером у нас обедают Джулиус и Мэми Кинг. Джулиус – старший вице-президент "Глобал пикчерс". Они большие друзья родителей Ливингстона.

И, не дожидаясь ответа, она выплыла из комнаты, бурча что-то себе под нос, оставляя Аманду в лихорадочных раздумьях. Король кинобизнеса в этом самом доме – об этом даже подумать было страшно. Уж он-то наверняка знает все, что происходит в кинематографе Рима. Теперь от нее требовалось лишь продумать, как встретиться с ним и задать несколько вопросов.

Оставшись наконец одна, Аманда закончила гладить и аккуратно сложила белье в шкаф. Затем она поспешила в свою комнату, где ее ожидала еще одна находка, которая поможет найти след матери. В начале недели она обнаружила в местном газетном киоске, торгующем иностранной периодикой, старый номер журнала "Хелло!". Аманде он страшно понравился, и она попросила оставлять для нее каждую неделю по экземпляру. Как раз сегодня утром она выкроила десять минут, чтобы сходить за последним номером, и каково же было ее изумление, когда на обложке журнала она увидела фотографию Леони с хвастливой надписью: "Леони О'Брайен приглашает побывать в ее римских апартаментах". Это было как знамение, но Аманда была так занята целый день, что до сих пор так и не смогла рассмотреть журнал.

Она взлетела по лестнице в свою комнату и, схватив со стола "Хелло!", кинулась на кровать. Быстро пролистав первые страницы, она нашла знакомые фотографии. Вот Леони на съемочной площадке фильма "Мечи на закате" в новой для себя роли продюсера; вот она в своей роскошной римской квартире с "близким другом" Робом Фентоном, звездой кинокартины. Аманда внимательно изучала фотографии, уделяя особое внимание крупным планам Роба. Она знала, что у матери есть приятель, но представляла его ровесником или кем-то постарше. К ее изумлению, Роб был молод и очень красив; Аманда еще не встречала мужчин привлекательнее. Что он делает с такой немолодой женщиной, как Леони? Надо признать, что и она очень красива, но ведь совсем не годится ему по возрасту.

Это несправедливо, с укором подумала Аманда; несправедливо, что Леони живет такой жизнью. Если бы она была настоящей матерью, если бы серьезно отнеслась к своим обязанностям и не бросила дочь, сейчас Аманда жила бы в такой же шикарной квартире, с таким же сексуальным мужчиной, как этот Роб Фентон Леони не заслуживала всего этого, да, откровенно говоря, была просто стара; в то время как она, Аманда, могла предложить мужчине неизмеримо больше. Внешне она была копией матери, но красота сочеталась в ней с молодостью. А если Роб Фентон увидит ее, интересно – предпочтет ли он ее Леони? Аманда приехала в Рим с твердым намерением найти и увидеть мать. Сейчас, глядя на фотографии Леони и Роба, она уже подумывала и о том, не встретиться ли ей и с любовником матери.

Листая страницы журнала, она разглядела и маленький снимок palazzo, в котором жили Леони и Роб. В заметке говорилось, что он находится в самом сердце Рима, совсем рядом с Пьяцца Барберини. Это было недалеко и от респектабельного квартала Париоли, где находилась вилла ван дер Вельтов, – стоило лишь пересечь парк Виллы Боргезе. Аманда решила прогуляться туда в свой следующий выходной и попробовать найти этот дом. Что ей теперь до каких-то Кингов, которые придут сегодня вечером? Дела шли намного лучше, чем она смела надеяться.

Очередная выходка Ливингстона-младшего оказалась весьма кстати. Аманда наконец нашла хороший предлог, чтобы покрутиться около входной двери в момент приезда Джулиуса Кинга и его супруги. В тот день, уже ближе к вечеру, мальчики на пару часов отвлеклись на видеоигры, уединившись в кабинете – одной из комнат, выходивших в огромный квадратный зал виллы. Потом, когда Аманде все-таки удалось заставить их пойти спать, Ливингстон вдруг решил, что ни за что не ляжет, не сыграв еще одну партию уже в своей спальне. Игра, которую он затребовал, осталась, разумеется, внизу, в кабинете. В любой другой день Аманда приказала бы ему заткнуться и не раздражать ее своим нытьем, но, поскольку вечер был для нее особый и приближался час, когда должны были явиться Кинги, она решила уступить.

Не спеша она спустилась в кабинет и принялась за поиски кассеты – медленно, тщательно разбирая груду сваленных на полу видеоигр, внимательно прислушиваясь к звонку в дверь, который возвестил бы о приходе гостей. Вот и он, а вслед за ним – звонкие каблучки горничной Патриции. Затем послышались голоса ван дер Вельтов, выплывших из гостиной навстречу гостям.

– Привет, Хармони. Милая, да ты выглядишь просто восхитительно, – донесся до Аманды женский голос.

– Ну, Ван, местечко ты себе подобрал что надо, – пробасил мужской голос. – Прямо-таки отголосок Ренессанса… или это декорации из "Бульвара Сансет"?

Реплика вызвала взрыв хохота, и в этот момент из кабинета, зажав в руне видеокассету, которую на самом деле нашла уже минут пять назад, выкатилась Аманда. Гости обменивались приветствиями, стоя в центре зала.

– О, прошу прощения, – сказала она сконфуженно, но так, чтобы ее присутствие стало заметно. – Я не знала… я просто искала кассету для Ливингстона. – И она протянула ее как вещественное доказательство. Аманда знала, что демократичность ван дер Вельтов не позволит им проигнорировать ее, раз уж она себя обнаружила.

– А, Аманда, – сказала Хармони, не слишком восторженно встретив ее появление. – Мэми, Джулиус, это Аманда, новая няня наших мальчиков. Аманда, познакомься с нашими дорогими друзьями – мистером и миссис Кинг.

С этими словами Хармони отвернулась, явно рассчитывая, что Аманда исчезнет, но у той были другие планы.

– Я счастлива встрече с вами, – выдохнула она, уставившись на Кингов и в особенности на Джулиуса – плотного седовласого мужчину, чьи маленькие лукавые глазки загорелись при виде такой очаровательной девушки. – Миссис ван дер Вельт говорила мне, что вы очень большой авторитет в кинобизнесе. Это, должно быть, так замечательно.

Аманда несла явную чушь, но, похоже, это сработало. Джулиус Кинг взял ее руку, и выражение благосклонности отразилось на его помятом лице.

– Только не говорите мне, что вы бы хотели работать в кино, малышка. Я ни за что не посоветую вам этого, иначе наживете себе такую же язву, как и у меня. – Вокруг расхохотались.

– О, нет. – Аманда выглядела смущенной. – Я не смею и мечтать об этом. Просто я очень люблю кино, и мне безумно интересно, как же делаются фильмы.

– Что ж, милая, если бы мы сейчас были в Лос-Анджелесе, я бы с удовольствием организовал для вас тур по нашим студиям, но… – Джулиус заколебался, взглянув на супругу – упитанную миловидную матрону, которая тепло улыбалась Аманде, – и примолк.

– Джулиус хочет сказать, милочка, что мы сейчас в Риме с совершенно иными целями. И даже близко не подойдем к "Чинечитта".

– О, как жаль. – Крайняя досада отразилась на лице Аманды. Она знала, что "Чинечитта" означает римские киностудии. Если бы она могла появиться там с рекомендацией от Джулиуса Кинга – для нее это был бы идеальный вариант.

– Послушай, если тебе так хочется встретиться с кем-нибудь из мира кино, почему бы тебе не отправиться туда, где собирается молодежь? – Джулиус обернулся к Мэми. – Как называется тот ресторан, о котором нам говорил Энрико? Там, где сегодня толкутся юнцы?

– "Ла Моска", – сказала Мэми. – Это действительно милое местечко в Трастевере.

– Аманда, дорогая, – сказала Хармони донельзя сладким голосом. – Ты не думаешь, что Ливингстон уже заждался?

– О, конечно. – Аманда с радостью восприняла намек, поскольку уже получила весьма полезную информацию. Она подарила Джулиусу лучезарную улыбку, Мэми – более сдержанную. – Большое вам спасибо, мистер и миссис Кинг. Надеюсь, вы останетесь довольны отдыхом в Риме, – пропела она и быстро устремилась вверх по лестнице, мысленно уже планируя свой следующий шаг.

Ресторан "Ла Моска" находился в полуподвале одного из красивейших средневековых строений римского квартала Трастевере – некогда беднейшего в городе, а сейчас – самого колоритного. По вечерам посетители занимали столики на улице, в уютном дворике, усаженном цветами, но днем палящий зной загонял их в прохладный зал ресторана. Интерьер его был самым что ни на есть примитивным: белые оштукатуренные стены, голый дощатый пол; но еда была отменной и дешевой, так что trattoria никогда не пустовала. Это было излюбленным местом отдыха актеров, писателей и художников, и его быстро приметила и съемочная команда "Мечей на закате".

Спускаясь по выщербленным каменным ступеням, ведущим в подвал, Аманда уже чувствовала пикантный аромат итальянской кухни – смешение чеснока, оливкового масла и специй. Зал был полон. Шум стоял оглушительный. Аманду охватила паника. Свободных мест совсем не было; какую глупость совершила она, не заказав заранее столик. Растерянная, она застыла на нижней ступеньке.

– Buongiorno, signorina, – воскликнул жизнерадостный приветливый официант средних лет, проносясь мимо с подносом, уставленным едой, ловко удерживая его на высоко поднятых руках. – Un momento, per favore. – Аманда послушно ждала, но, оглядываясь вокруг, даже представить не могла, где он сможет найти для нее местечко; зал, казалось, вот-вот лопнет от наплыва посетителей.

Она увидела, как официант остановился возле длинного стола, за которым расположилась шумная компания симпатичных молодых людей примерно ее возраста. Он пробормотал что-то одному из них – стройному темноволосому юноше, лицо которого показалось Аманде знакомым. Юноша взглянул на нее, улыбнулся и выразительно кивнул. Когда официант возвратился к Аманде, на его лице сияла лукавая улыбка.

– Va bene, signorina? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Per una?

– Si, grazie, – робко ответила Аманда. Она проследовала за ним к столу, где сидел темноволосый молодой человек. Тот галантно встал при ее появлении и жестом показал на свободное место рядом с ним.

– Ciao, signorina, come sta? – спросил он. Его карие глаза смотрели весело.

– Bene, grazie, – ответила Аманда.

– Ah, Americana! – воскликнул он.

– Non, Inglesa, – поправила Аманда.

– Я – Джованни Фрескальди, – представился он, усаживаясь рядом.

– Аманда Уиллоуби, – проговорила она, протягивая руку. К ее великому смущению, он взял руку и поцеловал.

– Привет, Аманда. Я рад встрече с тобой.

Тут к нему обратилась одна из девушек, сидевших напротив, и он опять перешел на бешеный ритм итальянского. Аманда, со своими бедными познаниями в языке, выхватывала из разговора лишь отдельные знакомые слова. Довольно часто мелькало слово "Чинечитта". Возможно ли, что ей все-таки удалось найти киноактеров, о чем и говорил Джулиус Кинг?

Официант уже стоял около нее в ожидании заказа. Аманда беспомощно посмотрела в меню, но Джованни пришел ей на выручку.

– Вы должны попробовать минестроне, синьорина, – решительно сказал он. – Это лучшее блюдо здесь.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, Джованни, – с улыбкой похвалила Аманда. В его внешности действительно было что-то знакомое. На кого же он все-таки похож? – Вы студент?

Джованни рассмеялся.

– Нет-нет-нет, я актер. Мы все здесь актеры. Сейчас снимаемся в английском фильме, так что приходится немного говорить по-английски.

– О, как интересно! – воскликнула Аманда, в самом деле взволнованная услышанным. – И что это за фильм? – Она затаила дыхание.

– Он называется "Мечи на закате", – гордо ответил Джованни, – а я – дублер Роба Фентона.

Аманда сделала глоток вина, стараясь скрыть волнение. Вот кого напоминал ей Джованни, хотя и был моложе и смуглее Роба, которого она видела на фотографиях.

Джованни явно рассчитывал, что на девушку произведет впечатление его работа; так оно, собственно, и было, хотя эффект оказался не таким сильным, как он ожидал.

– Это здорово, – с восхищением сказала она. – Вы, должно быть, прекрасно справляетесь со своей ролью. – Аманде казалось, что она в совершенстве освоила образ "ушибленной" театром.

– Вы тоже актриса? – вклинилась в их разговор сидевшая за столом миловидная длинноволосая блондинка, которая с интересом слушала их беседу.

Аманда сокрушенно покачала головой.

– Нет, но очень хотела бы ею стать.

– Тогда вы обязательно должны прийти к нам в студию! – с энтузиазмом сказал Джованни. – Может быть, вас там и приметят. – Эти слова вызвали общий хохот. Аманда тоже рассмеялась; да, может, ее и "приметят".

– Да, конечно. Я бы очень хотела, – выпалила она. – Когда можно прийти?

– А когда вы свободны? – спросил Джованни.

– Я работаю в одной американской семье, присматриваю за детьми. Когда мальчики в школе, у меня есть немного свободного времени.

– О, americanos. Они хорошо платят, да? – спросил он с живым интересом. – Моя сестра София – повар. Она очень хочет работать на americanos.

– Платят неплохо, – ответила Аманда. – Если хотите, я могу спросить мою синьору, может, кому-то из их друзей нужен повар.

– Очень любезно с вашей стороны, синьорина Аманда, – Джованни посмотрел на нее с обезоруживающей улыбкой.

В этот момент принесли ее суп. Он вовсе не выглядел как минестроне, которые она ела раньше, но запах от него исходил отменный. Она зачерпнула первую ложку. Суп был очень вкусный. Пока она ела, вокруг опять шла трескотня на итальянском. Аманда постепенно начала кое-что улавливать из разговора и поняла, что речь шла о съемках. Упоминалась и Леони, но, к великой досаде, Аманда не смогла понять, что именно говорили о ней.

Вскоре Джованни опять обратился к ней по-английски.

– Эти americanos, на которых вы работаете, где они живут? – закинул он удочку.

– В Париоли, – ответила Аманда.

Джованни присвистнул.

– Очень дорогое местечко. Там живут только самые богатые.

Аманда поняла намек.

– Я правда спрошу у них насчёт работы для вашей сестры, – честно пообещала она.

Джованни ослепительно улыбнулся.

– А я правда приведу вас в студию посмотреть, как мы работаем, – ответил он.

– Когда я могу прийти? – спросила Аманда.

– Когда у вас следующий выходной?

– В четверг, – быстро сообразила Аманда.

– Хорошо. Тогда в четверг увидимся на "Чинечитта".

– А куда мне подойти? – волнуясь, спросила она. "Чинечитта" вполне могла оказаться огромной киностудией.

– Спросите меня в приемной у главного входа, – доверительно сказал Джованни. – Джованни Фрескальди, который работает в "Мечах на закате", – добавил он, гордо вскинув голову.

– А почему вы сегодня не работаете? – спросила Аманда, подчищая тарелку.

– Сегодня снимают крупным планом героиню и главного злодея, – ответила блондинка. – Массовка не требуется, – и она скорчила гримасу.

Аманда попробовала задать еще один вопрос:

– А мисс О'Брайен и мистер Фентон заходят сюда когда-нибудь?

– О да, очень часто, – ответил Джованни.

– А почему их сегодня нет? – За столом переглянулись; раздались сдержанные смешки.

– Свои выходные они обычно проводят в постели, – просто объяснил Джованни. Аманда вдруг мимоходом вспомнила Арнольда с Берил и вновь подумала, какие же они разные – ее настоящая мать и приемные родители.

Роб Фентон в свои двадцать пять лет уже был искушен и в жизни, и в женщинах; приятная внешность и природный шарм были ему хорошими помощниками в этом. Хороший актер и хороший любовник, преуспевающий в карьере, с красивой женщиной рядом – словом, мир открывался ему самой радужной стороной, и Роб был намерен получить все сполна.

Он ловко лавировал в бешеном потоке римского транспорта в своем серебристом "мерседесе" – самом ценном его приобретении, сделанном после успешного телесериала в прошлом году. Легкий бриз ворошил его темные волосы; Роб, довольный, улыбался, думая о Леони и их последней близости. Леони тоже была его удачным приобретением: благоприятным для его имиджа, лестным для самолюбия. В ней, несомненно, был класс, да и связь с ней была совсем не лишней для карьеры Роба. До Леони в его жизни было много хорошеньких девушек, но ни с одной не задержался он дольше нескольких недель. Роб всегда увиливал от серьезных отношений. Он был молод, а в мире было так много красивых женщин, которые к тому же так легко подпадали под его обаяние. "Зачем же связывать себя по рукам и ногам, – рассуждал он, – если можно так беззаботно резвиться?" Разумеется, не все девушки разделяли его свободные нравы. Роб пережил пару неприятных историй, слезливые обвинения в эгоизме и равнодушии. Но ему почти всегда удавалось убедить девушку в своей правоте, а уж если она не соглашалась – что ж, это было не так уж и важно. В очереди всегда стояла другая.

С Леони все было иначе. Она бы никогда не потерпела подобного обращения – об этом даже и речи быть не могло. Роб хорошо усвоил, что любой его взгляд, обращенный на другую женщину, – пусть даже и мимолетный, ничего не значащий, – может обернуться катастрофой. Ему было тяжело, но весь год, что они провели вместе, он оставался верен Леони – она стоила того. Да, почти верен. Он, конечно, понемногу флиртовал, но это не считалось.

Леони была женщиной, сильной во всех отношениях. Сказывались и жизненный опыт, и природный дар, и годы успеха. В отношениях с ним она никогда не подчеркивала своего превосходства – да он бы и не потерпел этого, – но иногда ее поведение нет-нет да и напоминало ему, что свой первый большой успех она познала на сцене, когда он еще только появился на свет. В такие минуты он начинал задумываться, как долго может продлиться их связь. Хотя Леони и была все еще безумно хороша, нельзя было отрицать того, что пик ее расцвета уже позади, в то время как Роб лишь приближался к своему.

Машина, шедшая впереди, затормозила, и Роб раздраженно нажал на клаксон. Ох уж этот римский транспорт, будь он неладен, – вечно одно и то же. С каким бы запасом времени ты ни выехал, все равно застрянешь в пробке. Роб взглянул в боковое зеркальце. Сзади, маневрируя среди остановившихся машин, к нему приближался мопед. Роб лениво наблюдал за его движением. Это был, пожалуй, единственно разумный способ передвижения в Риме – конечно, если ты достаточно храбр. Мопедом управляла красивая девушка с длинными рыжими волосами. Было в ней что-то смутно знакомое. Видел он ее когда-нибудь или это была другая, похожая на нее? Роб улыбнулся про себя. Рим был полон хорошеньких девушек – за это он и любил этот город, – и многие из них были рыжеволосые. Машина впереди тронулась, и Роб завел двигатель, приготовившись ехать дальше. Когда он вновь посмотрел в зеркало, девушки уже не было.

Через двадцать минут, приехав на студию, он уже и думать о ней забыл, но, выйдя на репетицию после установки света, тут же узнал ее, увидев со своим дублером Джованни. Они стояли у края площадки, о чем-то серьезно беседуя. Заинтригованный, Роб подошел ближе, чтобы рассмотреть девушку повнимательнее. Она действительно была очень привлекательна. Интересно, где это Джованни подцепил ее.

– Ты что, собираешься всех хорошеньких девушек держать при себе, Джон? – спросил он, приближаясь и с улыбкой глядя на девушку. Роб с первого же дня съемок обращался к Джованни, называя его на английский манер, и новое имя так к нему и приклеилось. Англичане из съемочной группы с легкой руки Роба тоже звали его Джоном, и теперь Джованни охотно откликался сразу на два имени. Он взглянул на Роба и ухмыльнулся.

– Это моя новая знакомая, – осторожно сказал он. – Аманда, детская няня.

Аманда слегка разозлилась – совсем ни к чему было акцентировать внимание на ее положении. Ну ничего, это ненадолго, подумала она. Очень скоро придет день, когда она встанет рядом с Фентоном в ослепительном сиянии устремленных на нее прожекторов и камер, – популярная, талантливая актриса.

Роб протянул Аманде руку, с интересом наблюдая за ней.

– Роб Фентон, – представился он. Она действительно была очень красива, и, странное дело, он не мог избавиться от ощущения, что она напоминает ему Леони. Конечно, виной всему был цвет волос, но Леони наверняка выглядела так же, когда была молодой.

– Аманда – большая поклонница мисс О'Брайен, Роб, – объяснил Джованни. – Она так хотела встретиться с ней…

– Я видела все фильмы с ее участием, – восторженно сказала Аманда, – по-моему, она просто великолепна.

– Как ни странно, я тоже так думаю, – лукаво усмехнулся Роб. – Кстати, вы чем-то с ней похожи, один и тот же тип, – добавил он, откровенно разглядывая ее с ног до головы. Аманда сделала вид, что не заметила, как его взгляд задержался на ее груди, так что она почувствовала, насколько хлипким прикрытием оказалась майка.

– Вы правда так думаете? Я мечтаю когда-нибудь увидеться с ней, – вздохнула она.

– Я пригласил Аманду прийти к нам в студию, но сегодня мисс О'Брайен как раз здесь и нет, – извиняющимся тоном произнес Джованни.

– Хорошо, давайте посмотрим следующую сцену, – донесся до них голос Дэйва, первого помощника режиссера.

– Вы обязательно должны навестить нас еще раз, Аманда. – Роб окинул ее теплым взглядом, который шлифовал не один год. – Я уверен, Леони с удовольствием встретится с вами. – В глубине души он очень сомневался в этом. Девушка была слишком молода и привлекательна.

– Мистер Фентон, прошу вас! – взревел помощник режиссера, с неодобрением наблюдавший за ними издалека. Дэйв Келли был страстно влюблен в Леони. Они работали вместе в нескольких картинах, и вот сейчас, впервые выступая в роли режиссера, Леони обратилась именно к нему за помощью. Дэйв знал, что стоило Леони отлучиться, как Роб тут же начинал болтать с любой смазливой девчонкой, и иногда, как догадывался Дэйв, дело одной болтовней не ограничивалось. Ему было не по душе видеть это, да к тому же он не хотел, чтобы Роба отвлекали от работы. Пока все шло гладко, но с такими непрофессионалами, как Роб Фентон, никогда нельзя ничего загадывать.

– Извините, я должен идти, – сказал Роб. – До скорой встречи, надеюсь. – Он шутливо улыбнулся Аманде и поспешил на съемочную площадку.

Раздался громкий звонок, возвещавший о начале репетиции.

– Мне, наверное, лучше уйти, – прошептала Аманда Джованни.

От него тоже не ускользнуло, как Роб смотрел на нее. Ему нравился Роб, но он не заблуждался насчет его отношений с женским полом.

– Все в порядке, я могу сама найти выход, – сказала Аманда, когда Джованни направился провожать ее.

– Ты уверена? Так ты не забудешь насчет Софии, а? Скажи им, что она очень хорошая девушка, – рассмеялся он и помахал ей на прощание.

Аманда терпеть не могла, когда ей напоминали о том, кем она работает; но это ведь временно, уговаривала она себя, взбираясь на свой мопед. Ее планы начинали осуществляться. Это будет неизъяснимое удовольствие – соблазнить Роба Фентона.

Тони Снеллер был журналистом. Журналистом, которого Роб окрестил бы помоечником. Тони зарабатывал на чужих горестях, копаясь в трагедиях чужих судеб, расписывая их в своих статейках и вынося на всеобщее обсуждение. Может, и не таким уж мерзким будет на самом деле сексуальный скандал, не так ужасна катастрофа, но Снеллер все исказит, приукрасит, доведет до уровня сенсации – таковы были правила его грязной игры.

Именно Снеллер и ожидал сейчас Леони в одном из самых изысканных ресторанов Рима "Ла Калландра". Впервые в Риме, Снеллер так и остался равнодушным к прелестям вечного города; его красота и история ровным счетом ничего не значили для него. К тому же его отягощенный излишним весом организм плохо переносил одуряющую жару – Снеллер страшно потел, – не спасал даже кондиционер, работавший в ресторане.

Задание, которое он получил от редактора, было предельно лаконичным: "Покопайся как следует в Леони О'Брайен и Робе Фентоне".

– С какой стороны зайти?

– Не будь кретином. У нее большие сиськи, и живет она с красавчиком, который ей в сыновья годится. Ты можешь представить себя в роли любовника собственной матери?

Снеллер содрогнулся. С собственной женой-то переспать – и то для него была мука; крайне редко снисходил он до этого и жаловал свою близость как величайшую милость. Жена не отличалась хрупким телосложением и со спины скорее напоминала задок автобуса девяносто третьего маршрута, но Тони не прельщала перспектива ухаживать за собой самому. Он уже испытал все прелести самообслуживания – когда впервые пробовал себя в журналистике, практикуясь в "Саут Лондон бьюгл". Стало невмоготу терпеть грязную посуду и все разрастающуюся кипу грязной одежды. А монодиета из жареной фасоли с убийственными индийскими приправами нанесла сокрушительный удар по его внутренностям. Тони огляделся вокруг и нашел свою Мэри, которая часть дня работала в местной прачечной, привязанная к матери-инвалиду, которую могла оставить одну лишь на несколько часов – только чтобы успеть заработать хоть немного денег в качестве прибавки к вдовьей пенсии и пособию по инвалидности, которые полагались матери.

И все же интервью с Леони стоило того, чтобы промучиться неделю в Риме. Он так давно мечтал об этом. Раньше она категорически отказывалась иметь дело с ним и его газетой, но на этот раз они с редактором прибегли к уловке. К мисс О'Брайен обратились якобы из иллюстрированного воскресного журнала с просьбой дать интервью в связи с ее новой ролью – ролью режиссера. Интервьюером обещали прислать Джастина Гамильтона-Брауна – самого популярного в журналистских кругах писателя, который недавно возвратился из Голливуда с блестящим материалом о Гленне Клоузе. Просили разрешения также и на публикацию ряда снимков. Идея сработала блестяще, но Тони начинал чувствовать себя неуютно. Одно дело – договориться о встрече, но как отреагирует Леони, увидев его, Тони, вместо обещанного Гамильтона-Брауна? Он был наслышан о темпераменте Леони и вовсе не жаждал испытать его на собственной шкуре. Чтобы успокоить нервы, он заказал еще водки.

Ее принесли одновременно с появлением Леони – холодной и элегантной в бледно-голубом льняном костюме. Тони поднялся на нетвердых ногах, чтобы поприветствовать ее, опасливо ожидая, пока она подойдет к его столику в темном углу ресторана. Любопытные посетители закрутили головами, наблюдая за Леони.

– Мисс О'Брайен, – приветствовал ее Снеллер самым любезным тоном.

Официант, склонив голову, отодвинул для нее стул и ждал, пока она сядет. Леони остановилась у столика и гневно уставилась на Снеллера.

– Вы не Джастин Гамильтон-Браун. Вы Снеллер, так ведь? Из "Глоуб"? – Имена и названия слетали с ее губ как оскорбления.

– Я временно прикреплен к "Кроникл", – поспешил вставить Снеллер, – вы ведь знаете, что мы входим в одну группу. – На Леони его слова, казалось, не произвели никакого впечатления. – Сожалею об этой путанице, – продолжал Снеллер, – я знаю, вы ожидали увидеть Джастина, но он задерживается в Индии, и редактор послал меня, чтобы я провел кое-какую подготовительную работу. – Его объяснения, и он это знал, выглядели неуклюжими. Грубые манеры Леони повергли его в величайшее смятение.

– Понятно, – сказала она, неохотно присаживаясь к столику.

Официант вновь поклонился, и Леони заказала минеральной воды.

– Почему со мной никто не связался предварительно? – спросила она, строго глядя на Снеллера.

Тони глотнул водки для храбрости.

– "Кроникл" очень заинтересован в этом материале. Зная, какой напряженный у вас распорядок, они подумали, что будет удобнее, если мы сначала сделаем серию снимков и, чтобы не слишком вас беспокоить, выясним, какие вопросы вы бы хотели затронуть в будущем интервью. Потом, если Джастин будет еще занят, он сможет провести это интервью по телефону, а я заранее подготовлю ему перечень тем. И тогда уже в первое воскресенье будущего месяца мы сможем все опубликовать. – Он сделал еще глоток.

– Меня не устраивает интервью по телефону, – сказала Леони. – Ничего хорошего из этого не получается. Я не возражаю сделать несколько фотографий – пусть даже и на этой неделе, но что касается интервью… Я всегда считала, что стиль Гамильтона-Брауна – это беседа по душам, один на один.

– Да, обычно это так и происходит. – Тони нервно ослабил узел галстука. – Но в случае с этим материалом очень поджимают сроки.

– А почему нельзя перенести на следующий месяц?

– Джастин уже завязан на интервью с премьер-министром. – Впервые в жизни Тони говорил правду.

Леони невольно поддалась натиску, и Тони продолжал, воспользовавшись благоприятным моментом:

– Видите ли, каждый месяц мы стараемся представить новое лицо: актера, политика, модельера, писателя, филантропа, ну и так далее, вы сами знаете.

Леони несколько смягчилась.

– Да, я понимаю. Спасибо, – поблагодарила она официанта, который принес ее воду и вручил обоим меню. Она мельком взглянула на список блюд. – Я сегодня ужинаю в ресторане, так что сейчас съем что-нибудь очень легкое.

– С мистером Фентоном? – спросил Тони; его охотничий инстинкт взял верх над осторожностью.

Леони сурово посмотрела на него, вновь насторожившись. Вопрос она оставила без внимания.

– Я возьму салат "моззарелла". А вы? – вежливо поинтересовалась она.

Тони уже казнил себя за оплошность. Не надо было действовать так грубо.

– О, лазань[4], пожалуй, и немного чесночного хлеба.

Леони стало понятно, почему он в такой жуткой форме.

– А что вы возьмете на закуску, мисс О'Брайен? Можно мне называть вас Леони? – спросил он.

И вновь его вопрос остался без ответа.

– С меня хватит салата, благодарю вас.

– Вот, оказывается, как вам удается сохранять великолепную фигуру, – весело продолжил Тони, игнорируя ее высокомерный тон.

– Возможно, – сказала Леони.

Когда официант принял заказ, Леони стала изучать своего собеседника. Почему он ей так неприятен? В конце концов, он ведь достаточно опрятен, правда, запах лосьона после бритья уж очень бил в нос; костюм на нем был дорогой, хотя несколько не по фигуре. Но была в нем изначально какая-то червоточинка. Да и лицо у него было какое-то пятнистое и опухшее – типичное лицо алкоголика, а ведь ему, скорее всего, не больше сорока.

– Итак, чем могу быть вам полезна, мистер Снеллер? – Она намеренно обратилась к нему по фамилии, указывая на то, что доверительного разговора у них не получится. Если вообще он был способен понять такой намек, в чем Леони сомневалась.

Тони Снеллер собрался с мыслями и сделал еще глоток водки.

– Тревор Грантли, мой редактор, хотел бы иметь портрет Леони О'Брайен – актрисы, ступившей на путь режиссуры. Нам бы хотелось услышать от вас, с какими трудностями вы столкнулись, оказавшись в этом новом для себя качестве. – Снеллер призвал на помощь всю свою изобретательность в отчаянной попытке завоевать хоть какое-то доверие в ее глазах.

– С этим как раз не было проблем, – холодно ответила Леони.

– Также, – продолжал он, – мы хотели бы сделать серию снимков – как вы работаете на площадке, болтаете с актерами, техниками и прочее.

– Хорошо.

– Затем, э-э, несколько ваших снимков в минуты отдыха, в вашей квартире, с мистером Фентоном, разумеется.

Леони прищурилась, почувствовав подвох.

– А зачем вам понадобилось привлекать и его? – спросила она строго.

Тони допил оставшуюся водку.

– Ну, он же звезда вашей картины, и, разумеется, мы бы хотели снять вас вместе и на съемочной площадке.

– Понимаю. – Леони задумалась над его доводами. На первый взгляд они были вполне разумны.

– А как вам работается с мистером Фентоном? – Снеллер никак не мог удержаться, чтобы не проявить свой основной интерес.

– Я очень довольна, – осторожно ответила она, – хотя, должна признаться, я его очень редко вижу. Основную часть времени я провожу в своем офисе.

– А совместная работа как-то повлияла на ваши с ним личные отношения?

– Это не ваше дело, – спокойно ответила она. Тони решил, что и ему пора перестать сдерживаться.

– Что ж, в конце концов, – сказал он вкрадчиво, – вы ведь остаетесь боссом – как на площадке, так и вне ее, не так ли?

Леони резко встала.

– Официант, – позвала она.

Тот немедленно подошел к столику.

– Si, signora?

– Боюсь, мне нездоровится. Я ухожу домой. Мистер Снеллер займется моим салатом. Он, судя по всему, привык есть за двоих.

– Хорошо, синьора. – Официант отодвинул стул, пропуская ее из-за стола. – Мне очень жаль.

– Мне тоже, – сказала Леони.

– Мы еще увидим вас, синьора?

– Вполне вероятно, – ответила она и, бросив злобный взгляд на Снеллера, добавила: – Но в более приятном обществе.

Выйдя на улицу, в уютное тепло римского солнца, Леони взяла такси и, провалившись в мягкое сиденье, облегченно вздохнула. "Избави Бог от этой чертовой прессы", – подумала она.

Тони Снеллера совершенно не удивил такой поворот событий. Он решил, что Леони была излишне раздражительна; несомненно, не все у нее было гладко с молодым любовником. Да, здесь определенно есть сюжет.

После ленча он позвонит Тревору и попросит продлить ему пребывание в Риме. И уж тогда займется своим любимым делом: вынюхивать и разносить грязь. Он вытащил свою записную книжку и начал писать: "Леони и Роб – на пороге разрыва?" Далее следовало:

"Леони О'Брайен, сорока трех лет, и ее последняя забава – Роб Фентон, двадцати пяти лет, намерены отныне идти каждый своим путем. Ходят слухи, что роскошный самец Роб не желает мириться с превосходством Леони и вмешательством в его карьеру. Прошлой ночью грудастая красавица умоляла своего похотливого жеребца попытаться спасти их угасающий роман".

Удовлетворившись таким вступлением, Тони Снеллер заказал бутылку шампанского и приступил к обильному ленчу. Закончил он его профитролями в шоколадном соусе, залил все это щедрой порцией бренди и наконец, уже в разгаре дня, выкатился из ресторана. Возвратившись в отель, он, не раздеваясь, плюхнулся на кровать и тут же уснул, счастливый.

Войдя в квартиру, Леони сбросила туфли, сняла пиджак и юбку. Она ужаснулась, заметив, как помялся ее костюм. При всем отвращении к Тони Снеллеру и ему подобным ей было неприятно, что этот гнусный коротышка видел при выходе ее мятую спину. Она бросила одежду на стул, включила пленку с записью на автоответчике и, свернувшись калачиком в углу огромного дивана, начала прослушивать телефонные послания. Один звонок был из студии – напоминали, что завтра предстоит примерка костюмов, другой был от агента из Лондона с просьбой перезвонить ему, а затем воцарилось молчание – кто-то не пожелал разговаривать с автоответчиком. Пауза длилась довольно долго, и Леони пытливо взглянула на аппарат, словно это могло помочь ей установить личность звонившего. Тишина. Затем щелчок. Господи, подумала она, наверняка это проклятый Снеллер.

– Ненавижу подобные выходки, Борис, – обратилась она к великолепно выполненной бронзовой скульптуре вздыбленного коня. Жизнерадостный голос Роба прервал тягостное молчание в трубке, и Леони воспрянула духом.

– Дорогая, я освобожусь к девяти. Знаю, что у тебя был роскошный ленч, но как ты смотришь на то, чтобы вытащить меня на ужин? – Леони горько усмехнулась. Она была страшно голодна. – Сегодня все прошло нормально. Студия была буквально наводнена женщинами – но ни одна из них не сравнится с тобой. Обо всем расскажу при встрече. Так, значит, жду тебя в девять тридцать. Люблю.

К своему удивлению, Леони почувствовала приятное волнение от его слов. Она очень боялась, что может влюбиться в Роба, хотя не раз клялась себе не допускать этого. В самом начале их отношений ей удалось убедить себя в том, что она вполне сможет соблюсти чувство меры и не позволит себе заходить слишком далеко в своей привязанности к нему. Теперь же уверенности в этом поубавилось. Она начала задумываться над тем, что ее Жизнь без Роба меркнет, он стал ей необходим.

Вздохнув, Леони поднялась с дивана, прихватив юбку и пиджак. Она чувствовала, что уже поостыла, и решила ненадолго прилечь, а уж потом сделать ряд телефонных звонков. В эти мирные предвечерние часы, казалось, успокаивался весь город. Внезапно с улицы донесся рев мопеда, и Леони подошла к окну. "Наверное, посыльный доставил для Роба сценарий завтрашних съемок", – подумала она. Из окна, однако, ничего увидеть не удалось, и Леони решила спуститься вниз узнать у консьержа, нет ли почты.

Накинув халат, она вышла в вестибюль. Толстуха, сидевшая за столиком при входе, разулыбалась, завидев Леони, и протянула ей конверт. На нем было отпечатано лишь ее имя. Значит, не сценарий. Слегка озадаченная, Леони поднялась к себе, на ходу раскрывая конверт. И внезапно остановилась, оцепенев от ужаса, – в конверте, вложенный в чистые листы бумаги, лежал одинокий локон ярко-каштановых волос.

4

Элизабет Брентфорд лежала рядом с мужем, уставившись в темноту. Симон спал крепко, дыхание его было ровным и тихим. Она вгляделась в его лицо. "Почему он так поступил, зачем ему это понадобилось?" – возмущалась она про себя. Все началось с того момента, когда он пришел домой. Она была на кухне, готовила ужин; в тот момент она как раз рубила чеснок для салата. Он подошел к ней и легким поцелуем коснулся щеки, проведя рукой по волосам. И в тот же миг ее словно обожгло: она почувствовала запах, запах другой женщины – дурманящий и пикантный. Потрясенная, она хотела ударить его, но он даже не заметил, как потемнели ее глаза. Быстро отвернувшись, он бросил через плечо:

– Выпьешь, дорогая?

– Да, пожалуй, – ответила она спокойно, автоматически продолжая кромсать чеснок. – Джин с тоником, и побольше.

Ей хотелось, чтобы он исчез. Казалось, что, если он еще раз дотронется до нее, она закричит. Когда он протянул ей стакан, она даже не смогла взять его.

– Поставь рядом, – сказала она, с трудом сдерживаясь. – У меня руки пахнут чесноком. – Запах другой женщины въелся в его кожу, был под ногтями, его нельзя было смыть даже мылом или лосьоном; он угадывался безошибочно. Эти длинные, тонкие пальцы, они ласкали лоно другой женщины… опять.

После пары коктейлей Элизабет, сев ужинать с Симоном, уже могла спокойно беседовать с ним. Она слушала, как он бубнил что-то насчет дебатов, которые шли почти целый день. Если то, что он говорит, – правда, подумала она, то когда же он успел, черт возьми, переспать с кем-то? Конечно, он лжет. Что ж, в следующий раз она поймает его на этом. Она проследит за этими чертовыми дебатами по телевизору и проверит, был он там или нет. Наблюдая, как он бессовестно лжет, смакуя телячьи котлеты, она почувствовала, что ее сковывает холод. Да, подумала она, после секса ты всегда голоден.

Остаток вечера Элизабет умело скрывала свои истинные чувства за фасадом супружеского участия. Когда Симон сказал, что устал и хочет пораньше лечь спать, она с готовностью согласилась. И вот сейчас, прислушиваясь к его дыханию, она вдруг почувствовала непреодолимое желание подвергнуть его испытанию. Она тесно прижалась к нему и обняла, нежно погладив его грудь. Он тут же проснулся.

– А? Что это? – пробормотал он. – Что случилось?

– Я хочу… я хочу тебя, – прошептала она, спуская руку все ниже.

– О, ради всего святого, Лиз, не сейчас. У меня был такой тяжелый день. – Он перевернулся и натянул на себя одеяло, словно прячась от нее. Элизабет лежала на спине, и слезы тихо струились по щекам. Она долгие годы пыталась заставить себя смириться с ролью отвергнутой жены, но это удавалось лишь иногда. Она вспоминала, как сразу после женитьбы он готов был заниматься с ней любовью в любое время дня и ночи, независимо от того, сколько ему пришлось работать. Хотя все это продолжалось недолго. Внезапный спазм ревности пронзил ее при мысли о другой женщине, которая увела от нее мужа. Интересно, что это за безмозглая потаскуха. Резко встав с постели, она накинула шелковый пеньюар и прошла в ванную. Ее знобило.

– Лиз, – раздался через некоторое время голос Симона, – с тобой все в порядке?

– Да. Хотя нет, мне нехорошо. – Она невольно сорвалась на страдальческие интонации.

– Что такое? Тебе плохо? – В его голосе звучала обеспокоенность.

– Я просто переволновалась, – сказала она, пытаясь выиграть время, проверяя свою решимость высказаться начистоту. – Это… все из-за той девушки.

– Какой девушки? – насторожился Симон. В темноте лгать было легче.

– Ну, той, Уиллоуби – твоей дочери.

– Совсем ни к чему нервничать из-за нее. Мы все прекрасно знаем, кто она такая, – раздраженно сказал он.

– Это-то меня и беспокоит. Слишком многие могут знать об этом.

Симон тяжело вздохнул.

– Но мы все равно ничего не можем сейчас предпринять. Иди, ложись, Лиз, и давай немного поспим.

Элизабет стояла на своем:

– Я не могу спать.

Симон включил лампу, вылез из постели и надел халат.

– Пойду приготовлю тебе выпить, – устало проговорил он, завязывая пояс.

Элизабет была поражена. Это был редчайший случай за всю их совместную жизнь. "Наверное, чувствует свою вину", – подумала она и чуть не расхохоталась, услышав, как он с грохотом оступился, спускаясь по лестнице. Прошло какое-то время, и Симон появился, держа в руках две чашки. Он протянул ей одну. В чашке оказалось какао – немного комковато, но не так уж плохо, учитывая ситуацию.

– Извини. Я не хотела тебя беспокоить, – сказала она.

Симон внимательно посмотрел на нее.

– У тебя усталый вид в последнее время, – заметил он.

О Боже, подумала Элизабет, та женщина, скорее всего, намного моложе нее. Ведь сама-то она была почти ровесницей Симона, всего на два года моложе, но если он с возрастом становился все более привлекательным, то она с грустью отмечала, как тонкая сеточка морщин ложится на ее некогда безупречную кожу, как тускнеет некогда розовый цвет лица. Она молча отхлебнула какао, чувствуя себя беспомощной и униженной.

– Я попросил Чарльза заняться этим делом, – прервал молчание Симон.

– Ему можно доверять?

– Чарльзу? Господи, конечно же. – И прибавил, словно обращаясь к самому себе: – Если не доверять ему, то кому вообще я тогда могу довериться, черт возьми?

Элизабет промолчала, продолжая задумчиво потягивать напиток.

Мгновение спустя Симон пробормотал:

– Мы же дали ей денег, чего же еще она может ожидать?

Последовала короткая пауза.

– Ты не испытываешь к ней никаких чувств? – закинула пробный шар Элизабет.

– Никаких. – По его тону можно было предположить, что тема исчерпана. Он залпом выпил какао и выключил свет. Элизабет легла и, закрыв глаза, попыталась заставить себя заснуть. Внезапно он резко повернулся к ней и, к ее изумлению, стал ласкать ее груди. Вскоре их тела слились в едином порыве. Элизабет, прижимая к себе мужа, чувствовала, что одержала победу. И, ощущая его бурный и, как всегда, скоропалительный оргазм, она уже знала, что делать дальше. Прежде всего она нанесет визит Чарльзу Пендльбери, личному секретарю Симона.

– Как прошел день? – выкрикнула Леони из спальни, услышав, как хлопнула входная дверь.

– Убийственно, – прокричал в ответ Роб. – Я выжат как лимон. Нужно выпить. Тебе принести? – Из гостиной до Леони донесся глухой стук – Роб швырнул на пол сценарий.

– Нет, спасибо, я сейчас выйду. – Она улыбнулась своему отражению в зеркале. Роба ждет замечательный сюрприз. Очень осторожно она начала выводить помадой контур губ.

Послышался легкий звон стаканов, после чего в гостиной воцарилась тишина. Спустя мгновение под дверью спальни раздался слегка обиженный голос Роба.

– Что ты там делаешь? Выходи, я хочу поговорить с тобой.

– Сейчас, я уже почти готова. Мы же сегодня вечером собирались поужинать – или ты забыл?

Он застонал.

– О Боже, да, прости. А надо ли? Меня тошнит при мысли о том, что опять надо одеваться.

– Если ты помнишь, – терпеливо продолжала Леони, – это была твоя идея, ты позвонил и сам предложил.

– Знаю, но я хочу есть прямо сейчас. У нас что-нибудь завалялось в холодильнике?

– Йогурт… немного сыра… Мне было некогда сходить в магазин.

– А что ты делала целый день, скажи на милость?

– Приходила в себя после страшно идиотского интервью, – ядовито сказала Леони, – о котором ты даже не удосужился спросить меня. Но когда ты все-таки спросишь, – добавила она, – я отвечу тебе, что ты был абсолютно прав. Он оказался дерьмом.

Роб расхохотался.

– Кто? Гамильтон-Браун? Я же говорил тебе.

– Нет, его там и в помине не было. Был этот толстый говнюк Снеллер из "Глоуб". Думаю, они меня перехитрили; я сваляла дуру, сразу же согласившись на встречу.

– Бедняжка, – посочувствовал Роб. – Выходи, расскажешь мне все подробно. А потом пойдем и взбодримся хорошим ужином.

– Я готова. – Леони появилась в дверях спальни. На ней была короткая черная шелковая рубаха от Джаспера Конрана, открывавшая ее великолепные ноги. В ушах сверкали бриллиантовые серьги, а блестевшие волосы были зачесаны назад и стянуты на затылке в мексиканском стиле.

При виде ее Роб, развалившийся в кресле со стаканом висни в руке, шумно вздохнул.

– Ты в чулках? – спросил он, переводя дыхание.

– Конечно, – ответила она.

– На подвязках?

– Естественно.

– Тогда подойди ко мне.

Леони плавной походкой приблизилась к нему и встала рядом, глядя на него сверху вниз.

– Ближе, – сказал он. Она слегка подвинулась. Он протянул руку и запустил ее под юбку; его пальцы заскользили вверх по бедру, пока не наткнулись на легкое кружево трусиков.

– Ради Бога, Роб. Мы так никогда не выйдем. – Леони замерла от восторга, когда он нежно раздвинул ее плоть и начал ласкать ее так, как она больше всего любила. Не убирая руку, он потянул Леони вниз, пока она не оказалась перед ним на коленях. Расстегнув его брюки, она обнажила его возбужденный член и взяла его в рот.

Раздался телефонный звонок.

– Не обращай внимания, – пробормотала Леони. Он застонал, возбуждаясь от умелых движений ее языка. Телефон не унимался.

– Что случилось с этим чертовым автоответчиком? – еле дыша, спросил Роб. Пронзительный звонок не смолкал. – О, черт! – Роб с трудом наклонился к телефону. – Да, кто это? – сдавленным голосом крикнул он в трубку, пока Леони продолжала трудиться. – Это твой агент, – прошептал он ей, в экстазе закрывая глаза; телефонная трубка выскользнула из его руки.

Леони отвлеклась от пениса и схватила трубку.

– Найджел, дорогой, извини, что не перезвонила тебе. У меня был кошмарный день!

В голосе Найджела звучала странная обеспокоенность.

– Леони, привет. Извини, что отвлекаю тебя, любовь моя, но несколько дней назад у меня была довольно странная девица. Она задала мне кучу нелепых вопросов о том, чем ты занималась девятнадцать лет назад. Все это выглядело несколько настораживающе, так что я решил посоветоваться…

Роб с удрученным видом поднялся и направился в спальню. Леони все еще говорила по телефону, когда десять минут спустя он появился, приняв душ и переодевшись.

– Лео, – процедил он небрежно, – ты намерена ужинать или нет?

– Я должна идти, Найджел. Я обо всем подумаю и завтра тебе перезвоню. – Она положила трубку и повернулась к Робу, ее лицо выражало крайнее волнение.

– Что такое? – поинтересовался Роб.

– У него была какая-то девушка, задавала вопросы обо мне. Сказала, что журналистка, но… – Леони вдруг запнулась, словно до нее начал доходить смысл происходящего.

– Ну, и в чем проблема? – нетерпеливо спросил Роб.

– Я не знаю, есть ли вообще здесь проблема, – медленно произнесла Леони; смутное подозрение зарождалось в ее сознании. Нет, нет, это абсурд. Она вспомнила то странное письмо с вложенным локоном, что получила днем. Тогда она не придала ему особого значения и быстро о нем забыла – поклонники откалывали номера и почище, а эта шутка показалась ей вполне безобидной. Сейчас же она начинала думать, что в этом таился какой-то особый намек. И, может быть, даже связанный с тем, что сообщил ей Найджел.

– Лео, что в конце концов происходит? Ты выглядишь так, словно столкнулась с привидением.

Леони вздрогнула.

– Уверена, что не происходит ровным счетом ничего, – сказала она, выдавливая улыбку.

Роб пристально посмотрел на нее, потом произнес:

– Дорогая, если ты не намерена рассказать мне, в чем дело, и если мое тело тебя уже не интересует, так, может, мы лучше пойдем поужинаем? Кому-то из нас надо завтра рано вставать на работу.

Леони усилием воли взяла себя в руки.

– Ты прав. Извини, я веду себя как эгоистка. Дай мне пять минут, я приведу себя в порядок. – Она медленно прошла в спальню поправить макияж. Устремив взгляд в зеркало, она мысленно перенеслась в далекое прошлое, почти на двадцать лет назад, и в памяти ожили воспоминания, боль которых, как когда-то надеялась, она похоронила навсегда.

Шел последний год учебы Леони в драматической школе, когда она впервые увидела Симона. Как одной из наиболее талантливых студенток курса Леони предсказывали блестящее будущее. Несмотря на свою внешность, она была крайне неопытна в отношениях с мужчинами. Расцвела она поздно – худенький, невзрачный подросток; выделялись лишь огромные глаза и рот, а в хрупкой костлявой фигурке лишь угадывались будущие формы. Те немногие мальчишки, которых она встречала в годы учебы в школе, внимания на нее не обращали, предпочитая ей более развившихся подруг. Недостаток общения она восполняла упорной учебой и занятиями в школьном драмкружке, которому отдавала душу и сердце. Очень скоро ее выдающиеся театральные способности были замечены.

Никого не удивило, когда Леони получила направление в престижную лондонскую Драматическую академию, но те из ее приятелей, кто увидел ее в конце первого семестра учебы, были поражены тем, как она изменилась. В драматической школе она научилась двигаться, одеваться, жестикулировать, преподносить себя, тем более что некогда лишь угадывавшиеся в девочке-подростке формы в конце концов вылились в великолепную фигуру. Но она еще терялась, встречая в глазах мужчин, которые ее теперь окружали, новый для нее и волнующий интерес. В ней слишком укоренилось сознание своей непривлекательности, и, смущенная и взбудораженная вниманием, Леони вновь искала спасение в работе.

Лишь на последнем году учебы Леони начала обретать некоторую уверенность в себе. Зная теперь, что она хорошая актриса, ей стало проще привыкать к мысли о том, что ее внешность незаурядна. Ей даже понравилась пара легких флиртов с приятелями-студентами, но в целом, хотя она и уважала их как своих коллег, актеры не привлекали ее; она находила их чересчур самовлюбленными и честолюбивыми, и вызвать глубокое чувство они не могли. Леони же хотелось серьезных отношений, и встреча с Симоном дала ей такой шанс.

Симон Брентфорд появился в Лондоне спустя два года после окончания Оксфорда, где сделал блестящую для студента карьеру, став председателем дискуссионного общества университета. Обаятельный, привлекательный внешне и честолюбивый, он был целиком сосредоточен на политической карьере, и о нем уже поговаривали как о будущем кандидате на парламентское кресло в стане тори. Между тем наряду с амбициозными замыслами его одолевали и финансовые проблемы: денег хронически не хватало, и приходилось работать в банке, выплачивая огромный кредит, который он брал, чтобы завершить учебу в университете. Симон, к своему великому огорчению, не имел дармового дохода, как многие его сокурсники, к тому же считавшие это само собой разумеющимся.

Они встретились на вечеринке, которую устраивал приятель Симона по Оксфорду – звезда студенческого театра, ныне пытавшийся стать профессиональным актером. Леони, пришедшая в компании сокурсников, тут же обратила внимание на высокого, темноволосого, хорошо одетого мужчину, сидевшего возле столика с напитками. Он выглядел уверенным в себе, умудренным жизненным опытом – настоящий мужчина, так не похожий на этих нечесаных самовлюбленных актеришек из ее окружения. К тому времени как они вместе покидали вечеринку, Леони уже знала, что Симон – человек совсем другого сорта. Когда же он привез ее к себе на квартиру и нежно и умело овладел ею, она поняла, что впервые в жизни полюбила. И когда он шептал ей, что такой, как она, у него никогда не было и не будет, она Берила в его искренность.

Почти год они не разлучались. И, хотя они редко говорили о будущем – лишь в самых общих чертах, – Леони это не настораживало; она знала, что каждому из них предстоит в первую очередь пробить свою карьеру, а уж потом задумываться о делах житейских. В тот момент она была счастлива уже тем, что они вместе.

Все рухнуло внезапно и необъяснимо. Однажды днем она позвонила Симону в офис договориться о планах на предстоящий уик-энд.

– Привет, дорогой. Это я.

– Да, – сухо произнес он.

– Я решила уточнить, во сколько ты за мной заедешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Я думала, мы увидимся в этот уик-энд. – Леони была озадачена.

– Правда? Видимо, я забыл.

– Симон, это я, Леони. Ты вспоминаешь? Твоя девушка.

Молчание.

– Си, ты меня слышишь? – Да, слышу.

– Тогда почему ты ничего не говоришь?

– Потому что мне нечего тебе сказать.

Леони почувствовала, как по телу расползается озноб. Конечно же, это не Симон. Голос холодный, чужой.

– Си, если это шутка, то не очень удачная.

– Это не шутка.

– Ты что, пытаешься дать мне понять, что не хочешь видеть меня? – Она с трудом подбирала слова.

– Что-то в этом роде.

Она почувствовала, как сдавило грудь; стало трудно дышать. Телефонная будка, казалось, с бешеной скоростью закружилась вокруг нее.

– Почему? – К горлу подступили рыдания.

– Просто не хочу, вот и все. Извини.

– Но… но… Симон. – Щелчок. В трубке повисла тишина. Леони стояла, в оцепенении уставившись в правила пользования телефоном, не в силах двинуться с места. Он сказал, что не хочет больше ее видеть. Она не могла, просто не могла поверить в это. Наверное, с Симоном произошло что-то ужасное. Скоро к нему вернется рассудок – должен вернуться, – и они опять будут счастливы.

Но прошло две недели, а от Симона не было никаких известий, и Леони постепенно начала понимать, что, как это ни казалось невероятным, он в самом деле решил порвать их связь. Дни проходили, исполненные мук и страданий. Шли экзамены, она сдавала их, как робот, не ведая, что делает, не волнуясь за результат.

Приближался день празднества в одном из шикарных домов Холланд-Парка, куда были приглашены Леони с Симоном. Вечеринку устраивали по случаю совершеннолетия младшего брата одного из ближайших приятелей Симона по Оксфорду. Симон-то уж обязательно должен был на ней присутствовать.

Леони мучительно раздумывала, прежде чем решиться пойти. Она отчаянно хотела вновь увидеть Симона, но чувствовала, что, если вдруг он обойдется с ней жестоко, она не выдержит. Больше всего ее мучил вопрос "почему?" – почему он так внезапно бросил ее. О чем он думал в тот момент и в чем ее вина, чем заслужила такое жестокое предательство?

Когда Леони вошла в большой кремовый особняк на Холланд-Парк-авеню, она была бледна и взволнованна, но полна решимости. За эти две недели она похудела, но длинное воздушное платье из темно-зеленого шифона и кружев, которое она купила на Портобелло-роуд, великолепно сидело на ее все еще женственной фигуре. Хозяин встретил ее с явным радушием, но она уловила скрытое удивление. Когда Леони проходила по заполненным гостями комнатам, выискивая глазами Симона, ей казалось, что все смотрят на нее с любопытством, живо комментируя ее появление.

И вот она увидела его в шумной компании оксфордских приятелей. Один из них заметил ее и что-то сказал Симону. Тот обернулся и уставился на нее – лицо его потемнело. Леони сразу же поняла, что встреча не обещает быть приятной, но усилием воли заставила себя подойти. Словно по волшебству его друзья испарились, оставив их наедине.

– Симон, – сказала она, – мне кажется, я имею право на объяснение.

Симон затравленно озирался по сторонам. Несколько пар любопытных глаз следили за происходящим.

– Очень хорошо, – произнес он. Голос его был усталым и чужим.

Он вывел Леони в сад. Деревья были украшены фонариками, играл оркестр; а в глубине сада стоял маленький летний домик, увитый жимолостью. Симон затащил ее в ароматную темноту.

– Послушай, – почти беззлобно заговорил он. – Не будь дурой, Лео. Не стоит поднимать шум, ты только сама себя расстроишь.

– Симон, – сказала Леони. – Можешь ты мне сказать, что происходит? Мне казалось, у нас были определенные отношения. Во всяком случае, я считала себя твоей девушкой. Или я ошибалась? – Холодный тон Симона передался и ей; она говорила резко и колко. Симон молчал. – Ну? – требовательно спросила она, распаляясь от гнева. – Мы были вместе почти год. И ты собираешься мне вот так просто сказать, что все кончено?

– Лео, – спокойно произнес Симон. – Все кончено. Можешь ты это понять?

Его слова огненными стрелами вонзались ей в грудь, горячие слезы подступали к глазам.

– Но почему? – прошептала она.

– Я передумал.

– Но ты же говорил, что любишь меня, – жалобно проговорила Леони. Она не могла поверить, что этот холодный, бесчувственный человек был когда-то нежным любовником, дарившим ей неизъяснимое блаженство и счастье.

– Я ошибался.

– Ты хочешь сказать, что никогда не любил меня?

– Мне, должно быть, казалось, что любил.

– А сейчас не кажется?

– Нет. – Его ответ прозвучал как окончательный, но Леони показалось, что она уловила тень сомнения в его голосе.

– Ты встретил другую? – продолжала настаивать она.

– Нет, – поспешно ответил Симон. – Не в этом дело.

– Тогда почему? – Она уже не скрывала своих слез.

– Я сделал ошибку, – неуклюже объяснил Симон.

– Ошибку! – закричала Леони, вся в слезах. – Так вот, значит, кто я? Ошибка. Что ж, ты действительно сделал ошибку, потому что, как мне кажется, я беременна!

– Что?! – Симон был по-настоящему шокирован.

– Я не совсем уверена, – сказала она, тихо всхлипывая, – но похоже на то.

– Но ты такая худенькая… – начал он.

Не будь она в столь жутком состоянии, ее, наверное, развеселил бы его ошарашенный вид.

– Я знаю. Но у меня уже давно нет менструации. Сначала я думала, что все это из-за экзаменов и прочего, но по утрам меня стало подташнивать.

Симон был вне себя.

– Какого черта ты не сказала об этом раньше?

– Ты ведь лишил меня такой возможности, – язвительно произнесла Леони. – Как бы то ни было, я сначала хотела убедиться в этом, чтобы не поднимать ложную тревогу.

– О Боже! – воскликнул Симон и отвернулся, схватившись за голову.

В его голосе звучал упрек. Леони подошла к нему и обняла.

– О, Си, пожалуйста, скажи, что ты рад, скажи, что все будет по-прежнему.

– Не прикасайся ко мне, – прошипел он сквозь зубы. Но она в отчаянии лишь сильнее прижалась к нему. – Не прикасайся ко мне! – повторил он, пытаясь высвободиться из ее объятий. Она же крепче обвила руками его шею.

– Си, пожалуйста, у меня же будет ребенок, наш с тобой ребенок.

Он схватил руки Леони и грубо отпихнул ее.

– Нет, не будет. Ты сделаешь аборт!

– Нет, нет, нет! – Леони, шокированная его грубостью, начинала терять контроль над собой.

– Заткнись же, ради всего святого! Нас могут услышать.

– А мне все равно! – выкрикнула Леони. – Пусть все знают.

– Замолчи, Лео! Замолчи! – Он ударил ее по лицу. Она оцепенела и в ужасе уставилась на него. – Так-то лучше, – сказал Симон. – А теперь слушай. Будь умницей. Ты талантливая актриса, у тебя блестящее будущее, и ребенок сейчас тебе совсем ни к чему. Ты должна понять: между нами все кончено. И в этом нет твоей вины. И дело не в том, что я кого-то встретил. Просто я ошибся, вот и все. Завтра же ты должна пойти к врачу, Если ты действительно беременна, я договорюсь об аборте. А сейчас я хочу, чтобы ты незаметно ушла. – И прежде чем Леони успела вымолвить хоть слово, он решительно оттолкнул ее и исчез.

Несмотря на настойчивость Симона в отношении аборта, Леони никогда всерьез не задумывалась над этим. Когда она заподозрила беременность, ее первым чувством была несказанная радость: родится ребенок, который еще больше сблизит их с Симоном. И теперь, хотя Симон и отверг ее, она не могла вот так вдруг убить свои чувства и отказаться от ребенка. В самом начале их размолвки она еще была бы способна решиться на аборт и даже хотела этого. Но аборт сейчас, хотя и казался разумным выходом, выглядел бы убийством.

Молодая, наивная, полная оптимизма, Леони была уверена, что сможет совместить ребенка и карьеру. И не важно, что Симон говорит сейчас, он обязательно поможет ей, как только родится малютка. Может быть, даже вернется к ней, увидев малыша. Леони решилась написать Симону, сообщив о том, что решила рожать и воспитывать ребенка одна. Он в конце концов ответил, сообщив в свою очередь, что она дура, но он поможет ей – будет высылать еженедельное пособие. Ни на что другое она рассчитывать уже не могла.

Леони окончила драматическую школу с блеском, но тех, кто предсказывал ей головокружительную карьеру на сцене одного из театров Уэст-Энда или под покровительством какой-нибудь престижной театральной компании, ждало разочарование. Первое время сокурсники и педагоги еще недоумевали, что же с ней произошло, но, пока месяц за месяцем медленно тянулась беременность, о Леони начали забывать. Только самые близкие друзья знали о ее положении, и она не собиралась это афишировать. Как зверек, зализывающий раны, она отсиживалась в своей квартирке, которую делила с Изабель и Трэйси – подругами по драмшколе, выползая только в магазин, на гимнастику, которая была ей необходима, и за социальным страховым пособием.

Роды прошли тяжело. Леони была молодой и здоровой, но из-за своих узких бедер и большой головки ребенка ей пришлось страдать долго и мучительно. Двадцать изнурительных часов провела она в этой жестокой схватке, пока наконец не появился на свет ребенок – маленькая девочка с сердитым, помятым красным личиком и рыжеволосой головкой, которая и причинила столько мук. Леони, опустошенная, распластанная на жесткой больничной кровати, услышала первый плач своего ребенка и протянула руки к дочурке. И когда няня осторожно передала ей девочку, она взглянула на это незнакомое, странное существо и почувствовала… она не почувствовала ничего. Слезы подступили к глазам, она покачала головой.

– Извините… я так устала. Может быть, позже.

– Конечно, милая, – сочувственно произнесла няня и, забрав ребенка, ушла. Позже, когда Леони окрепла, ребенка принесли опять, и Леони попыталась накормить его, но молока не было. И пока малышка тщетно и болезненно глодала ее соски, Леони испытала странное чувство. Эта маленькая девочка, которая должна была так много значить для нее, казалось, не имела к ней никакого отношения. Ей нужен был только Симон – Симон, который даже не пришел, хотя она написала ему о ребенке, – только он, но не это дитя.

Из-за тяжелых родов Леони пришлось провести в больнице почти неделю. За это время она научилась ухаживать за девочкой, которую решила назвать Амандой, кормить ее, пеленать, укачивать, когда та плакала. Но, когда выдавалась свободная минутка, чтобы отдохнуть и подумать, ее посещала одна и та же мысль: уход за маленьким ребенком требует двадцати четырех часов в сутки и совмещать его с работой, без которой она не смогла бы содержать их двоих, невозможно. Решение отдать Аманду на попечение, хотя бы временно, далось ей не так трудно, как она предполагала. Она позвонила Симону, чтобы сообщить об этом, и он согласился платить еженедельное вознаграждение кормилице Аманды.

Уверовав в отсутствие сильных материнских чувств к своему ребенку, Леони оказалась совершенно неподготовленной к ощущению потери, которое она испытала, передавая Аманду миссис Майлз, жизнерадостной, средних лет кормилице. Она с отвращением наблюдала, как чужая женщина, казалось, тут же присвоила себе ее ребенка; Аманда уютно устроилась на ее руках – у Леони никогда не получалось так держать ее. И когда женщина вышла, унося ребенка, Леони словно приросла к полу, не в силах двинуться с места, заставить себя покинуть этот милый загородный домишко.

Изабель, любезно согласившаяся привезти сюда Леони на своей старенькой и ненадежной "мини", тщетно пыталась разговорить подругу на обратной дороге в Лондон. Леони сидела, невидящим взглядом уставившись в окно, забыв обо всем на свете, чувствуя лишь боль жгучей раны, открывшейся в ее сердце.

В течение полутора месяцев Леони каждую неделю ездила на автобусе в Эшбурн навещать дочку. Всякий раз она удивлялась, как быстро развивается ребенок, из беспомощного и зависимого маленького существа превращаясь в осмысленного крепыша. Ей казалось, что Аманда узнаёт ее, но она не была в этом уверена. Самым же мучительным для нее было видеть, с какой радостью и оживлением встречает ее дочь свою кормилицу.

Во время шестого визита миссис Майлз задержала Леони, уже покидавшую дом, и смущенно сказала:

– Мне крайне неприятно говорить об этом, мисс О'Брайен, но я действительно больше не могу ухаживать за вашим ребенком, не получая обещанных денег.

– За сколько недель вам недоплатили? – с трудом дыша, спросила ошеломленная Леони. Симон обещал, что оформит переводы, как только Аманду передадут кормилице.

– За все, – с сожалением сказала миссис Майлз. Леони почувствовала холодную дрожь.

– Не волнуйтесь, я все выясню, – пролепетала она. – Я уверена, что это недоразумение. Он, должно быть, в отъезде или еще что-нибудь.

– А вы разве не знаете точно, милая? Леони поняла свой промах.

– Я живу со своими родителями. Они не одобряют нашей связи, так что в последнее время у нас не было возможности видеться, – отчаянно лгала она.

Миссис Майлз проницательно посмотрела на нее.

– Как же вы собираетесь справляться с ребенком дальше? – спросила она участливо. – У вас нет денег, и вы без работы, не так ли, милая вы моя?

Леони жалобно кивнула. Действительно, никаких перспектив с работой не предвиделось. Она уже пыталась найти хоть какую-то временную работу, но пока безуспешно.

– И что вы собираетесь делать, если он не будет платить? – спросила миссис Майлз. – А ваши родители? Они вам помогут?

– Они не знают о ребенке, – еле слышно призналась Леони.

– Послушайте, милая, – миссис Майлз взяла ее за руку, – я знаю одну пару, совершенно замечательную, и они так мечтают о ребенке. Они женаты вот уже несколько лет, но бездетны. Они видели вашу дочку, и она им очень понравилась.

Леони взглянула на нее с нескрываемым возмущением.

– Что вы хотите сказать? Вы им показывали моего ребенка?

– Это мои друзья, дорогая.

– Это моя дочь, МОЯ! И я не собираюсь отказываться от нее, я буду ухаживать за ней, любить ее… всегда. – Леони уже сорвалась на крик. В соседней комнате захныкала малышка.

– Тише, вы разбудите ее, – ласково сказала миссис Майлз. – Послушайте, милая, я уверена, что все уладится. Вы сейчас идите домой, и, если к концу этой недели я получу деньги, забудем об этом досадном недоразумении.

– Вы получите деньги, обещаю. – Леони уже совершенно обессилела и торопилась уйти. Она должна позвонить Симону и спросить, почему он не заплатил. Он не может обмануть ее. Придя домой, она сразу же бросилась к телефонной будке в вестибюле. Сердце бешено колотилось, пока она ждала ответа. Но в трубке все раздавались гудки, и лишь когда она уже отчаялась дождаться, на другом конце провода раздался голос.

– Да? – Голос был женский, немолодой и незнакомый. Она никогда не видела мать Симона – ее иногда удивляло, что он так и не представил ее своей семье, но Симон уверял, что родители будут лишь раздражать ее так же, как раздражают его. Однако Леони знала, что его мать порой останавливается в этой квартире, когда приезжает в Лондон за покупками. Голос в трубке, похоже, принадлежал ей.

– Могу я поговорить с Симоном Брентфордом?

Последовала долгая пауза.

– Кто это говорит? – В вопросе, хотя и вежливом, звучала подозрительность.

– Его подруга. – Отчаяние придало Леони храбрости.

Снова пауза.

– Боюсь, что его нет.

– О нет, не может быть. – Леони лихорадочно соображала, что сказать дальше. Голос в трубке прервал ее размышления.

– Месяц назад он уехал в Нью-Йорк.

Леони чуть не выронила трубку.

– Когда он вернется? – Ее уже колотила нервная дрожь.

– Не раньше чем через несколько месяцев. Его послали от фирмы по обмену. Могу я передать ему, кто пытается связаться с ним?

– Н-нет. Нет, спасибо. – Ошеломленная новостью, Леони повесила трубку. Голова раскалывалась от напряжения. Но холодная логика взяла верх. Она знала, что должна сделать. Она вновь подошла к телефону и набрала номер миссис Майлз.

Через пять минут Леони уже была в своей квартире. Устало сняв пальто, она прошла к себе в комнату. Там она села на кровать и остаток дня просидела, не двигаясь, сокрушенная отчаянием. Она догадывалась, что соседки по квартире, сидя в их крошечной кухоньке, оживленным шепотом обсуждают сейчас ее. Время от времени они приносили ей чай, и как-то Изабель, погладив ее по голове, пробормотала: "Все образуется, дорогая". Потом к ней подсела Трэйси, пытаясь уговорить что-нибудь съесть. Леони же лишь качала головой. Уже в темноте она машинально разобрала постель и легла, устремив открытые глаза в ночь, моля о смерти, которая только и избавит ее от невыносимой боли.

Так продолжалось три дня, потом Изабель не выдержала. Протягивая Леони чашку чая, которую та взяла молча, она вдруг резко обрушилась на подругу.

– Ради Бога, Леони, это никуда не годится. Ты должна взять себя в руки. – Она запнулась, увидев выражение ее лица. На Изабель смотрела женщина, которую, казалось, подвергли жесточайшей пытке. Она села рядом и обняла обмякшее тело. – О, дорогая моя, прости, я так виновата. Просто мне больно видеть тебя такой.

Отчаянный страдальческий вопль вырвался у Леони; и долго сдерживаемые рыдания выплеснулись горькими слезами. Трэйси, стоя в дверях, молча наблюдала, как прижались друг к другу девушки, потом вернулась на кухню и так же молча заплакала сама.

На следующий день Леони в последний раз отправилась к дочери. Поговорив с миссис Майлз, она в конце концов согласилась отдать девочку супругам, которые хотели ее удочерить.

– Вы хотите подержать ее? – сочувственно спросила миссис Майлз.

– Нет, нет, я не вынесу этого. – И Леони подошла к двери в комнату, где возле окна стояла плетеная колыбелька. В ней лежала Аманда, ее ребенок, ее дорогая дочка, одетая в бледно-желтое платьице; из окна струился солнечный свет, отбрасывая блики на малютку, окрашивая все в золотистые тона. Леони отвернулась, когда миссис Майлз участливо взяла ее за руку.

– Вы поступаете правильно, дорогая моя, – тихо сказала она. – Вы даете этому ребенку право на достойную жизнь.

Леони кивнула и вышла из дома. У нее было такое ощущение, что душа покинула ее тело.

Через какое-то время она случайно обнаружила в своих вещах маленький носочек, который надели девочке в больнице еще при рождении. Она прижала к себе заветный лоскуток как священную реликвию. Девятнадцать лет она жила со своей болью, и, хотя время и сглаживало ее остроту, боль не исчезала. Всякий раз, заслышав, как плачет или зовет мать какой-нибудь ребенок, она вспоминала о своей дочери. Со временем, когда Леони уже могла рассуждать трезво, она поняла, что больше никогда не хочет видеть Симона. И еще она поняла, что никогда не заживет в душе рана, которую он нанес. Тяжкое испытание ожесточило ее, и прошло много лет, прежде чем она позволила себе полюбить еще раз. Ребенок теперь не связывал ее, и Леони вновь ступила на некогда покинутую театральную стезю. Она не отказывалась от работы в провинциальных репертуарных театрах – с маленькой Амандой на руках об этом даже и думать было нельзя. Став менее разборчивой, ей без труда удавалось найти работу, но очень часто в промозглые зимние вечера, промерзая в холодных и влажных норах, именуемых провинциальными отелями, она безутешно рыдала, вспоминая свою маленькую дочурку, которую, конечно же, невозможно было бы воспитывать в условиях кочевой жизни начинающей актрисы. В утешение себе и в отместку мужскому полу Леони лихорадочно меняла партнеров по постели, которые ей были абсолютно безразличны, и ненавидела себя за подобный цинизм.

Вопреки данным самой себе обещаниям, она не могла побороть в себе искушение узнать хоть что-нибудь о Симоне. Когда через полгода после их разрыва она услышала от друзей, что он помолвлен с Элизабет Кавендиш – богатой, красивой блондинкой аристократического происхождения, до нее начал доходить смысл происшедшего. Какая подходящая жена для подающего надежды политического деятеля, горько подумала она. Конечно, бедная, неизвестная актриса, как она, едва ли справилась бы с ролью супруги честолюбивого члена парламента. И деньги Элизабет были для Симона весьма кстати, поскольку он, несмотря на хорошо оплачиваемую работу, всегда остро нуждался в них. В какой-то степени этот скоропалительный брак был своего рода утешением для Леони, лишний раз подтверждая, каким дерьмом оказался Симон и как ей повезло, что она вовремя от него избавилась.

Как неизбежность воспринимала Леони восхождение Симона на политический Олимп. Зная его, как никто другой, она почти не сомневалась в том, что его амбиции простираются до кресла премьер-министра, на меньшее он не рассчитывает. Тем временем ее театральная карьера, после некоторого периода провинциальной безвестности, наконец сдвинулась с мертвой точки; и по мере того как росла ее популярность, Леони перестала следить за успехами Симона. Получив предложение из Голливуда, она отправилась в Лос-Анджелес, где и началась ее кинематографическая карьера. Симон был почти забыт.

Прошли годы, прежде чем она вновь увидела его, – сразу же после возвращения из Штатов, где только что закончились съемки нового фильма, за роль в котором Леони упорно выдвигали на "Оскара". Симон к тому времени уже стал достаточно влиятельной фигурой в британской политике, и его имя все чаще и чаще мелькало на страницах газет. Леони знала, что он все еще женат на Элизабет и имеет двоих сыновей. А дочери так и нет, с тайной радостью отметила Леони.

Найджел Бекштайн, ловкий и преданный агент Леони на протяжении многих лет, пригласил ее на ленч отпраздновать новый контракт на фильм. Леони, радуясь тому, что опять в Лондоне, потягивала шампанское и посматривала по сторонам, выискивая знакомые лица, краем уха улавливая последние сплетни из театральной жизни Лондона, которые щедро изливал ей Найджел. Внезапно взгляд ее остановился на вошедшей в ресторан паре: высоком темноволосом мужчине и миловидной шатенке. Леони замерла, не успев даже донести до рта бокал с шампанским. Найджел, сидевший спиной к залу, обернулся, проследив за направлением ее взгляда.

– Вот это да, – сказал он, покачивая головой в неподдельном изумлении, – он здорово рискует, приводя ее сюда.

– Ты знаешь его? – осторожно спросила Леони. Некогда темные волосы Симона уже слегка тронула седина, но они все еще оставались густыми, а легкие морщинки добавляли шарма его красивому лицу.

– Кто ж его не знает сегодня, – ответил Найджел. – Симон Брентфорд, новый кумир консерваторов. Ему надо бы быть поосмотрительней и не таскать любовниц куда не следует. Особенно сейчас, когда он в фаворе. Премьер не очень-то одобряет подобные штучки. Красавец-парень, этот Брентфорд, правда? Ты его раньше встречала, Леони?

Леони уже немного успокоилась и глотнула шампанского.

– Очень давно, – сказала она. – Одного раза оказалось достаточно. – Давно это было, и она в конце концов убедила себя в том, что все прошло, и похоронила боль глубоко в душе. И все же один его вид, даже сейчас, после стольких лет, поверг Леони в такое смятение, что это одновременно и удивило, и испугало ее.

5

– Проклятье, это еще что за бред? – взревел Роб, свирепо уставившись в газету, которую держал в руках. Было воскресное утро; впереди их ожидало несколько драгоценных часов блаженного безделья, которые они с Леони могли провести вместе. По мере того как продвигались съемки, такие мгновения выпадали все реже. Влюбленные лениво позавтракали в постели, насладившись свежесваренным кофе, натуральным, только что выжатым апельсиновым соком и вкуснейшими теплыми рогаликами panini. После завтрака Роб вышел на улицу в поисках каких-нибудь английских газет. Вернулся он с торжествующим видом, держа в руках целую охапку. Теперь он уже был не рад своему энтузиазму, поскольку в погоне за новостями с родной земли он в числе прочих газет купил и "Глоуб".

– Что такое? – лениво спросила Леони. Она уютно устроилась в кресле, все еще в халате.

– Ты только послушай! – Он сделал паузу и, глубоко вдохнув, начал читать. – "Леони О'Брайен и Роб Фентон на грани разрыва", как тебе это нравится?

Леони резко выпрямилась в кресле.

– Дай мне взглянуть.

– Сейчас. – Он продолжал, и его красивое лицо все больше хмурилось. – "Друзья этой дисгармоничной парочки…"

– Дисгармоничной? Что они хотят этим сказать? – Леони почувствовала слабость. Она уже вдоволь хлебнула подобных оскорблений, когда в прошлом году пресса пронюхала об их отношениях с Робом. Сердце защемило при мысли о том, что грядет новая волна.

– Бог его знает. Слушай дальше, – настаивал Роб. – "Друзья этой дисгармоничной парочки в разговоре намекнули, что у стареющей красавицы возникли кое-какие проблемы…" – Тут он сделал многозначительную паузу и искоса взглянул на Леони, которая, слушая, лишь морщилась. – "…с ее молодым избранником. Напряженная работа разлучила влюбленных, и обоих уже видели в обществе других спутников". Что все это значит? Где они это раскопали?

– Дай-ка мне посмотреть. – Леони вскочила с кресла и подсела на диван к Робу. Прижавшись к нему, она заглянула в газету. Кричащие заголовки били в глаза. Хотя она и знала, что в них нет и намека на правду, тем не менее они неприятно напоминали о терзавших ее опасениях, рождавшихся в минуты слабости, когда она начинала задумываться об их отношениях с Робом.

Не обращая на нее внимания, Роб продолжал листать газету.

– Смотри, здесь еще больше. Черт возьми, что за мерзкая фотография – ты выглядишь просто ужасно, дорогая, – сказал он и добавил с отвращением: – А я и того хуже. – На фотографии они были запечатлены за обедом в ресторане. На лицах обоих застыло совершенно идиотское выражение, какое бывает у людей, застигнутых врасплох фотовспышкой. Глаза Леони сузились – то ли от смеха, то ли от гнева, а Роб выглядел усталым и раздраженным.

– Когда это они засняли? – спросил Роб. Леони вгляделась в снимок: сцена казалась очень знакомой.

– Думаю, на днях. Когда мы ходили ужинать в "Пинчиану". На мне тогда было платье от Джаспера Конрана.

– Я не заметил там никаких фотографов, а ты?

– О, мне кажется, я обратила внимание на вспышку, но что из того?

– Могла бы и догадаться, что это за нами охотятся, – с горечью в голосе сказал Роб. – Ты видела, кто это состряпал?

Леони прочитала подпись, и ее сердце сжалось.

– О Боже, этот говнюк Снеллер. Но он не мог от меня получить такую информацию. Я была с ним ровно пять минут.

– Я же говорил, что тебе не стоит соглашаться на это интервью. Пресса – это всегда плохие новости. Тебя попросту надули, да еще с твоего же разрешения, разве не так? – Серые глаза Роба полыхали гневом. Леони на мгновение задумалась, из-за кого же он так переживает. Была ли это тревога за нее или все-таки в первую очередь – за свою карьеру, которой вовсе ни к чему была такая плохая реклама. Усилием воли она подавила в себе сомнения. В конце концов, она тоже была далеко не в восторге от такого внимания прессы, но за долгие годы научилась достойно выходить из подобных ситуаций. Все это было обратной стороной славы, своего рода наказанием за успех. Роб же был еще новичком в этом. Придется и ему привыкать, а пока она должна проявить терпение и выдержку.

Леони ласково взяла из его рук газету и отложила ее в сторону. Обняв его, она легким поцелуем коснулась его губ.

– Не обращай внимания, – прошептала она, чувствуя, как расслабляется Роб, как откликается его тело на ее призыв. – Просто им больше не о чем писать, вот и все. Всем известно, что они печатают один мусор. Не поддавайся им.

– Гм, возможно, ты и права, – глухо пробормотал он, склонив голову к ее грудям и нежно лаская языком соски.

Леони блаженно вздохнула, погружаясь в знакомую и трепетную любовную игру. По крайней мере, в эти мгновения ее страхи и сомнения уходили прочь.

День только начинался, когда Роб выехал на своем "мерседесе" с боковой улочки, где обычно парковал автомобиль, и устремился на киностудию. Эти ранние утренние съемки были убийственны. Какого черта нельзя придерживаться обычного европейского распорядка, когда начинаешь в два и работаешь до позднего вечера? Он знал, что время – деньги и компания пытается втиснуть два съемочных дня в один, чтобы выдержать срок сдачи фильма, но, когда ты занят практически во всех сценах, такой режим оказывается очень напряженным. И особенно если, как сегодня утром, голова раскалывается от страшного похмелья.

Вот уже три дня, как снимали на натуре. Шли эпизоды со скачками. Роб был неплохим наездником, но три дня в седле изрядно потрепали ему ягодичные мышцы, а ребра ныли от бесконечных разворотов в седле во время вчерашней схватки на мечах. Больше того, ему нужно было свешиваться с ветки дерева, якобы сбивая с коня главного злодея. Хотя сам прыжок выполнял каскадер, Робу все равно пришлось мучительно долго раскачиваться на дереве, пока его снимали крупным планом, а потом Бог знает сколько времени проваляться в рукопашной, жарясь на жесткой горячей земле в обнимку с Карло Филлиппи, исполнявшим роль главного злодея. Что ж, мрачно пошутил он, по крайней мере, одно можно было сказать с уверенностью: к концу съемок проблемы лишнего веса уже не возникнет.

Было бы гораздо приятнее, если бы после такой мясорубки дома его встретила Леони, окружив заботой и вниманием. Но последние три вечера она не вылезала со студии, пытаясь утрясти финансовые проблемы с директором, Коллином Скоттом. Предстояли съемки сцены большого бала, которая грозила выбить их из бюджетных рамок, и Леони вот уже несколько дней была всецело поглощена составлением несметного числа объяснительных записок и проводила время в бесконечных телефонных переговорах с их американскими спонсорами. Прекрасно понимая, что все это – часть ее работы, Роб все равно испытывал легкое раздражение. Мог же кто-нибудь другой взять на себя хотя бы толику ее забот? А пока ему приходилось возвращаться в темную, холодную квартиру, где не было Лео, которая подала бы ему глоток виски, приготовила успокаивающую пенную ванну, а потом со вниманием и участием выслушала бы его откровения о событиях прошедшего дня.

Первые два вечера он, приходя домой, терпеливо ждал ее возвращения, но вчера, после особенно тяжелого дня, идти в пустую квартиру совсем не хотелось. Он знал, что рискует вызвать гнев Леони, но все-таки посчитал, что вполне заслуживает разрядки. Заскочив домой только лишь за тем, чтобы оставить сценарий, он направился в бар, где обычно проводили время его дублер Джованни и почти вся съемочная группа. Роб был намерен ограничиться лишь несколькими кружками пива и, может, еще спагетти, а потом вернуться домой и пораньше лечь спать. Но, расслабившись от алкоголя, веселой молодой компании Джованни, их искреннего восхищения его игрой, он начисто забыл о времени, и вечер все растягивался.

Вспомнив о последствиях, Роб застонал. В конце концов к двум часам ночи он возвратился домой; Леони уже была в постели, но не спала, и, судя по всему, настроение у нее было не слишком радужное. От ее холодного приема до сих пор знобило. Она обрушилась на него, как на безответственного подростка, в то время как весь вечер его превозносили, словно настоящую звезду. И даже три часа спустя, когда он нехотя вылез из постели, вновь собираясь на съемку, в ее поведении все еще сквозила надменность, которую он так ненавидел. Что ж, положим, он допустил ошибку, но ведь он чертовски много и напряженно работал и имел право хоть немного поразвлечься. В конце концов, очередную сцену схватки на мечах он как-нибудь одолеет – фехтовальщик он был неплохой, важно было лишь сосредоточиться. Ну ничего, пара таблеток аспирина и короткий сон после грима – и он снова будет в форме. А еще лучше – попросить у Джованни тех порошков, о которых тот вчера говорил. Утреннее небо окрашивалось в розовые тона – из-за холма медленно вставало солнце. День обещал удачу. Да, все будет в порядке.

Роль главного отрицательного героя в "Мечах на закате" исполнял известный итальянский актер Карло Филлиппи, которому уже давно перевалило за сорок. Во вчерашних съемках ему так же, как и Робу, пришлось изрядно выложиться, но сегодня он был в ударе. Карло был отличным фехтовальщиком. Проворный, точный в бросках, он доставлял истинное удовольствие своей игрой, но только не Робу, который очень скоро понял, что ему предстоит попотеть, чтобы не отстать от Карло. В то утро они попытались с первого же раза записать на пленку сцену схватки, но безуспешно – пришлось отснять целую серию дублей. В конце концов отчаявшийся режиссер решил оставить эту затею и снимать сцену по частям.

Карло был невозмутим. Он привык работать с актерами, которые не так хорошо владели техникой фехтования, и надеялся, что контрольные кадры отснимет с дублером Роба. Тогда уж сцена получится что надо. Когда же такое решение приняли, Роб в глубине души страшно оскорбился. Он старался казаться спокойным, молча наблюдая за репетицией, в то время как гример кружил вокруг него, стирая замшевой тряпочкой, смоченной в одеколоне, макияж, чтобы затем нанести свежий. Потом настала очередь парикмахера, который уже в двадцатый раз за утро подправил ему прическу. В оставшееся до ленча время приступили к репетиции следующей части сцены, в которой уже предусматривался средний план. Для Роба это было намного проще. Технику ударов и защиты он уже однажды освоил, снимаясь в "Ромео и Джульетте". Теперь он чувствовал себя как рыба в воде и на последней репетиции даже остался доволен собой.

В перерыве на ленч Роб вернулся в свой фургончик, вновь ощущая уверенность в себе. Хотя обычно он ел вместе со всеми, сегодня он решил изменить привычке и уединиться, дабы никто не мешал ему сосредоточиться перед финальной репетицией. Он заказал себе сандвич с цыпленком, принял еще пару пилюль, что взял у Джованни, и запил все это кока-колой. К двум часам Роб был готов к съемке и чувствовал себя, как никогда, уверенно. Он вышел из прохлады фургона в знойную духоту солнечного дня, полный решимости блеснуть своим мастерством.

Когда вся команда была в сборе, помощник режиссера взревел:

– Внимание всем, последняя репетиция!

– Repetizione finale, – эхом отозвался его итальянский коллега. Оба ведущих актера заняли свои места, оператор еще раз проверил фокус камеры, осветитель, взглянув на безоблачное небо, одобрительно кивнул – никаких спецэффектов не требовалось, – и два дуэлянта устремились в схватку, атакуя и отбиваясь. Роб явно обрел утраченную было форму, и Карло улыбался, довольный достойным противником. Коллин Скотт пробурчал:

– Неплохо, давайте снимать.

– Контрольная проверка, пожалуйста! – заорал помощник режиссера.

Гример и парикмахер вновь бросились к своим жертвам.

– О'кей, – прокричал помощник, – всем приготовиться к съемке!

Возникла пауза. Режиссер дал обоим актерам время собраться с мыслями и очень тихо скомандовал:

– Мотор!

Карло сделал выпад, целясь в шею противника, Роб умело парировал, и их мечи со звоном ударились друг о друга. Затем Роб отбросил соперника, воспользовавшись преимуществом момента, пока Карло готовился к следующему выпаду. Карло улыбнулся и легко парировал удар. Этот внезапный оскал почему-то вызвал у Роба сильнейшее раздражение, напомнив о пережитом утром унижении. Он крепко сжал зубы и начал драться на совесть.

Движения его были заранее отработаны, но Роб хотел доказать, что он не уступает Карло в мастерстве фехтования. Его бешеная энергия на фоне блестящей техники итальянца превратила поединок в захватывающий спектакль, и вся съемочная группа, собравшись вокруг, с интересом наблюдала за происходящим. И вот уже на последнем триумфальном выпаде Роб, начавший уставать, несмотря на свой решительный настрой, на мгновение отвлекся на какое-то неуловимое движение в толпе. Он сделал неверный шаг, и удар, предназначавшийся на уровень грудной клетки Карло, пришелся выше, задев предплечье. Меч прорвал тонкую ткань костюма и глубоко вонзился в руку. Хлынула кровь, и Роб встревоженно вскрикнул, в то время как Карло выронил меч и зажал рану свободной рукой. Повисло напряженное молчание.

– Стоп! – скомандовал режиссер.

Гример с ворохом тряпок кинулся останавливать поток крови, за ним торопилась медсестра.

– Вызовите "скорую", – коротко распорядился режиссер.

Через двадцать минут бледного, дрожащего Карло уже несли на носилках в машину. Роб заперся в своем фургончике и пил в одиночестве, проклиная собственную глупость. В дверь постучали.

– Кто там? – рявкнул Роб, единственным желанием которого было остаться одному.

Дверь открылась – вошел Коллин Скотт. Он посмотрел на Роба, потом – на бутылку виски.

– Ну, в чем проблема, дружище? – спросил он, гнусавя на своем кокни[5], от которого так и не избавился, несмотря на долгие годы, проведенные в Голливуде.

– Какой-то сукин сын отвлек меня, – со злостью пробормотал Роб.

Коллин секунду-другую молча смотрел на него, потом тихо сказал:

– Нет, я не об этом. Что на самом деле произошло? Вы все сегодня с утра какие-то шальные.

Роб хмуро взглянул на него.

– И не говори. Прости, Коллин, но я сегодня ночью глаз не сомкнул. Кажется, я вчера перегрелся на солнце.

– Наверняка, – согласился Коллин. По его тону невозможно было судить, насколько убедительными показались ему объяснения Роба. – Такое бывает.

Последовала пауза.

– Господи, как же отвратительно я себя чувствую, – простонал Роб. – Как ты думаешь, очень плохи дела у Карло?

– Выживет, – ответил Коллин. Конечно, инцидент был малоприятным, но он философски относился к такого рода случайностям. Съемки этой сцены перенесут на другой срок, а страховка покроет все связанные с этим издержки, что для Коллина означало продление его пребывания в солнечной Италии и жалованье за дополнительную неделю работы. Все могло бы обернуться гораздо хуже.

Роб, в отличие от него, был не столь счастлив. Он еще никогда не причинял травм другим, и случившееся выбило его из колеи. К тревоге за Карло примешивалось и беспокойство по поводу реакции Леони. Он знал, а она догадается, что в какой-то степени виной всему был ночной кутеж Роба. Разумеется, от несчастных случаев не была застрахована ни одна съемка, но выходить на батальную сцену в неважной физической форме – это уже преступление. Поведение Роба было безответственным и, хуже того, непрофессиональным. Леони, безусловно, будет им недовольна.

– О'кей, итак, всему виной солнце, – сказал Коллин. – Я, пожалуй, пойду, надо продолжать работу. А ты не переживай. Дэйв зайдет к тебе и обо всем расскажет. – Он уже направился к выходу, но в дверях вдруг остановился и, обернувшись, бросил через плечо: – Кстати, – взгляд его был хитрым, – я бы на твоем месте не увлекался пьянкой. Это не поможет.

Через несколько минут снова раздался стук в дверь. На этот раз пришел Дэйв Келли, помощник режиссера. Немолодой, но жилистый, рыжий Дэйв был дружен с Леони вот уже много лет, и Робу всегда казалось, что тот его недолюбливает. Дэйв серьезно посмотрел на Роба.

– Мы решили пока поработать над сценой твоей встречи с кардиналом. Актера уже вызвали, он в пути. Нужно, чтобы ты был готов к репетиции через сорок минут. – Тон его был резким и холодным. Дэйв недвусмысленно давал понять, что Роб здорово его раздражает, – мало того что поставил под угрозу срыва сроки окончания съемок, он еще вывел из строя одного из ведущих актеров. – Кстати, – добавил Дэйв с нескрываемой ехидцей, – мы позвонили мисс О'Брайен. Она очень расстроена и сейчас приедет. – И, не дожидаясь ответа, он вышел, хлопнув за собой дверью.

"Проклятье!" – подумал Роб.

Вслед за этим раздался очередной стук в дверь.

– Идите к черту! – взревел Роб, чувствуя, что лицезреть еще кого-то просто не в состоянии. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул обеспокоенный Джованни.

– Джон, извини, – устало произнес Роб. – Я не знал, что это ты.

– Все в порядке, – ответил Джованни. – Я зашел сказать, что очень переживаю из-за случившегося. Не нужно было мне вчера вечером так долго задерживать тебя.

Роб улыбнулся.

– Не болтай глупости. Я сам должен соображать, когда пора остановиться. В конце концов, не маленький.

– Я говорил с Карло, когда его забирала "скорая", – сказал Джованни. Роб выжидательно посмотрел на него. – Он сказал, что тебе не стоит волноваться; ты не виноват. Он считает тебя очень хорошим фехтовальщиком.

Роб горько ухмыльнулся.

– Да уж, Эрролу Флинну, пожалуй, стоит у меня поучиться.

– Мне так плохо, – взволнованно сказал Джованни.

– Не переживай. А теперь послушай, Джон: спасибо тебе, что зашел, но будь другом – проваливай, а? Мне еще надо подучить текст.

– О'кей. Увидимся позже, Роб. – Покидая фургончик, Джованни выглядел уже более жизнерадостным. Оставшись в одиночестве, Роб вытащил толстую папку со сценарием и пролистал его, пока не нашел новую сцену. Он с раздражением отметил, что она состоит из сплошных диалогов, освоить их за сорок минут – задача не из легких. Роб почти не сомневался, что идея подсунуть эту сцену именно сейчас принадлежала этому сукину сыну Келли, который не преминул усложнить его и без того нелегкое положение. Он разложил сценарий на гримерном столике и начал заучивать свои реплики. Это оказалось непросто – воображение рисовало образ разъяренной Леони, которая вот-вот прибудет на площадку, и это убивало даже самые ничтожные шансы сосредоточиться.

Шейла Маккензи окунулась в водоворот новой любовной истории, прекрасно сознавая, что делает. В свои двадцать девять она была не новичком в любовных передрягах и умела управлять своими чувствами – во всяком случае, ей так казалось. У нее было полно приятелей – все ее ровесники и все одинаково занудные. В меру интеллигентные, хорошо образованные – но для Шейлы этого было недостаточно. Сама довольно эмансипированная, она не переставала удивляться тому, что ее кавалеры, с таким пафосом рассуждавшие о равенстве мужчин и женщин, на самом деле больше интересовались ее телом, нежели блестящим умом и деловыми качествами.

Как и все женщины-сотрудницы аппарата Вестминстера, она была визуально знакома с Симоном Брентфордом и находила его на редкость привлекательным. Он был не только красив – в отличие от основной массы парламентариев, – остроумен и обаятелен; его несомненным достоинством была исключительная целеустремленность, а перспектива занять пост в высших эшелонах власти была для него отнюдь не эфемерной.

Работая секретарем в Департаменте охраны окружающей среды, Шейла часто видела Симона, который, получив назначение на пост министра по проблемам городского хозяйства, регулярно проводил в департаменте совещания со своими советниками. Шейла была к тому же и его соседкой. Ее крохотный коттедж в Беркшире, оставленный в наследство крестной, откуда она каждый день добиралась в Лондон электричкой, находился всего в пятнадцати милях от Уортхэм Мейнор, загородного дома Симона.

Тем не менее, несмотря на такие совпадения, они могли так никогда и не встретиться, если бы не внезапный приступ гастроэнтерита, сразивший накануне вечером Фрэнка, шофера Симона. К тому времен, как Симону сообщили о том, что машина за ним утром не прибудет, искать замену было уже поздно. Неохотно, поскольку путешествовать в общественном транспорте он не любил, Симон вынужден был признать, что успеть на ответственное девятичасовое совещание, которое он проводил, можно было, лишь воспользовавшись электричкой "Интер-Сити 125".

Так и случилось, что Шейла, стоявшая в очереди за чашкой кофе в переполненном буфете поезда, с замиранием сердца разглядела в толпе знакомую фигуру элегантного красавца – министра по делам городского хозяйства, направлявшегося в ее сторону. Когда он подошел ближе, она не удержалась от робкой улыбки. К ее изумлению, он остановился, вопросительно глядя на нее сверху вниз своими полуприкрытыми карими глазами.

– Мне кажется, я вас знаю, не так ли? – спросил Симон, еще издалека приметивший длинноногую рыжеволосую красотку, выделявшуюся в серой массе пассажиров.

– Не думаю, – ответила Шейла, слишком взволнованная, чтобы скрывать правду. – Вернее, я-то знаю, кто вы, но мы с вами незнакомы.

– Хватит мечтать, радость моя. Сзади тебя еще полно народу, так что отходи, если ничего не желаешь.

Шейла огляделась и с удивлением обнаружила, что подошла ее очередь.

– О, прошу меня извинить. Кофе, пожалуйста.

– Сделайте два, – вмешался Симон. – Нет уж, позвольте мне, – и он мягко взял Шейлу за руку, когда она потянулась к кошельку, чтобы расплатиться. От одного его прикосновения она почувствовала слабость в коленях. С высокомерным видом передав бармену пару фунтов, он взял пластиковые стаканчики с кофе, и они отошли от стойки.

– Вам приходится каждый день так путешествовать? – спросил Симон, презрительным взглядом окидывая переполненный мрачный вагон.

– Да, – смутилась Шейла. – Я живу в деревне, в десяти милях от станции. Моя крестная умерла и оставила мне крохотный коттедж. Еще ребенком я часто и подолгу гостила в этом доме и очень его полюбила, так что расстаться с ним так и не решилась. – Она запнулась, поймав себя на том, что начинает нести вздор, но близость Симона совершенно расслабила ее. К своему огромному удивлению, она заметила, что он слушает ее с ободряющей улыбкой.

– Так у вас была поистине сказочная крестная, – пошутил Симон, и в его глазах промелькнул то ли лукавый огонек, то ли хищный блеск – сказать наверняка было трудно; каждый видел то, что хотел.

Шейла усмотрела первое.

– Да, – сказала она, – своих детей у нее не было, а я была ее любимой крестницей.

– Ничего удивительного. – Симон вновь посмотрел на нее, и она почувствовала, как кровь хлынула к ее щекам. – Мы что, будем и дальше так балансировать, – продолжал он, словно не замечая ее смущения, – или найдем, где присесть? – И он увлек ее в сторону вагона первого класса.

– Боюсь, у меня нет билета в первый класс, – печально сказала Шейла.

– Все в порядке, – ответил Симон. – Вы со мной. – В его голосе чувствовалась полная уверенность в себе.

Оказавшись в уютной тиши вагона первого класса, Шейла поймала себя на том, что почти все время говорит. Это было на нее не похоже. Изредка вставляя остроумные комментарии, вопросы или попросту изображая сосредоточенное внимание, Симон заставлял ее чувствовать себя самой удивительной женщиной в его жизни. Когда они расстались на Паддингтонском вокзале – она отправилась в свой офис на метро, он на совещание на такси, – Шейла подумала о том, что он за это время узнал о ней гораздо больше, чем стремились узнать ее прежние приятели. Весь день она работала, словно автопилот: мысленно она все еще была с Симоном. Эти глаза, смех, взгляд, в котором сочетались глубокий интерес и сексуальный призыв, – воспоминания об этом вызывали у нее дрожь и рождали смешанное чувство радостного ожидания и страха. Именно этого привкуса опасности так не хватало до сих пор в ее жизни. Симон ни словом не обмолвился о новой встрече, но Шейла чувствовала, что пробудила в нем интерес. Оставалось ждать его следующего шага, но перспектива ожидания казалась ей невыносимой.

Ждать пришлось недолго. В пять часов посыльный вручил ей конверт. Внутри была записка: "Семь тридцать вечера. "Альбермарле". Спросить Чарльза Пендльбери".

Шейлу колотила дрожь, пока она вчитывалась в послание, пытаясь его осмыслить. Чарльз Пендльбери был личным секретарем Симона, бывшим ее коллегой. Этот тихий, привлекательный внешне холостяк, которому уже давно перевалило за тридцать, когда-то даже вызывал у Шейлы легкий интерес, однако очень скоро она отказалась от этой идеи. После пары безуспешных попыток познакомиться с ним поближе она пришла к выводу, что Чарльз попросту равнодушен к женщинам. Шейла не сомневалась, что Симон намеренно воспользовался именем своего секретаря, но что на самом деле скрывалось за этим лаконичным предложением о встрече? Шейла вновь перечитала записку. От ее резкого делового тона она почувствовала себя школьницей, которую вызывает староста: "Мой кабинет. Шесть вечера. Захвати домашнее задание по латыни. Брентфорд". Шейла возмутилась. Симон Брентфорд, судя по всему, считал ее вполне доступной девицей. Что ж, он ошибся; она просто не пойдет никуда, вот и все.

Но, словно повинуясь чужой воле, Шейла, хотя и в семь пятнадцать вечера, уже сидела в такси, направляясь в отель "Альбермарле". Взволнованно наблюдая, как отсчитывает километраж счетчик, она вновь и вновь спрашивала себя: какого черта она впутывается в эту историю? И даже ступая уже по зеленому ковру вестибюля, она все терзала себя этим бесконечным "зачем". Разумного ответа на мучивший ее вопрос она не находила.

– Мистер Чарльз Пендльбери, пожалуйста, – тихо сказала она, обращаясь к портье.

– Да, мадам, он вас ожидает. – Тон его был вежливым. – Букингемские апартаменты, первый этаж, налево. – Не глядя на нее, портье продолжал что-то писать, сидя за стойкой. Шейла пришла в замешательство. Она почему-то ожидала от него совсем иной реакции.

Поднявшись по устланным толстым ковром ступеням, она остановилась перед тяжелыми, отделанными кленовыми панелями дверьми, на которых рельефными золотыми буквами было выведено: "Букингемские апартаменты". Шейла на мгновение заколебалась, потом тихонько постучала. Дверь тут же открылась, и Симон, схватив Шейлу за руку, быстро втянул ее в номер, захлопывая дверь.

– Слава Богу, вы пришли, – сказал он. – А то я уже начинал думать, что вы собираетесь меня разочаровать. – Он отошел в дальний угол комнаты, снял пиджак и бросил его на стул. – Какую музыку вы предпочитаете? – повелительным тоном спросил он, настраивая радио.

Шейла, все еще стоявшая в дверях, изумленно наблюдала за ним.

– Мне совершенно все равно, – робко ответила она.

Симон начал развязывать галстук. Затем взглянул на нее.

– Иди сюда, ради Бога. Я хочу тебя, – нетерпеливо сказал он.

Шейла не шелохнулась.

– Тогда подойди и сам постарайся получить, – в голосе ее звучал вызов. Она уже начинала жалеть, что вообще согласилась встретиться с этим странным, грубым человеком. Сегодня утром, в поезде, он был совсем не таким.

Симон коротко рассмеялся.

– Со мной такие игры не проходят. Ты же сама знаешь, чего ты хочешь. – Он прошел к ней через всю комнату и, прежде чем Шейла смогла вымолвить хоть слово, потащил ее в спальню. Она попыталась бороться, возмущенная и оскорбленная таким бесцеремонным посягательством на ее тело. Но борьба была неравной, и вскоре она уже корчилась от боли, придавленная его мускулистым телом, в то время как он срывал с нее одежду. К своему стыду, Шейла вдруг поняла, что схватка ее возбуждает. Словно воспылав непреодолимым желанием овладеть ею, он одновременно и зажег ее. Рука его пробралась под юбку, и он стянул с нее трусики, безжалостно разрывая их. Затем, расстегнув ремень и спустив брюки, он яростно вошел в нее. Все прошло лихорадочно быстро, в безумном порыве. А потом стало очень тихо, лишь их затрудненное дыхание прорывалось сквозь повисшую тишину.

Шейла соскользнула с кровати и прошла в ванную. Липкое тело горело и ныло. Огромная, рассчитанная на двоих, мраморная ванна манила прохладой.

– Ничего, если я приму ванну? – крикнула она в спальню. "Будет жаль, если окажется, что нельзя, – подумала она, – я заслужила ее". Она включила краны, плеснула в ванну душистых масел и освободилась от оставшейся на ней кое-какой одежды.

Сзади послышалось какое-то движение, и она почувствовала, как обхватывают ее груди прохладные сильные руки и обнаженное, мускулистое мужское тело тесно прижимается к ней.

– Только если ты разделишь ее со мной, – тихо сказал ей на ухо Симон. Шейла с наслаждением откинулась назад, чувствуя, как напрягается его член.

– Готова спорить, что ты был на редкость капризным ребенком, – наконец произнесла она.

– Как ты догадалась? – тихо рассмеялся он. – Маленькие мальчики всегда доставляют много хлопот, ты разве не знала?

"С большими тоже это случается", – подумала Шейла, но, когда их тела окунулись в благоухающую пену, он овладел ею столь же нежно и трепетно, сколь до этого жестоко и грубо. Эта ночь была первой в длинной череде ночей, которые им предстояло провести вместе.

Полдень в респектабельном римском пригороде Париоли: духота, пыль, в воздухе ни дуновения ветерка. За высокими железными воротами дремлют элегантные виллы. Вилла ван дер Вельтов тоже погружена в сон; в ее мраморных залах прохладно и тихо – лишь откуда-то из самой глубины дома доносится приглушенное рычание, странным образом напоминающее звуки, сопровождающие кормление зверей в зоопарке. В кухне Аманда все еще воюет с малышами.

– Заткнитесь! Если вы не замолчите и не доедите свой обед, можете забыть о мороженом. Я съем его сама, обещаю.

Ливингстон-младший и Уинтроп на мгновение смолкли и удивленно уставились на нее.

– Я не шучу, – добавила Аманда, придав своему голосу зловещий оттенок. Мальчики съежились в испуге и принялись уплетать свои спагетти по-болонски. Зрелище было не из приятных; Аманда видеть не могла эти набитые макаронами рты, перепачканные красным соусом физиономии, но, коль уж братья сами потребовали на обед спагетти, Аманда со злорадством наблюдала, как они ими давятся.

Обычно ее освобождали от этой утомительной процедуры – следить, как мальчики обедают, – это делали повар и горничные. Но сегодня у остальной прислуги был короткий день, так что Аманде пришлось сражаться самой. Постепенно интерес к еде вновь стал угасать, и мальчики опять развоевались, пустив в ход в качестве оружия батоны хлеба. Аманда не успела вмешаться, как в дверь громко позвонили. Она по привычке подумала, что откроет кто-нибудь из прислуги, но потом вспомнила, что в доме, кроме нее и мальчиков, никого нет. Раздался еще один звонок, уже более настойчивый. Аманда неохотно встала и пошла к двери, шепнув на ходу детям:

– Ешьте, а иначе…

На пороге дома стоял шофер. Он дотронулся до фуражки, приветствуя Аманду, когда та открыла дверь.

– Buongiorno, signorina. Здесь миссис Кинг. Аманда бросила взгляд за ворота, где стоял сверкающий лимузин с затемненными стеклами.

– Миссис Кинг? Миссис Джулиус Кинг?

– Si, signorina.

– Пожалуйста, попросите ее войти.

Шофер улыбнулся, вновь тронул фуражку и поспешил по дорожке к воротам. Аманда наблюдала, как он помогает Мэми Кинг выйти из машины, потом двинулась навстречу гостье.

– Миссис Кинг, как приятно видеть вас снова. Пожалуйста, проходите.

– О, привет. Аманда, если не ошибаюсь? – сладко улыбаясь, сказала Мэми Кинг. И проскользнула в дом, явно чем-то взволнованная. – Мне страшно неприятно беспокоить миссис ван дер Вельт, но я так огорчена, что не могла не заехать посмотреть, может, я оставила ее здесь, – затараторила она, спешно поднимаясь по лестнице.

– Боюсь, миссис ван дер Вельт сейчас нет дома, – сказала Аманда, следуя за ней. – Она вернется лишь к вечеру.

Мэми изменилась в лице.

– О Боже, – запричитала она. – Я надеялась, она поможет мне отыскать ее. Она наверняка здесь.

Аманде раньше никогда не доводилось наблюдать, как в отчаянии заламывают руки. Зрелище завораживало.

– Может быть, я смогу вам помочь, миссис Кинг? – сочувственно спросила она, провожая гостью в зал.

– Пожалуйста, дорогая, – сказала Мэми, – я даже уверена, что сможете. У меня совсем небольшая проблема, но, если Джулиус узнает, боюсь, мне не поздоровится.

– Вы что-то потеряли, – догадалась Аманда. Мэми Кинг печально кивнула. – Что именно, миссис Кинг?

– Всего-навсего самую дорогую вещицу из тех, что подарил мне Джулиус. – В голосе Мэми вдруг зазвучали горделивые нотки, и она посмотрела на Аманду, ожидая ее реакции на то, что собиралась сказать. – Эта драгоценность – из коллекции герцогини Виндзорской.

– Ого! – невольно вырвалось у Аманды.

– Я думаю, что обронила ее на террасе, когда мы после обеда пили кофе. До этого она была на мне, я знаю точно, поскольку смотрелась в зеркало, когда выходила припудрить нос.

– Пожалуй, будет лучше пойти и взглянуть, – предложила Аманда. – Вы можете описать ее?

– О, это восхитительная вещица. Очаровательная маленькая лягушка.

– Лягушка! – воскликнула Аманда.

– Она сделана из бриллиантов, а огромный изумруд служит ей глазом. Откровенно говоря, он смотрится совершенно непропорционально по отношению ко всему телу, но это очень известный изумруд, – продолжила Мэми, пока они шли к террасе.

– О Боже. – Аманда попыталась представить себе брошь. – Она, должно быть, стоит кучу денег.

– Около восьмидесяти тысяч долларов, – сказала Мэми, вставая на четвереньки, готовая пуститься в поиски.

– А она большая? – Аманда опустилась рядом с ней на колени.

– Думаю, дюйма полтора длиной.

Какое-то время они ползали по террасе, потом Аманда внезапно поднялась с колен.

– Я очень сожалею, – сказала она, – но мне надо пойти посмотреть, как мальчики управились с обедом. Я тотчас же вернусь.

– Конечно, милая, я пока продолжу поиски, – утомленно произнесла Мэми. Она уже явно пала духом.

Аманда поспешила на кухню. Мальчики уже отставили в сторону недоеденные спагетти и с наслаждением уплетали мороженое. Заметив Аманду, они виновато уставились на нее.

– Уинтроп, Ливингстон, – рявкнула она. – Вам не попадалась маленькая брошь в виде лягушки? Такая блестящая, а? Ее, по-видимому, обронили на террасе вчера.

Дети молча смотрели на нее в недоумении.

– Что ж, – строго сказала она. – Я все равно узнаю, запомните.

Молчание. Но в лице Уинтропа, который был послабее, что-то дрогнуло.

Аманда решила поднажать.

– Скажи мне, Уинтроп, я ведь знаю, что ты ее видел. – Она резко схватила его за руку, крепко сжимая ее, пока малыш не поморщился от боли.

– Ой, – взвизгнул он, – я пожалуюсь на тебя папе, Аманда.

– Нет, не посмеешь, – жестко сказала Аманда. – Ты скажешь мне, где лягушка, потому что это очень ценная вещь. – И она усилила угрозу болезненным щипком. – А твой папа очень рассердится, узнав, что ты взял ее. – Она снова ущипнула мальчика.

Уинтроп жалобно заскулил.

– О'кей, о'кей, – хныкал он, не обращая внимания на уничтожающий взгляд Ливингстона, – я скажу, только отпусти меня. – Аманда выпустила его руку. Он начал усиленно растирать ее, обиженно поглядывая на Аманду.

– Ну, говори же! – напирала она.

– Да, мы действительно нашли ее, на террасе, как ты и сказала, а потом… – он заревел, – потом… мы отнесли ее к пруду, чтобы она могла поиграть с другими лягушками, и потеряли.

– Это правда, Ливингстон? – сурово спросила Аманда, обращаясь к старшему брату.

– Мне кажется, да, – мрачно ответил Ливингстон. – Ты пожалуешься на нас папе? Он будет ругаться?

– Нет, – сказала Аманда, смягчившись. – Я не расскажу ему ничего, но при условии, что отныне вы будете очень хорошими, послушными мальчиками. А теперь давайте все забудем об этом, договорились?

Закончив воспитательную работу, Аманда ушла с кухни и вернулась на террасу. Мэми Кинг уже оставила безуспешные поиски и сидела опечаленная.

– Извините, что так задержалась, миссис Кинг, – сказала Аманда, – но я пыталась выяснить у мальчиков, не попадалась ли им ваша брошь. Они обычно играют здесь, а вы ведь знаете, какие дети зоркие. Но они ничего не находили. Похоже, вы потеряли ее в каком-нибудь другом месте. Я сожалею.

– Да, милая, – сказала Мэми, – я начинаю думать, что вы, пожалуй, правы. Мне кажется, я могла потерять ее в отеле, уже после того как мы вернулись. Как бы то ни было, мне пора уходить, сегодня вечером мы возвращаемся в Лос-Анджелес. Огромное спасибо за помощь, дорогая. – Мэми поднялась; выглядела она усталой и постаревшей. Аманда проводила ее до машины, и на прощание Мэми умоляюще обратилась к ней: – Милая, вы уж посматривайте – может, она и найдется. Хорошо? Она настолько прелестна, что мне даже страшно подумать, что я ее больше никогда не увижу. Если найдете, свяжитесь со мной в Лос-Анджелесе и будьте уверены, я не останусь в долгу, обещаю.

Проводив Мэми, Аманда поспешила в сад. Спустившись по ступенькам, она прошла к маленькому, усаженному лилиями пруду, окруженному статуями. Она обошла его несколько раз, пристально вглядываясь в воду, затем, удовлетворенно хмыкнув, наклонилась и что-то оттуда выловила. Аккуратно завернув свою находку в носовой платок, она положила ее в карман и, тихонько напевая, направилась к дому.

– Могу я поговорить с Чарльзом Пендльбери?

– Слушаю.

– О, Чарльз, это Элизабет Брентфорд.

– Доброе утро, миссис Брентфорд. Боюсь, мистер Брентфорд сейчас в парламенте.

– Да, знаю. Я бы хотела поговорить с вами.

Чарльз Пендльбери постарался скрыть свое удивление.

– Конечно, чем могу быть вам полезен?

– Нам надо увидеться. Но – конфиденциально.

Чарльз огляделся по сторонам, словно повсюду были уши.

– Конечно. Когда вам будет удобно?

– Как можно скорее.

Чарльз Пендльбери едва ли продержался бы на государственной службе пятнадцать лет, если бы не знал, как подобает вести себя в подобных взрывоопасных ситуациях. В голосе Элизабет Брентфорд он сразу же различил нотки отчаяния.

– Как насчет ленча сегодня?

– Превосходная идея! Где?

Чарльз на мгновение заколебался. В чем могла быть проблема? Девчонка? Другая женщина? В любом случае нужна была предельная осторожность. Сегодня, поскольку Симон был занят в парламенте, он как раз мог себе позволить отлучиться на время ленча, но куда пригласить Элизабет? Все рестораны в районе Вестминстера были забиты политиками и журналистами, и избежать их назойливого внимания не удастся. Чарльз мгновенно все продумал и назвал адрес своей квартиры в Олбани[6].

– Там будет тихо и спокойно. Скажем, двенадцать тридцать – вас устроит?

– Отлично.

Положив трубку, Чарльз на какое-то мгновение задумался. Вот уже много лет он восхищался Элизабет Брентфорд. Она была женщиной его мечты: красивая, спокойная, умная, идеальная жена и мать. У него в голове не укладывалось, зачем Симону искать утехи на стороне. Женщины, с которыми тот встречался, были полной противоположностью Элизабет. Чарльз считал похождения своего шефа верхом безрассудства, но в то же время допускал, что тот же демон, что управлял Симоном в его стремительном восхождении к высотам в политике, властвовал и над его сексуальными потребностями, вдохновляя на новые завоевания. Как правило, связи эти были мимолетны и малозначимы и вовсе не угрожали ни карьере, ни семейной жизни Симона. Они были сродни аппетиту, который требует немедленного удовлетворения.

Чарльз частенько задумывался о своих шансах на особую благосклонность Элизабет. Он знал, что ей приятно его общество и что она вполне доверяет ему. Теперь, казалось, их отношениям суждено было перерасти в нечто большее, чем любезное внимание. Элизабет явно нуждалась в нем – может быть, в качестве друга, советчика, да просто дружеского плеча, на котором можно поплакаться.

Стоя у окна своей квартиры, Чарльз из-за тяжелых парчовых штор выглядывал на улицу в ожидании супруги своего шефа. Вскоре к дому подъехало такси, из которого, встревоженно оглядываясь по сторонам, вышла Элизабет. Чарльз подождал звонка по внутреннему телефону и сразу же ответил.

– Чарльз?

– Поднимайтесь, миссис Брентфорд. Я на втором этаже.

Когда он открыл ей дверь, у него захватило дух от ее красоты. Каждый раз, видя Элизабет, он по-новому открывал для себя, насколько же она хороша: белокурые волосы, безупречный цвет лица, большие темно-синие глаза. На Элизабет был элегантный костюм "Шанель" из великолепного голубовато-серого твида, жакет с пуговицами цвета темной бронзы был отделан темно-серой тесьмой. Под ним Чарльз разглядел шелковую блузку, цвет которой сочетался с цветом ее глаз. Чарльз восхищенно улыбнулся, приветствуя Элизабет. Она остановилась в холле и огляделась.

– Какое чудное место. Я и не знала, что вы здесь живете. Это же один из адресов Джона Уординга из пьесы "Как важно быть серьезным" – Олбани, не так ли?

Он вновь улыбнулся.

– Кажется, да. – Оба они были заядлыми театралами. – Мне посчастливилось приобрести эту квартиру, когда подвернулась возможность. – Он провел Элизабет в обшитую деревянными панелями гостиную, обставленную просто, но со вкусом. В дальнем углу комнаты стоял маленький, со стеклянной поверхностью обеденный столик, уже сервированный на двоих.

– Мне тут удалось приготовить копченого лосося. Хотя, если начистоту, не мне, а "Фортнуму". Могу я предложить вам что-нибудь выпить сначала?

Элизабет даже слегка вскрикнула от восторга.

– Чарльз, вы все так хорошо продумали. Я даже не ожидала такого приема.

Чарльз счастливо улыбнулся.

– Для меня это огромное удовольствие. – И продолжил: – В холодильнике есть немного "Шабли". Вас устроит?

– Просто замечательно, – сказала Элизабет. Пока Чарльз отсутствовал, она прошлась по комнате, с удовольствием ощущая ее комфорт. У Чарльза был явно хороший вкус: пол устилала пара превосходных персидских ковров в красных и голубых тонах, а среди картин, разбросанных по стенам, были очаровательная миниатюрная акварель Пола Нэша и пара восхитительных карандашных набросков, очень напоминавших Сиккерта.

Чарльз вскоре возвратился с подносом, на котором красовались копченый лосось с лимоном, зеленый салат и бутылка белого вина. Элизабет была тронута; казалось, слишком далеко то время, когда мужчина так ради нее старался, но еще дальше – время, когда она оставалась наедине с мужчиной в его квартире. И вот сейчас к ней словно опять вернулась молодость. Чарльз налил вина и передал ей бокал.

– Это так мило с вашей стороны, – искренне сказала она. – Я даже не помню, когда в последний раз за мной так ухаживали. – Она сделала глоток вина и тепло улыбнулась.

– Для меня это совсем не обременительно, – немного смутился Чарльз, – но, боюсь, мне не удастся предложить вам черного хлеба и масла – в шкафу оказалось пусто.

– Все и так замечательно, – сказала Элизабет, направляясь к столу и усаживаясь.

Вскоре, расслабившись от вина, они уже весело обсуждали парламентские сплетни, одновременно расправляясь с вкуснейшим лососем. Когда с ним было покончено, Чарльз сказал извиняющимся тоном:

– Боюсь, вместо пудинга нас ждет довольно древняя смесь крыжовника с остатками мороженого, которые уцелели еще со времен Джона Уординга.

– Что может быть лучше? – сказала Элизабет, начинавшая самой себе нравиться.

Когда они с наслаждением принялись за немудреный десерт, Чарльз, пристально глядя на Элизабет, неожиданно спросил:

– А теперь скажите мне, миссис Брентфорд, о чем вы хотели со мной поговорить?

– Ради Бога простите, но не кажется ли вам, что пора уже называть меня Элизабет? В конце концов, я-то зову вас по имени.

– Ваш муж зовет вас Лиз, – сказал Чарльз, словно обращаясь к самому себе.

– Я предпочитаю Элизабет, – тихо ответила она.

– Очень хорошо. Итак, почему вы хотели встретиться со мной, Элизабет? – Чарльз с наслаждением произнес ее имя.

Она потупила взгляд, задумчиво размешивая стоявший перед ней кофе. Затем сказала, не поднимая глаз:

– Вы знаете о том, что у моего мужа роман?

– Да, – коротко ответил Чарльз.

Она подняла на него умоляющий взгляд.

– Об этом все знают?

– Нет, конечно же, нет. Он очень осмотрителен. – Чарльз не стал распространяться далее. Элизабет выглядела так, словно ее ударили по лицу.

Чарльз понял, что допустил серьезную ошибку. Он перегнулся через стол и взял ее за руку.

– Я очень виноват перед вами. Пожалуйста, простите меня, – искренне произнес он. Но Элизабет его не слушала.

– Какая она?

– Кто?

– Эта женщина. Не важно, кто она. Чарльз подумал, что, пожалуй, лучше соврать.

– Понятия не имею, я ее никогда не видел.

– Но вы уверены в том, что она существует? – настойчиво допытывалась она.

Чарльз уже начинал сожалеть о том, что так разоткровенничался.

– Да, боюсь, что да.

– Конечно. Я давно догадывалась об этом, – сказала Элизабет. Лицо ее уже было спокойным, лишь в печальных глазах угадывалось скрытое напряжение. – Об остальных я тоже знала.

Впервые в жизни у Чарльза не нашлось готового ответа. Он молча смотрел на нее, восхищаясь ее благородством.

– Вы необыкновенная женщина, Элизабет, – наконец произнес он.

Элизабет посмотрела ему в глаза.

– Вы действительно так думаете? – спросила она. – Что же во мне необыкновенного – живу с человеком, который меня не любит?

Чарльз отвел взгляд и тихо сказал:

– Я не сомневаюсь в том, что Симон любит вас.

– Правда? – недоверчиво спросила она. – Тогда почему же он мне изменяет? – Чарльз хотел было что-то сказать, но она прервала его. – Не надо меня обманывать, Чарльз. Вы поступаете благородно, пытаясь пощадить меня, но я-то знаю, что Симон уже много лет неверен мне.

Чарльзу ничего не оставалось, как только держать ее руку, выражая тем самым свое искреннее участие.

– Почему он так поступает? – обратила она на него свои огромные печальные глаза.

Он лишь смотрел на ее встревоженное лицо, не в силах найти ответа.

– Не знаю, смогу ли я и дальше так жить, выносить это я уже не в силах, – внезапно сказала она, уронив голову. Чарльз подумал, что она вот-вот разрыдается, но Элизабет умела владеть собой.

Повисло долгое молчание; наконец Чарльз произнес:

– Я хочу помочь вам.

– Вы уже мне помогли, – сказала она. – Мне необходимо было поделиться с кем-нибудь.

Он воспользовался моментом.

– Элизабет, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы облегчить вашу жизнь. Я… я всегда так высоко ценил вас.

Она улыбнулась ему.

– Вы милый, Чарльз. И нравитесь мне гораздо больше, чем я могу вам об этом сказать… Я доверяю вам, – тихо добавила она.

– Что я могу для вас сделать?

– Не так уж много. Кстати, как ее зовут?

Но Чарльз вовсе не собирался раскрывать имя любовницы Симона, даже Элизабет.

– Я ее не знаю, – ответил он.

Он солгал. С Шейлой он работал еще до того, как перешел к Симону, и она ему очень нравилась. Привлекательная, веселая, энергичная, но с Симоном, и Чарльз это знал, она была обречена на страдания. Очень скоро, когда их отношения станут слишком серьезными, Симон непременно обрубит их – внезапно и жестоко, как это уже бывало с остальными. Все они были в чем-то похожи, его любовницы: умные, яркие, независимые, они поначалу охотно принимали правила игры, но со временем все более подчинялись своему глубокому чувству к Симону. И, когда отношения заходили слишком далеко, Симон резко и грубо прерывал их, тут же устремляясь к новым завоеваниям. Чарльз признавал, что это тоже было своего рода борьбой за власть, которая в конечном счете и определяла жизнь Симона. Единственным желанием Чарльза было уберечь от этого Элизабет, окружить ее вниманием и нежной заботой, которой она заслуживала. Он смотрел на нее, сидящую напротив, и от одной мысли об этом сходил с ума.

– Я никогда не оставлю его, вы же понимаете, – сказала Элизабет, словно догадываясь, о чем он думает.

Мечта тут же упорхнула. Ее слова больно ранили. Он вспомнил, как его, мальчишку, сбила с ног норовистая лошадь. Сейчас он вообразил, что этот удар пришелся по животу. Страшное ощущение, которое он мысленно испытал, внезапно придало ему храбрости.

– Никогда нельзя знать, что может произойти, – сказал он неожиданно для самого себя. – Вы можете и передумать.

– Я допускаю, что все возможно в этой жизни, – устало ответила Элизабет, высвобождая свою руку. Она переменила тему. – Я так понимаю, вы в курсе этой истории с его дочерью?

Разочарованный, Чарльз понял, что момент упущен.

– О да, Симон был вынужден все мне рассказать. Девчонка позвонила в офис и сказала, что хотела бы поговорить со своим отцом.

Элизабет откинулась на стуле и тяжело вздохнула.

– По-моему, нам удалось избавиться от нее, – сказала она.

– Во всяком случае, ее сейчас нет в Англии. Думаю, она в Риме. По крайней мере, так она сказала, когда звонила.

– В Риме? – удивилась Элизабет. – Что она там делает?

– Развлекается, я так думаю, – сухо сказал Чарльз, уловив в лице Элизабет гневное выражение.

– Когда же все это кончится? – спросила она, явно не рассчитывая на ответ, но с радостью ощущая дружескую поддержку Чарльза. – Что ж, наверное, этому не будет конца, так же как и изменам Симона.

– Надеюсь, все образуется.

– Если я решусь оставить Симона, что же мне тогда делать?

Опять последовала длинная пауза. В конце концов Чарльз, с трудом подбирая слова, произнес:

– Вы всегда сможете прийти ко мне. – Он сказал это, не глядя на нее, уставившись в стол, комкая лежавшую под рукой салфетку.

Элизабет пристально посмотрела на него.

– Я верю, что вы это говорите серьезно, – сказала она.

Чарльз продолжал, понизив голос:

– Я серьезен, как никогда. Знаю, что не имею права так говорить, но прошу вас: если вы когда-нибудь оставите его, я бы хотел, чтобы вы подумали о моем предложении. Я уверен, что смогу сделать вас счастливой. – Он все еще не осмеливался взглянуть на нее. В наступившей тишине они оба впервые расслышали, как шумит за окном Пиккадилли.

Элизабет не шевелилась; она сидела, устремив на Чарльза глубокий, задумчивый взгляд. Наконец она ответила:

– Мне бы этого очень хотелось.

И она мгновение сама почти поверила в то, что это возможно.

Чарльз поднял на нее взгляд; в нем затеплилась надежда.

– Я позвал вас к себе совсем не для того, чтобы попытаться соблазнить. Прошу вас, поверьте, – искренне сказал он.

Элизабет с нежностью улыбнулась ему.

– Я вам верю. – Голос ее был мягким и теплым. Повисло молчание, и Элизабет взглянула на свои миниатюрные золотые часики. – Думаю, мне пора домой.

– Да.

– А вам надо возвращаться на работу.

– Да, надо идти.

Но никто так и не двинулся. Опять долго тянулась пауза. Ее прервал Чарльз.

– Вы знаете, что можете звонить мне в любое время.

– Спасибо… а вы можете звонить мне. Но вы будете осторожны, обещаете?

– Не сомневайтесь.

– Насколько это серьезно?

Дерек Уилсон, помощник продюсера, швырнул на стул страховой полис и, откинувшись в кресле, взъерошил волосы, прежде чем ответить на вопрос Леони. Очень серьезно.

Леони, только что появившаяся на студии, стояла в дверях его кабинета. В белых джинсах и фисташково-зеленой шелковой майке, она выглядела спокойной и безмятежной, но в душе кипела от ярости и возмущения. Услышав ответ своего помощника, она прошла в кабинет, шумно хлопнув за собой дверью.

– Ему потребуется хирургическое вмешательство? – спросила она.

– Они попытаются аккуратно наложить швы, – скупо ответил Дерек, – но какое-то время он все равно не сможет владеть поврежденной рукой.

Леони сощурила зеленые глаза, уставившись на него.

– И надолго это?

Дерек, не отводя взгляда, ответил:

– Лео, надо подумать или о замене, или об изменении сценария. – Оправдывались самые мрачные предчувствия Леони. Дерек хорошо знал свое дело и, не будь в этом крайней необходимости, не стал бы поднимать такого вопроса. Но Карло был одним из главных исполнителей, вокруг него вертелось все действие картины, да и к тому же его имя было залогом хорошей кассы на континенте.

– Мы не можем потерять Карло, – твердо сказала Леони, моля Бога о том, чтобы она оказалась права.

– О'кей, тогда давай переписывать сценарий в расчете на него, – ответил Дерек.

– Сколько кадров поединка уже отсняли? – спросила она, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию.

– Совсем немного, – сказал он с некоторым замешательством.

– Но ведь вы снимали все утро, – удивилась она. – Где же отснятый материал?

Дерек в упор посмотрел на нее.

– Он получился неудачным, Лео.

– Что ты имеешь в виду?

Дерек замялся и принялся перекладывать лежавшие перед ним на столе бумаги.

– Роб был не в форме, – неохотно ответил он. – Все, что мы отсняли утром, никуда не годится.

Леони сжала губы.

– Но нужно же как-то спасать положение.

Дерек вздохнул.

– Тебе стоит самой взглянуть. Не думаю, что ты останешься довольной увиденным, но решать тебе.

Леони поняла, что дело дрянь. Мерзавец, мерзавец этот Роб, подумала она. Как мог он оказаться таким глупцом! Ему ведь пора уже было усвоить, что серьезный актер просто не имеет права позволить себе накануне столь ответственной съемки пьянствовать ночь напролет. Никаких кутежей, непременный здоровый сон – вот основные заповеди киноактеров, по крайней мере, тех, кто стремится к успеху. Расслабиться можно потом, когда съемка окончена и фильм сдан. А если Робу не хватает самоконтроля и он не дорос еще до того, чтобы уважать правила… да, конечно, она любила его, но подобные выходки были непростительны. Роб подвел себя, подвел ее, и хуже всего, что подвел всю съемочную группу, не говоря уже о бедном Карло, – ведь ранение, окажись оно серьезным, может пагубно отразиться на его карьере. Леони стиснула зубы, мучительно размышляя о том, что скажет Робу при встрече. Ей-богу, она заставит его отказаться даже от мысли о выпивке. Но между тем надо было срочно искать выход.

Леони глубоко вздохнула, усилием воли заставляя себя успокоиться.

– Хорошо, Дерек – сказала она, и в ее глазах мелькнул опасный огонек – лишь отблеск пожара, полыхавшего в ней. – Зови сценаристов. Будем менять концовку.

– Проблема, – сказал Дерек. – Они в Амстердаме, работают над мини-сериалом "Анне Франк".

Леони с трудом подавила вспышку гнева. Она знала, что проект "Анне Франк" был любимым детищем их сценаристов, Теда и Эрика. Вот уже много лет они все пытались воплотить его на экране и, разумеется, вовсе не обязаны были бросать все, лишь бы спасти ее шальной роман.

Дерек словно читал ее мысли.

– Если ты хорошо им заплатишь, думаю, они могли бы посвятить нам уик-энд. – Конечно, и они оба это знали, потянуть такие расходы было крайне тяжело: бюджет уже и так трещал по швам.

– Когда Карло сможет вновь приступить к работе? – спросила Леони.

– Через пару недель, в лучшем случае – дней через десять, но все равно он будет годен только для крупных планов. – Дерек посмотрел на нее и, не дождавшись ответа, продолжил: – Лео, мы оба знаем, что не можем позволить себе ждать его. Как мне представляется, есть только один выход. Мы переписываем концовку, вырезаем сцену схватки и снимаем пока все остальное. А когда Карло появится на площадке, тут же подключаем и его.

– Нет, – твердо сказала Леони. – Мы не можем вырезать поединок. Это же кульминация всей картины.

– В таком случае, – ответил Дерек, – нам это выльется в кругленькую сумму. Я предлагаю тебе слетать в Лос-Анджелес и уговорить наших денежных мешков раскошелиться еще на пару дополнительных недель съемок. А я тем временем свяжусь с Тедом и Эриком – выясню, смогут ли они нам чем-нибудь помочь. – Он сделал паузу и вопросительно взглянул на нее. – Ну, ты же босс, что скажешь?

– Мне это не нравится, – медленно произнесла Леони, – но пока я другого выхода не вижу. Я попытаюсь. Завтра утром первым же рейсом полечу в Лос-Анджелес. – Она посмотрела на Дерека и печально усмехнулась. – Господи, ну и попали же мы в переплет.

– Жизнь собачья, я прав?

– Пожалуй, даже слишком. – Леони коротко рассмеялась, потом ее лицо посуровело. – А теперь, – сказала она, и в ее голосе уже не было и намека на шутку, – думаю, мне пора побеседовать с Робом Фентоном, выяснить, что сам он обо всем этом думает.

6

Когда команда "Мечей на закате" собралась на дневные съемки, на площадке воцарилось неимоверное напряжение. После инцидента с Карло все нервничали и были на грани срыва. Его отсутствие тяжело переживали: Карло принадлежал к когорте настоящих профессионалов кино, которые всегда готовы выложиться в работе, невзирая на домашние неурядицы, личные трагедии или болезнь; он был словно монолит – как на сцене, так и вне ее. К тому же, неведомо как, просочился слушок, что, вероятно, грядут финансовые трудности. Если кто и сомневался в его правдоподобности, так же как и в том, что у Карло дела плохи, тому достаточно было взглянуть на сосредоточенное, хмурое лицо Леони, появившейся в студии, чтобы понять, что и в самом деле случилось непоправимое.

Перед самым началом дневной репетиции Леони видели спешно покидающей студию; выглядела она еще более раздраженной, чем по приезде. Пронесся очередной слух о том, что ей удалось получить место на вечерний рейс в Лос-Анджелес, куда она отправляется в попытке уговорить своих партнеров продлить сроки съемок. Вслед за Леони появился и Роб, бледный и молчаливый. Он забился в угол площадки и сидел там, ни с кем не разговаривая, в ожидании своей очереди репетировать.

Прошло несколько тревожных часов, прежде чем наспех отрепетированная сцена наконец была отснята. Хотя и Роб, и актер, исполнявший роль кардинала, очень старались, сцена получилась шероховатой. Плохое знание текста актерами, вялая динамика игры – все это сказывалось, и дубли шли один за другим.

Напряжение несколько спало к вечеру, когда Энди Берена, дублер-каскадер Карло, возвратился из госпиталя и сообщил, что ранение не столь опасно, как думали поначалу. Связки руки не повреждены, так что мастерство Карло как фехтовальщика не должно пострадать, хотя в ближайшие несколько недель держать в руке меч он все-таки не сможет. Облегчение, которое все испытали, услышав радостную весть, отразилось и на игре основных актеров. Так что даже появилась надежда на то, что дневная съемка окажется в конце концов удачной.

Энди Берена, ветеран кинематографа, снявшийся чуть ли не в восьмидесяти фильмах, в свои далеко за пятьдесят все еще лихо падал с лошади, прыгал с дерева или с крыши здания. Оставшись на площадке посмотреть финальные съемки, он сидел, сгорбившись, задумчиво наблюдая за тем, что происходит, и отмечая про себя, что настроение всей съемочной группы все еще подавленное. Когда режиссер в последний раз прокричал "снято", Энди вышел на площадку и поднял вверх руку, призывая к тишине. Все оставили свои дела и терпеливо ждали, что скажет Энди, – возможно, есть еще какие-то сведения о Карло.

– Мальчики и девочки, – сказал Энди, оглядывая обращенные к нему мрачные лица, – я знаю, что все мы огорчены тем, что произошло сегодня утром, и очень тревожимся как за Карло, так и за Роба. – Послышалось одобрительное бормотание. – Но все мы также знаем и то, что Карло надеется на нас, на то, что мы продолжим работу и сделаем этот фильм лучшим фильмом с его участием. Мы просто обязаны сделать это для него, не так ли? Поэтому, как мне кажется, всем нам надо взбодриться и запастись положительными эмоциями, а чтобы помочь этому, я собираюсь устроить вечеринку, – тут он ухмыльнулся, лукаво оглядывая всех, – а что это такое – многие, кто бывал у меня в гостях, знают, так ведь? – Одобрительные возгласы переросли в рев ликования. Большинство знали, что Энди был асом кинематографа по части вечеринок. – О'кей, итак, договоримся на пятницу вечером: почти все знают, где я живу, так что жду вас около девяти, с собой прихватить по бутылке и много-много девочек.

Все расходились маленькими группками, обсуждая новости и смеясь, лишь Роб покидал площадку в одиночестве. Он знал, что сегодня днем он своей добросовестной игрой попытался в какой-то мере сгладить вину, но тем не менее сейчас ему все равно было не до компании. Он до сих пор не мог отойти от той головомойки, что устроила ему Леони. Она обошлась с ним, как с провинившимся школьником, и, хотя он и понимал, что она имеет право злиться, ее менторский тон взбесил его. Они наговорили друг другу кучу обидных слов, о чем оба будут потом жалеть, и Леони в ярости покинула студию, оставив его разозленным и в то же время обиженным.

Вдруг он почувствовал легкое похлопывание по плечу. Он обернулся и увидел жизнерадостное, открытое лицо Джованни Фрескальди.

– Эй, Роб, – сказал он, – хорошие новости о Карло. Хочешь, пойдем выпьем пива, а потом, может, по пицце съедим? Я слышал, Леони улетела в Лос-Анджелес, а что тебе одному оставаться?

– Спасибо, Джон, но нет, – ответил Роб. – Думаю, лучше пойду домой и напьюсь в одиночку. Я сегодня что-то не расположен к компании.

– О'кей, – непринужденно сказал Джованни. – Но ты придешь в пятницу на вечеринку?

– Конечно, – мрачно ответил Роб, – почему нет? Я приду. Ничего лучшего у меня не предвидится.

Прошло две недели, как Аманда побывала на "Чинечитта", и с тех пор она больше ни разу не видела Джованни. Она несколько раз заходила в "Ла Моска", но все впустую: съемочная группа "Мечей на закате", как ей удалось выяснить, работала на натуре, где-то южнее Рима. Она решила дождаться их возвращения, прежде чем предпринимать новые шаги.

Чтобы как-то убить время в свой выходной, пришедшийся на пятницу, она отправилась побродить по городу. Вот уже месяц, как она была в Риме, но так толком ничего и не видела. Как любой гость Рима, она в первую очередь направилась на Пьяцца ди Спанья, знаменитую своей испанской лестницей, которая одновременно служила и местом встреч, и ориентиром для туристов, и излюбленным объектом фотосъемок.

Подойдя к подножию лестницы, намереваясь взобраться на самый верх и оттуда полюбоваться великолепным видом города, она оказалась рядом с газетным киоском. Случайно в поле ее зрения попала фотография в утреннем выпуске "Мессаджеро", ежедневной римской газеты. Хотя фотография была и не очень четной, Аманда сразу же узнала на ней Роба Фентона. Она тут же купила газету и, так и не покорив испанскую лестницу, присела за столик близлежащего кафе почитать статью, сопровождавшую снимок. Поначалу она никак не могла вникнуть в смысл написанного по-итальянски, но под фотографией Роба была другая – чуть поменьше – итальянского актера Карло Филлиппи, и крупными буквами было выведено слово accidente. Постепенно до нее дошло, что на самом деле произошел несчастный случай, в котором как-то замешан Роб Фентон, и что итальянец серьезно ранен. Леони О'Брайен вылетела в Лос-Анджелес, и высказывалось предположение, что, возможно, съемки картины прекратятся. Для Аманды это было ударом. У нее так хорошо все складывалось, а теперь, похоже, главные персонажи ее маленькой драмы исчезнут из поля зрения.

Углубившись в свои мысли, она не сразу заметила, как кто-то остановился возле нее. Почувствовав, что за ней наблюдают, она подняла взгляд и, к своему изумлению, оказалась лицом к лицу со своей приемной матерью.

– Аманда, – сказала Берил, радостно улыбаясь, – я так и подумала, что это ты. Мне не хотелось беспокоить тебя, когда ты работаешь, но я была уверена, что рано или поздно наткнусь на тебя где-нибудь в городе.

Конечно, Берил предупреждала ее, что собирается в Рим, но Аманда была так поглощена своими планами, что не придала тогда этому значения. Она быстро сориентировалась, постаравшись скрыть свое удивление.

– Рада тебя видеть, – сказала она. – Присоединишься ко мне? Я закажу тебе что-нибудь. Жара ужасная, правда?

– Да, – согласилась Берил, – пожалуй, я что-нибудь выпью. Это что у тебя – лимонный сок? Выглядит аппетитно.

Аманда с интересом разглядывала Берил. Она была совершенно другая: во-первых, выглядела лет на десять моложе и, светловолосая, с легким загаром и в простом, но элегантном черно-белом летнем платье, смотрелась очень эффектно. Для Берил, которую она знала раньше, такой эпитет был бы совершенно неуместен.

– Ты выглядишь чудесно, – сказала Аманда, когда Берил села напротив. Та смущенно тронула свои светлые кудри.

– Да, спасибо, похоже, всем моя прическа нравится.

Аманда с удивлением обнаружила, что искренне рада видеть Берил. Она вдруг поняла, что привязана к своей старушке, – в конце концов, Берил всегда старалась делать все возможное для ее блага. Но в то же время Аманда никак не могла смириться с тем, что она заняла место ее настоящей матери. Как бы то ни было, вновь увидеться с ней Аманде было приятно.

– Как работа? – осторожно спросила Берил.

– Все в порядке, – пожала плечами Аманда. – Мальчишки, конечно, негодяи, но родители – люди неплохие. И дом у них замечательный.

– О, милая, я тебе сочувствую – жаль, что мальчики попались озорные. Но ведь дети бывают иногда такими трудными, ты же знаешь. – Она осеклась, поняв, что сказала лишнее, но Аманда, в этот момент заказывавшая для нее сок, казалось, пропустила ее слова мимо ушей. – Ну, и как эти Вандербильты относятся к тебе? – продолжила Берил, быстро переключившись на менее опасную тему.

– Ван дер Вельты, – поправила Аманда. – Они богаты, но не баснословно.

– Да, конечно, – улыбнулась Берил. – И как ты думаешь, ты будешь здесь счастлива?

– Я не собираюсь здесь надолго задерживаться, ты же знаешь.

– О! И что же ты собираешься делать дальше?

– У меня есть кое-какие планы, – загадочно сказала Аманда, и в ней опять проснулось ее прежнее высокомерие.

Берил какое-то мгновение изучала ее и вновь задавала себе вопрос: где же она промахнулась?

– Как тебе Рим? – поинтересовалась Аманда, прервав короткую паузу.

– По-моему, это самое красивое место из всех, что я видела, – просто ответила Берил.

– А куда ты едешь дальше?

– В Вену. – Лицо Берил приняло мечтательное выражение. – Но здесь я пробуду по меньшей мере неделю.

"Проклятье!" – подумала Аманда. Вновь увидеть Берил было, конечно, приятно, но она вовсе не хотела, чтобы та путалась под ногами, мешая осуществлению ее замыслов.

– Ты с кем-нибудь подружилась? – спросила Берил, заметив, что Аманда уже отвлеклась и явно думает о чем-то своем.

– Нет. Я так занята, что даже не остается времени на знакомства, – солгала Аманда.

И в этот момент через всю площадь до нее донесся восторженный возглас:

– Синьорина Аманда, buongiorno.

К их столику быстро приближался Джованни, счастливая улыбка озаряла его лицо. Аманда была рада его видеть, но предпочитала, чтобы в этот момент она оказалась одна. Однако шансов избавиться от Берил не было. Она уютно устроилась за столиком и, потягивая сок, с поразительным интересом разглядывала молодого красивого итальянца.

– Синьорина, я так рад, что нашел вас. – Джованни вдруг запнулся, заметив Берил, и взгляд его просиял. – О, прошу меня извинить. – Он вежливо поклонился в сторону Берил, и Аманде ничего не оставалось, как смириться с ее присутствием.

– Джованни, – сказала она, – это моя подруга, Берил Уиллоуби. – Она с вызовом взглянула на Берил, чтобы та не смела проговориться. Берил затаила дыхание и внимательно посмотрела на дочь. Аманда продолжала: – А это Джованни Фрескальди. – Берил протянула руку. Вместо пожатия Джованни, склонившись, галантно поцеловал ее.

– Очень рад, синьора, – пробормотал он.

– Добрый день, синьор Фрескальди, – сказала Берил, слегка зардевшись.

– Могу я к вам присоединиться, милые дамы?

И не успела Аманда открыть рот, как Берил уже ответила за нее:

– Будем очень рады, синьор.

У Аманды перехватило дыхание. Это была вовсе не та застенчивая, скромная Берил, которую она знала. Аманда оказалась в затруднительном положении: она хотела разузнать у Джованни, что же произошло у них на съемках и как это отразится на судьбе фильма, выведать, что будет с Леони и Робом, но в присутствии Берил задавать такие вопросы ей не хотелось.

– Джованни, – сказала она, – я рада, что встретила тебя. У меня есть кое-что на примете для твоей сестры. Если она еще не нашла работу, я тогда разузнаю поподробнее. Может, мы попозже увидимся? – Все это было чистейшей выдумкой; она давно уже забыла о его сестре и вспомнила лишь сейчас, но подыскать что-нибудь она все-таки попробует: друзья ван дер Вельтов очень часто меняли прислугу, и наверняка где-нибудь отыщется местечко. Сейчас Аманде важно было договориться о встрече с Джованни наедине.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказал Джованни, улыбаясь Берил, – но София уже нашла работу. Я рад, что встретил тебя, потому что хочу пригласить сегодня на вечеринку. Там соберется вся наша съемочная команда. Будет очень здорово.

У Аманды замерло сердце.

– Вечеринка. Я с удовольствием пойду, – охотно согласилась она. Только бы газета не ошиблась и Леони действительно была в Лос-Анджелесе. Тогда она сможет всерьез заняться мистером Фентоном.

– Я так рад, – сказал Джованни. – И, может быть, – он обратил на Берил теплый взгляд своих глубоких карих глаз, – может быть, твоя очаровательная подруга тоже придет?

"О нет, – подумала Аманда. – Пожалуйста, только не это!"

– Это очень мило с вашей стороны, – смущенно сказала Берил, – но думаю, что я не смогу.

– Но, синьора, там будут просто мои друзья – актеры, люди кино, – Аманда знает их… они все прекрасные ребята.

– Я уверена, что так оно и есть, – сказала Берил. – Просто я не очень уютно чувствую себя на вечеринках. – Она вновь застенчиво улыбнулась ему.

– Как жаль, – вздохнул Джованни и вдруг просиял: – Но, синьора, вы разрешите мне как-нибудь в другой раз пригласить вас? – Он смотрел на нее горящим взглядом.

Аманда изумленно наблюдала за ними, недоумевая, что же все-таки происходит. Черт возьми, не мог ведь Джованни влюбиться в ее собственную мать! Она, должно быть, лет на двадцать пять старше него. Аманда ждала, что скажет Берил.

– Вы любите музыку, синьор Фрескальди? – осторожно спросила Берил.

– Пожалуйста, зовите меня Джованни, синьора… Да, я очень люблю музыку.

– У меня есть лишний билет в оперу на завтрашний вечер. Может быть, вы захотите пойти со мной?

Джованни просиял, словно ему была дарована величайшая милость.

– О, синьора, это было бы замечательно. Дайте мне ваш адрес, и я зайду за вами в отель.

– Нет, – твердо сказала Берил, и в лице ее промелькнул испуг. – Пожалуй, будет лучше, если мы встретимся у teatro.

– Как прикажете, синьора, – галантно произнес Джованни.

Берил, вдруг разволновавшись, засобиралась.

– Думаю, мне пора, – поспешно сказала она, вставая из-за столика. – Уже довольно поздно, а мне еще нужно отыскать свою группу. Была очень рада видеть тебя, Аманда. Надеюсь, мы скоро опять встретимся. И вас, синьор… Джованни, – робко сказала она, – жду вас в субботу, в опере.

– Конечно, – Джованни вскочил, ослепительно улыбаясь. – Буду счастлив видеть вас. Arrivederci, синьора Берил. – Он долго смотрел ей вслед, пока она спускалась по Виа Систина, затем сел за столик и взглянул на Аманду. – Очаровательная женщина, твоя подруга, – сказал он с улыбкой. – Ты не находишь, Аманда?

Аманда спокойно посмотрела на него.

– Она действительно замечательная, Джованни. Ну, так что там насчет вечеринки?..

Леони стремительной походкой прошла на террасу ресторана отеля "Беверли Хиллз". Темно-зеленый декор внутреннего дворика и пышная листва деревьев дарили желанную прохладу, и Леони почувствовала, как разливается в ней спокойствие. Она только что преодолела изнурительный маршрут по запруженным в эти утренние часы пик городским автострадам, да к тому же под покровом лос-анджелесского смога. И вот сейчас неутомимое калифорнийское солнце начинало пробиваться сквозь дымку, обещая к полудню нестерпимую жару.

Леони была слегка раздражена тем, что, хотя она и появилась точно к назначенному часу, приглашенные ею на завтрак уже сидели за круглым столиком в углу террасы. Марвин Мэндел, холеный, преуспевающий калифорниец средних лет, поднялся, приветствуя ее ослепительной улыбкой. Его серо-стальные волосы были подстрижены ежиком, подтянутую фигуру подчеркивал великолепно сшитый, с серебристым отливом костюм. Марвин был образчиком удачливого американского бизнесмена и к тому же одним из самых влиятельных продюсеров в кинематографе. На редкость обаятельный, он, тем не менее, в делах был крайне жестким, как кожа старого башмака. Леони знала, что ей придется использовать весь свой запас хитрости и решимости, чтобы убедить его выложить еще миллион долларов, который был необходим для завершения съемок "Мечей на закате".

Его компаньон, Джуд Тэйлор, тоже поднялся при появлении Леони. Он был значительно моложе Марвина и одет был намного проще – в хлопчатобумажную рубашку и брюки, а темно-серый льняной пиджак "Армани" висел на спинке стула. Непринужденная манера одеваться сочеталась с его мальчишеской привлекательностью и дружелюбием, сквозившим в его облике. Отец Джуда, ныне покойный, был владельцем большой киностудии, и Джуд унаследовал от него не только солидный капитал, но и блестящие способности и деловую хватку.

Оба, казалось, были рады встрече с Леони, но она вовсе не заблуждалась в отношении такого благодушия. Все они знали, что за завтраком их ждет колоссальная битва за финансовые интересы.

– Какая радость, Леони, – начал Марвин, легким поцелуем касаясь ее щеки. – Ты выглядишь, как всегда, великолепно.

Леони-то знала, что после утомительного перелета из Рима и всего лишь нескольких часов сна она никак не могла выглядеть великолепно, но тем не менее улыбнулась комплименту и села к столу. Партнеры присоединились к ней.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Марвин. Дела идут хорошо?

Марвин пожал плечами, как Леони и предполагала. Заставить его признаться в том, что он делает большие деньги, было так же нелегко, как решиться удалить зуб.

– Так себе, – ответил Марвин.

Для Леони такой ответ означал, что ему, вероятно, перепала за неделю еще пара миллионов. Она слегка приободрилась. Если у Марвина есть приток наличных, ее задача несколько упрощается.

Джуд остановил пробегающего мимо официанта.

– Еще один апельсиновый сок, для мисс О'Брайен, – сказал он, указывая на свой полупустой стакан сока. Затем с улыбкой взглянул на Леони. – Ты готова что-нибудь заказать? Если я правильно понял, твой традиционный выбор – вафли и кофе?

Леони расхохоталась, вспомнив, как раньше все подсмеивались над ее пристрастием к превосходным вафлям, которые подавали в отеле.

– Мне нельзя, но устоять невозможно. – Да и нужно было хоть немного поднять сахар в крови – не мешало запастись энергией перед предстоящими переговорами.

– Чепуха, – заметил Марвин. – Тебе, Леони, повезло – у тебя превосходная фигура. Я же вот вынужден довольствоваться яйцом всмятку да ржаным хлебом. А что ты возьмешь, Джуд?

– Яичницу с ветчиной, гренки, кофе. – Леони знала, что съеденные калории Джуд потом с лихвой отработает на теннисном корте.

В ожидании завтрака они коротали время в легкой беседе. Американцы интересовались, как Леони перенесла полет, посвятили ее в некоторые голливудские сплетни, вспомнили общих знакомых в Европе. Леони отвечала на вопросы машинально, ее больше волновало, что последует за этой светской болтовней.

Принесли заказ, и на какое-то время за столом воцарилось молчание – все были заняты едой. Леони наслаждалась запретным лакомством, когда вдруг первым заговорил Марвин:

– Какая неудача с этим поединком.

Леони неторопливо отпила кофе, потом твердо сказала:

– Это был несчастный случай, Марвин, не более. Соблюдались все меры предосторожности.

– Конечно, я и не сомневаюсь в этом. Я знаю тебя, Леони, ты очень щепетильна в таких вопросах. Как бы то ни было, ты не станешь отрицать, что у нас в связи с этим возникнут большие проблемы. – Он печально покачал головой.

– Как на самом деле это произошло? – спросил Джуд.

– Как всегда бывает в подобных случаях, – ответила Леони. – Знаешь, эти батальные сцены… Дюйм-два в сторону и… – Она не стала договаривать, предоставив им свободу воображения. Хотя она все еще была сердита на Роба, отдавать его на съедение этим волкам она, разумеется, не собиралась.

– А я слышал совсем другое, – резко сказал Джуд. – Говорят, Роб отличился. – Он в упор посмотрел на нее: в его лице не осталось и тени мальчишеского задора.

– В таком случае тебя дезинформировали, – заявила Леони, так же твердо глядя ему в глаза. – Я же сказала, что произошел несчастный случай. Ты намерен спорить? – Ее зеленые глаза вспыхнули. Джуд заерзал на стуле, почувствовав себя неловко под ее взглядом, который она не отводила, словно вынуждая его отказаться от своих слов.

Марвин наклонился через стол и легонько похлопал ее по руке.

– Слушайте, вы, оба, мы здесь не для того, чтобы кого-то обвинять. Мы собрались, чтобы попытаться найти выход из сложившейся ситуации. Хотя, – добавил он, скривив рот, – похоже, твой юноша обойдется тебе недешево. – Испепеляющий взгляд Леони заставил его поспешно продолжить: – Боюсь, дополнительные две недели съемок съедят твои прибыли, Леони.

Ах, вот оно что, подумала она. Похоже, к концу дня они все-таки собираются найти деньги. Сейчас ее только это и волновало, а прибыль – черт с ней. Главное – выпутаться из этой истории.

– И на сколько же? – деловым тоном спросила она, глядя в глаза Марвину.

Мужчины переглянулись. Марвин прокашлялся.

– Ты должна понять, Леони, речь ведь идет не только о затратах на дополнительные съемки. Могут возникнуть большие проблемы со страховкой. Насколько серьезно ранен этот парень?

Леони почувствовала, что любимые вафли уже не вызывают у нее прежнего восторга. Она резко отодвинула блюдо и отпила апельсинового сока. Она знала, что Карло, каким бы замечательным парнем ни был, непременно предъявит компании иск за увечье. Он не упустит этого.

– Довольно тяжело, – призналась она. – И ты прав, он, вероятно, поднимет этот вопрос. Но ведь страховой полис покроет все издержки?

– Да, конечно, – согласился Марвин, – но это еще не все… – Он заколебался.

Джуд продолжил за него:

– Дело в том, Леони, что подобные инциденты слишком нервируют людей. Как только просочились слухи о несчастном случае, мы лишились части финансовой поддержки в нашем новом большом проекте – научно-фантастическом фильме, который мы собирались запускать в следующем году. Как тебе известно, мы уже потратили огромные деньги на подготовительную работу и не можем себе позволить выйти из игры. Так же, как не можем искать другие источники финансирования. Вывод из этого напрашивается один: если мы кинемся спасать "Мечи на закате", деньги на это нам придется выложить из собственных карманов, но тогда финансировать "Рассвет на Юпитере" будем за счет кассовых поступлений от твоего фильма.

Негодяи, подумала Леони. Конечно же, им ничего не стоило найти деньги, если бы они этого действительно хотели. Но иначе такие, как Марвин и Джуд, не были бы богаты, упусти они возможность быстро обернуть капитал. Под предлогом этого инцидента они хотели втянуть ее в финансирование "Рассвета на Юпитере", но в данный момент ей ничего другого не оставалось, как только согласиться.

– Разумеется, моя милая, ты не обязана соглашаться на наши условия. Ты вправе обратиться к кому угодно, – ласковым тоном произнес Марвин. – Но не думаю, что тебе легко удастся достать деньги.

– Сейчас очень туго с наличностью, – добавил Джуд. – Кризис на Ближнем Востоке ударил по ценам на акции и взвинтил банковские учетные ставки. У нас нет выбора, мы вынуждены считаться с этим. – Джуд говорил резко. Он не оставлял Леони ни одной лазейки.

– У нас нет никаких сомнений в том, что "Мечи на закате" побьет все кассовые рекорды и мы заработаем на нем кучу денег в конечном итоге. – Марвин ободряюще посмотрел на Леони.

Леони знала, что бессильна бороться. Сейчас она бы с великим удовольствием свернула Робу шею. Ей оставалось лишь красиво сдаться.

– Что ж, джентльмены, если это единственно возможный выход, пусть будет так. – Она улыбнулась им обоим, неискренне, но эффектно. – А сейчас, если позволите, мне надо ехать. Вы сможете связаться с Дереком в Риме и подтвердить ему все финансовые условия?

– Нет проблем, – по-деловому ответил Джуд и щелкнул пальцами, подзывая официанта. – Счет, пожалуйста.

– Что ж, было очень приятно вновь увидеть тебя, Леони. – Марвин говорил так, будто предыдущего разговора вовсе не было. – Через пару месяцев мы наведаемся в Европу. Нам надо будет собраться всем вместе и посмотреть черновой вариант картины.

– Да, конечно. – Леони знала порядок. – И, разумеется, вместе поужинаем.

И вновь улыбки, комплименты – и наконец Леони вышла из отеля и устремилась по безупречно ровным дорогам Беверли Хиллз. Движение несколько спало, и ей удалось довольно быстро добраться до бульвара Сансет, где находился отель "Шато мармон", в котором она остановилась. Войдя в свой номер, Леони скинула туфли, блаженно растянулась на кровати и потянулась к телефону. Пора было поговорить с Робом. Она пыталась дозвониться ему прошлой ночью, когда прилетела, но дома его не оказалось. Сейчас, чувствуя себя одиноко в этой большой пустоватой комнате, она хотела слышать родной голос. Леони протянула руку к телефону, и в тот же миг раздался звонок. Она с надеждой схватила трубку. Это, должно быть, Роб: звонит узнать, как прошла встреча.

– Привет, дорогая, – услышала она слишком хорошо знакомый голос. Леони готова была расплакаться от разочарования. Билл, этот чертов Билл. Господи, как ему удалось разыскать ее? Очень просто, тут же сообразила она. Весь город уже знал о ее приезде, ведь в Голливуде слухи распространяются быстрее, чем где бы то ни было. Ох уж этот Голливуд!

– Привет, незнакомец, – она попыталась придать своему голосу легкость и дружеский оттенок, хотя внутри вся кипела. – Как ты узнал, что я здесь?

– Ты же меня знаешь, детка, я тебя чувствую на расстоянии мили.

– Благодарю, – сухо сказала Леони.

– Мой нюх меня никогда не подводит. Твой аромат донесся до меня еще с неба, пока ты летела, а потом подсказал, что ты приземлилась в Западном Голливуде. – Билл Ньюман был, как всегда, любезен. Чересчур любезен, подумала Леони.

– Где ты? – спросила она и тут же пожалела об этом.

– На Лорел-авеню, – ответил он – Я снял на несколько месяцев старый дом Микки Руни. Работаю над новым проектом. Горячая вещица.

– Рада за тебя. – Леони все еще пыталась сохранить дружеский тон, но держать дистанцию.

– Нет, действительно, дорогая, это грандиозный проект. Я в конце концов добился его.

Чушь собачья. Леони знала, что все это чушь, и Билл был самым большим трепачом из всех. Да она и не могла не знать – восемь лет она была за ним замужем.

– Фантастика, Билл, – неискренне сказала она. – Я действительно рада за тебя.

– Послушай, любовь моя, почему бы тебе не заехать ко мне? Я бы с удовольствием показал тебе свой проект – ты ведь всегда умела отличить хороший сценарий.

Опять чушь, подумала Леони. Я никогда не умела выбирать хорошие сценарии. Если бы умела, не бегала бы сейчас с протянутой рукой в поисках денег. Внутренний голос подсказывал, что не следует ехать к Биллу. Она знала, что встреча, как всегда, обернется ночной попойкой. Но они так давно не виделись – а ведь когда-то были хорошими друзьями и хорошими любовниками.

– Хорошо, я приеду около шести вечера. Но у Билла были другие планы.

– Почему бы тебе не приехать прямо сейчас? Провела бы со мной деловой завтрак.

– У меня он как раз только что закончился, – сказала Леони.

– Так проведем еще один. Давай, милая, дорога ложка к обеду, я не могу ждать до вечера.

Леони рассмеялась, обезоруженная его прямотой.

– Ты не меняешься. Сколько лет мы уже в разводе?

– Восемь. Но кто считает?

– Ты, очевидно, – съязвила Леони. – Хорошо, дай мне время переодеться, и я скоро приеду. – Билл умел шутить и заряжать весельем других, но только когда бывал трезвым. Леони вздохнула. Она могла бы быть счастлива с Биллом до конца своих дней, если бы не одно обстоятельство – он был алкоголиком, как ни тяжко было это сознавать.

Они встретились, когда Леони впервые приехала в Голливуд, четырнадцать лет назад. Молодая, незащищенная и очень ранимая после пережитого разрыва с Симоном, рождения и потери Аманды, она пыталась любыми средствами уйти от суровых реалий, которые преподносила ей до сих пор судьба. После тяжелой и нудной работы в провинциальных театрах ей удалось сыграть пару удачных ролей на сценах Уэст-Энда, которые принесли ей хотя и небольшой, но очень важный для нее успех и ангажемент на сезон от самой престижной театральной компании Великобритании. О ней уже начинали говорить как о наиболее многообещающей молодой актрисе. Леони понимала, что бросить все и сорваться в Голливуд, подчиняясь лишь своему капризу, было верхом безрассудства, но тогда ей казалось, что, только покинув Англию, сможет она оставить в прошлом боль и печаль, от которых до сих пор страдала.

Они познакомились на голливудской вечеринке; это был не обычный парад павлинов, куда важно было прийти других посмотреть и себя показать, но встреча для узкого круга, которую устраивал сокурсник Леони по лондонской драмшколе, чтобы отметить свой большой, хотя впоследствии и оказавшийся недолгим, успех в кино. Среди гостей было несколько театральных актеров с Восточного побережья Штатов; известный режиссер, который руководил лос-анджелесским театральным центром; композитор, написавший чудесную музыку к научно-фантастическому фильму; несколько писателей, выдающийся поэт, который творил на библейские темы. Билл был совсем не чужим в этой компании. Леони нашла его не только обаятельным, но и на редкость эрудированным. Мгновенно вспыхнувший интерес оказался взаимным. И лишь потом она узнала о его репутации по части женщин и алкоголя.

В тот вечер все ей показалось необыкновенным – и окружение, и музыка, и остроумная беседа. Билл и сам был заворожен очаровательным созданием с раскосыми зелеными глазами, копной медных волос и тонкой, ранимой душой. Он держал ее руку, и рядом с ним она чувствовала себя спокойно и уверенно. Билл был на несколько лет старше, и его теплота казалась ей сродни отцовской. Прошли месяцы, и Биллу удалось наполнить ее жизнь новым содержанием и смыслом. Вскоре после знакомства Леони переехала в его дом в Малибу. Она помнила, как подолгу бродили они по песчаным пляжам, наблюдали за радостной возней птиц и собак, и эти часы были одними из самых счастливых в ее жизни.

Для литературного творчества Билла этот период оказался удивительно плодотворным. Он говорил, что это Леони вдохновляет его; уже потом она узнала, что его вдохновение рождалось новыми связями. Карьера Леони набирала силу во многом благодаря сценариям, которые Билл написал для ее первых двух фильмов. По настоянию Билла она пару раз появилась и на сценах лос-анджелесских театров в пьесах Ибсена и Сартра; постановки, хотя и не имели коммерческого успеха, подтвердили ее репутацию незаурядной актрисы. Билл подсказывал ей, что на начальном этапе карьеры появляться на сцене необходимо, если ты хочешь, чтобы к тебе относились серьезно.

Постепенно его творение превзошло самые смелые ожидания. Леони очень скоро стала популярной и обошла в этом Билла, и алкоголь, который временно отошел у него на второй план, вновь стал во все большей степени определять его жизнь. С пьянством начались и измены, и шумные скандалы, и бессонные ночи, когда Леони пыталась заставить его понять, что он губит не только себя, но и их брак. Как всегда, на следующий день он, исполненный раскаянием, дрожа и всхлипывая в ее объятиях, бормотал бесконечные обещания исправиться. И действительно, на пару месяцев он затихал, но потом, возвращаясь домой со студии в радужных надеждах, она вновь обнаруживала, что он ушел. Исчезал Билл, как правило, на несколько дней, оставляя Леони в страшной тревоге и отчаянии.

Его загулы не отличались разнообразием: бесконечные бессонные ночи с попойками в компании всегда новых, подающих надежды молодых актрис. Пять лет боролась Леони за этот брак, но постепенно стала понимать, что сможет состояться в этой жизни как личность и как актриса только без Билла. Но, даже и придя к такому решению, она не предполагала, что ей будет так тяжело пережить развод. Ее не покидало ощущение большой жизненной неудачи, тем более что ее выбор был сознательным. Однако лишь только развод был оформлен, она испытала удивительное чувство свободы – вернее даже, независимости, которого раньше не знала. Наконец она могла сама распоряжаться своей жизнью. Но нежное чувство, которое Леони испытывала к бывшему мужу, так навсегда и не исчезло, и она оставалась благодарна ему зато счастье, что он подарил ей в первые годы их супружества.

Леони подъехала к дому Билла на Лорел Авеню и некоторое время оставалась в машине, разглядывая его фасад. Дом был сравнительно скромным по голливудским меркам. Он стоял за высокими чугунными воротами, призванными отпугивать непрошеных гостей. Этот уголок Голливуда уже давно облюбовали как место свиданий гомосексуалисты.

Билл услышал, как она подъехала, и уже стоял в дверях, ухмыляясь. Леони всегда радовалась встрече с ним, но сейчас ее поразило, как он постарел за то время, что они не виделись. Они нежно поцеловались на пороге, и Билл проводил ее в дом, такой же просторный и прохладный, как и римский palazzo Леони. Полы устилали старинные персидские ковры, в обстановке было кое-что из французской и английской мебели восемнадцатого века, стены украшали миниатюры импрессионистов. Леони вдруг осознала, что именно жизненного опыта Билла и тонкого понимания искусства не хватало Робу. Ей приходилось учить Роба всему, чему научил ее в свое время Билл – и иногда ей очень хотелось, чтобы рядом оказался зрелый мужчина. Но она тут же вспоминала о пьянстве, и тоска по Биллу уходила.

– Ты превосходно выглядишь, – приветствовал ее Билл. – За тебя что, стареет какой-нибудь твой портрет, спрятанный на чердаке? – Леони рассмеялась, оценив его шутку. Билл всегда был щедр на комплименты. И этого тоже ей теперь не хватало.

Леони бродила по дому, отмечая знакомые предметы, сохранившиеся с тех пор, как они были вместе. Это были вещи, которые они вместе выбирали и которые она оставила уходя. Леони тогда ничего с собой не взяла – не хотела, чтобы хоть что-нибудь напоминало ей об этом браке. И вот сейчас, стоя посреди гостиной, она с ностальгией рассматривала окружавшие ее предметы, которые привез сюда Билл из их дома. – Садись, пожалуйста, дорогая. Чувствуй себя, как дома, – донесся до нее из кухни счастливый голос Билла. – Почему бы тебе не поставить какую-нибудь музыку?

Леони подошла к музыкальному центру и выбрала пьесу Равеля. Ей всегда казалось, что в музыке Равеля есть налет сладкой грусти, и это как раз соответствовало настроению момента.

В гостиной появился Билл, держа в руках стаканы с какой-то кремовой жидкостью.

– Боже, что это? – спросила Леони, которая ожидала увидеть традиционный калифорнийский апельсиновый сок.

– Не шути так, – обиженно сказал Билл. – Неужели ты забыла свой любимый напиток?

Леони задумалась на какое-то мгновение и вспомнила.

– Конечно же, ананасно-кокосовый сок. Потрясающе! – Ее тронуло, что Билл до сих пор помнил ее вкусы. Очень давно, когда она только приехала в Штаты, этот напиток был калифорнийской новинкой.

Они сели напротив и улыбнулись друг другу.

– Бог мой, Леони, ты выглядишь так прелестно, что тебя нельзя не трахнуть.

Леони похолодела. И рассмеялась, чтобы скрыть свое смущение. Билл ей нравился, но она вовсе не собиралась ложиться с ним в постель.

– Даже не думай об этом, – отшутилась она, но намек был понятен.

– Что ж, тогда за тебя, малышка, – сказал Билл, поднимая свой стакан.

– Лучше расскажи мне о своем новом проекте. – Леони попыталась направить беседу в более безопасное русло. К ее удивлению, Билл промолчал. Последовала долгая пауза – он задумчиво рассматривал содержимое своего стакана.

– Никакого проекта нет, – наконец проговорил он.

– Что ты хочешь этим сказать? – Леони была озадачена. – Ты, кажется, говорил…

– Никакого проекта нет и не было. Вот уже несколько месяцев у меня нет никаких заказов. – Впервые она почувствовала, что Биллу горько. Конечно, он и раньше часто жаловался ей на то, что остается непризнанным талантом, который достоин лучшего, переживал, что его так ни разу и не представили к награде Академии киноискусства, но тогда они оба верили в то, что для него настанут лучшие времена. Сейчас Леони с удивлением и тревогой всматривалась в его лицо.

– Дорогая, мне нужны деньги. Я полностью разорен. – Леони вдруг разозлилась: не потому ли он пригласил ее к себе?

Она долго смотрела на него и внезапно решила.

– О'кей, сколько тебе нужно? – Вновь последовала долгая пауза. Билл, униженный, сидел молча. Взглянув на него, Леони почувствовала, что злость проходит. Ей стало его жаль. Он выглядел старым и разбитым. – Что случилось с тобой? – спросила она. В ее голосе звучала нежность. – Почему ты не пытаешься найти работу, ведь ты же чертовски хороший писатель. Почему?

– Я, я… – начал было Билл. Он заерзал в кресле и пробежал рукой по редеющим серебристым волосам. – Я иссяк. – Он грустно улыбнулся.

– Господи, Билл. – Леони просто не знала, что сказать. Внезапно ее осенило.

– Послушай, милый, у меня родилась великолепная идея. Почему бы тебе не написать сценарий для меня и Роба? Видит Бог, с хорошим сценаристом мы бы сделали замечательный фильм. Что ты на это скажешь?

На какое-то мгновение его глаза зажглись надеждой, но тут же погасли.

– Я не хочу твоей жалости, Лео, – мрачно произнес он.

Леони охватила совершенно оправданная злость.

– Как же, а деньги у меня брать ты не стесняешься. – Увидев, как вздрогнул от ее упрека Билл, она тут же пожалела о своих словах. – Нет, извини, я не то хотела сказать. Извини. – Она поняла, что дальнейший разговор не имеет смысла. Открыв сумочку, она достала чековую книжку, выписала на имя Билла Ньюмана чек на десять тысяч долларов и молча положила его под свой стакан с недопитым соком. Затем встала и направилась к выходу. У двери она остановилась. – Пока, Билл. Не звони мне, я сама тебе позвоню.

Через три часа она уже была в самолете, возвращаясь в Рим.

Когда Аманда появилась на квартире Энди Берена, вечеринка уже была в самом разгаре. Было шумно и весело. Просторная, двухэтажная квартира Энди едва вмещала гостей; собралась почти вся съемочная группа – без малого сто человек.

Энди снимал квартиру на пару со своим дублером Гэсом Джоунсом, бывшим боксером, и именно Гэс открыл дверь, когда Аманда робко позвонила. На его квадратном лице отразилось легкое недоумение, словно он чувствовал себя виноватым в том, что никак не мог узнать девушку. Аманда набралась смелости и уверенно улыбнулась.

– Я – знакомая Джованни, – весело сказала она, протягивая бутылку, которую принесла с собой.

Гэс одобрительно оглядел Аманду. Собираясь на вечеринку, она тщательно продумала свой гардероб – на ней был плотно облегающий черный свитер с лайкрой, который подчеркивал ее красивую молодую грудь, и короткая ярко-розовая юбка. Только что вымытые волосы струились по спине блестящими волнами; длинные, загорелые ноги были без чулок.

– О, превосходно. Входите, – прокричал Гэс сквозь шум, доносившийся из гостиной. – У нас тут тихий вечерок, – добавил он, закатывая глаза. Аманда нервно рассмеялась; теперь, когда она наконец оказалась здесь, ей вдруг стало боязно. Если бы можно было в этот момент поджать от страха хвостик, она бы так и сделала, но Гэс крепко взял ее за руку и подтолкнул вперед. – Спасибо за бутылку, – сказал он, когда они оказались в битком набитой гостями, накуренной комнате. – Мы тут уже тонну выпили. Что вам принести?

– Бокал вина было бы неплохо, – ответила Аманда. – Белого, пожалуйста.

– Конечно, я мигом. – Гэс уже собрался отойти от нее, и Аманда поспешила задать волнующий ее вопрос. Она непременно должна была выяснить его в первую очередь.

– А Леони О'Брайен здесь? Мне бы так хотелось увидеть ее. Это моя любимая актриса. – Аманда выжидательно смотрела на Гэса широко открытыми невинными глазами.

Он с сожалением покачал головой.

– Нет, и это так досадно. Ей пришлось срочно вылететь на встречу в Лос-Анджелес, и она вернется не раньше чем завтра. Я сожалею, милая.

Аманда с облегчением вздохнула. Хотя газета и писала, что Леони в Штатах, она хотела убедиться в этом, прежде чем предпринимать следующий шаг. Как только Гэс отошел, Аманда огляделась, пытаясь отыскать в толпе знакомые лица. Ни Джованни, ни тех, кто сидел тогда за их столом в ресторане, она так и не увидела. Она прошла в глубь комнаты. В тусклом свете ее появления никто не заметил. Большинство гостей уже были изрядно пьяны. Аманда подняла взгляд на мезонин, который соединяла с нижним уровнем гостиной красивая резная лестница, и увидела темноволосый затылок, который показался ей знакомым. Джованни, подумала она. Он разговаривал с миловидной блондинкой, которую Аманда никак не могла узнать. Похоже, Джованни и девушка были большими друзьями.

По крайней мере, это не Берил, с облегчением подумала Аманда, направляясь к лестнице. Ситуация получилась бы нелепой, вздумай вдруг Берил прийти на вечеринку. Аманда вновь спрашивала себя, что мог такой красавец, как Джованни, найти в ее приемной матери.

Она поднялась наверх и направилась в сторону Джованни и блондинки, которые все еще увлеченно беседовали. Аманда заколебалась, стоит ли прерывать их, когда все решилось само собой: кто-то налетел на нее в толпе, и она потеряла равновесие. Пытаясь удержаться, она непроизвольно ухватилась за Джованни.

– О, Джованни, – смущенно пробормотала она, – извини, пожалуйста.

Но, когда он обернулся и она увидела его лицо, сердце ее замерло. На нее, удивленно улыбаясь, смотрел вовсе не Джованни. Это был Роб Фентон.

Роб пил вот уже несколько часов. Со времени отъезда Леони он пребывал в плохом настроении, досадуя и на себя за непростительный промах, и на нее – за то, что устроила такой скандал. Если бы она оставалась в Риме, они могли бы уладить эту ссору в постели, как это всегда бывало; вместо этого он провел одинокую ночь в пустой квартире, испытывая еще большую жалость к самому себе и возмущаясь поведением Леони. К утру он уже винил во всем только ее. В конце концов, если бы она не оставляла его одного так надолго, в то время как сама играла роль великого продюсера, он бы никогда не стал гулять с Джованни, и никакого инцидента на съемках просто не было бы. И потом, он ведь главный персонаж картины и заслуживает повышенного внимания к себе. Леони обязана как следует следить за ним, а она не делает этого. А между тем вокруг полно других женщин, которые были бы только рады составить ему компанию – и не только.

Роб начал пить еще до вечеринки. Сейчас он уже был изрядно пьян, но не настолько, чтобы не заметить, что рыжая головка, которая уставилась на него своими огромными зелеными глазищами – как ни странно, смутно знакомыми, – на редкость хороша.

– Привет, – сказал он, слегка пошатываясь. – Мне кажется, я тебя знаю. Мы раньше не встречались? – Блондинка вцепилась в его руку, враждебно глядя на Аманду.

– Встречались… на студии пару недель назад. Я – Аманда Уиллоуби, знакомая Джованни. – Аманда все спрашивала себя, как же она могла ошибиться, приняв его за другого.

– О да, припоминаю. Очень рад увидеть тебя снова.

– Эй, Роб, дорогой мой, – вмешалась блондинка, обхватив руками его шею и прильнула к нему. Роб высвободился из объятий.

– Отстань, Сьюзи, я хочу поговорить с Амандой.

Блондинка надулась.

– Если ты так этого хочешь, тогда следи за собой сам.

– Отлично, – дружески сказал Роб. – А теперь отвяжись. Я сам найду тебя потом.

– Ты обманешь, – сказала Сьюзи и, уходя, вновь бросила на Аманду злобный взгляд.

Аманда торжествовала. Теперь Роб был целиком в ее власти, и, казалось, он всерьез ею заинтересовался. Она посмотрела на него с застенчивой улыбкой.

– Я почему-то приняла вас за Джованни.

Роб рассмеялся.

– Это что-то новое. Обычно бывает наоборот. Я обязательно должен рассказать об этом Джону, он будет польщен.

– А он здесь? – спросила Аманда. – Он просил меня прийти, но я его что-то не вижу.

Роб оглядел ее с ног до головы, и в глазах его зажегся огонек.

– Ты хочешь сказать, что совсем одна? Этого нельзя допустить. Давай-ка найдем тебе что-нибудь выпить, а там посмотрим.

Через два часа, после изрядного количества выпитого, Аманде вечеринка уже нравилась. Она чувствовала, что довольно пьяна, но не придавала этому значения. Она танцевала, смеялась, болтала, пила вино, и все это время рядом с ней был Роб Фентон. Никаких усилий с ее стороны для этого не потребовалось. Ей даже показалось забавным, что она так легко добилась заветной цели. Постепенно музыка стала более плавной и умиротворяющей, ритм вечера тоже становился спокойней, и она танцевала в объятиях Роба, тесно прижимаясь к нему, чувствуя его упругое сильное тело.

Мелодия закончилась, и они замерли, не разжимая объятий. Внезапно раздался оглушительный рев "Роллинг стоунз" – кто-то усилил звук сразу на несколько децибелов.

– Может, мы найдем более спокойное место? – спросил Роб, выпуская ее из рук и внимательно глядя ей в глаза.

Аманда молча кивнула. Это должно было произойти, она чувствовала. Роб обнял ее и вывел из комнаты. Он опирался на нее всей своей тяжестью; Аманда знала, что он пьян, но до сих пор он довольно хорошо владел собой. Она надеялась, что его состояние не отразится на том, что должно было произойти.

Роб открыл одну из дверей, ведущих из коридора, и затащил ее в комнату, плотно закрыв дверь. Аманда почувствовала, как разлилась по ее телу волна возбуждения, и, улыбаясь, протянула руки, пытаясь прижать к себе Роба. В комнату проникал свет от фонаря за окном, и Аманда ясно различала в темноте его лицо. Он смотрел на нее как-то странно, словно не узнавал.

– Роб, дорогой, – ободряюще прошептала она, – чего же мы ждем?

Внезапно Роб накинулся на нее, осыпая жадными поцелуями.

– Хорошо, сучка, – бормотал он, – ты сама попросила об этом, так ведь? – Он глубоко проник языком в ее рот и, схватив ее руку, с силой прижал к члену. Аманда, ошеломленная таким грубым натиском, попыталась отстраниться, но он прижал ее к стене, быстро расстегивая ширинку брюк. И не успела она вымолвить хоть слово протеста, как уже оказалась на коленях, и Роб, грубо обхватив ее голову, с силой заталкивал ей в рот пенис.

– Ты этого хотела? – бормотал он, еле ворочая языком. – Да, этого, детка, вот что тебе нравится! – Неожиданно он кончил, и сперма разлилась по ее горлу. Аманда закашлялась.

Роб схватил ее, подняв на ноги.

– В чем дело, ты больше не можешь? Но ведь мы только начали, дорогая.

Ослабев от шока, Аманда уже не сопротивлялась, когда он то ли оттащил, то ли отнес ее к постели. Когда он положил ее на скользкое покрывало, дверь в спальню приоткрылась, и показалась чья-то голова.

– Извините… я думал, здесь свободно, – пробормотал пьяный мужской голос. Из коридора послышалось звонкое женское хихиканье. Аманда попыталась крикнуть, но Роб зажал ей рот рукой.

– Исчезни, – угрожающим тоном произнес он, – не видишь, мы заняты. – Дверь с шумом захлопнулась. – Итак, на чем мы остановились? – спросил Роб, опускаясь на колени возле нее.

Тяжело дыша, он принялся шарить под юбкой и, нащупав трусы, сорвал их, потом раздвинул ей ноги и проник языком во влагалище. Аманда попыталась отпихнуть его ногами. Его грубость ошеломила и напугала ее. Им правила холодная, слепая ярость, словно он мстил ей за что-то. Руки его отыскали груди, и он начал больно сдавливать ее сосни. Аманда вскрикнула.

– Заткнись, сука, – сказал он, подняв голову. Улегшись сверху, он вновь принялся целовать ее. Из его рта доносились запахи ее плоти. Внезапно он обеими руками схватил ее за волосы и резко запрокинул ей голову. – Сука, – повторял он. – Думаешь, что можешь обращаться со мной, как с мальчишкой. Но я покажу тебе, какой я мужчина.

Аманда вновь закричала и оттолкнула его, но ее крик потонул в шуме безудержного веселья, царящего в доме, а ее сопротивление, казалось, еще больше распаляло Роба. Он больно ударил ее по лицу – раз, другой, и она задрожала от страха. Обмякшая и безвольная, она уже была не в силах двигаться, в то время как он, схватив ее за колени, резко поднял ей ноги и вошел в нее с яростной силой. Она стонала и кричала от боли и гнева, но он зажимал ей рот рукой и продолжал надругательство. Наконец он кончил, мучительно корчась от боли. И стал осыпать ее поцелуями – нежными, страстными, гладя ее мокрые от слез щеки и все повторяя:

– Малышка, прости, я виноват, я не хотел. Я сделал тебе больно, милая? О Боже, я знаю, что не должен был этого делать, но ты так взбесила меня, о детка, прости, прости…

Опустошенная, Аманда даже не удивилась такой внезапной перемене и безучастно принимала его поцелуи и ласки, словно в забытьи слушала его извинения; потом голос Роба затих, и он наконец уснул.

В комнате было душно. Высвободившись из-под распластанного на ней тела, Аманда продолжала лежать, не в силах шевельнуться, пока ее не сковала тяжелая дремота. Когда она открыла глаза, тусклый серый свет струился в окно, предвещая скорый рассвет. В комнате стоял сладковатый незнакомый запах. Аманда вдруг поняла, что это запах спермы и пота. Она слегка пошевелилась; ее бедра словно склеились, влагалище было воспалено. Мужчина, лежавший рядом, громко храпел во сне. Он тесно прижался к ней, положив руки ей на живот, уткнувшись лицом в плечо. Она почувствовала себя в западне, необходимо было немедленно убраться из этой душной комнаты. Но стоило ей слегка отодвинуться, как Роб зашевелился во сне и положил руку ей на грудь. О Боже, подумала она, только не это, пожалуйста. Но он еще теснее прижался к ней и продолжал спать.

Она возненавидела его за то, как он обошелся с ней, но роль свою он сыграл. Вскоре она отыщет Леони и расскажет ей о похождениях ее любовника. Мысль об этом придала ей сил. Ей не терпелось увидеть, как исказится от боли и отчаяния лицо Леони, когда она преподнесет ей новость. Она добилась того, к чему так стремилась: трахнула любовника матери. Теперь Леони наконец начнет расплачиваться за то, что сделала со своей дочерью.

Роб вдруг что-то пробормотал во сне, и Аманда замерла, с волнением вслушиваясь в его бред. Прозвучало имя Леони – словно он читал ее мысли, – и она напряглась, но Роб лишь перевернулся на другой бок и продолжал спать. Теперь Аманда могла двинуться; она осторожно соскользнула с кровати и подползла к своей одежде, которая была свалена на полу. Она стала искать туфли и наткнулась на пиджак Роба. Внезапная идея промелькнула в голове, и она запустила руку в карман. Так и есть: ключи – связка ключей. Один из них наверняка от входной двери в его квартиру.

Быстро одевшись, Аманда открыла дверь и босиком, держа туфли в руке, прокралась по коридору в гостиную. Здесь было накурено, стоял удушливый запах, на диване кто-то спал, оглашая комнату свирепым храпом. Она осторожно прошла к входной двери, обулась и на цыпочках вышла. Тихо закрыв за собой дверь, она покинула дом.

Оказавшись на улице, Аманда вдруг поняла, что не может вспомнить, в какой стороне от Париоли и виллы ван дер Вельтов находится. Она побрела по тихим улочкам, где единственными прохожими в этот час были коты, и вскоре дошла до какой-то широкой улицы. Остановившись у дорожного указателя, пытаясь найти знакомые названия, она вдруг разглядела контуры приближавшегося утреннего автобуса, который развозил рабочих. На лобовом стекле был обозначен маршрут: железнодорожный вокзал. Аманда с облегчением вздохнула. От вокзала она непременно найдет дорогу. Ступив на проезжую часть, она подняла руку, и автобус притормозил; автоматические двери распахнулись, и шофер жестом пригласил ее подняться. Она быстро взобралась в автобус и села на свободное место впереди. Автобус рванул вперед, и шофер, взглянув на милую девушку с черными разводами туши на щеках, мысленно возблагодарил Деву Марию за то, что это не его дочь. Он покачал головой и присвистнул, решив, что дома непременно проведет воспитательную работу со своей крошкой.

Аманда прижалась к металлическому поручню, радуясь тому, что она не в Англии, где ни один автобус не остановился бы посреди дороги. Через двадцать минут они уже были у вокзала. Большинство пассажиров тоже выходили здесь, многие смотрели на Аманду с любопытством и, как она догадывалась, с осуждением. Покидая автобус, Аманда благодарно улыбнулась водителю. Теперь она знала, где находится. Знала и то, что делать дальше.

7

Прислуга ван дер Вельтов уже вовсю хлопотала по дому, когда Аманда наконец вошла в массивные чугунные ворота, ограждавшие виллу от любопытных взглядов прохожих. Хотя у нее и был свой ключ от парадной двери, она решила воспользоваться черным ходом, чтобы ее столь поздний или, вернее, ранний приход остался незамеченным. Подойдя к дому, Аманда уловила сладкий запах свежей выпечки. Она заглянула в кухонное окно и увидела, что кое-кто из прислуги уже завтракает. Ее так и подмывало присоединиться к ним – она была зверски голодна, но привлекать к себе внимание не хотелось: она чувствовала, что являет собой зрелище не из приятных. Осторожно и бесшумно она открыла заднюю дверь и проскользнула в дом. Из кухни доносились приглушенные голоса, потом вдруг раздался чей-то возглас – упала сковородка, и кто-то стал просить прощения у Всевышнего за свою неловкость.

Аманда воспользовалась благоприятным моментом общего замешательства и прошмыгнула мимо кухни в коридор. Быстро взбежав по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, она наконец оказалась в уютной тиши своей комнаты и устало рухнула на кровать. Аманда лежала, вновь и вновь мысленно возвращаясь к событиям прошедшей ночи. Она выполнила все намеченное. Правда, конец оказался малоприятным, и все равно она здорово продвинулась на пути к своей цели. Но впереди было еще много дел.

Аманда встала с кровати и, подойдя к умывальнику, уставилась на свое отражение в зеркале. Даже в тусклом утреннем свете выглядела она ужасно. Глаза ее опухли от слез и бессонницы, волосы спутались, а то немногое, что уцелело от макияжа, растеклось по лицу, оставив на нем пятна и полосы. Она налила в раковину горячей воды, чтобы умыться. Вода приятно обожгла воспаленную кожу, и Аманда долго держала лицо в воде. Внезапно ее охватило беспокойство. Она взглянула на часы: было семь утра. В ее распоряжении оставалось три часа, прежде чем она должна предстать перед своими мерзкими питомцами. И, хотя времени было немного, она все-таки решила не терять его даром. Нужно было успеть предпринять еще кое-что.

Аманда сорвала с себя одежду, быстро ополоснулась и, в свежем белье, чистой майке и джинсах, почувствовала себя намного легче. Почистив зубы и слегка подкрасив лицо, она торопливо причесалась и схватила сумку, в которую положила ключи Роба. Так же осторожно, как и вошла, она проделала обратный путь к выходу. Дом постепенно оживал: она расслышала шум воды в ванной Хармони, из комнаты мальчиков доносился визг – по всей видимости, началось утреннее сражение на подушках.

Аманда легко сбежала по лестнице и уже подходила к выходу, как вдруг из кухни с подносом, уставленным завтраком, выплыла Патриция.

– Mamma mia! – удивленно воскликнула она, с трудом удерживая в руках поднос.

– Oh, scusi, Патриция, – сказала Аманда. – Buongiorno, – добавила она с улыбкой.

– Buongiorno, cara mia, – просияла Патриция, которой нравилась эта милая английская девушка. – Che fa?

– О, просто собираюсь заглянуть к подруге, – ответила Аманда, зная, что Патриция все равно ничего не поймет. – Ciao, – бодро сказала она и быстро прошла к крытому крыльцу, где держала свой мопед. Через какое-то мгновение она уже с ревом мчалась по полупустынным улицам, направляясь в центр города.

Роб резко очнулся ото сна. Другая половина постели была пуста, но он уловил знакомый запах спермы и пота. Он лежал какое-то время, пытаясь собраться с мыслями. Какого черта он здесь делает – в этой чужой постели, в чужой квартире? Роб присел на кровати и застонал. Чувствовал он себя ужасно: голова раскалывалась, во рту был отвратительный привкус. Он медленно сполз с постели и проковылял в ванную; пошарив в шкафу с аптечкой, достал пакетик "Алка-Зельтцер". Набрав стакан воды, он сунул в рот четыре таблетки, запил их и тут же почувствовал, как подступает тошнота. Несколько минут Роб провел, стоя на коленях над унитазом, сотрясаясь от страшной рвоты, пока не заболел желудок. Потом с трудом поднялся на ноги, взял полотенце и, смочив его холодной водой, приложил ко лбу. Внезапно он почувствовал сильный озноб. Схватив еще одно банное полотенце, он укутался в него, еле доплелся до кровати и, рухнув, забылся тяжелым сном.

Через час Роб проснулся, чувствуя себя уже несколько лучше. Он вновь принял несколько таблеток; на этот раз обошлось без рвоты. Приняв душ, Роб насухо вытерся и оделся, но только после чашки теплого кофе, который он выпил на кухне, осмелился подумать о событиях прошлой ночи.

Он был с кем-то в постели, это несомненно. К сожалению, и в этом тоже не было сомнений, не с Леони, хотя он смутно припоминал, что воображал себя именно с ней – с Леони, на которую все еще был страшно зол. Должно быть, он и в самом деле здорово напился. Леони сейчас, наверное, уже в самолете, возвращается из Лос-Анджелеса. А он даже не позвонил ей, не поинтересовался, как прошла встреча. Роб почувствовал угрызения совести. Он так всегда старался хранить верность Леони – и вот сейчас, в такой критический момент, все погубил. Он предал ее, предал и себя. Сможет ли она когда-нибудь простить его? Боже, нет. Было бы безумием с его стороны все ей рассказывать.

"Леони, – подумал Роб. – Я должен вернуться к Леони. Она, возможно, уже дома, если успела на утренний рейс". Роб не мог с уверенностью сказать, за кого сейчас больше волновался – за себя, Леони или ту незнакомку, – но ему почему-то казалось, что, увидев Леони, он обретет покой и уверенность в себе и все будет по-прежнему. Отставив недопитый кофе, он тихо вышел из квартиры, радуясь тому, что еще никто не проснулся. На улице разливался яркий свет утреннего солнца. Роб достал из кармана темные очки и надел их, пряча свои воспаленные глаза, затем остановил проезжавшее мимо такси, назвал адрес и, изможденный, привалился к спинке заднего сиденья, пока машина мчалась к центру города.

Леони лежала в душистой пене, млея от удовольствия. Просторная ванная была выдержана в голубом и белом тонах, пол был мраморный, а отделка из красного дерева и латуни. Леони вылила в горячую ванну изрядную порцию шампуня и с наслаждением окунулась в манящие душистые глубины. На обратном пути из Лос-Анджелеса ей удалось поспать в самолете несколько часов, но путешествие даже и в первом классе при том, что пришлось совершить два трансатлантических перелета всего за пару дней, не могло не сказаться неимоверной усталостью.

Ванна, в которой она нежилась, была старинной – Леони полагала, что ее установили еще в двадцатые годы, – и просторной, так что можно было удобно вытянуть ноги. Нежась в воде, Леони наконец почувствовала умиротворение. Ее миссия завершилась довольно успешно: картина была спасена. Конечно, проблема финансов оставалась, но сейчас это ее уже не так волновало. Она лишь хотела быть рядом с Робом. Леони как раз втирала в мокрые волосы шампунь, когда услышала, как повернулся в двери ключ. Сердце забилось. Это, должно быть, он. Она улыбнулась, представив, как удивится Роб, обнаружив, что она уже дома. По приезде ее несколько удивило и встревожило, что квартира пуста, но она успокоила себя тем, что Роб не ожидает ее столь скорого возвращения. Наверняка накануне вечером куда-нибудь отправился с компанией, выпил лишнего и заночевал в чьей-нибудь квартире. Она была не вправе осуждать его; ведь Роб тоже волнуется за результат ее поездки в Лос-Анджелес, но наивно было бы предполагать, что он будет томиться один дома в ожидании ее возвращения. Что ж, теперь она сможет успокоить его.

– Я в ванной, – весело крикнула она, зная, что он не сможет устоять перед приглашением. Тишина. Глупыш, подумала она, смывая шампунь. Наверное, сейчас раздевается и намерен удивить ее своим появлением.

Сладкая дрожь пробежала по ее телу, когда она представила, как упоительно заниматься любовью в пенной ванне. Леони с наслаждением растянулась в воде, соски ее грудей слегка выступали над водой. Она ждала. Желание возрастало с каждой секундой.

Дверь медленно приоткрылась. На пороге ванной стояла незнакомая девушка. Леони на мгновение похолодела от испуга, но ярость взяла верх.

– Что вам нужно? – гневно спросила она. – Как, черт возьми, вы проникли в мою квартиру? – Девушка молчала. Леони уставилась на нее; она начинала узнавать рыжеволосую незнакомку на мопеде, которую пару раз видела возле дома. О Боже. Мысль бешено заработала. Леони попыталась связать в единое целое все мелочи, показавшиеся ей в последнее время странными. Девушка, которая названивала Найджелу, пытаясь добиться встречи с ней; письмо с локоном рыжих волос. Да, это, несомненно, она.

Лежа в ванне, Леони чувствовала себя неуютно, но пыталась сохранять спокойствие.

– Кто вы и что хотите? – спросила она.

Девушка прошла в ванную и холодно посмотрела на Леони.

– Меня зовут Аманда Уиллоуби. Я – ваша дочь.

У Леони закружилась голова и к горлу подступила тошнота. Она с ужасом подумала, что теряет сознание, но тут же до нее донесся ее собственный голос, который холодно произнес:

– Я думаю, что вы ошибаетесь. Не могли бы вы передать мне полотенце?

Леони слышала, что многие люди в экстремальных ситуациях начинают говорить о совершенно обыденных вещах, словно пытаясь забыться или отвлечься. Она с трудом верила в это, но сейчас, похоже, именно это происходило и с ней.

Аманда полотенце не передала. Она безучастно смотрела, как обнаженная Леони, с которой стекала вода, выходила из ванны. Молча Леони прошла мимо нее и протянула руку к халату, висевшему на двери.

Запахнув халат, она обмотала вокруг головы полотенце наподобие тюрбана.

– Вам будет лучше пройти за мной, – коротко сказала она, направляясь в гостиную. Леони странным образом чувствовала, что полностью владеет ситуацией.

В гостиной, выходившей окнами на запад, было еще прохладно, и Леони после горячей ванны почувствовала легкий озноб. Жестом она указала Аманде на диван.

– Выпьете? – спросила она. И, не дожидаясь ответа, прошла к бару. По правде говоря, ей самой необходимо было выпить. Она взяла графин с виски; руки так тряслись, что виски выплескивалось на серебряный поднос. Леони стояла спиной к Аманде, и та, к счастью, не заметила ее неловкости. – Виски? – спросила Леони, не оборачиваясь.

– Спасибо, было бы неплохо. – В голосе Аманды она уловила легкую дрожь, что выдавало ее волнение. Леони от этого стало легче, и ей удалось благополучно налить вторую порцию виски. Хотя она и держала стакан обеими руками, он все-таки предательски дрожал, когда она протянула его незнакомке. Да, девушка была совсем чужой. И все же было в ее облике что-то знакомое.

Леони вернулась к бару за своим стаканом, потом села в кресло напротив Аманды и с наигранным спокойствием стала наблюдать за ней. В конце концов, оснований для паники не было, все это могло оказаться всего-навсего шантажом, розыгрышем – да чем угодно. Так что сохраняй выдержку, мысленно уговаривала она себя, будь разумна, выслушай ее и, если почувствуешь опасность, звони в полицию.

– Как вы вошли в квартиру? – Леони повторила свой вопрос так, словно ее интересовало только это. Ее даже удивило, насколько бесстрастно прозвучал ее голос. Она не испытывала никаких эмоций. Если это на самом деле ее дочь… Ее дочь… Мысль об этом словно обожгла ее. У Леони вдруг возникло ощущение, что она смотрит на свое отражение: да, напротив сидела именно она, только девятнадцать лет назад. Лицо Аманды стало расплываться, комната начала медленно кружиться перед глазами. О Боже, только бы не упасть в обморок. Она сделала глоток виски.

– Я взяла ключи у твоего дружка. Он сказал, что ты не обидишься.

– В самом деле? – К Леони постепенно возвращалось сознание. Где же Роб, черт возьми? Если он познакомился с этой девчонкой в ее отсутствие, почему не оказался сейчас рядом, чтобы смягчить удар, почему не подготовил ее к этой встрече – самой драматичной в ее жизни? Леони прогнала прочь мысли о Робе и попыталась сосредоточиться на девушке, сидевшей напротив.

– Его дублер Джованни и я… мы, как бы это выразиться, дружим. – Аманда рассмеялась, но Леони заподозрила неладное.

Что нужно этой девчонке? Чего она добивается? Если она ее дочь, а в глубине души Леони в этом не сомневалась, то почему не объявилась раньше? Она явно не первый день в Риме. Леони сделала подряд два больших глотка виски.

– Почему ты отдала меня чужим родителям? – Вопрос был прямой, как полет стрелы, выпущенной из арбалета. Леони почувствовала, как онемели ее губы. Она сидела, тупо уставившись на свое дитя, не в силах вымолвить ни слова. Аманда продолжала настаивать: – Почему? Ты что, совсем не любила меня?

Из глаз Леони потоком хлынули слезы. Аманда оставалась безучастной к материнскому горю.

– Не стоит так расстраиваться, я знаю, что, наверное, была тебе в тягость. Но я просто хочу понять: как ты могла решиться на такой шаг. Вот и все.

Леони попыталась выдавить из себя ответ. Губы ее зашевелились, она с трудом подбирала слова, которые могли выразить чувства, сокрытые в самых сокровенных уголках ее сердца, куда не было доступа никому. Но вырвался лишь глухой звук.

– Я… я, – бормотала она, – я н-не могла, я н-не могла, я не могла… – разразилась она рыданиями, не в силах более сдерживаться.

Девушка подошла к ней и села на подлокотник кресла.

– Наверное, теперь ты сможешь понять, какие чувства испытываю сейчас я, – холодно произнесла она, в то время как мать обливалась слезами, выплескивая с ними томившуюся все эти годы глубоко в душе печаль.

Постепенно рыдания сменились конвульсиями, которые, казалось, сотрясали все ее тело. Леони знобило.

– Тебе холодно, надень что-нибудь, – сказала Аманда, несколько смягчившись. Леони послушно проследовала за ней из гостиной. – Это твоя спальня? – спросила девушка, и Леони молча кивнула, не решаясь заговорить. Аманда с интересом разглядывала обстановку – огромные зеркала в золоченых рамах, тяжелые шторы, – пока Леони дрожащими руками доставала из резного дубового шкафа одежду. Внезапно устыдившись своей наготы, Леони неловко натянула трусики, потом надела свитер и леггинсы. Взобравшись на постель, она прилегла, подложив под голову атласные подушки.

– Принести тебе что-нибудь? – спросила Аманда. Леони кивнула. – Еще виски? – Леони опять кивнула.

Через несколько минут Леони уже сидела на кровати, откинувшись на подушки, и потягивала виски. Глухим голосом начала она рассказывать о том, что произошло девятнадцать лет назад. Слова, все это время таившиеся в глубине души, словно вырвались теперь на волю. Впервые Леони говорила о самом сокровенном вслух, хотя, видит Бог, прокручивала этот кошмар в голове бесконечно. Годы шли, и она заставила себя сокрыть эти воспоминания в самых глубинах сознания. Но они все равно жили. И не проходило дня, чтобы память не возвращала их, хотя бы и ненадолго. Наконец Леони подошла к концу своего рассказа. В спальне воцарилась тишина. Пауза длилась долго, очень долго. Не глядя на Аманду, Леони тихо спросила:

– Можешь ты простить меня?

Аманда на мгновение заколебалась. Когда она заговорила, голос ее был жестким, безжалостным.

– Нет, боюсь, что нет.

Леони вздрогнула, словно ее ударили по лицу. Аманда проследила за ее реакцией и поняла, что одержала победу. Леони в отчаянии посмотрела на дочь.

– Неужели ты не поняла ничего из того, что я тебе рассказала? Как я, по-твоему, могла поступить?

– Ты могла бы оставить меня с собой, любить меня, – рассвирепела Аманда.

– Я любила тебя! – в гневе выкрикнула Леони.

– Тогда докажи это.

– Доказать? – прошептала Леони.

– Да, давай, докажи. Возьми меня к себе, в свой дом, люби меня хотя бы сейчас. – Аманда говорила резко. – Дай мне то, чего у меня никогда не было, дай мне то, что я заслуживаю. – В ее тоне не было теплоты; угрожающее выражение лица пугало.

Леони вдруг с болью и удивлением осознала, что любила она все эти годы свою маленькую дочурку Аманду, но не эту девчонку – незнакомую, безжалостную, грубую.

– Убирайся из моего дома, – прошипела она. – Убирайся, ты, маленькая дрянь.

– Во второй раз это уже проще, не так ли? – усмехнулась Аманда.

Но Леони уже потеряла контроль над собой.

– Вон! – закричала она.

– Не волнуйся, я ухожу, дражайшая мамочка, – бросила ей Аманда, – но, думаю, тебе стоит поинтересоваться у своего дружка, как у меня оказались его ключи. – Она тряхнула каштановой гривой и выскочила из спальни. Леони услышала, как открылась входная дверь и из холла донесся пронзительный возглас Аманды: – Я обращусь в газеты. И расскажу им все – о тебе и твоих грязных маленьких секретах. – Дверь со страшным треском захлопнулась.

Пребывание Тони Снеллера в Риме, похоже, приносило плоды. Слоняясь возле "Чинечитта", собирая сплетни о Леони и Робе, он едва поверил в свою удачу, оказавшись за воротами киностудии именно в тот момент, когда прибыла "скорая" за Карло. Ему удалось заловить актера из массовки, который немного говорил по-английски, – Снеллер уже понял, что никто из съемочной группы Леони с ним говорить не станет, – и через полчаса он уже докладывал по телефону о случившемся Тревору Грантли. Дальнейшие расспросы Тони убедили его в том, что между Леони и ее ведущим актером произошла ссора; узнал он и о финансовых проблемах. Было ясно, что в интересах дела стоило задержаться в Риме еще на некоторое время.

Добавив еще несколько тысяч лир своему осведомителю, Снеллер заполучил информацию и о том, что Энди Берена устраивает вечеринку для съемочной группы. Тони лелеял большие надежды присоединиться к гостям, но на сей раз удача изменила ему – когда он в пятницу вечером появился на квартире Энди, дверь открыл сам Берена, который тут же его узнал. Тони попытался прорваться, но Энди сказал, что дерьмо чует по запаху и что если он не уберется сам, то его вышвырнут пинком под толстый зад. Так что Тони ничего не оставалось, как вернуться к машине, которую взял напрокат, и дожидаться окончания гулянки в надежде на то, что рано или поздно оттуда выползет кто-нибудь пьяный, а может, повезет еще больше – завяжется драка.

В течение нескольких часов все было спокойно, и он даже уснул. Когда начал заниматься рассвет, какое-то шестое чувство разбудило его именно в тот момент, когда уходила Аманда. Размяв затекшие после сна в маленьком "фиате" конечности, Тони с интересом стал наблюдать за девушкой. Он отметил, что девушка очень молодая и очень хорошенькая и у нее явно нет своего транспорта. Заинтригованный, он завел двигатель и поехал за ней, держась на расстоянии. У него мелькнула идея подвезти ее и по пути разузнать подробности о вечеринке. Но он увидел, как она садится в автобус, и опять-таки шестое чувство подсказало ему следовать за ней.

Автобус медленно тянулся по полупустынным римским улицам. Когда Аманда вышла у железнодорожного вокзала, Тони увидел, как она пересаживается в другой автобус, следовавший в Париоли, и, терпеливо сопровождая его, он дождался, пока девушка сошла в пятидесяти ярдах от виллы ван дер Вельтов. За долгие годы работы в журналистике Тони Снеллер приобрел самое ценное: нюх, чутье на сенсацию; и вот сейчас это самое чутье подсказывало, что сенсация где-то рядом. Тони был усталый, помятый и грязный после неуютной ночи, ему отчаянно хотелось выпить. Но он терпеливо ждал, припарковав машину на стоянке прямо посреди жилой зоны, где поблизости не было никаких признаков кафе и лишь сзади стояло одинокое дерево, под которым он мог хотя бы справить нужду.

Прошло полчаса, и девушка появилась вновь. Она вылетела на дорогу на своей "веспе" с такой бешеной скоростью, что Тони едва не упустил ее из виду. Поднажав на газ, он не отставал от нее, но, к его досаде, на Виа Венето потерял ее след в растущем потоке транспорта. Около часа кружил он неподалеку, ругая себя за оплошность. Он устал и становился все более раздраженным. Вполне возможно, что погоня его в конце концов была совершенно напрасной, утешал он себя.

Тони решил оставить свою затею и позавтракать. Но, проезжая мимо Палаццо Барберини, он заметил знакомую рыжую гриву – девушка выходила из дверей дома на противоположной стороне улицы. Она вновь оседлала свой мопед. "Попытаюсь в последний раз", – подумал Тони и помчался за ней. К его удивлению, она притормозила у здания редакции "Джорно", популярной ежедневной газеты. Он на мгновение задумался и решил, что девушка, должно быть, одна из фотомоделей, хотя его все еще очень волновал ее уход с вечеринки на рассвете. В любом случае она могла бы многое рассказать о том, что произошло на съемках, так что Тони приготовился ждать, пока она выйдет. Наконец девушка появилась, и он поспешил к ней.

– Scusi, signorina, – произнес он с жутким акцентом. Аманда обернулась и с отвращением взглянула на него.

– Пошел к черту, – сказала она.

– Вы англичанка? – удивился Тони. – И я тоже… Я не мог вас видеть вчера на вечеринке у Энди Берена? Я работаю на "Кроникл", – солгал он, используя хорошо отработанный прием. – Могу я быть вам полезен?

Аманда недоверчиво смотрела на него, пока он лазал в карман пиджака за членской карточкой союза журналистов. Она перевела взгляд с фотографии на Тони.

– Прошу прощения за внешний вид, – продолжил Снеллер. – С вечеринки мне нужно было бежать на политический митинг, а он длился всю ночь. – Аманда вновь с подозрением уставилась на него.

– Вы что, политический обозреватель? – спросила она.

– Я пишу обо всем, что подпадает под категорию новостей, – ответил он, на этот раз не солгав.

Аманда улыбнулась.

– В таком случае вы-то мне и нужны, – заявила она.

Тони тоже улыбнулся.

– Может быть, мы поговорим за завтраком? – предложил он. – Я страшно хочу выпить кофе и что-нибудь съесть.

– О'кей, – сказала Аманда. – Я согласна. Но в вашем распоряжении только полчаса, – добавила она, взглянув на часы.

– Этого будет вполне достаточно, – счастливо произнес Тони Снеллер.

На завтрак Аманда заказала кофе и рогалики с сыром и ветчиной. Во рту у Снеллера было погано, как на дне клетки с попугаем. Он бы с удовольствием взял себе ветчины, яиц, тостов, колбасы и запил бы все это несколькими чашками кофе. Но сегодня ему не везло, и он решил ограничиться тем же, что и Аманда. Он извлек из глубин своего бездонного кармана потрепанный блокнот и массивную золотую ручку.

– Итак, мисс, э-э…

– Уиллоуби, – сказала Аманда. – Аманда Уиллоуби.

– Итак, Аманда, как вам понравилась вчерашняя вечеринка?

– Я не хочу говорить об этом, – мрачно сказала Аманда, – там было очень скучно.

– О! – Снеллер был разочарован. – Я надеялся, что вы расскажете мне о грандиозной ссоре между Леони О'Брайен и Робом Фентоном. Говорят, у них все кончено.

– Если вы там были, – с ехидцей произнесла Аманда, – в чем я сомневаюсь, вы бы знали, что Леони на вечеринке не было.

Но Снеллера редко удавалось сбить с толку подобными обвинениями. Он был слишком искушен в такого рода делах.

– Я подумал, что ее не было именно потому, что они разругались.

– Опять нахально врете. Все там знали, что она в Лос-Анджелесе, поехала добывать деньги на продолжение съемок.

Снеллер мысленно взял эту информацию на заметку и предпочел развивать основную тему.

– Но отношения между ними сейчас натянутые, так ведь?

Аманда увидела возможность направить беседу в нужное ей русло.

– Да, верно, у них уже не такая идиллия, как раньше.

– А вы, случаем, не новая ее соперница?

Аманда в упор посмотрела на Снеллера; ее поразило, как быстро подобрался к сути этот мерзкий человечек.

– Нет, я ее взрослая дочь, – ответила она, выжидательно следя за его реакцией.

– Вы… кто? – Снеллер был ошеломлен. – Вот это действительно новость!

– Да, – сказала Аманда, глядя на него невинными глазами. – Я ее дочь, которую девятнадцать лет назад она отдала другим родителям.

Снеллер был крайне взволнован, но старался держаться непринужденно.

– Вы говорите правду?

– Конечно, вы можете проверить, если хотите.

– Она никогда не упоминала о вашем существовании, – подозрительно сказал он.

– А как бы вы поступили на ее месте? – Аманда жалостливо смотрела на него. – Ей очень стыдно за то, что бросила меня.

– Но вы сказали, что она отдала вас на удочерение. Это ведь не означает, что бросила, не так ли?

Аманда в упор смотрела на него, слезы закипали в ее глазах.

– А вы можете хоть на минуту представить мои страдания, когда я узнала, что я ее дочь? – Нижняя губа у нее задрожала.

Снеллер сидел не шевелясь.

– Да, конечно, для вас это было страшным ударом. Но что вы почувствовали, узнав, что вы дочь Леони О'Брайен? Каково ощущать себя дочерью такой знаменитости?

– Зачем вам это знать? – сказала Аманда; слезы так и стояли в ее глазах, не пролившись.

– Что?

– Я спросила, зачем вам это знать?

– Кто вам? – переспросил Снеллер, тут же поймав себя на том, что правильнее было бы спросить "кому вам".

– Вашей газете, конечно же. На кого, вы сказали, работаете?

– На "Глоуб".

– Забавно. Готова поклясться, что вы упоминали "Кроникл".

"Попался", – с раздражением подумал Снеллер. Вот что бывает, когда поспишь ночь в машине.

– Знаете ли, я на самом деле свободный журналист. Работаю на обе газеты. Они ведь родственные.

Аманду, казалось, совершенно не интересовали его объяснения.

– Ну, и сколько же "Глоуб" сможет заплатить мне за сюжет?

– Мы не имеем обыкновения платить за сюжеты.

– Как же, рассказывайте. Девчонке, что спала с тем футболистом, вы отвалили кругленькую сумму.

– Это совсем другое дело. Она многое нам рассказала, и этого хватило на три воскресных выпуска.

– Так и мой рассказ не меньше.

Тони вздохнул.

– При всем уважении к вам, Аманда, рассказ, подобный вашему, едва ли потянет на первую полосу. В лучшем случае получится небольшая заметка где-нибудь в середине номера. "Личное" – так у нас называется эта рубрика. Ничего сенсационного, так – душещипательная встреча матери со своей некогда покинутой дочерью. Поклонники О'Брайен будут тронуты.

– Встреча была вовсе не душещипательной. Она вышвырнула меня из своей квартиры. Оскорбляла. Это был какой-то кошмар. – У Аманды перехватило дыхание.

Глазки Снеллера заблестели. Это, пожалуй, потянет на первую полосу.

– Очевидно, вы ожидали совсем другого? Надеялись найти в ней нежность? Раскаяние? Сожаление? – Он подсказывал ответы, пытаясь приободрить Аманду, вдохновить на подробности.

– Я мечтала встретиться со своей матерью. Я восхищалась ею всю жизнь. Мне казалось невероятным, что Леони О'Брайен, моя любимая кинозвезда, может оказаться моей матерью. – Аманда расплакалась.

– Должно быть, вы испытали шок, это явилось для вас страшным ударом, когда вы столкнулись с ее реакцией? – торопил Снеллер.

– Я была потрясена, – всхлипывала Аманда. Снеллер принялся строчить в блокноте.

– Когда теперь вы увидитесь с ней? – спросил он.

– Она не хочет больше меня видеть, никогда! Она не хочет признать меня своей дочерью. – Рыдания Аманды становились все громче.

– Было бы хорошо поместить со статьей и кое-какие фотографии. Ну, знаете, мать и дочь…

Рыдания Аманды сменились воплями, и Снеллер почувствовал себя неловко – на них уже начинали оглядываться.

– Она не увидится со мной. Она не хочет меня знать. Ей было бы лучше, если бы я умерла.

– Почему вы так думаете? – спросил он, направляя ее мысль.

– Она кричала, чтобы я убиралась вон. И это родная мать!

– И что вы испытываете в связи с этим? – спросил он. К чему спрашивать, подумала Аманда. И так видно, что она чувствует. Но достаточно ли убедительна она в своей роли отвергнутой дочери? По правде говоря, бессонная и жуткая ночь, встреча с Леони – все это сказалось невероятным нервным напряжением. Так что слезы выжимать не пришлось: они текли сами.

Снеллер даже не изображал сочувствия; чужое горе было для него делом привычным. Даже к лучшему, что девчонка так расстроена, думал он. Чем больше слез, тем больше откровений, однако доводить ее до истерики не следовало бы. Так он ничего из нее не выжмет; они только привлекут к себе ненужное внимание. К счастью, Аманда, похоже, начинала успокаиваться и лишь тихонечко всхлипывала. Тони повторил свой вопрос:

– И какие чувства испытываете вы сейчас к своей матери?

– Я разбита, сломлена. Отец, по крайней мере, обошелся со мной корректно.

– О, так вы знаете, кто ваш отец? – Снеллер навострил уши. Роман с начинающим актером в дни далекой молодости – это может обернуться "горячей" темой.

– Да, он очень известный человек.

– И кто же он? – Снеллер выпрямился, держа ручку наготове. – Кто?

Аманда достала из сумки платок, чтобы вытереть слезы.

– Я не вправе назвать вам его имя. Это может повредить его политической карьере. – Она нарочито долго возилась с платном.

Снеллер уже предвкушал сенсацию. Возможно ли, что ему так повезло – ведь здесь явно пахнет громким скандалом. Сто лет ему не выпадало такой удачи. Звезда мирового кино и политический деятель – хорошо бы тори. Он уже мысленно представлял себе кричащие заголовки, но самым волнующим для него была бы подпись: "Эксклюзивный материал нашего специального корреспондента Тони Снеллера". Может, даже поместят его фотографию.

– О, прошу вас, вы же можете назвать мне его имя. Я все равно узнаю. – Аманда медленно покачала головой. Снеллер напирал. – Вы говорите, он был рад вас видеть?

– Он был несколько сдержан. Думаю, это от смущения, но, по крайней мере, он не кричал на меня.

Мысль о политике-консерваторе, смущенном и оробевшем, завладела воображением Снеллера. Он решил копнуть в этом направлении.

– Чтобы тори был робок – это что-то новое, – пошутил он. – И все-таки, как вы говорите, он не стал кричать на вас. Думаю, он испытал чувство гордости, увидев такую дочь, не так ли? – Снеллер очень старался.

– Почему? – Аманда обратила на него невинный, вопрошающий взгляд. Итак, – она не опровергла его предположений. Значит, отец все-таки тори.

– Ну, как же, – заерзал он на стуле, – вы такая симпатичная и умная девушка. Ему должно быть приятно, что у него такая дочь. Любой на его месте был бы рад.

– Вы действительно так считаете?

– Что?

– Что я симпатичная?

Снеллер был раздражен. Какие глупости волнуют женщин.

– Да, и ваш отец наверняка так думает, – утомленно сказал он. – А теперь скажите, как он отреагировал, впервые увидев вас?

– Кто?

– Вы же не назвали мне вашего отца, так откуда же мне знать кто? Логично? – Снеллер рассмеялся собственной остроте. Аманда молчала. – Ну же, – настаивал он, – кто он? Мы все равно рано или поздно выясним, так лучше скажите мне сейчас.

– И во сколько же вы оцените такую информацию?

Снеллер отшвырнул ручку. Ему не верилось, что такое возможно. Девчонка оказалась еще более скользкой, чем угорь. Официант принес завтрак, и Снеллер жадно глотнул кофе. Пока он продумывал свой следующий шаг, Аманда возобновила натиск.

– Мистер Снеллер, я только что испытала самое страшное в своей жизни потрясение. У меня нет денег. И я не знаю, что мне делать дальше.

Она говорила с пафосом, но Снеллеру уже доводилось и раньше выслушивать подобные сентенции.

– Как же вы в таком случае добрались до Рима? – спросил он.

– Я устроилась на работу в качестве воспитательницы, но мои хозяева – американцы. Скоро они возвращаются в Штаты, – отчаянно лгала она, – меня они с собой не берут. Вот почему я обратилась в газеты. Я думала, что там мне не откажут в помощи.

– И что же, помогли? – Снеллер хотел знать, кому и сколько она уже выболтала. Он надеялся сделать этот материал эксклюзивным.

– Нет, – снова солгала Аманда, – их не заинтересовала моя история. – На самом же деле художественный редактор "Джорно" был в высшей степени потрясен ее рассказом. Он пообещал тут же заняться подготовкой материала и, когда Аманда ушла, сразу связался по телефону со своим коллегой из воскресного приложения к газете.

Снеллер, не подозревая об этом, со смаком уплетал свой завтрак.

– Как вы отнесетесь к тому, чтобы дать мне эксклюзивное интервью? Это будет означать полное изложение вашего рассказа, который мы будем публиковать отрывками, – пробурчал он с набитым ртом. Тревор будет счастлив заполучить такой материал, да притом бесплатно. Но Снеллер все же решил подстраховаться. – Разумеется, я должен сначала переговорить со своим редактором.

– Вы не пожалеете об этом, – пообещала Аманда.

– Не сомневаюсь. Кстати, вы познакомились с дружком вашей матери?

– О, да, он очень красивый, не правда ли? – Аманда посмотрела на него лучистым взглядом.

Тоже неплохой сюжетик, подумал Тони. Отвергнутая дочь – без ума от мамочкиного любовника. Отлично.

– Вы находите?

– По-моему, он необыкновенный, – с придыханием вымолвила Аманда.

Снеллер уже предвкушал, с каким наслаждением окунется в работу над материалом.

– Итак, Аманда, – по-деловому сказал он, – как только мы закончим завтракать, я немедленно связываюсь со своим редактором. – И Снеллер принялся торопливо запихивать в рот еду. Ему не терпелось позвонить Тревору.

– Передайте ему, – невозмутимо сказала Аманда, – что я согласна продать свой рассказ за семьдесят пять тысяч фунтов.

Тони Снеллер чуть не подавился рогаликом. На какое-то время он потерял дар речи.

8

Когда, незадолго до ленча, Аманда возвратилась на виллу ван дер Вельтов, она с удовлетворением отметила, что редактор из "Джорно" поработал на славу Обычно тихая, улочка перед домом была заблокирована машинами и мотороллерами; у закрытых ворот тол пились журналисты, фотографы, операторы с видео камерами. Аманде достаточно было взглянуть на эту бурлящую массу, чтобы понять, что пробиться к дому ей не удастся. Она быстро развернулась на своей "веспе" и помчалась по боковой улочке в объезд, к задней калитке. Там она оставила свой мопед и, с трудом преодолев каменный забор, через сад прошла к дому.

Войдя через черный ход, она тут же наткнулась на Патрицию, которая встретила ее с обеспокоенным видом.

– Аманда, – взволнованно сказала она, – где ты была? Все тебя ищут. Синьор ван дер Вельт очень сердит. Иди к нему.

Аманда улыбнулась.

– О'кей, Патриция. Увидимся позже… наверное. – Можно было бы и сейчас распрощаться, подумала Аманда, направляясь в библиотеку, где обычно в это время можно было застать Ливингстона ван дер Вельта.

Он сидел за столом, задумчиво созерцая маленький рисунок Леонардо, который приобрел накануне. Казалось, дикие толпы, осаждавшие виллу, омрачали его радость по поводу удачной покупки, поскольку, когда Аманда вошла, он мрачно посмотрел на нее. Хармони тоже была здесь, она стояла у окна, уныло разглядывая сборище у ворот.

Какое-то время все молчали. Наконец Ливингстон прокашлялся.

– Послушай, Аманда, – начал он, – мы не можем мириться с тем, что происходит. Пресса заполонила всю улицу. Что ты еще там натворила?

– Извините, – сказала Аманда, – но это довольно длинная история.

– Это так дурно влияет на мальчиков, – с сожалением взглянула на нее Хармони. – А бедный Ливингстон просто не может работать. Ты должна избавиться от них, понимаешь?

– Извините, – повторила Аманда. – Я полагаю, вы хотите, чтобы я ушла?

Облегчение отразилось на лицах супругов.

– Думаем, это будет лучший выход для всех нас, – ответила Хармони.

– Хорошо, – сказала Аманда. – Когда мне уйти?

– Твои вещи уже упакованы. Джорджио ждет, чтобы отвезти тебя в "Отель д'Умберто", – выпалила Хармони.

Аманда опешила; она ожидала подобной реакции хозяев, но рассчитывала, что об увольнении ее уведомят по крайней мере за неделю.

– Тебе заплатят за неделю вперед, чтобы ты могла подыскать новое место, – сказала Хармони, словно читая ее мысли.

– Очень хорошо, – сказала Аманда, в глубине души радуясь тому, что так скоро освободилась. – Я прошу прощения за то, что доставила вам столько беспокойства. Спасибо за все, что вы для меня сделали, – добавила она.

– Мальчики будут огорчены, узнав, что ты уходишь, – сказала Хармони и отвернулась к окну, словно давая понять, что беседа окончена.

"Нет, не будут, – подумала Аманда. – Только не эти оболтусы". А уж она-то и подавно не расстроится, отделавшись от них. Через полчаса Аманда уже выезжала за ворота, откинувшись на заднее сиденье шикарного черного "БМВ" ван дер Вельтов, с интересом разглядывая отчаянно артикулирующие лица, пытающиеся докричаться до нее сквозь плотно закрытые затемненные стекла автомобиля. Машина прорезала толпу и выехала на улицу, оставляя позади беснующихся репортеров, которые принялись спешно просчитывать ее маршрут.

Когда машина плавно затормозила у "Отель д'Умберто", подоспевший швейцар в униформе открыл дверцу и помог Аманде выйти. Тут же появился носильщик, подхвативший ее багаж; Аманда вошла в стеклянную дверь и оказалась в просторном вестибюле с высоченными потолками. Полы были устланы толстыми коврами; повсюду стояли уютные кресла, стеклянные столики и огромные напольные вазы с живыми цветами. В вестибюле царило оживление. Мимо Аманды одна за другой проходили красиво одетые женщины. Так умели одеваться только итальянки – элегантно и в то же время непринужденно, тщательно подбирая аксессуары. Аманда посмотрела на себя в зеркало – джинсы и майка вдруг показались ей убогими и дешевыми.

Вдоль стены вестибюля расположились элегантные магазинчики, торгующие парфюмерией, драгоценностями и другими предметами роскоши. В одной из витрин внимание Аманды привлек красивый, цвета слоновой кости льняной костюм. Она жадно уставилась на него, чувствуя, как поднимается в ней волна негодования. Этот блеск и роскошь, которые были доступны лишь людям с большими деньгами, принадлежали ей по праву, и, если бы только мать не бросила ее, она тоже могла бы жить в этом сказочном мире. И уже не в первый раз она дала себе молчаливую клятву обрести то, что было у нее когда-то отнято; она непременно станет богатой и такой же шикарной, как эти женщины.

– На чье имя зарезервирован номер, синьорина?

Аманда очнулась от сладких грез.

– Я не совсем уверена… Номер бронировал мистер ван дер Вельт…

Портье расплылся в улыбке.

– А, мистер ван дер Вельт. Да, действительно. Рады приветствовать вас, синьорина… – он заглянул в регистрационную карточку, – Уиллоуби?

– Совершенно верно, – ответила Аманда с легким раздражением. Придет день, когда люди будут с таким же почтением реагировать и на ее имя. Тут она мысленно запнулась. Но только не Уиллоуби. Это не ее имя. А какое же ее? Она впервые задумалась над этим.

Уиллоуби не годится, но О'Брайен тоже нельзя взять. Ее сучка-мать не хочет даже знаться с ней, это ясно, да и в любом случае Аманду могут упрекнуть в том, что она спекулирует славой матери. Но все-таки над этим надо срочно подумать; к тому времени, как она объявится в Голливуде, нужно решить вопрос с именем.

– Как долго вы пробудете у нас, синьорина Уиллоуби?

– А на сколько забронировал для меня номер мистер ван дер Вельт?

– На неделю, синьорина.

Она вновь оглядела вестибюль. Неужели ван дер Вельты в самом деле рассчитывали, что она проведет здесь неделю за их счет?

– Извините меня, – обратилась она к портье, – но синьор ван дер Вельт, он заплатил за все?

– За все, синьорина, – ответил портье и, как показалось Аманде, многозначительно улыбнулся. Наверное, подумал, что она любовница ван дер Вельта. Наглец! Ну да Бог с ним, что бы он ни думал, она сумеет воспользоваться щедростью американца.

Аманда расписалась в регистрационной карточке, и носильщик подхватил ее обшарпанные чемоданы. Следуя за ним к лифту, она с наслаждением вдыхала благоухающий сотнями парфюмерных ароматов воздух. Как он отличался от мерзких запахов пережаренной капусты и застоявшегося сигаретного дыма, которыми были пропитаны убогие английские отели, где она останавливалась, путешествуя с Арнольдом и Берил! Больше этого не повторится, поклялась она себе; отныне она намерена жить только в роскоши.

Они поднялись в лифте на четвертый этаж, и носильщик проводил Аманду в номер – такой шикарный, что у нее захватило дух. Он был отделан в стиле средневекового флорентийского palazzo – фресковая живопись на стенах изображала сказочные ландшафты – горы с выстроенными на их вершинах маленькими городками-крепостями, со сбегающими по склонам виноградниками, цветущими лужайками, стройными рядами кипарисов. Аманда застыла посреди комнаты, с восторгом оглядывая обстановку. Носильщик аккуратно поставил ее чемоданы на резную золоченую подставку и мялся в дверях. Аманда предположила, что он ждет чаевых, но совершенно не представляла, сколько надо дать. Она поспешно достала из кошелька несколько банкнот и швырнула ему. Похоже, этого оказалось более чем достаточно, поскольку носильщик почтительно поклонился и вышел. Роскошь – это, конечно, хорошо, но она дорого стоит, подумала Аманда. Если она и впредь будет так сорить деньгами, очень скоро останется без гроша. Она задумалась, во сколько же обошелся этот номер ван дер Вельтам, но вспомнила, что эти расходы шли в счет ее месячной зарплаты.

Конечно, они просто откупились от нее. Поразительно, на что только люди не идут, лишь бы избежать скандала.

Аманда внимательно посмотрела на свое отражение в огромном зеркале и осталась недовольна тем, что увидела; больше всего смущала одежда. Она начала медленно раздеваться, обдумывая очередную идею, потом прошла в ванную принять душ. Подставив тело под обжигающе горячие струи, она тщательно терла себя губкой, словно пытаясь очиститься даже от воспоминаний о проведенной с Робом ночи. Он обошелся с ней необъяснимо жестоко. Всегда ли он был таким в постели или что-то в ее поведении спровоцировало его на эту грубость? Что ж, пусть мать наслаждается диким сексом. Но вполне возможно, что Роб так надругался над ней, отомстив за свою измену Леони. Пока Аманда стояла под душем, подставив под хлесткие струи спину, в ее голове начала зарождаться неожиданная идея. Надругательство – какое мерзкое слово. Оно наверняка понравилось бы Тони Снеллеру.

Аманда вышла из душа и обмоталась огромным пушистым полотенцем. Она приятно ощутила на теле его мягкую теплую ткань. Когда-нибудь и у нее будут такие полотенца. И такая же ванная – с мозаичным кафелем и затененными зеркалами, подсвечиваемыми изнутри. Вытершись насухо, она вновь посмотрелась в зеркало; теперь она выглядела свежей, бодрой, словно и не было той эмоциональной перегрузки, которую испытала. Аманда не заблуждалась в отношении своей внешности. О том, что она привлекательна, можно было судить по реакции мужчин. Но если она намерена преуспеть как киноактриса, ей нужно было еще и красиво одеваться.

Вернувшись в спальню, она открыла чемодан и осмотрела его содержимое. Безнадежно. Она вспомнила тех женщин, что видела в вестибюле: одна была в шелковом платье и кашемировом жакете, небрежно накинутом на плечи; другая – в широких льняных брюках и свободном хлопчатобумажном свитере в тон. На обеих были красивые итальянские кожаные туфли, в руках – изысканные сумочки. Она вспомнила и о роскошном костюме в витрине и с отвращением захлопнула чемодан. В нем все равно не было ничего, что можно было бы надеть. Не может же она показаться среди тех женщин в таком дешевом тряпье. Хотя вещи у нее были довольно приличные, в них не было класса, стиля. Все еще замотанная в полотенце, Аманда подняла трубку телефона.

– Будьте добры, могу я поговорить с управляющим? – сказала она. Последовала продолжительная пауза, прежде чем ее соединили. Наконец до нее донесся мужской голос.

– Чем могу вам помочь, синьорина?

– У меня важная встреча сегодня вечером. Я ужинаю с известным продюсером, и мне срочно нужна одежда.

– Вы говорите, срочно, синьорина? Понимаю. Я пришлю к вам нашего работника, вам быстро приведут одежду в порядок. – Управляющий был слегка озадачен, но учтив.

Аманда попыталась объяснить.

– Нет, прошу прощения, вы меня не так поняли. У вас внизу, в магазине, есть костюм. Я хочу его купить, чтобы надеть вечером.

– Очень хорошо, синьорина. Магазин сейчас открыт, и вы можете туда заглянуть.

– Я уже видела то, что хотела бы купить. Этот костюм выставлен в витрине. Вы можете попросить принести мне его в номер?

– Вы не желаете примерить, синьорина?

– Я примерю здесь, в номере.

– Понимаю, синьорина. – До него наконец дошло. – Вы не хотите спуститься?

– Я раздета.

– Очень хорошо, синьорина. – Управляющий, казалось, нисколько не удивился. Вероятно, такие случаи в отеле не были редкостью.

– Если он мне подойдет, вы сможете включить его стоимость в мой счет. – "Или, вернее, в счет Ливингстона ван дер Вельта", – подумала она, ликуя.

Через полчаса она вновь разглядывала себя в зеркале. Изящный костюм цвета слоновой кости сидел на ней как влитой. Жанет с короткими рукавами плотно облегал талию, а короткая узкая юбка выгодно подчеркивала красивые ноги. Цена, обозначенная в лирах, выглядела астрономической – и это за клочок материи. Видеть себя в такой дорогой одежде было непривычно, и Аманда почему-то вдруг подумала о Берил. Странно, но после той встречи на площади она ее больше не вспоминала. Никаких чувств к ней она и в самом деле не испытывала. Для нее до сих пор оставалось загадкой, что мог найти в ней Джованни. Может, он думал, что она богата? Во всяком случае, это объяснение казалось ей единственно оправданным.

Аманда зачесала назад свои каштановые волосы и прихватила их красивым черепаховым с позолотой гребнем, который ей подарила Берил к последнему дню рождения. Она сказала, что это какой-то старинный гребень. Он действительно очень хорошо смотрелся в ее волосах. Классно. К счастью, она совсем недавно купила босоножки на каблуках. Они были кремового цвета, правда, матерчатые, но, по крайней мере, новые и чистые и вполне подходили по цвету к костюму. Аманда как раз обувалась, когда вдруг зазвонил телефон. Она подбежала и схватила трубку.

– Да?

– Аманда? Это Тони Снеллер.

– Кто? – переспросила она, притворившись, будто это имя ей незнакомо.

– Тони Снеллер. Мы встречались сегодня утром. – Голос его был раздраженным.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Это моя профессия. От меня ничего не ускользает, Аманда. Например, я знаю, что вы оставили работу и находитесь здесь в качестве гостьи Ливингстона ван дер Вельта.

– Ну и что? – сказала Аманда. – Не воображайте, что удастся что-нибудь из этого состряпать.

Не ответив на ее колкое замечание, он сказал:

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить, Аманда? Думаю, нам пора еще немного поболтать. – В его голосе сквозило некоторое замешательство.

– Вы говорили со своим редактором насчет денег?

– Да, он уверен, что мы сможем уладить этот вопрос, – многообещающим тоном сказал Снеллер.

– Хорошо, – ответила Аманда, оценивая ситуацию. – Встретимся через полчаса в баре внизу. – Положив трубку, она присела к туалетному столику нанести макияж. Снеллер, конечно, малоприятный тип, думала она, накладывая тушь на длинные ресницы; он ей не нравился, да и не вызывал доверия. Но он был единственной ниточкой к британской прессе, и, каким бы гадким ни казался, Аманде необходимо было продать ему свой рассказ. От мысли о новой встрече с ним она поежилась.

Внезапно ее захватила очередная идея, и она вновь подошла к телефону.

– Алло, это опять из номера 434. Я бы хотела, чтобы мне доставили духи.

– Хорошо, синьорина. Какие вы предпочитаете?

– Самые дорогие, что у вас есть.

– Это… – в трубке было слышно, как за спиной управляющего зашептались, – …"Джой" фирмы "Пату". Самые дорогие в мире.

– Отлично, – сказала Аманда. – Принесите самый большой флакон.

Тони Снеллер был, конечно, отвратителен, но на эту встречу с ним она явится, по крайней мере, хорошо одетой и благоухающей дорогим ароматом. Все это придаст ей уверенности в себе и поможет провернуть дельце как нельзя лучше. Через несколько минут мальчик-посыльный принес ее заказ. Аманда открыла большой хрустальный флакон и глубоко вдохнула. "Ммм, запах божественный", – подумала она, обливаясь духами. Когда Аманда спускалась вниз, она ощущала себя миллионершей, а косые взгляды женщин и откровенные восхищенные взоры мужчин убеждали ее в том, что выглядит она действительно отменно.

Она уверенно вошла в бар и огляделась, отыскивая глазами Снеллера. Вот и он, в углу, маячит, как сальное пятно на фоне такой роскоши. Стены бара декорированы росписью в стиле Тьеполо, освещение было приглушенным. Откуда-то из глубины бара доносились нежные звуки музыки.

– Аманда, рад видеть вас. Что вам заказать? – Тони Снеллер явно чувствовал себя неуютно среди такого богатства и великолепия, но старался держаться уверенно. Он ничего не сказал по поводу ее перевоплощения, но по его изумленной физиономии Аманда могла судить о том, что произвела на него впечатление.

– Коктейль с шампанским, пожалуйста, – беспечно сказала она.

Снеллер, казалось, опешил, но быстро взял себя в руки. Он бы и сам с удовольствием выпил шампанского, но это было дороговато и не предусматривалось отпущенной ему сметой.

– Прекрасно. Эй, официант! – Он щелкнул пальцами, но официант и без того уже спешил в их сторону.

– Я рада, что вы одобряете мой выбор. Я подумала, что нам стоит отпраздновать.

Снеллер, заказывавший напитки, вдруг запнулся и подозрительно посмотрел на нее.

– А что мы празднуем?

– Нашу сделку.

Тони учуял недоброе. Его нюх не только помогал ему отыскивать, как свинье трюфели, грязные сюжеты, но и подсказывал, когда следует ждать подвоха. Его босс Тревор Грантли, любитель саркастических шуток, частенько избирал мишенью для них именно Тони. В голосе Аманды Снеллер различил нотки, которые странным образом напомнили ему Тревора, вспоминать которого именно сейчас вовсе не хотелось. Рим полюбился Тони отчасти тем, что изолировал его от шефа, хотя ему и приходилось время от времени звонить ему. Как раз сегодня утром Тревор строго отчитал Тони за нерасторопность и приказал во что бы то ни стало выжать из этой девки Уиллоуби все подробности, пригрозив, что в случае неудачи Тони придется самому раскошелиться на обратный билет и уж больше в редакции не появляться. А пустые бутылки из-под водки выгребет из его стола и сдаст кто-нибудь другой.

Тони заказал шампанского. Потом вновь обернулся к Аманде.

– И что это за сделка?

– Я так полагаю, что вы выследили меня затем, чтобы сообщить о вашем разговоре с редактором и согласии опубликовать мой рассказ полностью.

Что ж, это уже был конкретный разговор. Наконец-то девчонка проявила интерес.

– За соответствующую плату, разумеется, – сладким голосом добавила Аманда.

Тони мысленно застонал. Его могли подвести любые другие части тела, но только не нос. Он глубоко вздохнул.

– Мой редактор уполномочил меня предложить вам пять тысяч фунтов за ваш рассказ, – сказал он.

– Передайте ему, пусть катится к черту, – ответила Аманда. – Я хочу семьдесят пять тысяч, или рассказ уйдет к кому-нибудь другому.

– Ни одна газета не предложит вам больше, как вы не понимаете? – Тони почувствовал раздражение. – Пока они не узнают всех подробностей, ваш рассказ не купят. Как иначе можно судить о том, что он стоит таких денег?

– Он стоит, не волнуйтесь, – с самодовольной улыбкой сказала она.

– Ну, это уж позвольте мне решать. – Тони начинал выходить из себя; девчонка раздражала его своим высокомерием и упрямством. – Послушайте, – рявкнул он, – такие деньги платят только за сенсации. Материал должен быть объемным, чтобы мы имели возможность публиковать его, по меньшей мере, в трех воскресных выпусках.

Аманда наблюдала за ним, не скрывая своего презрения.

– Как вам известно, моя мать, всемирно известная кинозвезда, отказалась от меня при рождении. Отец, видный парламентарий, консерватор, не желает иметь со мной ничего общего. Что еще более сенсационного вы ждете?

– Пикантных подробностей.

– Что ж, я могу и их предложить.

– Тогда несите их прямо в Книгу рекордов Гиннесса, – блеснул остроумием Тони. – На свете мало кто помнит, что с ними происходило в младенчестве.

– Нет, – раздраженно сказала Аманда, – я имею в виду недавние события, вы, болван.

Нюх Снеллера начал подавать сигналы. Грубость Аманды Тони не задевала, это все было издержками эго работы.

– И что же это за события? – насмешливо спросил он, пытаясь ее раззадорить и выудить подробности. – Ума не приложу, что уж могло такого произойти, чтобы это можно было оценить в семьдесят пять тысяч фунтов.

– А что вы скажете об изнасиловании? – холодно спросила Аманда.

Мозг Снеллера лихорадочно заработал.

– Каком еще изнасиловании? – усмехнулся он, отчаянно пытаясь завуалировать свой интерес.

– Я-то знаю, а вот вы теперь ломайте голову, – поддразнила она. – Закажите-ка мне еще шампанского.

– Мне надо позвонить, – сказал Тони, вставая из-за стола. – Заказывайте что хотите. Я скоро вернусь.

И он поспешил к телефону.

– Дело дрянь, Трев, – докладывал он через несколько минут шефу. – Девчонка держит язык за зубами. Она не собирается называть имя своего отца. Я чувствую, тут пахнет делами и почище – она намекнула на изнасилование, но подробности не выкладывает.

– Что?! – Хотя голос Тревора и звучал несколько искаженно, в нем явно угадывалось волнение, а взволновать Тревора могли только чрезвычайные обстоятельства. – Ты сказал, изнасилование? Ты имеешь в виду, что отец, видный парламентарий, изнасиловал собственную дочь?

– Именно на это она и намекнула. Думаю, не врет.

– Черт возьми, так выведай же во что бы то ни стало, кто он, – ревел в трубку Тревор.

– Я пытаюсь, Трев, но она хочет денег. Много денег.

– Хорошо, – устало произнес Тревор, – предложи ей тридцать тысяч. Но информация должна стоит того. Сообщи о результатах. – И он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Тони застыл на месте, тупо уставившись на телефон. Возвратившись в бар, он застал Аманду за очередным коктейлем.

– Могли бы и мне заказать, – раздраженно бросил он, взглянув на свой пустой стакан. И продолжил: – Хорошо, тридцать тысяч, и это наше последнее предложение. Хотите – принимайте, хотите – нет.

– Я принимаю, – тотчас ответила она. Снеллер не Берил ушам своим. Быстро, пока она не передумала, он достал свой портативный магнитофон и приосанился, настроившись на работу.

– О'кей, – сказал он, – я готов.

– Какие гарантии, что я получу деньги? – спросила Аманда.

– Получите, не волнуйтесь.

– Меня изнасиловал любовник моей матери, – спокойно произнесла она. Тони Снеллер от изумления еле удержался на стуле.

– Что?! Не Фентон ли?

– Да, Роб Фентон.

Эта новость превосходила все самые смелые ожидания Снеллера. Тем не менее он постарался скрыть свой восторг под маской сочувствия и дружеского участия.

– Представляю, какое потрясение вы пережили, – сказал он.

– Да, действительно. Не знаю, сумею ли когда-нибудь оправиться от этого кошмара. – Нижняя губа у Аманды задрожала, и она сделала вид, что еле сдерживает слезы. Аманда была довольна своей игрой; впрочем, роль жертвы и не требовала от нее особых стараний. Ей и в самом деле до сих пор было дурно от ночного приключения – и не важно, что спровоцировала Роба она сама.

Через час Тони Снеллер уже был посвящен во все подробности произошедшего на вечеринке, таким образом записав на свой счет уже третью сенсацию за две недели пребывания в Риме. Последней загадкой, однако, оставалось имя парламентария. Аманда вдруг разрыдалась, и Снеллеру стало неловко. Он полез в карман пиджака и достал мятый, серый платок. Аманда взяла его и принялась вытирать слезы.

– Пожалуйста, извините меня, – наконец прошептала она, возвращая платок, – но я не в силах продолжать… – Она резко встала из-за стола и выбежала из бара. Снеллер с недоумением смотрел ей вслед.

"Что ж, – философски рассудил он, – пусть хорошенько поплачет. Побеседуем завтра". И он заказал себе еще один коктейль, прежде чем докладывать Тревору о своих успехах.

– Здесь надо проявить особую осторожность, Тони, – заметил Тревор. – Изнасилование – не очень удачное словечко.

– Но, Трев…

– Хотя, конечно, забавно. Тем же словом называют эту ярко-желтую траву, что цветет весной на лугах по всей Англии[7]. Правда, совсем не английская культура, по-моему. Из нее еще получают масло и корм для скота.

"Черт возьми, что за околесицу он несет?" – подумал Тони.

– Послушай, Трев, – настойчиво сказал он, проигнорировав реплику шефа, – эта история в самом деле "горячая", с ней мы лихо обставим всех конкурентов.

– Нет, Тони, это ты послушай меня. Девчонка дала тебе все козыри, но дело это не простое. Думаю, нам стоит слегка притормозить. Ты, конечно, копай дальше, но сначала надо тщательно проверить все факты. Кстати, ты говорил, что возникли какие-то проблемы с картиной О'Брайен?

– Да, – ответил Тони. – Я так понял, что этот несчастный случай на съемках здорово осложнил их положение. Не исключена возможность, что съемки придется прекратить.

– Это нам на руку. Дождемся официальной информации и тут же вылезем с этой историей об изнасиловании. Так будет эффектнее.

Снеллер с облегчением вздохнул. Он-то боялся, что Тревор вдруг стал праведником.

– Мне нравится твоя идея, Трев.

– Так работай над ней, да не тяни – твой отель обходится нам в целое состояние.

– Хорошо, Трев.

– И не очень-то разгуливай по барам.

Роб дремал, откинувшись на заднее сиденье такси, его голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Опять тошнило. Шум и грохот оживленного римского транспорта гулким эхом отзывался в голове. Ему хотелось лишь одного: лежать в объятиях Леони, на прохладных простынях, ощущая прежний покой и умиротворение. Такси резко затормозило, и Роб, собравшись с силами, выполз из машины. Расплатившись с шофером, он, едва передвигая ноги, поплелся домой. У двери в квартиру он остановился, пошарив в карманах в поисках ключей. Проклятье, ключей не было. Он снова обыскал все карманы, но безуспешно. Должно быть, обронил у Энди. Он так надеялся успеть домой до приезда Леони, но сейчас молил Бога, чтобы она уже вернулась. Тащиться обратно через весь город – это было выше его сил.

Роб позвонил в дверь и замер в ожидании. Послышались торопливые шаги. Затем щелкнул замок, с шумом упала дверная цепочка. Дверь приоткрылась, и через мгновение Леони уже рыдала в его объятиях.

– Дорогая, что случилось?

– О, Роб, это какой-то кошмар, я не вынесу этого. – Леони была на грани истерики. – Она была здесь… та девушка, которую мы видели на мопеде.

– О чем ты говоришь, Лео?

– Она шпионила за нами, Роб. Следила за каждым нашим шагом. Она была здесь. Я с ней встретилась. О, Роб, это было ужасно. – Рыдания захлестнули ее с новой силой. Роб почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Мысль лихорадочно заработала.

– Ты говоришь о той рыжеволосой девушке на "веспе", которую мы видели возле нашего дома? – осторожно спросил он. – О той девушке, что я видел потом на студии? Лео, не хочешь ли ты сказать, что она… имеет какое-то отношение к тебе?

– Да, да, да. – Леони содрогалась от рыданий.

– Лео, – крепче прижал он ее к себе. – Лео, кто она… тебе? – едва осмелился задать он мучивший его вопрос.

– Она… она… она моя дочь.

"О Боже, нет, – в отчаянии подумал Роб. – Нет, пожалуйста. Только не это".

– Ты хочешь сказать, твоя настоящая дочь, твоя родная дочь? – спросил он, все еще слабо надеясь на то, что он чего-то недопонял.

– Да, – ответила Леони сквозь слезы.

Роб крепко держал любовницу в объятиях, склонив ее голову к себе на грудь так, чтобы она не могла видеть его лица.

– Она ведь не от Билла? – Он смутно знал о прошлом Леони и в подробности предпочитал не вдаваться.

– Нет. – Леони уже говорила спокойнее, словно объятия Роба придали ей сил и уверенности. – Это было еще до того, как я встретила Билла. – Голос ее звучал тихо, словно издалека. – У меня был роман с одним человеком, и я забеременела… Я хотела оставить ребенка, но не смогла – тот человек бросил меня. Меня уговорили, в чем я теперь раскаиваюсь, отдать девочку на удочерение. Мучительно было согласиться на это, но тогда казалось, что другого выхода просто нет. Это самое большое несчастье в моей жизни. И вот сейчас, девятнадцать лет спустя, она нашла меня. Специально приехала для этого в Рим.

Роб словно прирос к полу. Время, казалось, остановилось, и он не смел шевельнуться, опасаясь, что одним неловким движением выдаст себя. Его все еще подташнивало, и он чувствовал, что сегодня опять будет не в форме. В голове была полнейшая путаница. Неужели он в самом деле провел ночь с той девчонкой? Утром ему казалось это сном, сейчас же представало леденящим душу кошмаром. Если действительно с ним в постели была она, как он смутно припоминал, тогда выходит, что он трахнул собственную дочь Леони? Господи, что же делать? Роб попытался сосредоточиться и решить, как ему быть дальше, но все тщетно.

Леони обратила к нему заплаканное лицо.

– Роб, о чем ты думаешь? Ты ведь на меня не сердишься, скажи?

От ее вопроса на душе стало легче. По крайней мере, она не смогла угадать его мысли.

– Почему я должен сердиться? Я тебе искренне сочувствую. Во всяком случае, все это произошло задолго до нашей встречи. – Роб попытался приободрить ее улыбкой, но у него ничего не получилось.

– Нет, – Леони медленно покачала головой, – я имею в виду не это. Не сердишься ли ты, что я не сказала тебе о ее существовании? Дело не в том, что я хотела скрыть это от тебя, просто говорить об этом для меня мучительно. Никогда и никому не раскрывала я своей тайны. Даже мои родители не знали. – Она подняла на него полные слез глаза. – Пожалуйста, прости меня. Это было глубоко личное, самое сокровенное. Я и сама гнала прочь воспоминания, но они все равно жили. Они преследовали меня все эти годы. Бывали минуты, когда мне очень хотелось поделиться с кем-нибудь своим горем. А на днях, когда позвонил Найджел, я даже хотела признаться тебе во всем… – Она запнулась и вопросительно посмотрела на него. – В чем дело – ты мне не веришь?

Роб нежно поцеловал ее в лоб.

– Лео, дорогая, конечно, я верю тебе. Я сейчас просто думал о том, какая же ты необыкновенная. Столько лет несла свой крест… Мне жаль, что я не мог разделить с тобой эту тяжкую ношу. – Он погладил ее по волосам и увлек в гостиную. – А теперь сядь и успокойся. Давай выпьем. И ты расскажешь мне о поездке в Лос-Анджелес. Честно говоря, меня это интересует гораздо больше, чем твоя дочь. В конце концов, она осталась в прошлом.

Леони позволила усадить себя на диван. Роб сел рядом. Она повернулась к нему – взгляд ее широко открытых глаз был серьезным.

– Роб, мне кажется, ты не совсем понял, что я сказала. Она вовсе не в прошлом, ведь она только что была здесь.

Так, значит, он не ослышался. А так надеялся на это.

– Что ты имеешь в виду? – Он принял озадаченный вид. – Кто был здесь?

– Аманда. Та девушка. Моя дочь.

Боже праведный, и ни одной лазейки. Что, если девчонка проболталась?

– Она была здесь? – недоверчиво переспросил он.

– Это было ужасно, – содрогнувшись, сказала Леони, – она накинулась на меня… словно стервятник. – И опять разрыдалась.

– Зачем ты ее впустила? – Он должен был выяснить все, и немедленно. Иначе не выкрутиться.

– Я не впускала. Она сама вошла. Сказала, что воспользовалась твоими ключами.

– Моими ключами! Она, должно быть, выкрала их из моего кармана. Глупая, почему не обратилась ко мне? Если бы я узнал, кто она, я мог бы сам привезти ее к тебе. Почему она ничего не сказала?

– Как тебя понимать? Ты что, виделся с ней? – Леони была в полной растерянности.

– Да, на вечеринке, – непринужденно ответил Роб, стараясь придать своему голосу оттенок полного безразличия.

На какой вечеринке? – Леони все еще не понимала.

– У Энди. Он закатил вчера вечеринку. Хотел подбодрить нас после инцидента с Карло. Вот почему я так задержался, – мрачно усмехнулся Роб.

– Молодец Энди. Какая замечательная затея. – Леони искренне оценила старания Берены.

– Я знал, что ты останешься довольна. – Теперь, когда неожиданно всплыла тема инцидента с Карло, Роб решил воспользоваться благоприятным моментом. – Честно говоря, дорогая, это действительно был несчастный случай: солнце так слепило глаза, и кто-то отвлек меня, так что…

– Да, я знаю, любимый. – Леони словно прощала Робу его досадную оплошность. Затем, слегка сощурив глаза, она все-таки спросила: – Но что Аманда делала на этой вечеринке? Какого черта понадобилось там этой сучке? – Голос ее вновь возвысился.

– Дорогая, дорогая, не надо… – Роб обнял ее, пытаясь успокоить.

– Роб, это так ужасно. Я ненавижу ее, просто ненавижу. – Она вдруг задрожала.

– Ну, ангел мой, не надо, ты сегодня как в аду побывала. Давай я уложу тебя в постель. – Роб подхватил ее на руки и отнес в спальню. Бережно положив на кровать, он укрыл ее одеялом и сел рядом, нежно поглаживая по волосам.

Немного успокоившись, Леони все же не отступала.

– Роб, я хочу знать: как она попала на вечеринку?

– Конечно же, кто-то пригласил ее. Наверное, Джованни, болван, – процедил он сквозь зубы.

– Наверное, – согласилась Леони. Последовала пауза. – Роб? – внезапно спросила она. Он уже знал, что она скажет дальше. – Как у нее оказались твои ключи?

Роб глубоко вздохнул.

– Лео, ты же знаешь, какой я бываю на вечеринках. Я люблю повеселиться. Пиджак я снимаю сразу же, как только переступаю порог. Эта мерзавка – извини, я знаю, что она твоя дочь, но это не меняет моего отношения к ней, – так вот, эта Аманда, очевидно, знала, кто я, поскольку все время крутилась возле меня, пытаясь завязать знакомство. Увидев, что я не поддаюсь, она, должно быть, взбесилась и в отместку украла ключи. Это было нетрудно. К тому же, боюсь, я изрядно набрался в тот вечер. – Он вдруг замолчал. Леони явно не слушала его.

Пытаясь угадать по ее лицу, насколько убедительными показались его объяснения, Роб заметил, как у нее дрожат губы.

– Она сказала, что обратится в газеты, – прошептала Леони.

– Какого черта? – со злостью спросил он. – Что с ней случилось? – "О Боже, только бы она не проговорилась о том, что между нами произошло", – мелькнуло в голове.

– Это я во всем виновата, – жалобно произнесла Леони. – Я сказала ей, чтобы она убиралась. Роб, я не хочу иметь с ней никаких дел. Она мне отвратительна. Она моя дочь, но я видеть ее не могу. Ты, наверное, думаешь, что это противоестественно?

– Конечно же нет, дорогая. Не ты ее растила, и она не имеет к тебе никакого отношения. – Роб пытался приободрить Леони.

– Но ведь я принесла ее в этот мир.

– Скажи честно: если бы тебе пришлось выбирать среди сотен девчонок ее возраста – ты бы узнала ее?

– Наверное. У нее мой цвет волос и тот же овал лица.

– Хорошо, тогда давай по-другому: среди сотен рыжих головок с высокими скулами ты выбрала бы именно ее? Ведь ты судишь лишь по внешности, а не по тому что в тебе говорит материнский инстинкт.

– Да, ты прав, наверное, – неохотно согласилась Леони.

– То-то и оно, – резко сказал Роб. Он взял ее руку и поцеловал, вновь пытаясь отвлечь ее. – И хватит так нервничать. Не думаю, что она сунется в газеты. Так ты расскажешь мне про Лос-Анджелес? Как все прошло?

Леони вздохнула.

– Надеюсь, что ты окажешься прав. И действительно, хватит об этом. – Она впервые улыбнулась – робко, но это уже обнадеживало. – Лос-Анджелес все такой же: душный и вонючий, грязный и безвкусный, веселый и удивительный.

– А что Джуд и Марв? Они тоже были веселыми и удивительными?

– Пожалуй, даже слишком веселыми, – мрачно усмехнулась Леони, вспомнив беседу за завтраком, – но денег дали. Хотя и опутали меня рядом условий. Теперь для нас самое главное – переписать концовку… и найти того, кто бы мог это сделать. – Она вздохнула. Роб отвернулся, сконфуженный, и Леони приумолкла.

Что особенно раздражало Элизабет Брентфорд в работе мужа, так это то, что по воскресеньям в безупречно убранной гостиной их дома вырастала огромная кипа газет. К счастью, в течение недели Элизабет отдыхала от этого беспорядка, поскольку Симон читал газеты в офисе. Спустившись по лестнице в гостиную, Элизабет тяжело вздохнула, увидев привычную для воскресного утра картину: на изящном антикварном столике опять была свалена куча газет. Элизабет очень любила свой дом и гордилась им, а газеты, пестревшие цветными фото и броскими заголовками, нарушали симметрию со вкусом обставленной гостиной. Дом Брентфордов отличался особым уютом: обои были теплых тонов, мебель – классическая и удобная, антиквариат подобран с особой тщательностью. Элизабет была одета так же изысканно – в светлом шелковом пеньюаре, отделанном воздушным брюссельским кружевом.

В гостиной раздался звонок, и Элизабет поспешила к столику, где среди разбросанных газет стоял телефон. Беспорядок не радовал глаз, и она, слегка раздраженная, сняла трубку.

– Миссис Брентфорд?

– Да?

– Это Чарльз. Чарльз Пендльбери. – Сердце замерло. Какого черта вздумал он звонить ей домой в воскресенье? Элизабет вдруг показалось, что она слышит шаги Симона. Она бросила взгляд на старинные настенные часы. Восемь. Почти. Она постаралась сохранять невозмутимый тон.

– Боже, Чарльз, такой ранний для воскресенья звонок. – "Опять что-нибудь стряслось", – устало подумала она.

– Да, я понимаю. Прошу прощения за беспокойство… – Чарльз вдруг замолчал.

– Не стоит. Что случилось?

– Миссис Брентфорд… – И снова пауза. Что-то в его голосе насторожило Элизабет. Часы заиграли музыкальную преамбулу, готовясь пробить восемь раз. Элизабет зажала рукой ухо, чтобы не слышать шума.

– Чарльз, что случилось?

– Миссис Брентфорд, даже не знаю, как и сказать вам…

– В чем дело? – крикнула Элизабет в трубку. Раздался громкий бой часов.

– Вы видели сегодняшние газеты?.. – Голос Чарльза утонул в какофонии резких звуков. Часы были свадебным подарком матери Симона и, как и их дарительница, имели обыкновение заявлять о себе в самое неподходящее время.

– Подождите минутку! – прокричала Элизабет.

– Я слышу какой-то шум…

Часы наконец выдохлись и перешли на громкое неутомимое тиканье.

– Все, смолкли. Так в чем дело? – Элизабет старалась говорить уверенно.

– Вы видели газеты? – повторил свой вопрос Чарльз. Она взглянула на кипу, лежавшую перед ней. Толстые газеты были свалены сверху. Шли обычные заметки о состоянии экономики, мелькнула фотография супруги премьера, которая, нацепив защитную каску, осматривала заводские цеха. Пробежав глазами первые полосы, Элизабет не увидела ни объявления о войне, ни сообщений о террористических антах, не было и катастроф на бирже.

– Нет, я только что встала. А в чем дело?

– Боюсь, новости не из приятных. Советую вам заглянуть в "Глоуб". Вы ведь получаете его?

– Еще бы, – усмехнулась Элизабет. "Весь хлам собираем", – добавила она про себя, пытаясь выудить газету, которая лежала в самом низу. Вот, наконец, и она. "Скандал: Брошенное дитя любви Леони О'Брайен" – огромные буквы заняли почти всю первую полосу. С фотографии, сделанной в полный рост, улыбалась Леони в бикини, открывающем взору ее великолепную фигуру. У Элизабет перехватило дыхание, и она чуть не выронила телефонную трубку. Глаза ее отыскали набранные мелким шрифтом строчки, которые сообщали подробности.

"Сорокатрехлетняя Леони О'Брайен, знойная звезда нашумевшего сериала "Крылья любви", – моя мать", – призналась вчера рыдающая девочка".

Имени Симона Элизабет не нашла, но рассказ на этом не заканчивался. Она перевернула страницу, предчувствуя недоброе.

– Элизабет, с вами все в порядке? – донесся из трубки голос Чарльза. Элизабет с ужасом читала дальше:

"Девятнадцатилетняя Аманда, обливаясь слезами, рассказывала вчера о том, как бессердечная актриса Леони бросила ее крошечным беспомощным ребенком…

…Вчера вечером коварная Леони скрывалась в своей римской квартире, отказываясь от комментариев".

"Пока о Симоне ни слова", – подумала Элизабет.

"Пока потрясенная Менди отказывается назвать имя своего отца".

У Элизабет забилось сердце. "Пока", – намекала газета. Усилием воли Элизабет взяла себя в руки.

– Алло, Чарльз, вы еще здесь?

– Да. Элизабет, с вами все в порядке?

– Да. – Она попыталась придать голосу оттенок спокойствия. – Со мной все в порядке.

– Вы видели статью?

– Да.

– Мне страшно неловко, что я вас побеспокоил, Элизабет, но я подумал, что вам следует знать об этом.

– Да, вы поступили правильно.

– Элизабет, – Чарльз выдержал паузу, – я думаю, Симона она обязательно втянет в этот скандал, это вопрос времени.

– Я знаю. – Элизабет отчаянно пыталась собраться с мыслями. – Мне кажется, я слышу его шаги. – Ей нужен был тайм-аут, чтобы прийти в себя и трезво оценить ситуацию. – Я попрошу Симона перезвонить вам. До свидания, Чарльз. И спасибо. – Не дожидаясь ответа, она положила трубку.

Элизабет так и осталась стоять у телефона, не в силах двинуться с места. Итак, это произошло. Чарльз был прав – рано или поздно откроется все. Аманда явно держала в запасе свой главный козырь, намереваясь выложить его в удобный для нее момент. Маленькая сучка! В эту минуту Элизабет, казалось, отдала бы все, лишь бы оказаться сейчас супругой Чарльза Пендльбери и, уютно устроившись в его квартирке в Олбани, наслаждаться мирным воскресным завтраком.

Она схватила газету и направилась в столовую. Стол уже был накрыт к завтраку; в лучах раннего солнца, струившихся сквозь кристально чистые стекла окон, сверкало старинное серебро приборов. Невидящим взглядом Элизабет смотрела вдаль – на зеленую гладь равнины; где-то под окнами звучала заливистая трель дрозда. День выдался чудесный – сколько Элизабет помнила, именно в такие дни ее настигали плохие известия. В такой же вот день умерла ее горячо любимая мать; слезы подступили к глазам, когда Элизабет подумала о ней, о том, как ее не хватает – гораздо больше, чем она смела признаться. Боже, как нужна ей сейчас мама. Уж она бы знала, как отвести надвигающуюся беду.

Время словно остановилось, когда Элизабет с ужасом подумала, как быстро может рухнуть их выстроенное с годами благополучие. Карьеру Симона ожидает крах, а вместе с ней погибнет все, ради чего жила Элизабет. И дети – они тоже пострадают. Благо, что они сейчас в школе, и, возможно, скандал обойдет их стороной. Нет, с тяжелым сердцем подумала она, не надо себя обманывать. На детей тоже ляжет тень позора. Мучительный стон вырвался из ее груди. Пытаясь сдержать его, Элизабет зажала рот рукой.

– Могу я предложить вам кофе, мадам?

Элизабет вздрогнула. Джанет, экономка, стояла в дверях; лицо ее выражало обеспокоенность. Взгляды их встретились, и они какое-то время молча смотрели друг на друга. Все было понятно без слов.

– Спасибо, Джанет, выпью с удовольствием. Хотя нет, пожалуй, лучше чашку крепкого китайского чая. – Элизабет улыбнулась.

Джанет с сожалением подумала о том, что этикет не позволяет ей обнять и успокоить несчастную женщину.

– Хорошо, мадам, – вот все, что она могла сказать.

Очень редко Элизабет позволяла себе открыто проявлять свои эмоции. На похоронах матери она оставалась спокойной, выплакав боль потом, в уединении своей маленькой гостиной, где единственным свидетелем ее слабости был кот Мэлкин. Удивленное животное смотрело на нее немигающим взглядом, словно сопереживая ее горе. Она прижала к себе пушистое тельце, и нот не воспротивился объятиям, лишь деловито умылся потом. Точно так же, когда узнала от "доброжелателя" об очередной измене Симона, Элизабет внешне не проявила волнения, а потом долго плакала, укрывшись от посторонних глаз.

Вот и сейчас Элизабет призвала на помощь всю свою волю и выдержку, настроившись мужественно противостоять худшему. С лестницы доносились шаги. В столовую спускался Симон. Элизабет спешно продумала свои действия.

Симон выглядел усталым и каким-то взъерошенным.

– Доброе утро, дорогой, – нарочито бодро сказала она. – Сейчас принесут чай. Что тебе предложить на завтрак?

Он шумно зевнул.

– О Боже, только тосты или что-нибудь в этом роде – я провел ужасную ночь. – Он коснулся ее щеки дежурным поцелуем и плюхнулся на стул, заняв свое место во главе стола. – Где газеты? – спросил он.

Элизабет спрятала за спиной "Глоуб".

– Они в гостиной. Ты разве их еще не просматривал?

– Нет. У меня была кошмарная ночь. – Он явно был в плохом настроении.

– Я принесу. – Она повернулась, но так, чтобы он не заметил газеты в ее руках, и быстро вышла из комнаты. В гостиной она взяла номер "Мейл он санди" и вложила туда злополучный "Глоуб".

Когда Элизабет вернулась в столовую, Симон сидел, развалясь на стуле, все еще мрачный. Отложив для себя номер "Мейл", лежавший сверху, она отдала Симону остальные газеты. Он молча кивнул в знак признательности. Элизабет дождалась, пока он выпьет чаю, съест тост с мармеладом и просмотрит основные заголовки.

– Дорогой… – начала она.

– Какая жуткая фотография жены премьера, – весело заметил Симон, все еще погруженный в газеты.

– Да, в самом деле, – ответила Элизабет. Фотографию она даже не видела. – Дорогой… – вновь попыталась она начать разговор, на этот раз уже более уверенным тоном. Что-то в ее интонациях заставило Симона оторвать взгляд от газеты.

– Что? В чем дело? – И увидел ее лицо. – О Боже, Джимми опять заболел?

– Нет, дорогой, с ним все в порядке. Вчера от него пришло письмо. Ты разве не прочитал его? Я положила тебе на стол.

– Он вошел в первую десятку?

– Еще не знает… Дорогой, боюсь, что ситуация осложнилась. – Элизабет решила говорить прямо. – Аманда обратилась в газеты. Правда, она еще не упомянула твоего имени, но Чарльз думает, что это вопрос времени.

Симон в ужасе уставился на жену. Газета выпала из его рун.

– Боже праведный, – медленно произнес он.

– Симон, – продолжала Элизабет, – девочка явно торгуется. Ты должен что-то предпринять, и как можно быстрее. Ты только взгляни на это! – Элизабет протянула ему свежий номер "Глоуб".

Симон прочитал первую и последующие страницы. В столовой воцарилась зловещая тишина. А за окном все пели птицы.

– Она может погубить нас, – сказала Элизабет.

Симон отложил газету и взглянул на жену.

– Ты не заслуживаешь этого, Лиз, – тихо сказал он.

Нежность, с которой он произнес эти слова, удивила и обезоружила ее. Элизабет поднялась, обошла вокруг стола и встала рядом с мужем, положив руки ему на плечи.

Он склонил к ней голову и вздохнул.

– Я сожалею о случившемся. Это несправедливо по отношению к тебе.

– Мы оба оказались втянутыми в это дело и будем бороться вместе, – спокойно сказала Элизабет.

– Ты думаешь, она?.. – Вопрос его повис в воздухе.

– Заговорит? Да, думаю, что да.

– Но почему? Она же получила деньги. Что еще ей нужно?

– Внимание, отмщение, признание, любовь – кто знает?

– Боже, какой кошмар, – простонал он.

– Что тебя ожидает в худшем случае? – спросила Элизабет, хотя ответ уже знала сама.

– В худшем случае? О, это легко предугадать. Если все выплывет наружу, меня сочтут морально разложившимся, безответственным типом, который не вправе представлять народ этой страны. Для прессы этот день станет праздником, а мне придется подать в отставку и последующие пять лет замаливать свои грехи на задворках парламента.

Элизабет закрыла глаза, словно перед ней уже разворачивались мрачные картины будущего, и крепче прижала к себе мужа.

– Знаешь, что я скажу, Лиз? – пробормотал он, зарывшись в мягкие шелковые складки ее пеньюара.

– Нет, что? – прошептала она.

– Пусть публикует и будет проклята! И я вместе с ней!

9

Раннее утро в Риме. Начало нового погожего дня. Леони и Роб еще в постели – скованные тяжелым сном. После эмоционального накала вчерашнего дня сил хватило лишь на то, чтобы слегка перекусить и тут же лечь спать. Впереди было воскресенье, и оба надеялись, что оно вернет им утраченный покой.

Леони проснулась первой; после изнурительного перелета организм еще не вполне адаптировался к местному времени. Постепенно она начала осознавать, что происходит что-то странное. Воскресенье – единственный день, когда центр Рима был погружен в дремоту. Но сейчас вместо привычной воскресной тишины с улицы доносился невнятный шум. Слегка озадаченная, Леони встала с постели и, накинув халат, подошла к окну. Один взгляд – и она в ужасе отпрянула. Улица была наводнена журналистами и фотографами. Аманда не теряла времени даром.

Поздно – Леони заметили. Разноязычный гомон взорвался резким крещендо, подобно реву диких животных, почуявших запах крови. Тотчас же раздались настойчивые звонки в дверь. Пронзительно зазвонил телефон.

– Черт побери. – Роб стоял рядом, изумленно уставившись в окно. – Что происходит? Они что, по наши души? Я пойду открою дверь.

– Нет, – резко сказала Леони, – не обращай внимания. Они скоро угомонятся. – Она подошла к телефону и, сняв трубку, собиралась тут же ее положить. Но, услышав знакомый голос, передумала. – Найджел, слава Богу, это ты. Здесь поднялся адский шум… Что? В британских газетах? Нет, конечно же, я не видела их… Скажи, что мне делать? – Последовала долгая пауза. – Ты что, шутишь? Я не могу, Найджел, честное слово, не могу. – Взглянув на Роба, она прикрыла рукой трубку и сказала: – Он хочет, чтобы я дала пресс-конференцию… чтобы сделала заявление, рассказав всему миру об Аманде. – И она разрыдалась.

– Ты должна встретиться с ними, Лео. – Роб произнес это с нежностью, но твердо. Леони обратила к нему заплаканное лицо.

– Нет, нет, я не могу, – прошептала она.

– Дорогая, выслушай меня. – Он схватил ее за плечи. – Это единственная возможность достойно выйти из создавшегося положения.

Леони, в изумлении от его слов, отстранилась.

– Я думала, ты понял меня, Роб. Не верится, что это говоришь мне ты.

– Я все понимаю, детка.

Но Леони словно не слушала его.

– Нет, ты не понимаешь, не понимаешь. Ведь это моя тайная печаль. Девятнадцать лет она жила во мне. Ты не знаешь, что это такое. Все эти годы я словно оплакивала умершего ребенка. И вот сейчас… эти стервятники, эти хищники… – яростно выпалила она. – Я не хочу, чтобы эти люди выносили мои страдания на всеобщее обсуждение, не хочу, чтобы их смаковали вперемежку с кукурузными хлопьями. Это слишком дорого мне, это глубоко личное… это мое.

– Я понимаю, что это значит для тебя, Леони, – тихо сказал Роб. – Я знаю, что тебе пришлось испытать, и, мне кажется, понимаю, как ты страдала все эти годы. Но сейчас тебе нужно выйти к этим ублюдкам – только так ты сможешь доказать, что твоей вины здесь нет. И девчонку это не заденет – в конце концов, она мерзавка…

– Я ненавижу ее, Роб, – прошептала Леони, содрогнувшись от своих же слов. – Но как это возможно, что я ненавижу собственную дочь?

– Ты же не растила ее, дорогая, и потом: вспомни, кто ее отец. – В голосе Роба звучала горечь. Теперь, когда он знал все, он втайне завидовал Симону. И уже не в первый раз пожалел о том, что не встретился с Леони молодой. – Если все откроется, больше всех пострадает он. В конце концов, ты не сделала ничего дурного. Ты хотела лучшей участи для своей девочки, отдавая ее на удочерение. А он тебя бросил. Леони посуровела.

– Я уже однажды заплатила страшную цену за свою ошибку. Почему я должна расплачиваться вновь и вновь? – Она сжала кулаки.

– Сделай это, детка. Для собственного же блага, – твердо сказал Роб. – А теперь пойди умойся и приведи себя в порядок. – Пауза. – Я позову их сюда. Это займет не больше часа, и на этом все закончится, навсегда. – Вновь последовала пауза.

Леони глубоко вздохнула и тихо сказала:

– Ты прав, это единственный выход.

– Итак, сейчас?

– Да, сейчас. – Она мужественно улыбнулась. – Надо покончить с этим.

– Когда ты будешь готова?

– Через десять минут.

– Умница. – Роб натянул джинсы, рубашку и вышел из спальни. В дверях он остановился, улыбнулся ей и, подмигнув, сказал: – Через десять минут твой выход. – И ушел.

Леони прошла в ванную, умылась и наложила на опухшее лицо горячий компресс. Затем быстро оделась, выбрав простую белую рубашку мужского покроя и черные джинсы "Левис". Это был как раз тот случай, когда ей совсем не хотелось выглядеть сексуальной. Расчесав волосы, она слегка освежила себя туалетной водой, нанесла легкий румянец на щеки и мысленно приготовилась к самой тяжелой в ее жизни встрече с прессой. Воображение рисовало образы святых Варвары и Катерины и других древнеримских великомучениц. Они словно придали ей сил. "Я докажу им, – твердила себе Леони, – я докажу, что я сильнее их". На мгновение она задумалась, не эти ли слова произносили почти две тысячи лет назад те отважные римские женщины перед лицом своих мучителей. Они прошли через страшные пытки, испытав тяжкую физическую боль. И погибли. Ей же предстояла лишь боль душевная и впереди – целая жизнь.

Она прошла на кухню и включила электрический чайник. С лестницы донесся шум – словно толпы устремились к ее квартире. Гомон сотен голосов становился все ближе и ближе и наконец прорвался сквозь входную дверь. Леони слышала, как взревел Роб, призывая всех успокоиться и соблюдать порядок. Чей-то воинственный голос спорил с ним, но Роб перекричал упрямца, и тот замолк. Леони улыбнулась про себя. У актеров все-таки много преимуществ, подумала она. Даже в реальной жизни.

Реальная жизнь. Что это на самом деле? Неужели то, что сейчас происходит, и есть реальность? Леони это напоминало, скорее, мерзкий фильм ужасов. Она машинально достала из шкафа чашку и налила кофе. Добавила молока, размешала сахар, едва сознавая, что делает. В дверях появился Роб.

– Дорогая, ты готова? – нервно спросил он. Леони посмотрела на него – взгляд ее был чистым и бесстрашным.

– Да, я готова. – Она глотнула кофе.

– Тогда пойдем, – сказал Роб. И они вышли вместе навстречу тяжелому испытанию.

Войдя в гостиную, Леони увидела перед собой море лиц; комната была заставлена кинокамерами, прожекторами, звукоусилителями. Ее появление было встречено ослепительным залпом фотовспышек, защелкали фотоаппараты, зажужжали кинокамеры. Леони послушно проследовала за Робом к одному из двух стульев, выставленных перед аудиторией. Воцарилась тишина. Леони поняла, что от нее ждут приветственных слов.

Автоматически она начала говорить.

– Я прощу разрешения, джентльмены, высказать все, что сочту нужным, и надеюсь, что вы выслушаете меня, не перебивая, как это и было обещано. – Слова лились легко и свободно. Что она несет, черт возьми? Перед ней была стена безучастных лиц. Внезапно она поймала себя на том, что произносит речь Марии, королевы Шотландской, на судебном процессе. Эту роль она играла несколько лет назад на сцене одного из репертуарных театров. "О господи, – подумала она, – надо взять себя в руки".

Роб продолжил за нее.

– Мисс О'Брайен намерена сделать заявление, – сказал он. "Боже, неужели?" – лихорадочно подумала Леони. – Если вам потребуются какие-то разъяснения, прошу поднимать руки. Спасибо. – Роб сел рядом с Леони и склонился к ней. – Теперь давай, – прошептал он ей на ухо. – Расскажи им все, что говорила мне, и не будет ни одной пары сухих глаз.

Леони поведала свою историю просто, без лишних эмоций. Она подтвердила, что приходится Аманде матерью и что когда-то отдала ее на удочерение. Сказала и то, что жертва, на которую она решилась девятнадцать лет назад, была самой тяжкой в ее жизни. Что решение это далось ей нелегко. И раскаивалась в этом всю жизнь. Отдав ребенка, она словно похоронила его. И оплакивала все эти долгие годы. Это стало ее личным горем, посвящать в него других она не хотела. Теперь же ее единственным желанием было поставить точку в этом деле и больше не ворошить прошлое.

Закончив, Леони села и приготовилась выслушать вопросы. Тут же взвились, по меньшей мере, два десятка рук. Нетерпеливые репортеры, однако, не стали дожидаться разрешения задавать вопросы.

– Правда ли, что отец ребенка – влиятельный политик?

– Какие у вас планы в отношении дочери?

– Кто отец?

– Как вы намерены компенсировать дочери моральный ущерб?

– Она встречалась с отцом? Вы с ним поддерживаете отношения?

– Мистер Фентон, как вы себя чувствуете в роли отчима?

– Что вы обо всем этом думаете, Роб? Вы собираетесь жениться на мисс О'Брайен?

Вопросы сыпались один за другим. Леони даже при желании не смогла бы на них сразу ответить, но такого желания и не возникало. Роб встал и поднял руки, призывая к тишине.

– Мисс О'Брайен сделала заявление, – сказал он. – Дальнейших комментариев не будет. Всего доброго, леди и джентльмены.

На Леони нашло какое-то оцепенение.

– Пойдем, – проговорил ей Роб. – С тебя довольно. – И Леони позволила увести себя из комнаты. Роб увлек ее на кухню. – Умница, дорогая. Теперь глотни бренди, а я избавлюсь от этих идиотов. – Он плотно прикрыл дверь, и Леони услышала, как он уговаривает всех разойтись. Он, казалось, с трудом сдерживался, чтобы не сорваться на крик. Лишь через полчаса удалось ему выпроводить назойливых гостей.

Когда он наконец появился на кухне, Леони все еще стояла на том месте, где он ее оставил.

– Все кончено? – прошептала она, глядя на него затуманенным взглядом.

Роб выглядел измотанным до предела.

– Да, все позади. Они получили все, что им положено. Отныне на все их вопросы ответ будет один: "Без комментариев".

Фойе "Театро дель Опера" быстро заполнялось, и, поначалу приглушенный, шум голосов перерос в галдеж, тон в котором задавали итальянцы, но пробивалась и американская, немецкая, шведская, японская речь. За время путешествия Берил не раз вспоминала добрым словом хозяйку "Кассандры", а сегодня была ей особенно благодарна. В столь изысканном обществе, что собралось в театре, она, в новых туалетах, чувствовала себя уверенной и раскрепощенной. Стоя посреди фойе, она взглядом уловила свое отражение в одном из огромных зеркал, что украшали стены, и с удивлением отметила, что на нее смотрит изящная, элегантная женщина, гораздо моложе, чем она себе представляла, и, надо признать, более эффектная, чем она смела надеяться. Темно-синее платье из шелковистого джерси – еще одна находка "Жана Мюира" – ниспадало к ее коленям мягкими складками, а на загорелой шее тускло поблескивала двойная нитка кремового жемчуга.

Внезапно Берил охватило волнение: а вдруг Джованни не придет? Почему она не договорилась встретиться с ним в отеле? Почему ей взбрело в голову назначить свидание в фойе театра? Ответ был один: конечно же, так когда-то было заведено у них с Арнольдом. Он высаживал ее у дверей театра, она сдавала пальто в гардероб и покупала программку, пока он парковал автомобиль. Это являлось своего рода ритуалом. Впервые после смерти мужа Берил предалась нежным воспоминаниям о нем. В их совместной жизни было немало хороших минут, и все они связаны с музыкой. Если бы только он все не испортил. Она вспомнила, как постепенно угасали ее чувства к Арнольду, когда все внимание они переключили на проблемы воспитания Аманды. И вместо того чтобы вместе искать выход, они замкнулись каждый в своем горе.

Берил понимала, что причиной взаимного охлаждения было не только это. Их союзу не хватало сексуальной искры. Берил начинала думать, что секс в супружеской жизни играет далеко не последнюю роль. Внезапно промелькнувшая мысль одновременно и удивила, и напугала ее: а ведь если быть до конца откровенной, надо признать, что к Джованни она испытала именно сексуальное влечение. Было ли оно взаимным? Она едва смела надеяться на это – в конце концов, он ведь был намного моложе нее. Возможно, она неверно истолковала его интерес к себе и он попросту увидел в ней мать. Берил знала, что все итальянцы глубоко привязаны к своим семьям. Да, так оно, пожалуй, и есть – Джованни искал в ней участие, которое способна дать только зрелая женщина. Придя к такому выводу, Берил почувствовала облегчение. И все же она не могла избавиться от ощущения легкого разочарования – да, ни к чему себя обманывать, она хотела, чтобы Джованни желал ее как женщину.

Берил сама себя не узнавала. Неужели это она, Берил Уиллоуби, активистка Эшбурнского хорового общества, член местного союза кулинаров, примерная прихожанка, заядлая теннисистка, сгорает от желания лечь в постель с юношей, который ненамного старше ее приемной дочери? Мысль об этом ужаснула и в то же время взволновала ее, и она вдруг почувствовала на себе любопытствующие взгляды, словно на ее лице было написано, о чем она думает.

Стараясь скрыть смущение, Берил подошла к зеркалу, якобы поправить прическу. Сердце замерло и дыхание перехватило, когда в зеркальном отражении она увидела Джованни, который с трудом протискивался сквозь толпу. На мгновение ее охватила паника, и она даже решила убежать; отвернувшись, в надежде, что Джованни еще не заметил ее, Берил быстрым шагом направилась к гардеробу.

– Синьора. Наконец-то я вас нашел. – Джованни крепко схватил ее за руку.

– А, вот и вы. – Берил нервно рассмеялась. – Я вас не нашла и подумала… – солгала она.

– Я был возле лестницы, как мы и договаривались, – сказал он, и в его голосе прозвучала легкая обида.

– Прошу прощения, я забыла. – Берил чувствовала себя, словно школьница. "К чему это я так разнервничалась?" – подумала она.

Джованни оценивающим взглядом окинул ее с ног до головы.

– Вы выглядите потрясающе.

Не привыкшая к комплиментам, Берил зарделась и смущенно пролепетала:

– Спасибо, большое спасибо.

– Это платье… этот цвет… вам так к лицу. – Джованни смотрел на нее с восхищением. – Вы так красивы и так молодо выглядите.

Берил была сама не своя; Арнольд никогда не делал ей комплиментов. Джованни слегка наклонился и поцеловал ее в щеку; Берил с наслаждением вдохнула аромат дорогого лосьона. Голова пошла кругом. Она была не в силах вымолвить ни слова.

– Билеты у вас? – спросил Джованни, взяв ее под локоть и увлекая в зрительный зал.

Берил судорожно схватилась за вечернюю сумочку из черного бархата.

– Да-да, конечно. Вот они, – забормотала она, поспешно доставая билеты. Ей казалось, что все кругом смотрят на нее, и от волнения она еще крепче прижималась к Джованни. Он словно не обращал внимания. Взяв у нее билеты, он протянул их билетерше. В самой этой процедуре не было ничего необычного, ведь тысячу раз она проходила все это с Арнольдом, но сейчас, в обществе красивого юноши, Берил все казалось удивительным и волнующим.

Места в бельэтаже оказались удобными. Все еще испытывая неловкость, Берил углубилась в программку. Но, поскольку та была составлена на итальянском, овладеть ею было делом нелегким.

– Разрешите, я прочитаю вам? – шепнул ей на ухо Джованни. Он сидел так близко, что она ощущала его теплое дыхание на своей щеке. Выхода не было: поневоле ей пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать его голос. К счастью, в зале становилось все темнее, и Берил могла скрыть румянец.

Оперу "Орфей" Берил хорошо знала. Она была поставлена в традициях семнадцатого века – когда каждую новую сцену открывал вращающийся задник. Голоса певцов были бесподобны, и вскоре Берил оказалась целиком во власти музыки. Она забыла обо всем на свете, в волнении наблюдая за действием. Когда же на сцене появились зловещие декорации подземного царства и реки мертвых Стикс, Джованни воспользовался моментом и нежно накрыл ладонью руку Берил. Берил замерла, дыхание перехватило, и на мгновение радость от музыки померкла. Джованни не выпускал ее руку и, когда она попыталась высвободить ее, лишь крепче сжал. Постепенно, словно смирившись с этим, Берил расслабилась и музыка вновь захватила ее. Опера шла без антракта, и Джованни держал руку Берил, пока действие не подошло к концу – пора было аплодировать.

Он взглянул на раскрасневшуюся от возбуждения Берил.

– Классный спектакль, не правда ли? – спросил он.

Берил вскоре обнаружила, что "классно" было излюбленным словечком Джованни. Она твердо решила научить его и некоторым другим эпитетам. Обернувшись к нему – глаза ее сияли, щеки пылали, – она сказала:

– Да, замечательный.

Джованни во второй раз за вечер посмотрел на нее с восхищением.

– А теперь пойдем искать какую-нибудь еду?

Берил отметила про себя, что надо будет подучить его и грамматике.

– Да, – коротко ответила она.

– Я знаю одно место, – уверенно сказал он, когда они, покинув свои места, двинулись к выходу. Берил промолчала, вновь ощутив беспокойство. Когда и где закончится этот вечер? Она мысленно одернула себя.

Господи, ведь взрослая же женщина и вполне может за себя постоять.

Джованни, держа Берил под руку, направил ее к выходу и, когда они оказались на улице, спросил:

– Мы гуляем? Да?

Берил рассмеялась.

– Прогуляемся? – поправила она его.

– Да, я это и имел в виду, – согласился Джованни.

– Я знаю, – улыбнулась она. – Я просто подсказываю, как правильнее это произносить.

– О'кей, понял. – От Джованни не ускользнуло, что Берил подсмеивается над ним. – Passegiamo, хорошо. Я тоже учу вас говорить правильно.

Берил от души расхохоталась.

– Passegiamo, – тихо отозвалась она. – Конечно, почему бы нет?

Джованни взял ее за руку. Они пересекли улицу.

– О'кей, а теперь, может, поужинаем? – тщательно подбирая слова, спросил он.

– Да, с удовольствием, – счастливо сказала Берил.

От театра до ресторана "Джордж" было совсем недалеко – надо было лишь спуститься по Виа Венето. В ресторане их, казалось, ожидали, и Берил была тронута тем, что Джованни предусмотрительно заказал заранее столик. Они ужинали на веранде – в ароматной вечерней прохладе. Джованни выбрал блюда и вино. Он настоял на том, чтобы Берил отведала лучшие блюда итальянской кухни. Почти весь вечер легко и весело говорили они о музыке. Берил приятно удивило, что Джованни оказался весьма сведущ в этой области. Его же поразило, что Берил слушала оперы только на английском, а значит, и не смогла оценить в полной мере романтику музыки. Нет, уверял он, настоящий язык музыки – итальянский. И даже оперы немецких композиторов лучше звучат на итальянском.

Возбужденная вином, Берил готова была спорить с ним, хотя и должна была признать, что никогда не слышала опер на немецком языке на сцене – лишь в записях или по радио. Джованни был неумолим: итальянский язык – лучший, Италия – самая прекрасная, Рим – самый удивительный. Берил посмеивалась.

– Почему вы в конце каждого предложения говорите "о'кей"? – спросила она.

– "О'кей" – это первое английское слово, которое я выучил, – с гордостью ответил Джованни.

– Но это вовсе не английское слово, – продолжала подтрунивать над ним Берил. – Оно американское.

– В самом деле? – Джованни был очень удивлен. Берил рассмешило изумленное выражение его лица.

– Да, в самом деле.

Внезапно Джованни перегнулся через стол и взял Берил за руку.

– Вот видите, синьора, как многому вы можете научить меня, – сказал он, заглядывая ей в глаза. Берил словно застыла, завороженная его взглядом.

– Чему же я могу вас научить? – наконец произнесла она.

– Вы женщина опытная… вы многое знаете… и можете научить меня. – В его голосе звучала настойчивость.

Берил не смела поднять глаз. Она была в полной растерянности, не знала, что сказать. Так она и сидела – не отнимая руки, опустив взгляд в тарелку, и молчала. Джованни, словно уловив ее настроение, тут же начал каяться.

– Я так виноват перед вами, синьора. Я сказал лишнее, вы должны простить меня.

– Пожалуйста, – медленно произнесла она, – не называйте меня синьорой. Меня зовут Берил.

Джованни расплылся в улыбке.

– Тогда пойдем, Берил, полюбуемся прекрасным городом – Он щелкнул пальцами, подзывая официанта, и попросил счет. – Вы видели Рим?

Берил вспомнила бесконечные экскурсии по городу, которыми были заполнены последние несколько дней.

– Да, думаю, что да.

– Но ночной Рим вы не видели. – Подошел официант со счетом. Без тени колебания или смущения Джованни вручил его Берил. Она изумленно взглянула на него, замешкалась на мгновение, но потом все-таки осознала, что от нее требуется. Чтобы скрыть растерянность, она наклонилась достать с пола сумку и долго рылась в ее глубинах в поисках кошелька. Никогда еще не доводилось ей ужинать с мужчиной и самой же расплачиваться. Она отсчитала несколько тысяч лир – еда была дорогая, хотя вкусная и стоила того, – и положила деньги вместе с чеком на тарелку.

Когда улыбчивый официант откланялся, Джованни вновь взял ее руку и, слегка нахмурившись, сказал:

– Ваше имя… Берил… мне оно не нравится. Подобная дерзость изумила Берил.

– О, милый мой, – рассмеялась она. Джованни задумчиво посмотрел на нее.

– Я буду звать вас Карина – на итальянском это значит "дорогая".

Берил удивленно разглядывала юношу и едва осознавала, что происходит.

– Если вам так хочется… – прошептала она. Особой радости в ее ответе не прозвучало, но ничего другого она придумать не смогла.

Официант принес сдачу. Джованни залпом допил свое вино, и Берил, воспользовавшись моментом, высвободила руку. Достав из сумки компакт-пудру, она придирчиво осмотрела себя в зеркальце. "Щеки, пожалуй, слишком пылают", – подумала она и поспешно припудрилась.

Джованни с интересом наблюдал за ней.

– Зачем ты это делаешь, Карина? Ты выглядишь прекрасно, – с нескрываемым восхищением сказал он. Берил вспыхнула.

– Боюсь, от вина я слишком раскраснелась, – смутившись, ответила она. – Не могу же я бродить по городу с такими пунцовыми щеками.

– Но, Карина, ты зря тратишь на это время. Все равно я своими поцелуями сотру всю краску.

От его прямоты Берил вновь запылала. Она перевела взгляд на сдачу, оставленную официантом на тарелке, и спросила:

– Сколько я должна оставить?

Джованни отсчитал мелочь.

– Этого достаточно. Пойдем.

Взявшись за руки, они побрели по римским улочкам, и Берил все спрашивала себя, были ли в ее жизни более счастливые мгновения. Когда они подошли к площади, где выстроились пони, запряженные в тележки, она вопросительно взглянула на Джованни.

– Конечно, Карина, мы обязательно прокатимся. – Он подвел ее к серой лошадке и пробормотал что-то усталому кучеру. Потом дал знак Берил, чтобы она поднималась в тележку, и помог ей взобраться. Одним прыжком он вскочил сам и устроился рядом. Несмотря на то, что вечер был теплым, Джованни настоял на том, чтобы Берил укрыла ноги пледом. Прокатиться на лошади по вечному городу, полюбоваться красотами Древнего Рима теплым июньским вечером, да еще рядом с таким молодым красавцем – это превосходило все самые смелые фантазии, и Берил знала, что этот вечер она не забудет никогда. Уловив момент, когда Джованни отвел от нее взгляд, Берил даже ущипнула себя, проверяя, не сон ли все это.

Джованни оказался очаровательным и весьма осведомленным гидом, но не только это приводило ее в восторг. Когда они проезжали мимо залитого лунным светом форума, Берил поймала себя на том, что ее приключение гораздо интереснее самых экзотических романов, которыми она зачитывалась дома. Свободная и счастливая, она даже осмелилась прильнуть к своему спутнику, и он обнял ее, крепко прижимая к себе. Берил казалось таким естественным, что она сидит в этой тележке, положив голову на плечо Джованни, любуясь великолепными видами города и весело наблюдая за тем, как пони прядет ушами всякий раз, как Джованни обращается к ней, словно пытаясь подслушать их разговор. Берил хотелось, чтобы эта поездка длилась вечно.

– Ты устала, Карина, – нежно прошептал Джованни спустя какое-то время. – Пора уже в постель, да?

Пока он по-итальянски что-то скороговоркой объяснял кучеру, Берил очнулась от грез. Постель. Что он хотел этим сказать? Намеревался ли он отвезти ее в отель и оставить там? Или у него были другие планы? Он, возможно, даже захочет проводить ее в номер. Она лихорадочно обдумывала все возможные варианты и с удивлением поймала себя на том, что не столько напугана, сколько взволнована, даже возбуждена перспективой оказаться в постели с таким красивым юношей. Ее вдруг охватило странное чувство – она поняла, что судьба дает ей последний шанс вкусить запретный плод.

И в одном она была уверена: нельзя упускать его. В сознании пронеслись давно забытые образы: Аманда, со злорадством рассказывающая приемным родителям о своих сенсуальных победах; убогие и редкие сексуальные позывы Арнольда; и самые яркие – те мерзкие картинки в порножурналах, которые она обнаружила в его кабинете.

Пони развернулся, и они направились обратно в центр Рима. Джованни что-то нежно бормотал Берил на итальянском, и уши пони шевелились все быстрее. Берил это развеселило. Джованни, отстранившись, обиженно спросил:

– Что такое, Карина? Я выгляжу смешным?

– Нет, конечно нет, – поспешно сказала Берил, пожав его руку. – Просто мне щекотно, вот и все. – Она захихикала и добавила: – Я очень счастлива.

Наконец пони остановился на маленькой улочке. Берил не имела ни малейшего представления о том, где находится, да ее это и не волновало – она чувствовала себя беспечной и смелой. Когда она попыталась расплатиться, Джованни с оскорбленным видом вынул из своего кармана деньги, и Берил вновь рассмеялась, не в силах понять логики его поступков. Видимо, подразумевалось, что она берет на себя дорогие траты, а он платит по мелочам. "Отлично, – подумала она, – пусть будет так. Сегодня я действую вопреки всем правилам".

Джованни увлек ее за собой, и они оказались в темной подворотне.

– На самый верх взбираться довольно долго, – сказал он. – Хочешь, я понесу тебя на руках?

Берил от возбуждения уже была близка к истерике.

– Конечно же нет, – нервно хихикнула она, – я справлюсь. – И, подобрав длинную юбку, начала подниматься по крутым ступеням.

Джованни не преувеличивал, когда говорил, что путь наверх неблизкий, и, взбираясь все выше и выше, Берил задавала себе вопрос, не совершает ли она непростительную глупость. Но, прогнав прочь сомнения, она устремилась вперед и вскоре оказалась на самом верхнем этаже здания. Джованни прошел первым и открыл дверь, включив свет и пропуская Берил в квартиру. Это была одна комната с минимальной обстановкой. Вдоль стен стояли низкая софа, маленький столик с парой стульев, шкаф. Крохотная кухонька располагалась здесь же, за перегородкой.

Джованни направился прямо туда и достал из шкафа над мойкой стаканы.

– Карина, я приготовлю тебе особый напиток, – с драматизмом в голосе объявил он.

– Как чудесно, – сказала Берил. Оглядевшись в поисках еще одной двери, она спросила: – Можно мне воспользоваться ванной?

– Конечно. Пойдем, я покажу. – К ее удивлению, Джованни вновь провел ее к входной двери и, выйдя, указал на нижний этаж. – Вон та дверь – в ванную. Она у нас общая, но, думаю, сейчас свободна, – непринужденно сказал он. – Не задерживайся, – добавил он, возвращаясь в квартиру.

Берил осторожно спустилась по каменной лестнице. Ванная была старомодной, но довольно чистой и удобной. Моя руки, она разглядывала свое отражение в маленьком зеркале. "Берил Уиллоуби, что ты себе думаешь?" – задалась она вопросом. После тщетной попытки найти полотенце она отряхнула руки. Вопрос ее так и остался без ответа.

Когда она вернулась в комнату, на столе уже стояли напитки.

– Особый напиток по особому случаю, – сказал Джованни, вручая ей стакан и поднимая свой. – За нас, Карина.

Берил молча подняла стакан и сделала глоток. Это было шампанское с каким-то фруктовым соком – с персиковым, скорее всего, подумала она. Пока они пили, Джованни неотрывно смотрел ей в глаза. Потом наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Берил почувствовала, как разливается по телу сладкое волнение. Джованни взял из ее рун стакан и вместе со своим поставил на стол. Хорошо отработанным с годами движением он заключил ее в объятия и страстно поцеловал. Берил была вне себя от счастья; никогда в жизни ее так не целовали. Она даже не пыталась сопротивляться, отдавшись во власть его опыта.

Джованни становился все более настойчив.

– О, Карина, Карина, – дышал он ей в ухо, осыпая поцелуями шею. Внезапно он подхватил ее на руки и понес в спальню, которую отделяла от комнаты тяжелая портьера. Единственным предметом обстановки здесь была большая двуспальная кровать. Одурманенная вином и волнением, Берил все-таки успела заметить, что простыни чистые и постель аккуратно заправлена.

Джованни осторожно положил ее на кровать и склонился над ней, продолжая покрывать поцелуями ее лицо и шею. Его руки скользнули по спине; он расстегнул молнию платья и осторожно стянул его с плеч вместе с бюстгальтером. Берил лежала не шевелясь, груди ее были обнажены, и он какое-то время смотрел на них бесстрастным взглядом. Потом благоговейно коснулся их поцелуем, нежно обхватив руками. Берил вновь ощутила давно забытое волнение. Она почувствовала прохладу – Джованни спустил платье ниже, горячими поцелуями выписывая контуры ее тела. Берил закрыла глаза и погрузилась в омут сладострастных ощущений.

Когда Джованни вошел в нее, она громко вскрикнула. Она прижимала его к себе все сильнее, и он погружался все глубже, мощными рывками, повергая ее в трепетную дрожь.

– Скажи, что ты любишь меня, Карина, – дышал он ей в ухо, – ты ведь любишь меня? Скажи, что любишь.

– О Боже, да, – закричала Берил, задыхаясь от вожделения. Казалось, каждая клеточка ее тела была охвачена пламенем – пламенем страсти, бушевавшим в них обоих. Его движения становились все более резкими, он проникал глубже и глубже, пока не содрогнулся в оргазме, увлекая вместе с собой и Берил в пучину неизъяснимого блаженства.

Берил разбудил утренний перезвон церковных колоколов. Она не сразу сообразила, где находится. Окинув взглядом крохотную спальню, куда едва пробивался солнечный свет, она сладко потянулась в постели, улыбнувшись воспоминаниям о прошедшей ночи. Чувствовала она себя превосходно. Джованни рядом не было, но на кухне слышались его шаги, позвякивала посуда. У Берил возникло непреодолимое желание выпить чашку чая.

Портьера приоткрылась, и в спальне появился сияющий Джованни с двумя чашками в руках. На нем была пестрая – черная с красным – шелковая пижама, которая очень шла ему.

– А, ты проснулась, Карина. Я принес тебе чаю. Я знаю, что все английские дамы любят чай. Надеюсь, тебе понравится.

Берил вдруг подумала о том, что, если бы она не успела влюбиться в него ночью, то сейчас это произошло бы наверняка.

– Как чудесно, я как раз мечтала о том, чтобы выпить чаю.

– И, как видишь, твоя мечта сбылась, – сказал он, протягивая ей дымящуюся чашку. Берил с жадностью припала к ней губами. Жидкость была похожа на чай, но вкус был ей незнаком.

Джованни с удовольствием наблюдал, как она пьет.

– Видишь, я кое-что соображаю в этом, – самодовольно заметил он.

– Но откуда? – улыбнулась она в ответ. Джованни отвел взгляд и переменил тему.

– Ты сегодня очень красивая, Карина, – сказал он. И, словно вдруг вспомнив, добавил: – Конечно, от Леони, она мне обо всем этом рассказывала. Она очень любит чай.

– Леони? – спросила ошеломленная Берил.

– Мисс О'Брайен, – объяснил Джованни. – Я работаю на нее.

– Ты знаком с Леони О'Брайен, кинозвездой? – Берил казалось это невероятным.

– Да, я очень хорошо ее знаю. Она замечательная женщина. Она – мой босс, – с гордостью сказал он.

– Она здесь, в Риме? – спросила Берил.

– Конечно. Она снимает здесь фильм с Робом Фентоном. – Джованни присел на краешек кровати рядом с Берил.

– А кто такой Роб Фентон? – спросила Берил.

– Ее приятель, – сказал Джованни, отхлебывая чай.

– Ну да, конечно, я забыла, – проговорила Берил. – Да, я читала о них. – Она вдруг задумалась. – А Аманда знает Леони О'Брайен?

– Нет, но очень хочет познакомиться.

– О да, я представляю, – сказала Берил.

– А еще, – радостно воскликнул Джованни, – я знаю, что английские дамы любят читать английские газеты. Я пойду куплю их, а заодно прихвачу и рогаликов к завтраку. А потом решим, чем сегодня займемся.

– Превосходная идея, Джованни, – сказала Берил, со счастливым вздохом вновь откидываясь на подушки.

День уже был в разгаре, когда Леони разбудил зуммер внутреннего телефона. Не обращая на него внимания, она с наслаждением растянулась в постели, ощущая удивительное умиротворение. В памяти проносились события последних нескольких часов. Видит Бог, ей пришлось многое пережить за это время, но ничто не могло сравниться с облегчением, которое она испытала, сумев достойно принять вызов. Словно тяжкую ношу скинула она со своих плеч. Все эти годы Леони оставалась заложницей прошлого. Теперь с этим покончено, и она наконец чувствовала себя легко и свободно, как будто избавилась от преследовавшего ее призрака.

Зуммер не смолкал. Леони удивилась: почему Роб не ответит? Повернув голову, она увидела на подушке записку: "Дорогая, пошел в магазин. Люблю тебя. Р.". Она улыбнулась и, неохотно спрыгнув с кровати, подошла к телефону.

В трубке раздался незнакомый женский голос, явно принадлежавший англичанке:

– Здравствуйте. Извините, что беспокою вас, меня зовут Берил Уиллоуби.

– Да? – "Неужели опять репортеры?" – подумала Леони, намереваясь отделаться от непрошеной гостьи.

– Мне очень неловко обременять вас своим присутствием, но мне необходимо поговорить с вами. Дело в том, что я – мать Аманды.

– Что?! – Леони не верила ушам своим.

– Я должна увидеться с вами, – отчаянно умолял голос в трубке, – пожалуйста. Здесь кругом слоняются репортеры… Пожалуйста, впустите меня.

– Хорошо, поднимайтесь, – коротко сказала Леони и повесила трубку. Вполне возможно, что эта женщина и сама репортер, но интуиция подсказывала Леони, что нет. Она очень надеялась, что не ошибается.

Леони вернулась в спальню и оглядела себя в зеркале. Вид немножко помятый, но в целом неплохой, отметила она. Ей даже показалось, что она помолодела – может, потому, что на лице не было грима. Раздался звонок, и Леони подошла к двери, осторожно приоткрыв ее. Женщина, стоявшая на пороге, выглядела довольно респектабельно – просто, но со вкусом одетая в лиловое хлопчатобумажное платье-рубашку; тонную талию подчеркивал широкий темно-фиолетовый замшевый пояс. У нее было миловидное, тронутое легким загаром лицо, на котором выделялись большие серые глаза, красивые платиновые волосы. "Далеко за сорок", – подумала Леони и распахнула дверь шире.

– Здравствуйте. – Тон ее был сдержанным, но довольно приветливым. Ей не хотелось выглядеть недружелюбной – женщина ведь могла на самом деле оказаться репортером. Леони же всегда гордилась тем, что сохраняла вежливость в отношении прессы, независимо от ее объективности.

– Извините, что беспокою вас, – робко сказала женщина. Леони готова была поклясться, что никогда раньше не видела ее.

– Ну что вы. – Она улыбнулась. – Входите, пожалуйста.

Берил вошла в квартиру и огляделась.

– О, как все здесь красиво, – восхищенно сказала она. – У вас, должно быть, очень хороший вкус. – И в ее голосе прозвучала легкая зависть.

– Вы очень любезны. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

– Да, с удовольствием. Шерри, если можно.

– Конечно, – сказала Леони. Она направилась к бару, жестом приглашая Берил в гостиную. – Пожалуйста, располагайтесь, где вам будет удобнее.

Берил мягко погрузилась в уютные кожаные подушки роскошного итальянского дивана и с интересом разглядывала обстановку, пока Леони готовила напитки. Она протянула хрустальный бокал гостье, которая явно испытывала неловкость. Леони же, наоборот, чувствовала себя хозяйкой положения. Сон пошел ей на пользу, а после пресс-конференции еще остался заряд бодрости и уверенности в себе.

Она пристально посмотрела на Берил.

– Я никогда не думала, что встречусь с вами, – медленно произнесла она, – и меньше всего я ожидала этого в Риме. Что вы здесь делаете?

Берил решила ничего не скрывать.

– Я здесь как туристка. Мой муж умер, и мне необходимо было вырваться из дома.

– Простите, – коротко сказала Леони.

Берил вдруг растерялась. Сможет ли она найти нужные слова, осмелится ли сказать то, что должна была сказать, – сейчас, когда встретилась лицом к лицу с настоящей матерью Аманды? Она всегда знала, что Леони хороша собой, но оказалась совершенно неподготовленной к встрече с такой красивой и уверенной в себе женщиной. Подобно всем кинозвездам, в жизни она казалась какой-то неземной; гораздо ниже ростом, чем представляла Берил, и очень хрупкой, почти невесомой.

– Так трудно начать… – пробормотала Берил, глотнув шерри. Она вновь взглянула на Леони. "Есть в ней какая-то ранимость, незащищенность", – мелькнуло у нее в голове. В памяти вдруг ожили воспоминания о том, с какой радостью взяла она когда-то на руки новорожденную девочку. Тогда ее удивляло, как могла мать расстаться с таким крохотным существом. Теперь она понимала, какую боль пронесла эта женщина через всю свою жизнь. Слезы подступили к глазам.

Леони с тревогой наблюдала за ней.

– Вам нехорошо? Может быть, вы выпьете чаю?

– Нет, вы не поймете, – тихо сказала Берил. – Я просто вспомнила, как появилась у меня Аманда…

Леони застыла в напряженном внимании, когда Берил наконец заговорила. В голове вертелось: эта женщина ухаживала за ее ребенком, воспитывала его, любила, нянчила.

Берил была искренна.

– Не могу передать, как я вам благодарна за то, что вы отдали мне Аманду. И я страшно огорчена, что она так изменилась за последние годы. Мы отдавали ей все – может быть, в этом и была наша ошибка. В прошлом году умер мой муж – с ним случился удар, – и отчасти в этом виновата она. Произошел ужасный скандал… и… ну, вскоре после этого он умер. – Берил все говорила и говорила, словно выплескивала накопившееся с годами. Взглянув на Леони, она заметила, что и ее глаза полны слез.

– Конечно, это не ваша вина, – пробормотала Леони. – Я должна быть благодарна вам…

– Нет, – настаивала Берил, – вы подарили мне такое счастье, вы даже представить себе не можете, какая радость… эта малышка… – Она заметно дрожала, но старалась держать себя в руках. Леони вновь подумала о том, какую жертву принесла она девятнадцать лет назад, и опять из глубин сознания выплыли знакомые до боли образы прошлого: последний взгляд, брошенный на малютку в колыбельке, купающуюся в солнечных лучах; плач ребенка в магазине, болью отзывающийся в душе (а вдруг это ее ребенок?); маленькая девочка, резвящаяся на детской площадке среди других детей. Она тогда подолгу стояла рядом, всматриваясь, пытаясь угадать, кто из малышей мог быть ее ребенком, усилием воли заставляла себя уходить, а детский смех так и стоял в ушах.

– Я принесла кое-какие фотографии. Они всегда со мной. Хотите взглянуть? – Леони молча кивнула, и Берил открыла сумку и достала толстый бумажник. В нем, в желтом пластиковом кармашке, было с полдюжины маленьких снимков. Дрожащими руками Леони взяла фотографии. Сквозь пелену слез она едва могла разглядеть их: вот Берил держит на руках ее малютку; а вот маленькая девочка устроилась в песке, зажав в руках ведро и лопатку; хрупкая фигурка в школьной форме, беззубое смеющееся личико; школьница с косичками, беззаботно хихикающая с подружкой; красивая девочка-подросток у машины, рядом с ней – пожилой мужчина.

– Это Арнольд, мой покойный муж, – объяснила Берил. – Он обожал ее, – коротко добавила она.

С последней фотографии на Леони смотрела уже совсем другая Аманда – хмурое бледное лицо, напряженный взгляд из-под густо накрашенных черных ресниц. Вместо некогда красивых каштановых локонов – иссиня-черные безжизненные пряди; черные колготы со спущенной петлей, черные ботинки с заостренными мысами, черная кожаная мини-юбка и вся в заклепках хлопчатобумажная куртка усиливали впечатление.

– Она хотела, чтобы у меня хранилась именно эта фотография. Здесь ей семнадцать, – объяснила Берил. Девице на фотографии можно было дать все тридцать пять. – Этот период длился у нее почти три года, – с горечью добавила она.

Щелкнул замок входной двери. Вошел Роб, в руке у него была большая хозяйственная сумка. Он с интересом посмотрел на женщин.

– Роб, дорогой, – Леони вскочила с дивана. – Это мать Аманды – я имею в виду, ее приемная мать… Берил, это мой друг Роб Фентон.

Роб подошел к Берил, протянув руку, и следом за ним в дверях появился Джованни.

– Я счастлив встретиться с вами, Берил. Полагаю, вы уже знакомы с моим другом Джоном. – Берил улыбнулась и слегка покраснела.

Леони с удивлением смотрела на них.

– Вы знакомы с Джованни? – изумленно спросила она.

– Да. – Берил все сильнее заливалась краской.

– Это долгая история, Лео, – сказал Роб, целуя ее, – возможно, Джон посвятит тебя в подробности, но потом. А сейчас мы приготовим вам что-нибудь поесть, не так ли? – сказал он, многозначительно подмигнув приятелю.

– О'кей, – радостно подхватил Джованни. Он послал Берил воздушный поцелуй и проследовал за Робом на кухню.

– Мне следовало бы все объяснить, – сказала Берил. – Аманда познакомила меня с Джованни. Вчера вечером мы с ним были в опере, а сегодня утром… – она смущенно взглянула на Леони, – сегодня утром мы прочитали, что пишут о вас в газетах. Я почувствовала, что должна непременно поговорить с вами, ну и, конечно, Джованни проводил меня к вам. Он ждал меня на улице.

Леони шаловливо улыбнулась ей.

– Он прекрасный парень, этот Джованни, вы не находите?

– Замечательный, – сказала Берил. – Он был так добр ко мне. – Она хихикнула. – Знаете, он зовет меня Карина. Ну не глупый ли?

На кухне Роб шепнул Джованни:

– Помалкивай насчет вечеринки, договорились? С Амандой ничего не было, ты понимаешь. Так, покуролесили немного – я же был пьян в стельку.

– Ничего не было? Ты уверен? – простодушно спросил Джованни.

– Ты шутишь, должно быть. А ты бы стал с ней связываться, когда дома есть Леони? Во всяком случае, она слишком молода. Ты не единственный, кто предпочитает женщин постарше.

Джованни рассмеялся, сверкнув безупречно белыми зубами.

– Она такая милая, эта Берил. Но я в любом случае ничего не скажу, потому что и в самом деле ничего не видел. Знаешь Лауру из гримерной? Она рано утащила меня к себе, и мы славно провели время.

– О'кей, отлично, – просиял Роб. – Как бы то ни было, – добавил он, – в конечном итоге во всем виноват ты. – Роб произнес это с улыбкой, но в голосе его проскользнули угрожающие нотки.

– Я? – спросил ошеломленный Джованни.

– Да, ты. Ты же первый притащил ее на студию, не так ли? – Роб ухмыльнулся, и Джованни успокоился. – Не волнуйся, Джон, я же шучу. Она бы так или иначе все равно добралась до нас. Боже, ты все еще возишься с луком?

– Извини, да. – Джованни вернулся к своим обязанностям. – Роб, – спросил он, деловито орудуя ножом, – а что с этим человеком? Я имею в виду отца. Кто он? Берил говорит, что он занимает какой-то пост в британском правительстве.

– Кто, ты спрашиваешь? Достопочтенный Симон Брентфорд, – с сарказмом произнес Роб. – Его ждут большие неприятности, это уж точно.

10

Элизабет сидела перед зеркалом, примеряя ярко-синюю шляпку. Шляпа идеально подходила по цвету к ее глазам и сочеталась с синим льняным костюмом того же оттенка. Из зеркала смотрела бледная, серьезная и в то же время невозмутимая женщина. Ничто не выдавало ее внутреннего волнения. Пожалуй, только излишняя бледность. Элизабет нанесла чуть заметный румянец и откинулась на стуле, оценивая результат. Да, так лучше. Теперь она выглядела образцовой супругой тори – надежной, преданной, уверенной в себе, способной противостоять любым превратностям судьбы. Элизабет действительно предстояло самое тяжелое в ее жизни испытание, но она была уверена, что сумеет преодолеть его. "Интересно, кто-нибудь из любовниц Симона смог бы справиться с такой ситуацией?" – спрашивала она себя. И почти не сомневалась, что таких бы не нашлось. Легкая улыбка тронула ее губы. Элизабет встала, взяла с кровати перчатки и сумочку и в последний раз окинула взглядом свое отражение в большом, в полный рост, зеркале. Уверенная в себе, как никогда, она вышла из комнаты.

На эту субботу пришелся ежегодный праздник тори. "Как кстати", – с горечью отметила про себя Элизабет. Прошла неделя с того дня, как разразился скандал вокруг незаконнорожденной дочери Леони О'Брайен, и угроза того, что Аманда вскоре назовет и имя своего знаменитого отца, висела над Брентфордами как дамоклов меч. На празднике Симон, как обычно, должен был произнести блистательную речь, а Элизабет надлежало стоять рядом, излучая спокойную уверенность и вдохновляя супруга. И в любой момент это благополучное зрелище могло быть омрачено грандиозным публичным скандалом. Хорошо еще, что мальчики задерживались в школе. Их ожидали лишь на следующей неделе, и тогда можно будет сразу же отправить их к сестре в Глостершир, устало подумала Элизабет. В дверь позвонили.

– Симон, ты готов? – позвала Элизабет из коридора. – Машина уже пришла. – Симон появился из маленькой комнаты, где обычно переодевался, и, наблюдая за ним, пока он шел по коридору, Элизабет с тревогой отметила, что он постарел за эти дни.

– Да, готов, – ответил Симон и, скользнув по ней взглядом, добавил: – Ты прекрасно выглядишь. – Он начал спускаться по лестнице. Элизабет молча следовала за ним. Да, думала она, явно постарел. В волосах прибавилось седины, несколько отвис подбородок, и осанка была уже не такой прямой, как раньше. Когда они спустились, Джанет уже открывала входную дверь. На пороге стоял Чарльз Пендльбери; он был явно обеспокоен чем-то, хотя и старался не показывать виду.

– Доброе утро, Чарльз, – приветствовал его Симон. Проходя мимо зеркала в холле, он бросил мимолетный взгляд на свое отражение и пригладил рукой волосы.

– Доброе утро, сэр. Миссис Брентфорд. – Он ободряюще улыбнулся Элизабет. – Прекрасный день сегодня, – добавил он. "Будет прекрасный, это уж точно", – подумала Элизабет.

– Как сказать, – пробормотал Симон, проходя мимо Чарльза, и вышел на улицу.

Какое-то время они ехали молча. Первым заговорил Чарльз.

– С Даунинг-стрит не было никаких известий, сэр, – тихо сказал он.

– Скоро будут, – резко ответил Симон. – Ты захватил мою речь? – Он протянул руку. Чарльз открыл портфель и достал несколько листков бумаги. Передавая их Симону, он встретился с ним взглядом. – Я думаю, вы поступаете правильно, сэр, – пробормотал Чарльз.

Симон откинулся на сиденье и углубился в чтение.

– Конечно, – только и сказал он.

Чарльз украдкой взглянул на Элизабет. Она сидела, уставившись в окно, мысли ее явно были далеко. Он начал было что-то говорить, стараясь разрядить обстановку, но вдруг замолчал, впервые в жизни почувствовав, что бессилен помочь. Чарльз невольно отметил, как прекрасно все вокруг в лучах ослепительного солнца. Внезапно он поймал на себе взгляд Элизабет. Они тепло улыбнулись друг другу, и к Чарльзу словно вернулись силы. Сегодня он был нужен Элизабет, как никогда, и ему хотелось, чтобы она знала: он рядом, рядом с ней до конца. Они обменялись многозначительными взглядами, и Чарльз, сам того не ожидая, подмигнул ей.

День выдался на редкость жарким, и приглашенные на праздник стекались в сады Одли Мейнор, резиденции сэра Эдварда и леди Одли, которые гостеприимно распахивали двери своего дома для проведения ежегодных торжеств Консервативной партии. Официальную церемонию открыла леди Одли, слывшая довольно известной пейзажисткой. С подиума, установленного на лужайке, она, рассыпаясь в любезностях, обратилась ко всеобщему любимцу, очаровательному парламентарию, которому предстояло произнести речь. Захлебываясь от восторга, леди Одли выразила надежду, что оратора будет сопровождать его прелестная супруга. И она простерла руку, указывая на Элизабет, скромно стоявшую среди гостей. На этом вступительная речь закончилась, и собравшиеся – даже те, кто не расслышал ни слова, – громко зааплодировали, перебираясь под тент.

Симона тут же окружила стайка красавиц не первой молодости, чьим кумиром он оставался все эти годы, и Чарльз, воспользовавшись моментом, увлек Элизабет в прохладу дома. По пути Элизабет приходилось любезно отвечать на многочисленные приветствия соратников мужа. Наконец они нашли убежище в дальней буфетной, темной и тихой комнатке. Чарльз огляделся и, убедившись, что они одни, заговорил:

– Элизабет, как вы себя чувствуете?

– Это должно скоро произойти, так ведь?

– Да, боюсь, что да. С вами все в порядке? – настойчиво спрашивал он, слегка касаясь ее руки.

– Да, я выдержу. Уже известно?

– Да. Я звонил в офис из машины, пока ехал к вам. Девчонка призналась, что Симон – ее отец. Завтра это будет на первой полосе "Глоуб". С Флит-стрит звонят не переставая, и наши сотрудники отбиваются как могут, тянут время, отказываясь от комментариев, обещают сделать заявление для прессы – ну, в общем, весь набор подобной чепухи. Но пресса все равно не отстанет.

Элизабет приблизилась к нему и положила руку ему на грудь.

– Чарльз, можно вас попросить?.. Не могли бы вы обнять меня? – Она подняла на него умоляющий взгляд, но Чарльзу уже и не требовалось этого молчаливого призыва – он нежно заключил ее в объятия. Всего на несколько мгновений, но она принадлежала ему. Он чувствовал, как бьется ее сердце – словно у зверька, напуганного лесным пожаром. Легким поцелуем он коснулся ее лба – она не сопротивлялась, но по-прежнему оставалась неподвижна. За окном послышались чьи-то шаги, и, неохотно, они разжали руки.

– Спасибо, теперь мне будет легче. – Элизабет улыбнулась и машинально поправила юбку и провела рукой по волосам.

– Предстоит выдержать осаду прессы, – сказал Чарльз, словно угадывая ее настроение. – Репортеры соберутся, возможно, к вечеру, когда вы вернетесь домой. Вы готовы к встрече с ними?

Элизабет дерзко вскинула голову.

– Я готова ко всему.

– Я люблю вас, Элизабет. – Чарльз едва расслышал свой собственный шепот. Она промолчала, но взгляд ее говорил, что, если бы только это было возможно, она бы ответила на его чувство. Элизабет вышла, и Чарльз последовал за ней, держась на некотором расстоянии, наблюдая, как она идет по двору и заворачивает за угол дома. По лужайке прохаживались гости, и некоторые провожали ее восхищенными взглядами. Чарльз улыбался – в его улыбке сквозили и гордость, и грусть, и желание; еще мгновение назад она была в его объятиях, и он признался ей в любви. Все остальное теперь не имело значения. Отныне он будет счастлив хотя бы тем, что она откликнулась на его чувство. Он подождал, пока Элизабет не скрылась из виду, и отправился на поиски Симона.

Элизабет чувствовала себя удивительно спокойной в преддверии надвигающейся бури. Объятия Чарльза словно вдохнули в нее свежие силы, и все, кто наблюдал за ней, пока она шла к оранжерее, восхищались стройной, красивой, уверенной в себе женщиной. Оранжерея, куда направлялась Элизабет, располагалась в пристройке к дому, выполненной в викторианском стиле. Здесь, среди пышной зелени папоротников, пальм и другой растительности, было довольно прохладно – солнце еще не заглядывало под ее стеклянный купол. Сегодня здесь устроили своеобразную ярмарку ремесел: многие жены консерваторов с удовольствием выставили на продажу свое творчество. Элизабет предстояло купить один из пейзажей леди Одли, и, кроме того, она обещала зайти к своей подруге Анджеле взглянуть на ее коллекцию. В оранжерее Элизабет сразу же окружила толпа друзей и знакомых, и ей пришлось задержаться, чтобы хоть немного поговорить с каждым. Вскоре она оказалась в дальнем углу оранжереи, где за прилавком, среди многоцветья ярких тканей, гирлянд и лент, утопая в море всевозможных подушек, которые и составляли предмет ее торговли, устроилась Анджела. У прилавка стояла одинокая посетительница, которая вдохновенно рылась в ворохе парчи и гобеленов.

– Анджела, какая у тебя великолепная экспозиция. Ты, должно быть, работала как одержимая, чтобы успеть к сроку. – Заслышав голос Элизабет, женщина у прилавка подняла на нее взгляд и тут же отвернулась.

– Элизабет! Как хорошо, что ты пришла. Взгляни, твое появление делает мне хорошую рекламу. – И Анджела указала на группку людей, направлявшуюся в их сторону.

– О Боже, – рассмеялась Элизабет. – Быстро, покажи мне ту подушку, о которой ты говорила.

Анджела указала на гору подушек, которые как раз рассматривала покупательница.

– Она там, сзади, – сказала она. Элизабет подошла к женщине.

– Извините, можно мне взглянуть вон на ту подушку? – с улыбкой, вежливо спросила она.

– Конечно, – пробормотала женщина и попыталась отойти, но рядом оказалась Анджела, и путь был отрезан. Все трое начали вместе рассматривать подушку.

– О! – с искренним восхищением воскликнула Элизабет. – Она великолепна. – И из вежливости обратилась к незнакомке. – Вы не находите?

Женщина дотронулась до подушки пальцем.

– Да, очень мило, – согласилась она. От нее исходил запах духов, который показался Элизабет знакомым, но она никак не могла угадать его. Элизабет посмотрела на женщину, и, когда их взгляды встретились, она уже точно знала, что перед ней – любовница мужа. От Элизабет не ускользнуло, что и женщина узнала ее. На несколько секунд их взгляды оставались прикованными друг к другу.

– Где ты нашла этот гобелен, Анджела? – спросила Элизабет с живым интересом.

– Хочешь верь, хочешь нет, но это конец семнадцатого века и к тому же очень редкий экземпляр, – ответила Анджела, не представлявшая, какая драма разыгрывается на ее глазах. Как ни странно, Элизабет не почувствовала никакой враждебности по отношению к сопернице, скорее, наоборот. В их взглядах сквозило взаимопонимание и даже симпатия. Элизабет понравилась женщина – ее живые, умные глаза, красивые каштановые волосы, открытое и привлекательное лицо.

– И сколько она стоит? – спросила Элизабет, вновь переключая внимание на подушку.

– Боюсь… – заколебалась Анджела, – боюсь, что двести пятьдесят фунтов.

– Я беру, – тут же сказала Элизабет, открыла сумочку и достала чековую книжку и ручку. Женщина все стояла у прилавка, равнодушно наблюдая за сделкой. – Она будет хорошо смотреться в нашей гостиной, – спокойно говорила Элизабет, выписывая чек. Запах духов женщины преследовал ее, и она вдруг вспомнила, что этот же запах ощутила однажды на пальцах мужа.

– Отлично, Элизабет, – радостно произнесла Анджела, довольная столь успешным началом торговли, – надеюсь, Симону понравится.

– Сомневаюсь, – весело ответила Элизабет, передавая чек. – Он равнодушен к красивым вещам.

– Неужели? – удивилась Анджела, вручая Элизабет покупку в пластиковом мешке.

– Да, – сказала Элизабет, – у него ужасный вкус. – И она очаровательно улыбнулась обеим женщинам, прежде чем отойти от прилавка.

Направляясь к выходу, Элизабет чувствовала, что дрожит; очень хотелось присесть. Ей необходимо было выбраться из этого места, но, вновь оказавшись под нещадно палящим солнцем, она поняла, что близка к обмороку. С трудом добралась она до крытой тентом лужайки. На душе было муторно. Она ненавидела себя за то, что позволила себе столь дерзкую выходку. Это было так на нее не похоже; никогда в жизни не вела она себя так мерзко. Что на нее нашло? Элизабет попыталась успокоиться – возможно, все это выглядело не так отвратительно, как она себе представляла; может быть, ее слова прозвучали вполне безобидно, а может, та женщина вовсе и не догадалась о том, что ее узнали? Да, так, должно быть, и есть. В конце концов, откуда можно было догадаться?

– Что такое, миссис Брентфорд? У вас измученный вид, – заметила одна из дам, разливавших чай. – С вами все в порядке?

– Да, спасибо, – ответила Элизабет чуть дыша. – Спасибо, миссис Дюрран. Просто я не выношу жары.

– Чашка хорошего чая – вот что вам нужно, – со знанием дела сказала миссис Дюрран. – Идите сюда, милая, садитесь, и мы вас сейчас же приведем в порядок. – Она решительно усадила Элизабет на свободный стул, поставив перед ней чашку горячего крепкого чая, в который сама добавила сахару. Элизабет не употребляла сахар, но не стала возражать, чувствуя, как постепенно успокаивается, согретая вниманием милой дамы. У столов, сервированных к чаю, толпились гости, но, к счастью, никто не заметил ее появления. Элизабет с удивлением обнаружила, что от сладкого горячего напитка ей стало намного легче, и вскоре она уже вполне владела собой. Она встала и протянула пустую чашку своей благодетельнице.

– Большое спасибо, вы были очень любезны, – сказала она с обворожительной улыбкой, которая покоряла сердца многих. – А теперь я должна идти, нужно найти мужа; он, наверное, волнуется, не зная, где я. – И она вышла из-под тента, тут же столкнувшись с леди Одли.

– А, Элизабет, дорогая моя, тебя-то я и ищу. Миссис Бертон считает, что пора провести детский танцевальный праздник. Думаю, его можно устроить на лужайке перед домом – там как раз падает тень от ливанского недра. Как ты считаешь?

– Замечательная идея, – оживилась Элизабет; в ней вновь проснулся интерес к своим светским обязанностям.

Леди Одли одобрительно улыбнулась.

– И еще мы подумали – не согласишься ли ты провести потом лотерею?

– Конечно, с удовольствием.

– Превосходно. Пойду скажу миссис Пирсон, она будет так рада. Дети исполнят танец "В английском саду", – совершенно не к месту добавила она.

– Очень подходяще, – ответила Элизабет, слушая ее вполуха. – Леди Одли, прошу извинить меня, но я должна разыскать секретаря моего мужа. Мне нужно сказать ему кое-что важное.

– О! – Леди Одли была слегка разочарована. Она надеялась еще поболтать с Элизабет. – Вы имеете в виду очаровательного мистера Пендльбери?

– Да. Вы не видели его?

– Он там, с нашими мужьями. Они собираются провести показательную игру в крокет перед местными фоторепортерами.

– Спасибо. – Элизабет уже собралась было отойти, как вдруг вспомнила. – Я надеюсь приобрести что-нибудь из ваших работ, леди Одли, – добавила она.

Леди Одли заметно оживилась.

– В самом деле? Я так рада. Последние мои зарисовки – это болота и топи в окрестностях замка Айсли. По-моему, довольно удачные. Думаю, вы оцените.

– Звучит заманчиво, – вежливо сказала Элизабет и поторопилась уйти.

Игра в крокет собрала уже довольно много зрителей. Чарльз стоял у кромки поля, наблюдая за ходом игры; он должен был дать знак, когда почувствует, что фоторепортеры отсняли достаточное количество кадров. Но сэр Эдвард и Симон были всецело поглощены игрой и, казалось, не собирались останавливаться. "Конечно, – подумала Элизабет, – Симону, как всегда, важна победа". Она обратила внимание на его сосредоточенное, нахмуренное лицо, когда он готовился к сложному удару.

Элизабет подошла к Чарльзу и встала рядом.

– Я видела ее, – тихо сказала она.

– Кого? – дружелюбно спросил Чарльз, наблюдая за ударом Симона.

– Ее. Женщину Симона, – еле слышно произнесла Элизабет.

Чарльз резко обернулся.

– Что?! – испуганным шепотом спросил он.

Элизабет безучастно посмотрела на него.

– Вы знаете, кого я имею в виду.

Чарльз постарался скрыть свое волнение.

– Ваш муж довольно неплохо играет, вы не находите, миссис Брентфорд? – уже громче спросил он в расчете на то, чтобы его слышали окружающие.

– Блестяще, – согласилась Элизабет, не отводя от него взгляда. – Кстати, чем она занимается? – Элизабет отвела Чарльза чуть в сторону – туда, где их непременно увидел бы Симон. – Я имею в виду, помимо того, что спит с чужими мужьями? – добавила она театральным шепотом и, помахав мужу, весело крикнула: – Привет, дорогой!

Симон, отвлекшись на ее приветствие, промахнулся.

– О, какая неудача! – с восторгом заметил сэр Эдвард.

От фотографов не ускользнуло появление Элизабет.

– Миссис Брентфорд, можно запечатлеть вас рядом с мистером Брентфордом и сэром Эдвардом?

– Но я никогда раньше не играла в крокет, – рассмеялась Элизабет, уверенно ступая на лужайку.

Сэр Эдвард галантно вручил ей свой молоток.

– Можете сделать удар за меня, "дорогая.

Элизабет приняла соответствующую позу.

– Вот так, миссис Брентфорд. – Фоторепортеры окружили ее, выбирая ракурс, и Элизабет ослепительно улыбнулась в нацеленные на нее объективы. Схватив молоток обеими руками, она сделала удар, послав шар точно в цель. Раздались одобрительные возгласы, и среди них прозвучало "Браво!" Чарльза.

– Отличный удар, Лиз, – улыбнулся Симон сквозь сжатые зубы.

– Еще один кадр, миссис Брентфорд, – взмолились фотографы, но тут вмешался Чарльз.

– Миссис Брентфорд, – сказал он, выйдя ей навстречу, – вас просит подойти миссис Бертон. Что-то насчет детского праздника. – Он взял ее под локоть и увел с лужайки.

– Я все уже знаю насчет миссис Бертон, – протестовала Элизабет по дороге к дому.

– Очень может быть, – мрачно ответил Чарльз. – Но вы должны соблюдать осторожность, здесь кругом журналисты. – Элизабет подчинилась и даже нашла это забавным. Чарльз вел себя очень властно.

– Вы так и не сказали, чем она занимается, – сказала Элизабет, когда они отошли на внушительное расстояние.

– Она работает секретарем в нашем департаменте, – ответил Чарльз, поняв, что Элизабет не отступит.

Элизабет резко остановилась и расхохоталась.

– Секретарша!

Чарльз огляделся по сторонам, опасаясь, что их могут услышать. Странное поведение Элизабет насторожило его.

– Да, миссис Брентфорд. Пожалуйста, постарайтесь держать себя в руках, – сказал он, намеренно обращаясь к ней официально, надеясь хотя бы этим отрезвить ее. Элизабет прекратила смеяться.

– Секретарша, – презрительно повторила она. – А что она делает здесь в таком случае? По-моему, здесь нечего стенографировать.

Чарльз смутился.

– О, я, кажется, понимаю, – саркастически заметила Элизабет. – У нее секретное задание, не так ли?

– Нет, – в конце концов признался Чарльз. – Просто она живет неподалеку. – Он не видел смысла в дальнейшем вранье. Элизабет изумленно уставилась на него.

– О, как удобно, – сказала она и добавила тихим голосом: – Кажется, меня сейчас стошнит.

– Нет, с вами все в порядке, – твердо сказал Чарльз, – и мы сейчас вместе пройдемся по ярмарке. – В течение часа или больше Чарльз как мог развлекал Элизабет. Они швыряли кокосы, играли в кольца, пробовали домашние торты и свежие яйца и даже гадали у цыганок. Элизабет напророчили скорое известие. "Неужели еще что-нибудь?" – устало подумала она.

Когда объявили, что мистер Симон Брентфорд, член парламента, обратится к собравшимся через пять минут, Элизабет с Чарльзом вернулись обратно к подиуму. Они как раз пересекали лужайку, когда рядом с Элизабет возникла Анджела.

– Я так рада, что именно тебе досталась подушка, – доверительно сказала она. – Та женщина тоже глаз на нее положила.

– Неужели? – холодно спросила Элизабет. – Но ей она не достанется, она моя.

Анджела рассмеялась прозвучавшей в голосе Элизабет угрозе.

– Конечно, – согласилась она. – Кто первым пришел, тот первым и получил.

Элизабет промолчала.

Речь Симона была, как всегда, блистательной. Он был хорошим оратором, остроумным и убедительным; он доходчиво говорил о ситуации в мире, о проблемах охраны окружающей среды, о своем стремлении работать во благо избирателей, особое внимание уделив совершенствованию системы коммунальных услуг. Фотографы вдохновенно щелкали камерами. Элизабет стояла рядом с мужем, ослепительно красивая в свете полуденного солнца и весьма довольная своей синей соломенной шляпной. По окончании речи леди Одли поблагодарила Симона, отметив его ораторское мастерство, и пригласила гостей на детский танцевальный праздник.

Какая-то неясная тревога неотступно преследовала Леони. После поездки в Лос-Анджелес она была уверена, что решение проблемы найдено, но, к ее величайшей досаде, работа над фильмом все равно не клеилась. Леони устроилась на полу в режиссерском офисе; кругом были разбросаны бумаги, тут же стоял поднос с недоеденными сандвичами, а рядом с ним – кофейник, теперь уже почти пустой. Дерек сидел, сгорбившись, в кожаном кресле, изучая последние варианты сценария, а Гарет Джордж, новый сценарист, уселся по-турецки на полу напротив них обоих. Идеи Гарета были, возможно, и неплохи, но и Леони, и Дерек чувствовали, что они скучны, прозаичны и легко предсказуемы. "Сразу будет заметно, что латали дыры", – думал про себя Дерек.

Леони тяжело вздохнула и начала грызть корну сандвича, которую всегда оставляла напоследок. "Какая дурная привычка", – подумала она. Боже, ну до чего же унылы эти новые сцены! Она еще раз пролистала разложенные перед ней бумаги, чувствуя, что сама и то написала бы лучше. В конце концов, она иногда подавала неплохие идеи, когда работала с Биллом, и он даже вставлял их в свои сценарии. Внезапно ее осенило. Ну, конечно же, Билл! Вот решение всех проблем. Какого черта она не подумала о нем раньше? Биллу был по плечу любой сценарий. Он прошел хорошую школу. Писал второсортные сценарии для второсортных актеров, а затем за ночь их переписывал, подгоняя под требования студийных боссов: библейские драмы напичкивал выдержками из Евангелия и Ветхого Завета, для полицейских телебоевиков сочинял живые диалоги, и всегда его сценарии отличались остроумием. Билл работал как одержимый, закручивая лихие сюжеты бесконечных мыльных опер. Со временем он вошел в команду комедийных писателей, поставляя скетчи для некоторых самых популярных телешоу. И среди всего этого мусора было с полдюжины действительно талантливых работ, которые он написал в те годы, когда жил с Леони; несомненно, она была его музой. Но с тех пор прошли годы. И вот теперь Леони всерьез задумалась о том, чтобы привлечь Билла к работе над своим фильмом. Она почти не сомневалась, что Билл именно тот, кто им сейчас нужен.

– Может, мы отложим до завтра? – предложила она. – У меня голова идет кругом, я уже ничего не соображаю.

Дерек с удовольствием потянулся в кресле и встал, бросив взгляд на часы.

– Боже, вы только посмотрите, который час, – воскликнул он и шумно зевнул. – Впрочем, у нас в запасе есть еще немного времени, чтобы выспаться, а завтра продолжим.

Гарет отрешенно уставился в сценарий и вновь принялся что-то строчить. Леони многозначительно посмотрела на Дерека, намекая на то, что хорошо бы избавиться от парня и поговорить наедине.

– До завтра, старина, – бодро обратился к нему Дерек. – Отдохни пока, – добавил он, видя, с какой неохотой оторвался Гарет от работы.

– Что? Извините. Мне кажется, я ухватил замечательную идею.

– Отлично. А теперь – домой. Завтра обо всем нам расскажешь.

– Нет, в самом деле…

– Домой, – отрезал Дерек. – Я уже ничего не воспринимаю. Что бы ты мне сейчас ни сказал, я все равно забракую.

Гарет понял намек и с удрученным видом принялся собирать бумаги.

– Этот малыш никуда не годится, – проговорил Дерек, когда они с Леони остались наедине. – Надо искать замену. Иначе все это пустая трата времени.

– Я знаю, – согласилась она. – Слушай, Дерек, ты помнишь Билла?

Дерен озадаченно взглянул на нее.

– Какого Билла – осветителя?

– Нет, Билла Ньюмана, моего бывшего мужа.

– А, этого, – с сомнением произнес Дерек.

– Он как раз тот, кто нам нужен!

– Он? Нужен для чего? – Дерек покосился на Леони.

– Он блестяще справится с этой работой. Помнишь, он же писал сценарии. Он прекрасный писатель – вполне мог бы завоевать пару "Оскаров" – и это как раз его профиль!

– Если он так хорош, как ты говоришь, он вряд ли откажется от прибыльной работы в Голливуде и помчится сюда спасать дешевую историческую драму, – сухо заметил Дерек.

– Он приедет, если я попрошу, – твердым голосом сказала Леони.

– А, в память о старой дружбе, ты хочешь сказать? Но стоит ли тебе работать с бывшим мужем, Лео? Как на это посмотрит Роб?

– А Робу нечего возразить. Ведь это из-за него мы оказались в таком дерьме, – заявила Леони.

– Да, но ему и так достается.

– Ты имеешь в виду, от меня? – В глазах Леони зажегся опасный огонек.

– Не столько от тебя, сколько из-за тебя, – спокойно ответил Дерен.

Возникла короткая пауза.

– Ну, поскольку это моя проблема, мне и решать ее, не так ли? Какое сейчас время в Калифорнии?

– Ранний вечер, – ответил Дерек, сдаваясь. Он уже сталкивался с подобным настроением Леони и знал, что бесполезно отговаривать, если что-то взбрело ей в голову.

– Отлично, он должен быть дома.

Леони порылась в сумке и достала записную книжку. Проклятье! В ней был старый номер телефона Билла. Она заколебалась, стоит ли звонить Марвину, который сразу же раскусит ее намерения. Он был слишком хитер и проницателен. Леони вспомнила, что дом, в котором живет сейчас Билл, находится на Лорел-авеню, но как туда позвонить, черт возьми? Другого выхода не было – она набрала домашний телефон Марвина. Трубку снял его возлюбленный, Томми.

– Привет, Леони! Рад тебя слышать. Марва сейчас нет дома. Может, я смогу помочь тебе?

Леони всегда нравился Томми. В отличие от Марвина, он никогда не пытался скрывать свои гомосексуальные наклонности и свободно общался с женщинами. Леони была рада, что напала именно на него, и от души поболтала с ним, прежде чем спросить телефон Билла.

– Нет проблем, дорогая! – Леони услышала, как он листает телефонную книжку. – Должен тебе сказать, милая, Марв признался мне, что ты была чертовски хороша, когда вы виделись на прошлой неделе! Я даже заревновал! – Леони рассмеялась, оценив комплимент Томми. – Кстати, ты ничего не слышала о Норе Хедингли?

– Нет, не слышала. – Леони с трудом сдерживала нетерпение. Похоже, ей не заполучить телефон Билла, не выслушав прежде последних голливудских сплетен.

– Где же он? Ведь был где-то здесь… Так вот, моя милая, ей опять удался этот трюк. После пластики она вновь выглядит на тридцать шесть, а ведь ей уже стукнуло восемьдесят четыре – фантастика! А, вот и он, – и Томми продиктовал номер телефона.

– Спасибо, Томми, ты прелесть. Ты собираешься приехать на просмотр?

– Как же я могу пропустить такое? Обязательно приеду. Разумеется, если мне разрешат.

– Будем ждать тебя, – твердо сказала она. – Я передам Марвину, чтобы без тебя не приезжал.

– Отлично! А теперь расскажи, как к тебе относится твой малыш.

Леони рассмеялась.

– Томми, ради Бога, Робу ведь уже двадцать пять.

– Ну, не повезло ли тебе, сознайся?

– А ему? Ему тоже повезло, ты так не считаешь? – игриво спросила она.

– Дорогая, ты знаешь, я за тебя отдал бы жизнь, но должен признаться, что ради Роба ходил бы босым по раскаленным углям.

– Я передам ему, если ты не боишься, – с угрозой в голосе произнесла Леони. Она все еще смеялась, даже когда повесила трубку. Томми всегда заряжал ее весельем, и она подумала о том, как приятно будет встретиться с ним, когда они наконец выпутаются из этой истории.

Дерек тем временем достал из шкафа бутылку виски.

– Налей мне тоже, Дерен, сделай одолжение. Я сейчас буду звонить Биллу, – решительно сказала Леони.

– Лео, ты уверена, что поступаешь правильно? – заколебался Дерек.

Леони была готова к такой его реакции.

– Абсолютно уверена. Он великий писатель, и ему нужно дать шанс проявить себя.

Дерек протянул ей стакан с янтарным напитком.

– Тогда давай, действуй.

Хотя Дерек и был дружен с Леони вот уже много лет, Билла видел лишь однажды, когда тот приезжал в Лондон. Билл произвел на него неплохое впечатление; Дерен сразу же отметил его несомненное обаяние. Но от него не ускользнуло и то, что у Билла серьезные проблемы с алкоголем.

Дерек глотнул виски.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Леони, наблюдая за ним, – но ему это нужно. Нужна работа.

– Да, а нам просто необходимо повесить на себя, еще одну проблему.

– Доверься мне, – взмолилась Леони. Дерек улыбнулся.

– Ты – босс. Леони набрала номер.

– Алло, Билл?

– Лапушка! Какой сюрприз. Где ты?

– Билл, я в Риме. Послушай, я хочу, чтобы ты помог мне закончить картину. Билл, у меня неприятности, и ты мне нужен. Пожалуйста, скажи, что ты согласен. – Леони выпалила все это на одном дыхании, моля Бога о том, чтобы просьба ее не выглядела очередной попыткой помочь Биллу и тем самым не задела бы его гордость.

Возникла долгая пауза.

– Это что, рождественский подарок или еще что-нибудь? – недоверчиво спросил Билл.

– Это серьезно, Билл. Ты нужен нам здесь. – Она затаила дыхание.

Опять пауза и вдруг:

– Львица моя, я все для тебя сделаю. Вылетаю первым же рейсом.

– Билл, я люблю тебя! – торжествующе воскликнула Леони.

– Когда-то я часто слышал это от тебя, – уныло заметил Билл. Но Леони лишь рассмеялась.

– Я закажу тебе роскошный номер в "Эксельсиоре" с завтрашнего дня! – Дерек поморщился: выбрала самый дорогой отель в Риме. – Обо всем расскажу, как приедешь.

– Попробую угадать: нужно переписать сценарий, я прав?

– Почти угадал, но там будет еще кое-что.

– О'кей, о'кей, я все понял. Это историческая драма, так ведь?

– Да, именно.

– Отлично. Дальше можешь не объяснять. Завтра увидимся в "Эксельсиоре". Не звони мне, я сам позвоню. – И Билл повесил трубку.

Леони обратила к Дерену пылающее лицо.

– Он приезжает! – с ликованием объявила она. – Дерек, мы спасены!

Дерек поднял свой стакан.

– За Билла! – произнес он тост. – И будем надеяться, что старинная поговорка себя оправдает, – добавил он.

– И что это за поговорка? – спросила Леони, тоже поднимая стакан.

– Перо сильнее меча.

На лужайке уже были расставлены кресла для почетных гостей, остальная же публика фланировала вокруг в ожидании начала представления. Элизабет сидела рядом с Симоном, по правую руку от нее расположился сэр Эдвард, и рядом с ним – Чарльз.

– Ваш муж – блестящий оратор, – заметил сэр Эдвард. – Весьма красноречив.

– Да, – согласилась Элизабет, – он хорошо владеет словом.

Леди Одли обсуждала с Симоном его речь, и он вежливо слушал, время от времени кивая головой. Внезапно грянула музыка, и из-за угла дома на лужайку высыпали дети. Все они были младше семи лет и одеты в костюмы эльфов, фей, кроликов, белок и птиц; были даже гриб и ежик. Появление детей было встречено ахами и охами взрослых, и танец начался. Детишки были прелестны, музыка великолепна. Элизабет узнала веселую мелодию Перси Грэйнджера "В английском саду".

Внезапно сквозь марево послеполуденного солнца она разглядела стремительно приближавшуюся вереницу машин. Вскоре по гравиевой дорожке в сторону лужайки уже спешили какие-то люди. Подъехали еще машины, захлопали дверцы, и на траву стали сгружать тяжелое оборудование. Элизабет поняла, что прибыли телеоператоры и фотожурналисты.

А на лужайке продолжался веселый танец. Грибок присел на корточки, и на его шляпку взгромоздилась фея; зрители сочувственно рассмеялись, когда гриб не выдержал тяжести и распластался на траве. Маленькая белочка увлеченно грызла орех. Кролик резво скакал, пока не столкнулся с ежиком, который тут же свернулся клубочком и покатился прочь, заслужив бурные аплодисменты. Вскоре оживление, царившее на противоположной стороне лужайки, стало заметно всем. Элизабет почувствовала, как напрягся Симон, когда Чарльз, поднявшись, двинулся навстречу непрошеным гостям. Она видела, как он остановил репортеров и, по-видимому, пытался уговорить их подождать окончания праздника, поскольку энергично размахивал руками, указывая на танцующих детей.

– Что происходит? – властным тоном спросила леди Одли. – Кто эти люди?

– Это ко мне, – коротко сказал Симон. Элизабет инстинктивно взяла мужа за руку. Он ответил ей крепким пожатием.

– Я пойду займусь ими, – сказал он. – И направился к репортерам.

"Стервятники, – гневно подумала Элизабет. – Испортили праздник". Правда, танец уже подходил к концу. Малыш, представлявший ежа, так увлекся своей игрой, что врезался в дерево и теперь громко плакал, сидя под ним. К нему присоединились и несколько белочек; постепенно музыка стихла, и группка лесных обитателей робко раскланялась перед зрителями. Раздались аплодисменты, правда, довольно вялые, поскольку всеобщее внимание было уже приковано к толпе журналистов, обступившей Симона с Чарльзом.

Элизабет увидела, как Чарльз оторвался от толпы и спешно направился в их сторону. Подойдя к хозяевам дома, он тихо обратился к ним:

– Сэр Эдвард, леди Одли, возможно ли принять этих… – он запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, – этих людей в библиотеке?

– Кто они? – вновь спросила леди Одли.

– Они… из Би-би-си, – героически лгал Чарльз, – и из газет. Хотят взять интервью у мистера Брентфорда, и, думаю, лучше, чтобы это прошло в обстановке конфиденциальности, – тихо добавил он.

– О, эти писаки, – проворчал сэр Эдвард. – Да, конечно, уведите их в библиотеку.

– Спасибо, – сказал Чарльз. – Я надеюсь, это не займет много времени.

– Не знаю, хватит ли чаю для них всех, – недовольно произнесла леди Одли. Чарльз вымученно улыбнулся ей.

– Не стоит беспокоиться об этом, леди Одли, – ответил он. – Я уверен, они уже хорошо выпили по дороге сюда. – Чарльз поспешил обратно и через несколько секунд уже уводил журналистов и Симона в дом, пропуская их через боковую дверь. Элизабет и хозяева праздника поднялись со своих мест.

– Что им нужно? – требовательным тоном спросил сэр Эдвард, обращаясь к Элизабет.

– Крови, – непринужденно ответила она.

– А? Что?

– Крови! – громко повторила Элизабет. И, не дожидаясь его реакции, направилась через лужайку к дому.

Гости разбились на маленькие группки и оживленно обсуждали появление прессы, гадая, что бы это значило. Из толпы вышла женщина и направилась навстречу Элизабет. Это была любовница Симона. Она подошла ближе и уже было открыла рот, собираясь что-то сказать. Элизабет опередила ее.

– Все кончено, – сказала она. Женщина застыла на месте. Элизабет вдруг взглянула на пластиковый пакет с подушкой, который все еще держала в руне, и протянула его женщине. – Возьмите, вам это может пригодиться. – Женщина машинально взяла пакет; на лице ее отразилось крайнее изумление. – Все кончено, – вновь повторила Элизабет, словно объясняя этим свой поступок. Затем, с высоко поднятой головой, она устремилась к дому, чтобы быть рядом с мужем в трудный для него час.

– Какого черта, в вашем распоряжении такая актриса, как Леони О'Брайен, а вы не используете ее в картине? – искренне удивлялся Билл. Он сидел на кожаном диване в офисе режиссера. Напротив расположились Леони, Дерек, Колин и Роб – и все с надеждой уставились на него. Билл переводил взгляд с одного на другого. – Господи, ведь она – это стопроцентный успех, это касса, это ваше лучшее приобретение!

– Уже нет, – сухо заметила Леони.

– Детка, взгляни на себя и на молодого человека рядом. Тебе это о чем-нибудь говорит? – Роб смутился, а Леони заерзала на стуле. И тут заговорил Колин.

– Мне кажется, я понял, – коротко заметил он.

– Ну, и что ты понял? – спросил Билл.

– Ну, я думаю, ты хочешь сказать, что… – робко начал Колин. – Мне кажется, эти ребятки без ума друг от друга, я прав?

"Ребятки" смущенно переглянулись и улыбнулись.

– Меня вряд ли можно отнести к категории ребятишек, – пробормотала Леони.

Билл продолжал, не обращая внимания на ее реплику:

– Что я вижу: передо мной красивый юноша и очаровательная, изысканная, элегантная красавица. Согласен, она немножко старше юноши. Но в этом-то и вся прелесть!

Все с нескрываемым интересом посмотрели на Билла; Леони слегка прищурилась. Она начинала понимать, куда клонит Билл, и идея ей нравилась. Несмотря на все мытарства, выпавшие на их долю, Леони с удовольствием исполняла обязанности продюсера, но не могла не признаться, что ее тайным желанием было играть. Когда она наблюдала, как снимают любовные сцены с участием Роба и героини – очаровательной двадцатилетней девушки, ей страшно хотелось оказаться на ее месте. Но она понимала, как важно было для Роба показать себя, доказать, чего он стоит, – и не только ей, но и себе, и всему миру. Это была его картина, его звездный час. И все равно Леони хотелось быть рядом с ним на экране. Она украдкой взглянула на него – он чуть подался вперед, легкая улыбка блуждала на его губах. Леони чувствовала, что идея понравилась и ему.

– Ну, давайте же, ребята, – с нетерпением воскликнул Билл. – О'кей, вокруг этого и будем строить сюжет. – Он откинулся на диване и принялся изучать содержимое своего стакана.

– Позволь, я долью тебе, – предложил Дерек, уловив молчаливый намек. Он поднялся и взял у Билла стакан.

Леони выжидательно смотрела на Билла. Он прилетел в Рим, как и договаривались, и она поехала в отель встретиться с ним. К ее удивлению, встреча получилась радостной – Билл рассыпался в приветствиях и благодарностях. Леони же была признательна ему за то, что он так быстро откликнулся на ее просьбу. За чаем в отеле Билл отказался посвятить ее в свои планы. Нет, он не хотел лишать себя удовольствия блеснуть своей творческой находкой в присутствии всей административной группы. Леони коротко ввела его в курс дела, поведав о проблемах – и творческих, и финансовых, а он внимательно слушал, задумчиво кивая головой. Они сидели в вестибюле отеля, в прохладной тени пальмовых деревьев, и Леони чувствовала себя удивительно спокойно и уютно. Билл хорошо знал свое дело; сказывался большой опыт. И вот теперь, снова в работе, он вновь предстал Леони тем незаурядным человеком, которого она любила когда-то, много лет назад. Он был сильным и уверенным в себе, и она знала, что очень талантливым. Почему, ну почему он все загубил?

– Придется все переделать, – твердо сказал Билл.

– Боже, – простонал Колин.

– Что именно? – прозвучал вопрос Дерена.

Роб беспомощно рассмеялся, но Леони молчала и лишь улыбалась. Она полностью полагалась на Билла.

– Забудьте о вашем злодее, он совершенно вам не нужен, – продолжал Билл. – Выводите его из картины, от него никакого толку.

– Что?! – воскликнул Роб. Билл раздраженно отмахнулся от него. – У вас есть герой, влюбленный в героиню, и злодей-соперник, который пытается ее соблазнить, так ведь?

Все согласно закивали.

– О'кей, итак, герой влюблен в героиню. Введите злодейку, которая влюбляется в героя и уговаривает вашего злодея соблазнить героиню. Герой сражается со злодеем, защищая честь своей возлюбленной, и тяжело ранит его. Теперь опять на сцене – злодейка, которая соблазняет героя и успешно претворяет свой замысел опорочить героиню. В отчаянии героиня кончает с собой. Ваш герой, думая, что виноват в случившемся соперник, опять вызывает его на дуэль. И тут в третий раз появляется злодейка, которая маскируется под вашего злодея и принимает вызов. Идет смертельная схватка – злодейка погибает. Конец истории. Повисло долгое молчание.

– До последнего выхода злодейки мне все было более или менее понятно, – сказал Колин.

– А мне нравится, – удивленным голосом произнес Дерек.

Леони взглянула на Роба. Новый сценарий, разумеется, отводил главную роль не ему, и Робу теперь предстояло поделить свое экранное время с ней, Леони. Как он отнесется к этому?

Роб откинулся в кресле; по лицу его невозможно было угадать, о чем он думает. Но он и сам не мог до конца разобраться в своих мыслях. Он отчетливо сознавал, что означает такая перекройка сценария. Для него это, несомненно, было тяжелым ударом. Но в глубине души он испытал некоторое облегчение – это был словно дарованный свыше шанс хотя бы отчасти загладить свою вину перед Леони – вину за Аманду. Леони больше не говорила с ним о дочери, но Роб был уверен, что она что-то заподозрила. Так что ему ничего не оставалось, кроме как унять гордыню и смириться. В конце концов, признался Роб самому себе, идея Билла была чертовски хороша.

– По-моему, блестяще, – сказала Леони. Билл улыбнулся ей.

– Я знал, что тебе понравится, Леони. – Жгучая ревность пронзила Роба, внимательно наблюдавшего за обоими.

– Идея отличная, – вмешался он в их молчаливый диалог.

Леони обернулась к нему.

– Ты в самом деле так думаешь, дорогой? – тихо спросила она.

Роб слегка пожал ее руку и ответил:

– Идея прекрасная, Лео, во всех отношениях.

Леони с глубокой нежностью смотрела на своего возлюбленного. Она знала, чего стоило ему принять такое решение, и гордилась тем, что он смог проявить такое великодушие. Может быть, в конце концов все и обернется удачей.

Идеей Билла загорелись все. Робу начинала нравиться новая сюжетная линия в отношении его героя: роль получалась гораздо интереснее. Леони уже воображала себя в роскошных шелках и кружевных платьях семнадцатого века, глаза ее блестели, она была охвачена радостным волнением. Судьба снова дарила ей шанс добиться триумфа.

– Я словно возвращаюсь к дням своей молодости, – задумчиво пробормотал Колин. – Я работал помощником оператора в похожей картине… Называлась она "Дьявольская"… – что-то в этом роде. Как точно, ты не помнишь, Дерек?

– "Бухта дьявола"? – пришел на помощь Дерек.

– Да, похоже… "Бухта дьявола", "Мыс дьявола", "Утес дьявола"?.. Что-то про контрабандистов, так ведь?

– Да, контрабанда… там еще снимался этот актер – Ли какой-то, по-моему. – Дерек отчаянно силился вспомнить.

– Ли? – недоверчиво спросил Колин.

– Да, Ли, австралиец.

– Знаешь, по-моему, ты прав. А что с ним потом стало?

– Он уехал в Голливуд. Больше я о нем ничего не слышал.

Остальные трое не обращали внимания на болтовню старых приятелей. Леони все смотрела на Роба, пытаясь угадать его настроение. Он, казалось, с энтузиазмом воспринял предложенные изменения сценария. Она надеялась, что порыв его не угаснет.

– Билл, я действительно нахожу твою идею превосходной, – искренне сказал Роб. – Может, мы сегодня вечером выпьем, а заодно и обсудим все в деталях? – Леони внутренне улыбнулась; Роб пытался взять бразды правления в свои руки.

– С удовольствием, – вежливо, но, пожалуй, с некоторой недоверчивостью ответил Билл.

– Может, встретимся попозже у тебя в отеле? – предложил Роб. Леони с удивлением отметила, что ее в числе приглашенных не упомянули; впрочем, она не имела ничего против того, чтобы ее бывший муж и нынешний любовник встретились в непринужденной обстановке. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем если бы между ними возникла неприязнь.

– Ну и когда ты думаешь воплотить на бумаге свой гениальный замысел, дружище? – спросил Билла Колин.

– Дайте мне время до конца недели. К понедельнику у меня все будет готово, – ответил Билл.

– Я думаю, нам всем придется попотеть, если мы намерены сдать картину в срок, – заметил Дерек. Все посмотрели на него. – Но, – добавил он бодро, – у нас подобралась идеальная команда, так что есть надежда.

– Тогда давайте начнем, – согласился Колин. – У тебя, может, готово что-нибудь из трепотни?

– Он имеет в виду диалоги, – подсказала Биллу Леони.

– О'кей, дорогая, я еще не забыл киношного жаргона. – Билл улыбнулся.

От Роба не ускользнуло, что они обменялись многозначительными взглядами, и он резко встал.

– Почему бы тебе не отправиться пока в отель, Билл? Отдохнешь с дороги. Лео, а мы, пожалуй, пригласим всех сегодня к себе на рабочий ужин, а?

– Хорошая идея, – согласилась Леони, довольная его энтузиазмом.

– Как ты думаешь, сможешь ты нас чем-нибудь порадовать к тому времени? – спросил Билла Дерен.

– Черт возьми, а чем, по-твоему, я занимался в самолете? – ответил Билл.

Берил сидела на кровати в своем гостиничном номере. Что она наделала? Совсем рехнулась. Только что согласилась провести год в компании Джованни – юноши, которого едва знала. Она брала его на содержание: должна была оплачивать его расходы, отели, покупать ему одежду, кормить. Целый год. Да, сомневаться в этом не приходилось: она просто сошла с ума. Берил сидела неподвижно, словно остолбенев от собственной выходки. Пора было собираться в дорогу. Они с Джованни отправлялись в Вену.

Проблемы с включением Джованни в их туристическую группу не возникло. Еще перед самым началом поездки двое туристов выбыли по болезни, и организаторам тура так и не удалось укомплектовать группу полностью. Так что для Джованни как раз нашлось место, за которое Берил и заплатила; теперь в автобусе у нее появился сосед. О том, как отнесутся к этому остальные, она не смела и думать. Волновало ли это ее? Она не могла сказать с уверенностью. Выглядеть дурой, конечно, не хотелось; да и в глубине души она знала, что Джованни просто-напросто использует ее. Хотя в то же время, и это она тоже знала, он был явно увлечен ею, ему нравилась ее компания. Что ж, это вполне весомый довод.

И тем не менее все это было полнейшим безумием. Что будет потом, когда пройдет год? Расстанутся ли они? А предположим, она влюбится в него? Тогда это будет катастрофой. Берил хорошо знала, что к его заверениям в любви следует относиться с легкостью, шутя и наслаждаясь. И она решила не заглядывать в будущее. Пусть будет то, что будет. В конце концов, она хоть развлечется за это время и утолит свой сексуальный голод, который преследовал ее все унылые годы жизни с Арнольдом. С Джованни было весело, к тому же он умело льстил ей, и это придавало уверенности. Берил, правда, подозревала, что у него капризный, переменчивый нрав, но, по крайней мере, жизнь с ним не обещала быть скучной.

Она покидала Рим, покидала и Аманду. Когда они с Джованни увидели в газетах заголовки о la figlia inglesa и ее знаменитой матери, Берил ужаснулась. Она тут же позвонила на виллу ван дер Вельтов в надежде поговорить с Амандой, но ей вежливо ответили, что мисс Уиллоуби там больше не работает и найти ее можно в "Отель д'Умберто". Когда же она наконец связалась с Амандой в отеле, разговор получился кратким и совсем не таким, как хотелось бы Берил. Она очень надеялась убедить Аманду воздержаться от дальнейших разоблачений в прессе, но Аманда была непреклонна. "Иди к черту, мать… о, извини, я хотела сказать Берил. И не лезь в мою жизнь, поняла?" – вот все, что сказала Аманда, прежде чем бросить трубку, так и не дав Берил рта раскрыть.

Больше Берил уже и не пыталась поговорить с ней. Это была опять та, прежняя Аманда, и возобновлять знакомство с такой негодяйкой ей не хотелось. И снова Берил с горечью думала о том, что, несмотря на все свои старания и заботу о дочери, в чем-то она все-таки промахнулась. Так же как промахнулась и с Арнольдом. И трудно было найти ответ на это мучительное "почему?". Содрогнувшись от горестных мыслей, Берил взяла себя в руки и начала собираться в дорогу. Пора уже было отвлечься от прошлого. Впереди было такое заманчивое будущее. Отныне она будет жить только для себя. Уже с этой минуты.

В половине девятого утра Леони уже была одета и готова к репетиции. Она внимательно оглядела себя в зеркале своей уборной и осталась довольна. В белоснежном шелковом платье, отделанном воздушным кружевом и искусственным жемчугом, оттенявшим тронутую легким загаром кожу, с ниспадающими каскадом роскошными каштановыми прядями, Леони выглядела превосходно. Ее туалет выгодно подчеркивал великолепную фигуру: тонкую талию, полную грудь и крутые бедра. Зеленые глаза сверкали от возбуждения и радостного ожидания.

"Неужели это я, – думала Леони, – всего несколько дней назад такая удрученная болью и печалью, снедаемая ненавистью и отвращением к самой себе?" Теперь с этим было покончено, все осталось в прошлом. Девятнадцать лет назад она поступила так, как сочла разумным, принесла в жертву свои материнские чувства ради блага собственного ребенка. Это стоило ей неимоверных мук и терзаний, которые она пронесла через всю жизнь. Но за совершенную ошибку пришлось платить дважды. Ее личная трагедия, личная боль стали объектом публичного внимания, обсуждения и осуждения. Но, как это ни казалось невероятным, она все-таки выстояла. И победила.

В необычайном волнении Леони вновь и вновь повторяла про себя строчки текста, нервными движениями в который раз подправляя грим. В дверь постучали.

– Мисс О'Брайен, мы вас ждем на площадке, – позвал Джим, второй помощник режиссера.

– Иду, – крикнула она, бросая последний взгляд на свое отражение в зеркале. Резко распахнув дверь, чуть не сбив Джима с ног, она вышла. Джим, весьма впечатлительный юноша, уставился на нее с нескрываемым восхищением.

– Ух, ты! Мисс О'Брайен, вы бесподобны.

Леони была польщена.

– Спасибо, Джим. Ты очень любезен.

– Нет, я не преувеличиваю. Все наши молоденькие красотки рядом с вами просто померкнут.

У Леони как-то вылетело из головы, что она намного старше тех актрис, что снимались в ее фильме, и реплика Джима несколько поубавила в ней уверенности. Они направились по коридору к студийному павильону; подойдя к двери, они услышали звонок, возвещавший о начале репетиции. Джим распахнул дверь, и в павильон вошла Леони. Тишина, воцарившаяся при ее появлении, и изумленные лица коллег с лихвой искупили бестактное замечание Джима, и Леони вновь обрела пошатнувшуюся веру в себя.

Колин Скотт поднялся со своего парусинового стула и шагнул ей навстречу.

– Ну, выглядишь ты что надо, – тихо произнес он. Оглядев знакомые лица – со многими из этих людей она работала уже не один год, – Леони отметила, что на нее смотрят с нежностью и восхищением. Она счастливо улыбнулась всем и была тронута, когда ей предложили стул, на спинке которого было написано ее имя. Стул был явно подобран специально для нее – из черной парусины, с хромированным каркасом, в то время как все остальные были деревянные, обтянутые зеленым полотном. Ее имя было выведено ослепительно белыми буквами. Леони почувствовала, как подступают к глазам слезы, и, обернувшись к своим друзьям, сказала:

– Дорогие мои, вы не представляете, как я тронута вашим вниманием и как я счастлива. – Леони вдруг испугалась, что может и вправду разреветься. Чтобы скрыть смущение, она быстро прошла к своему стулу и села, чувствуя себя и впрямь правящим монархом семнадцатого вена.

Дэйв Келли отпустил пару минут на трогательную церемонию и вернулся к своим обязанностям.

– О'кей, тишина, приготовиться к репетиции, – выкрикнул он даже громче, чем обычно. Вновь прозвенел репетиционный звонок, и Леони, поднявшись со стула, подошла к ярко освещенной площадке, которая выделялась ослепительным пятном в полумраке павильона.

Все с интересом наблюдали, как она входит в роль. В ее игре сразу же угадывался большой сценический опыт: она держалась уверенно, техника ее была безупречна, она легко двигалась по сцене. Ее первая встреча с кардиналом была сыграна блестяще. Диалоги лились гладко, и Колин был восхищен, хотя единственным свидетельством этого было его решение снимать сцену немедленно. Первый дубль оказался испорченным – упала тень от операторского крана, но Леони даже обрадовалась – она чувствовала, что может сыграть еще лучше. Второй дубль получился безупречным, и все вздохнули с облегчением: картина вновь оживала, в нее словно вдохнули свежую струю. К тому времени как подошли к съемкам крупным планом, Леони уже была в своей стихии и только удивлялась, как она могла уйти со сцены. Единственное, что огорчало ее, было то, что Роб не мог увидеть ее триумфа. Хотя потом, за чашкой кофе во время перерыва, она подумала, что его отсутствие было, может, и к лучшему. Не стоит пока акцентировать внимание на своих успехах, надо дать возможность и Робу блеснуть своей игрой.

К полудню сцену отсняли полностью; на площадке царило настроение небывалого оптимизма. Леони вернулась в свой фургончик, взволнованная и довольная собой. Костюмер помог ей раздеться, и она облачилась в шелковое платье-халат. Днем предстояло играть сцену в спальне, где ее героиню будет одевать служанка; диалогов в ней было мало. Времени до начала репетиции оставалось достаточно, и Леони решила пойти в буфет перекусить. Она как раз проходила мимо кабинета Дерека, когда сквозь приоткрытую дверь до нее донеслись обрывки разговора.

– Жаль, Роб не видел ее сегодня, она выглядела потрясающе, правда? Дай-ка мне этот график, Дэйв, будь добр. Спасибо. Нда, у меня в голове не укладывается, как он мог таращиться на ту девчонку – как ее звали?

– Не знаю, – раздраженно ответил Дэйв. – Ты имеешь в виду ту рыжеволосую девку, что была на вечеринке? – Леони застыла на месте, сердце бешено забилось.

– Да. Они же вдвоем куда-то исчезли в самом разгаре вечера. Дурак, она же в подметки Лео не годится.

– Это уж точно, – согласился Дэйв. – Ладно, хватит об этом. У меня тут исправлено, проверь.

– Что это?

– Не знаю. По-моему, идея Колина.

– Он свихнулся. Нам не успеть к этому сроку.

– Ну, если мы будем двигаться такими темпами, как сегодня утром, можем уложиться. Она в отличной форме, ты не находишь?

– Она же профессионал, – как бы между прочим заметил Дерек.

– Да. А этот мальчишка не знает тормозов. И чего он нашел в той девчонке? – презрительно сказал Дэйв.

– А то и нашел, что она девчонка. Вообще, если подумать, в ней есть что-то от О'Брайен. Мне кажется, она могла напомнить ему Леони в молодости, – ответил Дерек. Леони словно приросла к полу.

– Наверняка, – сказал Дэйв. – Интересно, получится у них что-нибудь?

– Кто знает, мой дорогой друг, – философски ответил Дерек.

Леони было довольно того, что она услышала. Пройдя на цыпочках мимо двери, она бегом бросилась в буфет. Мысли путались. Она не могла сосредоточиться. Неужели они говорили об Аманде? Действительно ли Роб увлекся ею? Неужели, ужаснулась она, неужели он был с ней близок?

За завтраком Леони отчаянно пыталась держать себя в руках, чересчур оживленно беседуя с актером, исполнявшим роль кардинала, но едва притронулась к салату. Вернувшись к себе, она прилегла и попыталась успокоиться. Но разум отказывался повиноваться. В три часа пора было репетировать следующую сцену. Леони взглянула на себя в зеркало – лицо пылало, глаза горели – и усилием воли взяла себя в руки. "Не позволяй эмоциям мешать работе, – приказала она самой себе. – Ты выбросишь все это из головы и будешь играть. Ты профессионал и должна вести себя подобающе".

И она вышла на площадку, стараясь следовать своим же советам. Это было нелегко, поскольку обрывки подслушанного разговора всплывали в памяти в самые неподходящие моменты, но она, стиснув зубы, продолжала играть, и никто не заподозрил бушевавшей в ней бури. Покидая вечером студию, Леони думала лишь об одном: она должна объясниться с Робом, и как можно скорее.

11

В тревоге и смятении возвращалась Шейла в свой крохотный коттедж в деревушке Уайтвуд, что находилась в шести милях от Саут Молдинга. По тому, как вела себя Элизабет, можно было со всей определенностью сказать, что она знала о ее романе с Симоном; Шейла до сих пор не могла прийти в себя после той встречи у прилавка на ярмарке, когда Элизабет безошибочно угадала в ней любовницу мужа. Симон редко говорил о своей жене, лишь иногда вскользь упоминал в разговоре: "Во вторник увидеться не сможем. Лиз пригласила гостей" или "Лиз поехала на вокзал встречать мальчиков, и я сегодня должен быть дома"; и Шейла покорно играла отведенную ей роль любовницы, которой суждено было вечно уступать его домашним приоритетам.

После детского танцевального праздника Шейла твердо решила набраться мужества и представиться Элизабет в качестве служащей министерства Симона. Чувствуя, что назревает скандал, она хотела предложить ей свои услуги, помочь в переговорах с прессой. Ее снедал тайный страх, что, если Элизабет действительно знает о ее связи с Симоном, тогда их отношениям придет конец. Для Шейлы это было равносильно катастрофе: жизнь без Симона уже не имела для нее смысла. И единственной возможностью предотвратить надвигающуюся опасность было убедить Элизабет в том, что она не более чем коллега Симона по работе. А может, и в самом деле она неверно истолковала взгляд Элизабет? Как бы то ни было, надо было отвести любые подозрения. Шейла твердо верила в то, что лучший способ защиты – в нападении, и, направляясь к Элизабет, она уже знала, что сказать.

"Миссис Брентфорд, мне следовало представиться вам раньше. Я работаю в министерстве, возглавляемом мистером Брентфордом. Могу я предложить вам свою помощь? Похоже, возникли некоторые осложнения". Эти фразы она повторяла про себя, пока шла к очаровательной супруге Симона. Но, подойдя к Элизабет, увидела ее лицо, и тщательно подобранные слова так и замерли на устах. И по дороге домой в памяти все звучал голос Элизабет: "Все кончено. Все кончено".

Что она имела в виду? Свой брак, его карьеру, их роман – Боже, умоляю, только не их роман. Шейла гнала автомобиль на предельной скорости. Дорога была узкой, и, попадись ей навстречу такой же лихач, аварии не избежать. Но она, невзирая на опасность, не сбавляла скорости. Ей необходимо как можно скорее добраться до дома, все как следует обдумать. Просто сесть и подумать. Какого черта Элизабет всучила ей эту подушку? Если она имела в виду, что кончен их брак, тогда она, очевидно, полагала, что Шейле может пригодиться эта безделица в новом доме, где будут жить они с Симоном. Если же она хотела сказать, что окончен их роман, тогда, видимо, Шейле она понадобится, чтобы выплакать в нее свою тоску. Подарок, что ни говори, был странный, и намек, в нем содержащийся, рождал тревожные предчувствия.

Она благополучно добралась до дома и, прижав к себе сумку и пакет с подушкой, бросилась к двери. Лишь оказавшись в спасительной тиши собственного дома, она с трудом перевела дыхание. Шейла прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Приготовив чай, она в кои-то веки предалась медленному чаепитию. Конечно, Симон позвонит ей, как только представится возможность. Она знала, что он обязательно найдет какой-нибудь предлог, чтобы отлучиться ненадолго, прежде чем сядет в машину и отправится с Элизабет домой. Сошлется на неотложные дела и уединится в одной из комнат особняка Одли. Элизабет не станет возражать; Шейла была уверена в том, что Элизабет исключительно преданная жена. И в этот миг действительно раздался звонок. Шейла вскочила, опрокинув чашку с чаем, и ринулась в соседнюю комнату к телефону.

– Да? – сказала она чуть дыша.

– Алло. Это мисс Маккензи? – официально прозвучал в трубке незнакомый мужской голос. Сердце замерло.

– Да. Кто это?

– Это Чарльз. Чарльз Пендльбери. Вы меня помните? Я теперь личный секретарь мистера Бренфорда. По-моему, вы сегодня днем присутствовали на празднике?

– Да, я была там. Что-нибудь случилось?

Последовала пауза. Шейла чувствовала, как волнение сдавливает грудь, стало трудно дышать. Боже, что он собирается сказать ей?

– Мисс Маккензи, боюсь, у меня для вас плохие новости.

Шейла ощутила слабость.

– Слушаю, – сказала она как можно спокойнее.

– Мистер Брентфорд просил меня позвонить вам… "О Боже", – подумала она.

– Мисс Маккензи, я сожалею, но мистер Брентфорд просил передать вам, что ваши дальнейшие отношения невозможны. Мне очень жаль. Если вам понадобится моя помощь, я к вашим услугам. – Тон его был любезным, но очень твердым.

– Понимаю, – донесся до Шейлы ее собственный голос. – Значит ли это… – Голос сорвался на жалобной ноте.

Чарльз тем не менее ответил на невысказанный вопрос:

– Да, боюсь, что да. Он выразился очень определенно, попросив передать, что отныне никаких отношений между вами не должно быть.

Шейлу охватила лихорадочная дрожь. Она почувствовала, как к горлу подступают рыдания.

– И мне даже нельзя попрощаться с ним? – робко спросила она.

– Нет, мне очень жаль, но боюсь, что нет. – Вновь последовала пауза. – Мне действительно очень жаль, Шейла. – В голосе его звучало искреннее сочувствие. И это было особенно невыносимо.

– Спасибо. Спасибо, что сказали. До свидания. – Она поспешно положила трубку. Ей хотелось сохранить хоть каплю достоинства, и разрыдаться перед Чарльзом Пендльбери было бы слишком унизительно. Она долго сидела в кресле – неподвижно, тупо уставившись в стену невидящим взглядом. Итак, произошло самое худшее. Симон порвал их связь. Шейла чувствовала себя опустошенной, разум отказывался принять случившееся; а впереди была боль, и Шейла знала, что она будет мучительной. Она заплакала – сначала тихо, потом навзрыд, пока не забилась в истерике. Конечно, она всегда знала, что разрыв неизбежен, но старалась не задумываться над этим, просто не позволяла себе думать об этом.

"Что мне делать? Что мне делать? О Боже, как мне теперь жить?" – вновь и вновь задавала она себе мучительные вопросы. Наконец поднявшись с кресла, Шейла побрела на кухню и налила еще чаю. Она бесцельно слонялась из угла в угол, терзая себя бесконечными вопросами: "Что мне делать? Боже, что мне теперь делать?" Потом забралась на диван, обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от мира, который обрушил на нее столь жестокий удар. Шейла попыталась представить Элизабет, прочувствовать боль, которую, должно быть, испытывала эта женщина, но в глазах стояло лишь лицо Симона – надменное, самодовольное; в памяти всплывали воспоминания о том, как он овладел ею в первый раз. Она размахнулась и со всей силой запустила чашку в дальний угол комнаты. Ударившись о стену, чашка разбилась вдребезги. "Мерзавец! Негодяй! Какой же негодяй!" – кипела она от гнева. Подойдя к телефону, она набрала номер. Ей нужно было поговорить с кем-нибудь. Оставаться наедине со своим горем было невыносимо.

Шейла звонила Лорне, подруге, с которой вместе работала. Лорна была на пару лет старше. Когда-то давно была замужем, потом, через несколько лет, со скандалом развелась и теперь жила одна. После развода пережила серию неудачных романов. Лорна была одной из немногих, кто был посвящен в сердечные дела Шейлы и ее отношения с Симоном, и Шейла надеялась, что именно Лорна поймет ее горе, если это вообще возможно было понять.

Набирая номер, Шейла молила Бога о том, чтобы Лорна оказалась дома.

– Алло, – ответил хрипловатый голос на другом конце провода.

– Лорна? – Она попыталась выдержать спокойный тон, но безуспешно.

– Шейла, что случилось? – встревожилась Лорна.

– Лорна? – Слезы хлынули из глаз. – Лорна, все кончено, все кончено. Он больше не хочет меня видеть. – Голос ее захлебнулся в рыданиях.

– О'кей. Держись, я сейчас приеду.

– Нет, со мной все в порядке, – сдерживая слезы, сказала Шейла. – Я сейчас успокоюсь, не волнуйся, просто мне хотелось поговорить с тобой.

– Я уже еду. Ничего не предпринимай, я сейчас буду, – твердым, властным тоном заявила Лорна.

Шейла с облегчением вздохнула.

– Спасибо тебе. Мне так приятно слышать твой голос, но еще лучше будет увидеть тебя.

– Через час приеду.

Чарльз с трудом открыл глаза. В поезде он уснул. И неудивительно, подумал он, ведь это был самый длинный день в его жизни. И все же, как ни странно, он чувствовал себя счастливым. Чарльз удивился, но потом вспомнил, что только что во сне видел Элизабет. Они были в постели, и он снова держал ее в объятиях. Чарльз слегка застонал, вспомнив, как прижалась к нему Элизабет в темноте прохладной буфетной в особняке Одли, и осторожно взглянул на соседа по купе, смутившись от того, что тот мог расслышать его стоны. Но пожилой попутчик в твидовом пиджаке, сидевший напротив, был слишком увлечен своей газетой и явно не замечал ничего вокруг.

Чарльз уселся поудобнее и растер затекшую шею. Что же будет дальше? – волновал его вопрос. Он сомневался, что Симон подаст в отставку, если останется хоть малейшая возможность избежать этого. Он был полон решимости войти в состав Кабинета министров при очередной перестановке и в случае удачи вполне мог рассчитывать на портфель министра иностранных дел. Было бы несправедливо и жестоко, если бы пришлось расплачиваться именно сейчас за ошибки далекой молодости. "Господи, все мы грешны, – подумал Чарльз, с легкой грустью вспомнив о теплой летней ночи, когда его, юношу, застали в стогу сена с дочерью местного викария, слывшей весьма добропорядочной особой. – Как же ее звали, черт возьми? Сибил? Сильвия?" Эти воспоминания почему-то всегда вызывали в памяти запахи свежескошенной травы.

Хорошо еще, что не докопались пока до любовницы Симона. Если всплывет и это, тогда шансы Симона выстоять будут ничтожно малы.

Чарльз поежился. Ему было так противно звонить Шейле. Какого черта Симон взвалил на него такую грязную работу? Глупый вопрос. Ведь в этом и состояли его обязанности – выполнять за Симона грязную работу. Вроде как "шестерка" в Итоне; забавно, но схема жизни не меняется. Даже взрослый, человек все равно испытывает какую-то феодальную зависимость от стоящего выше. Да, поручение Симона было не из приятных. Чарльз постарался как можно тактичнее передать Шейле требование Симона, но чувствовал, что она еле сдерживает слезы. Он даже предложил ей свою помощь. Конечно, об этом и речи быть не могло, но он не мог оставаться безучастным к чужим страданиям, которые были так сродни его собственным переживаниям. Ирония судьбы. Оба – и он, и Шейла – были несчастными влюбленными, но друг другу они были совершенно не нужны. Что же дальше? Чарльз предполагал, что обаяние Симона растопит лед в сердцах женской половины электората, и ему простят прегрешения далекой молодости. Но любовница сегодня – это уже было грехом посерьезнее: репутация бабника не делала чести преуспевающему политику. Элизабет в обществе любили, и супружеская измена Симона обернулась бы для него полной утратой доверия и поддержки в среде консерваторов. Местом же на парламентских задворках он бы не удовлетворился. Ему нужно было кресло в Кабинете – к этому он стремился и ради этого упорно работал всю свою жизнь. Амбиции были для него выше совести, но можно ли быть уверенным, что Шейла промолчит, проглотит обиду? Чарльз почти не сомневался, что в этом на нее можно положиться.

Он вновь вернулся к мечтам об Элизабет и, как это ни горько, вынужден был признать, что вела она себя, как и подобает ревнивой жене. Он тяжело вздохнул и переключился на счастливые грезы о том дне, когда Элизабет, вконец измученная изменами Симона, покинет свой дом и придет к нему, в Олбани. Конечно, эту квартиру придется продать и купить домик где-нибудь за городом – для нее и мальчиков. Дети… он совсем забыл о них. Что ж, ребята они были славные и вполне самостоятельные. Ничего невероятного в таком сценарии Чарльз не усматривал.

Взгляд его увлажнился, когда он вспомнил, как безупречно держалась Элизабет на пресс-конференции. На сыпавшиеся градом безжалостные вопросы она отвечала с достоинством и искренностью; Чарльз был восхищен ее стойкостью. После пресс-конференции Симон увез ее на своем "даймлере" в "неизвестном направлении", как объяснили прессе. Чарльз, конечно же, знал, что они отправились к сестре Элизабет в Глостершир. Брентфорды попросили журналистов оставить их на время в покое, так что, возможно, им посчастливится передохнуть там пару дней. Симон должен был вскоре представить на Даунинг-стрит свои объяснения по поводу случившегося. Но Элизабет пока останется у сестры. Мальчики должны были вернуться из школы, и она не хотела причинять им травмы.

Чарльзу предложили отправиться в Лондон на автомобиле, но ему хотелось побыть одному, наедине со своими мыслями, и он попросил, чтобы его высадили на железнодорожной станции. После отъезда Симона он задержался у сэра Эдварда и леди Одли и еще битых два часа разъяснял ситуацию хозяевам и членам местного комитета Консервативной партии. Он подумал, что будет лучше, если они узнают достоверные факты от него, чем из бульварных газет, которые раздуют их до размеров сенсации. Поезд медленно подтянулся к Паддингтонскому вокзалу, и Чарльз снял с полки свой портфель и выглянул в окно. Было уже совсем темно.

В газетные киоски на вокзале только что доставили воскресные выпуски газет. Чарльз купил все и, зажав под мышкой толстую пачку, взял такси, направившись в клуб "Сент-Джеймс", членом которого являлся. Там, в уютной тишине, потягивая виски с содовой, он начал методично просматривать информацию в газетах. История брошенного дитя была вынесена на первые полосы всех изданий. Броские заголовки словно захлебывались от крика, в некоторых газетах перепечатывались репортажи недельной давности, но теперь рядом с фотографией Леони в бикини красовался и портрет Симона. Газеты более солидные помещали фотографии Симона, сделанные на пресс-конференции. Элизабет на них была рядом с мужем. Чарльз влюбленно смотрел на нее. Она выглядела строгой, но на редкость красивой. Наконец он встал и отправился домой. Войдя в квартиру, Чарльз тут же забросил газеты в дальний угол. Он хотел забыть о них хотя бы до тех пор, пока не выйдет на работу. Впереди было воскресенье; он проведет его, перечитывая любимую книгу и наслаждаясь чудесной музыкой, и пусть все катятся к черту.

Леони бросилась к Робу. Она сама не знала, что собирается сделать с ним, хотя ее первым желанием было просто убить его. Роб мирно читал в кресле, когда она влетела в квартиру.

– Ради Бога, Лео, прекрати, слышишь? – крикнул он, когда она принялась колотить его по голове тяжелой папкой со сценарием. – Ты что, пытаешься убить меня?

– Да! – взвизгнула она, в дикой ярости продолжая наносить удары.

Роб был вынужден прикрыть голову руками – красоваться со следами побоев вовсе не хотелось. Чувствуя, что Леони разошлась не на шутку, он схватил ее за запястья и крепко сжал их; она же продолжала брыкаться и со всей силы наступила ему на ногу. Роб взвился от боли.

– Что, больно? Хорошо! Когда я закончу, на тебе не останется живого места, ты будешь молить о смерти! – Обезумев от ненависти, Леони отчаянно боролась, пытаясь высвободить руки, и, когда ей это удалось, со всего маху ударила его по подбородку. В ход пошли ногти – она принялась царапать ему лицо. Роб ловко увернулся, и она вцепилась ему в волосы.

Наконец Роб одолел ее, заломив ей руки за спину. Тяжело дыша, он проговорил:

– Не знаю, в чем я виноват, но не думаю, что заслужил такое наказание.

Леони смерила его негодующим взглядом.

– Тогда поклянись, что это неправда, – резко сказала она.

Роб почувствовал, как разливается по телу холодок.

– О чем ты?

Леони не отрывала от него взгляда.

– Я не поверила ей. Я так доверяла тебе… Я думала, она лжет.

– Кто? Кто лжет? – В сознании зародился безотчетный страх, и Роб пытался выиграть время.

– Аманда, – прошептала Леони, словно с трудом заставив себя произнести это имя.

– Аманда? – Роб изобразил удивление. Он был хорошим актером и сейчас играл, пожалуй, самую важную роль в своей жизни. – И что же я сделал с ней? Какие еще россказни наплела эта сучка? Ей мало того, что она уже натворила?

Роб был сама невинность. Леони слегка поутихла, и он выпустил ее руки.

– Поклянись, что это неправда, – медленно произнесла она, и в ее голосе зазвучали умоляющие нотки.

– Дорогая, что я могу сказать? Лучше скажи ты, в чем проблема. – Роб знал, что будет врать напропалую, лишь бы не потерять Леони. Стоила ли игра свеч? Он задумчиво смотрел на ее милое, умное лицо, на котором мелкими черточками морщин неумолимо отпечаталось пережитое, на ее все еще безупречную фигуру… Он подумал о том, как хороша она в постели, о фильме, которым она дала ему шанс стать звездой. Конечно, Леони стоила того, чтобы за нее бороться. Да и, ко всему прочему, уличить его может лишь Аманда, а кто поверит девчонке, спятившей от жажды мести? Она готова на все, лишь бы досадить матери, и Леони это знала.

– Ну же, дорогая. – Он нежно обнял ее и притянул к себе. – Давай, расскажи мне.

Она положила голову ему на плечо. И заговорила:

– Когда Аманда появилась здесь в тот кошмарный день… – начала Леони. Она все еще избегала смотреть на него, словно стыдилась того, о чем собиралась рассказать.

– Да, дорогая, слушаю, – подбодрил ее Роб. "Черт возьми, – думал он про себя, – что наболтала эта идиотка?"

– Она призналась в том, что ты изнасиловал ее. – Леони с трудом выдавила из себя эти слова, и вся напряглась в его объятиях.

– Я не понимаю! – взорвался Роб. Он отстранился от Леони. – Не хочешь ли ты сказать, что поверила ей?

На лице Леони смешались надежда и страх.

– Я, я… не знала, чему верить, – пролепетала она. Роб слушал ее с оскорбленным видом.

– Лео, – тихо сказал он, и в его голосе прозвучала глубокая обида. – Лео, после всего, что мы пережили за это время, я, наверное, достоин твоего доверия?

– Конечно, и ты это знаешь. Я не поверила ни единому ее слову. Все это казалось нелепым, вот почему я ничего не говорила тебе раньше. Но сегодня… я случайно подслушала разговор Дерека… – Леони запнулась.

"Проклятье, – подумал Роб, – что мог ляпнуть этот Дерек?"

– Дерек? А он-то откуда это взял? – Роб опять тянул время. Мысль лихорадочно работала. Может, Дерен видел их в спальне? Боже, если бы только он не был так пьян тогда! Роб готов был поклясться всеми святыми, что отныне станет трезвенником. Да, пожалуй, придется кое в чем признаться, утаив главное.

– Он говорил, что ты увлекся ею потому, что… – тут она заколебалась и в упор посмотрела на него, – потому что она похожа на меня в молодости.

Роб втайне перевел дыхание.

– И всего-то?

– Нет, это еще не все, – сказала Леони. Роб напрягся. – Он сказал, что вы были вместе на вечеринке и… исчезли вместе.

– О Боже, – застонал Роб, – и весь сыр-бор из-за этого? – Он тронул ее за подбородок и, смущенно улыбнувшись, сказал: – Лео, ты же меня знаешь – иногда я не могу удержаться от флирта. Мне нравятся женщины. Мне они кажутся намного милее мужчин. Но все это ровным счетом ничего не значит. У меня с ними чисто дружеские отношения, так – легкая забава.

– Со мной ты чувствуешь себя неуверенно, так ведь? – внезапно спросила Леони. Роб в упор посмотрел на нее. Поверила она ему? Он решил, что лучший выход – это разговор начистоту.

– Да, – признался он. – Немного. О Лео, поставь себя на мое место. Я живу с красивейшей женщиной, которая к тому же богата, всемирно известная кинозвезда. Да, я чувствую себя неуверенно. Я хочу доказать, чего я стою. Меня волнует, что обо мне думают люди, я стараюсь не обращать на это внимания, но иногда не получается. И вот появляется хорошенькая девушка, которая не скрывает своего восхищения моим талантом, считает меня лучшим актером со времен Мела Гибсона, и мне это приятно, не скрою. Ничего не могу с собой поделать.

Леони кивнула. Его откровения звучали вполне убедительно.

– Что до той вечеринки, – с горечью добавил Роб, – боюсь, я вел себя глупо. Теперь я понимаю, что Аманда ловко подстроила мне ловушку… мне даже кажется, что она хотела соблазнить меня… – Роб понимал, что играет с огнем. Но вынужден был рисковать.

Возникла долгая пауза. Леони первой нарушила ее.

– Так что же произошло на вечеринке?

Роб рассмеялся.

– Ей не повезло. Это уж точно.

– Но она действительно пыталась? – продолжала настаивать Леони.

– Думаю, что она за этим и пришла. Поначалу я думал, она просто звездная фанатка. Со мной, знаешь ли, тоже иногда это случается, – игриво добавил он. И продолжил, уже серьезно: – Должен признаться, я в тот вечер здорово напился. Скучал по тебе, как мальчишка, и страшно переживал за Карло. Я знаю, это не оправдание, но мне было необходимо поплакаться ному-то. Собственно, особых подробностей ни об этом вечере, ни о той проклятой девчонке я припомнить не могу. Я даже не запомнил, кто и что говорил, я был мертвецки пьян.

– Надо же!

– Боже, у меня была такая голова на следующий день! И блевал, как скотина.

– Да, – согласилась Леони, – вид у тебя был, прямо скажем, неважный, когда ты появился здесь. Так где же ты ночевал?

"Господи, – подумал Роб, – угомонится она когда-нибудь?"

– Спроси Энди. Он, может, помнит подробности. Я свалился где-то в квартире. Думаю, он мог бы поточнее тебе рассказать – в конце концов, ему же пришлось убирать после меня. – По лицу Леони было видно, что она начинала верить.

– Так, стало быть, ты не влюблен в нее?

– Нет, – ответил Роб, поморщившись, словно само это предположение оскорбляло его. – Я влюблен в тебя, – пробормотал он. И впился поцелуем в ее губы. Она ответила. Он одержал победу.

Было уже темно, когда в тот субботний вечер Лорна подкатила к дому Шейлы; она долго плутала в дороге, дважды сбиваясь с пути. Лорна была обеспокоена состоянием подруги – голос ее в трубке звучал как-то странно, в нем сквозили интонации, совсем ей не свойственные. Лорна хлопнула дверцей машины и долго возилась с замком на деревянной калитке, обломав ноготь. Подбежав к входной двери, она громко застучала в нее. Поначалу было тихо, потом послышались легкие шаги. Лорна с облегчением вздохнула, когда дверь открылась и в тусклом свете она увидела Шейлу.

– О, дорогая, слава Богу, с тобой все в порядке.

Она вошла в крохотную прихожую. Шейла не вымолвила ни слова, отсутствующим взглядом уставившись на подругу. Лорна ужаснулась: Шейла выглядела старухой – она словно сгорбилась, глаза ввалились.

– О, Лорна, не знаю, что бы я без тебя делала. – Разрыдавшись, Шейла бросилась в ее объятия.

Лорна дала ей время успокоиться.

– У тебя, надеюсь, есть что-нибудь выпить? – спросила наконец она.

Шейла встрепенулась.

– Прости, пожалуйста, и о чем это я думаю? Ты проделала такой путь, а я даже не предложила тебе сесть, – слабым голосом произнесла она, вытирая глаза мокрым от слез носовым платном.

– Надеюсь, у тебя в запасе есть еще платки, – заметила Лорна. – Мне, видимо, надо было прихватить с собой немного.

– Теперь, когда ты со мной, я быстро успокоюсь, – сказала Шейла, но в голосе ее не было уверенности.

– Конечно, успокоишься, – ответила Лорна и деловито прошла на кухню. Шейла медленно двинулась за ней. Из холодильника Лорна достала бутылку белого вина. – Стаканы? – обернулась она к Шейле. Пока Шейла искала стаканы, Лорна, ловко орудуя штопором, открыла бутылку. Наполнив стаканы, она протянула один Шейле. – Выпей, тебе это необходимо. – Шейла послушно последовала совету подруги. – Тебе, наверное, неприятно будет это слышать, но придется, – продолжала Лорна. – Все мужчины – дерьмо самое настоящее. У большинства из них есть хобби. Одни скачут верхом, другие смотрят футбол, третьи просто пьянствуют; этот же трахает баб. Не смотри на меня так, не думаешь же ты, что была у него первой? – Лорна сделала паузу, увидев, с каким ужасом смотрит на нее Шейла. – Сколько лет ты работаешь в департаменте? Три года? – Шейла печально кивнула. – И ты ничего не знала об этом типе? Девочка моя милая, могла бы расспросить Габби Фостер – она бы кое-что поведала тебе; Анита – как ее, забыла, ну, знаешь, эта рыжая головка из сельскохозяйственного сектора, тоже могла бы дополнить.

– Ты имеешь в виду Габриэллу из отдела финансов?

– Именно.

– Но ее даже нельзя назвать привлекательной, – удивленно произнесла Шейла, теперь уже сомневаясь, хорошо это или плохо.

– Верно, но у нее роскошные каштановые волосы.

– Как странно…

– Что?

– И у всех примерно одинаковый оттенок волос. – Шейла на время забыла о своем горе, увлекшись сопоставлением.

– Ничего странного. Мужчины часто западают на определенный тип женщин, ты разве не замечала? А доказательство этому можешь отыскать в газетах. Я знаю, ты не покупаешь их, но уверена, что ты не пропустила последних новостей о рыжеволосой красавице Леони О'Брайен и ее тайном бывшем любовнике, который, по слухам, занимает какой-то министерский пост.

– Но как узнала об этом ты? Я ведь никогда не говорила об этом, – изумилась Шейла.

– Я-то что, а вот ты как узнала? Разве от него? Он ведь тебе не доверил свою тайну. Впрочем, это было бы глупо и опрометчиво с его стороны.

– Конечно, нет. Мы никогда не обсуждали личные проблемы. Правда, он как-то упомянул в разговоре, что у него возникла проблема с какой-то девчонкой, которая пытается раскопать что-то в его прошлом. Когда же я увидела заголовки в "Глоуб" о Леони О'Брайен, мне все стало понятно.

– А о жене своей он вообще ничего не говорил? – полюбопытствовала Лорна.

– Нет, почти нет. Но сегодня я с ней встретилась…

– Что?!

– Да, это было ужасно. Я абсолютно уверена в том, что она меня узнала.

– Ты шутишь?

– Это было написано на ее лице. Мы с ней случайно столкнулись в одной лавке, это невероятно. Мы встретились взглядами и тотчас же поняли друг друга.

Лорна громко присвистнула.

– Она дала мне вот это. – Шейла подняла с пола подушку.

Лорна опять присвистнула, на этот раз от восхищения.

– Она дала тебе это? – удивленно спросила она, внимательно разглядывая подушку. – Но это же антикварная вещица, очень дорогая.

– Я знаю. Она заплатила за нее двести пятьдесят фунтов, – сказала Шейла. Когда она подумала о жене Симона, ее глаза вновь затуманились слезами.

– Зачем она тебе ее дала? Она, должно быть, помешана на филантропии.

Шейла расплакалась.

– Мне кажется, она всучила ее мне в качестве утешительного приза.

– О, дорогая, не начинай все сначала. Он вовсе не стоит твоих слез.

– Я любила его.

– Ерунда, – отрезала Лорна. – Ты не можешь любить такого говнюка.

– Могу, – шмыгнула носом Шейла.

– Ну, тогда с тобой будет все в порядке, – деловито произнесла Лорна. – Таких вокруг полно. Так что замена отыщется очень скоро.

Шейла невольно улыбнулась.

– Но мне не нужна замена. Я хочу только его. Я уже не найду такого, как он.

– Искренне надеюсь на это, – без тени сочувствия заметила Лорна. – Я ни в коем случае не хочу повторения подобной сцены через полгода.

Шейла шумно высморкалась и взглянула на Лорну.

– Знаешь, ты права. Он мерзавец.

– Это уже лучше, – одобрила Лорна.

– Я в самом деле так думаю. Ненавижу его. Мы только позавчера были с ним в постели, а сегодня я уже получаю распоряжения от его секретаря по телефону. Можешь поверить?

– А какого черта тебя вообще занесло на это торжество? – удивилась Лорна.

– У меня было приглашение. В конце концов, это же наш местный праздник.

– Но ты ведь могла предположить, что наткнешься на них обязательно.

– Знаешь, меня всегда так возбуждал риск, страх, что в любой момент все может открыться. Боже, как я ненавижу его!

– Повторяй это почаще.

– Я ненавижу его… и я ему отомщу, – с угрозой в голосе произнесла Шейла.

Лорна серьезно посмотрела на нее.

– Дорогая, я надеюсь, ты не наделаешь глупостей, о чем потом придется жалеть.

– А что мне терять? – с вызовом ответила Шейла. Повисла пауза.

– Шейла, ты ведь не пойдешь в газеты? Это было бы слишком унизительно и недостойно…

– Я найду способ. – В глазах Шейлы зажегся опасный огонек.

– Не стоит, – хладнокровно произнесла Лорна. – Месть никогда не приносит удовлетворения, ты же знаешь. По-моему, поддавшись этому искушению, люди только причиняют себе новую боль.

– Ну, по крайней мере, это убережет от страданий какую-нибудь бедняжку. – Шейла была неумолима.

– Это уж точно, – сухо заметила Лорна. – И что же ты собираешься предпринять?

– Еще не знаю, но вряд ли ему это понравится.

– По-моему, он просто не стоит того, чтобы из-за него так рисковать. И к тому же ты забываешь, насколько он влиятелен. Получится так, что в результате пострадаешь ты.

Шейла на мгновение задумалась.

– Я могу насолить ему с помощью этой девушки, – вдруг сказала она.

– Что? Ты имеешь в виду его дочь? Дорогая, ты сошла с ума, оставь эту затею. Пресса разденет тебя до нитки, и ты наверняка потеряешь работу.

– Я и так ее уже потеряла, – жалобно произнесла Шейла. И вновь расплакалась. – Как я могу там оставаться? Видеть его – это свыше моих сил. Мне придется уйти…

Лорна поднялась и, подойдя к подруге, обняла ее.

– Ну же, дорогая, будь выше этого. Не позволяй ему считать себя победителем, докажи, что ты сильная и можешь за себя постоять.

На следующее утро Лорна, спустившись вниз, застала Шейлу в кухне уже одетой и за чашкой чая. Шейла взглянула на подругу, которая стояла в дверях еще в ночной рубашке.

– Извини, что не принесла тебе чаю. Я не хотела будить тебя. – По ее голосу можно было судить о том, что она уже вполне владела собой, хотя и выглядела бледной и измученной.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Лорна.

– Намного лучше, благодаря тебе, – пожалуй, чересчур бодро ответила Шейла. – Садись, выпей чаю. Я только что заварила свежий.

– Давно ты встала? – поинтересовалась Лорна.

– Не так чтобы очень. Уже ведь довольно поздно, ты знаешь? Почти одиннадцать.

– Боже, неужели? – изумилась Лорна и взглянула на часы, висевшие на стене. – Во сколько же мы легли?

– Боюсь, что не раньше двух, – печально ответила Шейла. – Извини, что я так задержала тебя, но мне было так хорошо с тобой. Спасибо тебе.

– А для чего же тогда нужны друзья? – сказала Лорна. – Ты бы сделала для меня то же самое.

– Я уже сделала, – улыбнулась Шейла. – Помнишь того гнусного типа – как его звали… Эдди? Тедди?

– Терри, – смутилась Лорна. – Какой мерзавец! Вот видишь, – торжествующе воскликнула она, – я когда-то сходила по нему с ума, а сейчас даже не могу вспомнить, как он выглядел.

– Он был отвратительным, – поддержала ее Шейла.

– Как бы то ни было, – сказала Лорна, пропустив мимо ушей ее замечание, – сегодня ты выглядишь более жизнерадостной.

Шейла подмигнула подруге и как-то странно посмотрела на нее.

– О, со мной все в порядке, – сказала она. – Признаю, что чувствую себя несколько помятой, да и вид у меня ужасный, но я полностью владею собой. – Голос ее звучал холодно и неестественно.

– Что ты надумала? – подозрительно спросила Лорна.

У Шейлы заблестели глаза.

– Сегодня утром у меня состоялся интереснейший разговор.

– С кем?

– Я звонила в Рим, – беспечно сказала Шейла. – В "Отель д'Умберто", если быть точной. И говорила с мисс Амандой Уиллоуби.

– С нем?

– С дочерью этого негодяя Симона, разумеется.

– О, нет! Шейла, скажи, что ты шутишь! – ужаснулась Лорна.

– Нисколько. Она была в восторге от нашей беседы. Очень скоро мы с ней встретимся – на следующей неделе она отправляется в Лос-Анджелес и сделает остановку в Лондоне. Я встречу ее в аэропорту.

Она сразу же обратила внимание на его запястья: сильные, загорелые и мужественные, опушенные мягкими черными волосами, которые эффектно контрастировали с золотыми часами на руне. Рукава его бледно-голубой джинсовой рубашки были закатаны до локтей – да, именно запястья привлекли ее внимание с первого взгляда.

Леони сидела в кресле в ожидании, когда закончат установку света перед съемкой только что отрепетированной сцены. Действие ее происходило ночью, в спальне, и от Леони требовалось лишь притворяться спящей в огромной кровати резного дуба на белоснежных подушках под роскошным пуховым одеялом. Сценарий предполагал, что среди ночи ее героиня внезапно просыпается от странного шума и тянется к кинжалу, спрятанному под кроватью. Блистательная мадам де Ротсэй, известная в своем кругу как Мари-чертовка – злодейка-обольстительница, искусно владела холодным оружием и всегда держала его под рукой.

Леони была довольна собой. С Робом они помирились, забыв обиды в страстных объятиях и жарких поцелуях. Ночью Роб был нежным и любящим, как никогда, и к Леони вновь вернулись спокойствие и уверенность. Но стоило ей появиться на студии и увидеть Дэйва и Дерека, как в памяти тут же ожили воспоминания об их разговоре. Ей показалось, что они даже обменялись многозначительными взглядами, когда кто-то из актеров шутливо поинтересовался их с Робом сексуальным благополучием. Она расхохоталась вместе со всеми и ответила что-то остроумное, но прежние страхи вернулись. Аманда уверяла ее, что переспала с Робом; Дэйв и Дерек заметили, что он ею заинтересовался; и Дерек видел, как они вместе исчезли с вечеринки.

Какая же она дура! Поверила Робу, потому что очень этого хотела. Но все говорило за то, что он ей солгал. Он был близок с Амандой. С Амандой! Ее дочерью! Леони почувствовала, как подступает слабость. Боже праведный, и это всего лишь за несколько дней ее отсутствия. Что же будет, когда работа разлучит их надолго? Можно ли тогда надеяться на его верность?

Дурные предчувствия давно уже одолевали ее. И в их отношениях возникла некоторая напряженность. Это чувствовал и Роб, хотя и связывал это с ее чрезмерной усталостью от работы над ролью. Леони пыталась забыть о своих сомнениях, но всякий раз, когда он дотрагивался до нее, ласкал ее груди, целовал шею, касался поцелуями ее губ, она невольно думала о том, что то же самое он проделывал с Амандой. Воображение рисовало придуманные ею самой картины, она пыталась прогнать этих призраков, но тщетно. К счастью, она не предполагала, несколько близка к истине.

На запястья она взглянула не сразу – сначала она почувствовала удивительно приятный аромат свежевыстиранного хлопка и едва уловимый, изысканный запах дорогого лосьона. Леони бросила взгляд на стоявшего рядом мужчину и вот тогда обратила внимание на запястья. Она видела его впервые и предположила, что он, должно быть, чей-то дублер, приглашенный в последнюю минуту. На вид ему было чуть за сорок; глубоко посаженные голубые глаза смотрели живо, темные волнистые волосы были тронуты сединой; он был высок, с широкой мускулистой грудью и… эти запястья. Что в них было такого притягательного? Пожалуй, сочетание силы и нежности. Эти руки могли защитить, схватив тяжелый меч, и могли ласково убаюкать в ночи. Леони словно загипнотизированная неотрывно смотрела на них, в то время как незнакомец стоял рядом, разглядывая площадку. Ее глаза были на уровне его рук; большими пальцами он оттягивал карманы джинсов. Леони невольно скользнула взглядом по его бедру и ощутила знакомое волнение. "Что я делаю? – с ужасом подумала она. – Откровенно разглядываю незнакомого мужчину. И мне он нравится! Боже, но как же Роб?" Прозвенел звонок.

– Последняя репетиция. Прошу на сцену. – Леони мгновенно поднялась и направилась на площадку. Уже давно она усвоила, что на съемке дорога каждая секунда – все стоило денег. Она забралась в постель и тотчас же забыла обо всем на свете, сосредоточившись на работе.

– Так, все нормально, начинаем, – прозвучал голос Дерека.

– И… мотор!

Воцарилась полная тишина. Леони притворилась спящей, камера медленно скользила по спальне, подползая к окну.

– Шорох под окном, – тихо сказал Колин, и кто-то щелкнул оконной задвижкой. Леони, она же мадам де Ротсэй, в тот же миг открыла глаза и взглянула на решетку, сквозь которую струился лунный свет. Очень медленно она потянулась за кинжалом, спрятанным под кроватью. И со сверкающим лезвием в руках с диким криком соскочила с постели.

– Стоп, – скомандовал Колин. – О'кей, давайте сделаем дубль.

– Все на сцену, – заревел Дерек. – Последние приготовления. – Гример и парикмахер бросились к Леони и принялись ее прихорашивать уже в сотый раз за утро. Она смиренно стояла, пока они колдовали над ней. К ним подключился и костюмер, занявшийся складками и оборками ее ночной рубашки. – Давайте быстрей, – поторапливал Дерек. – Мы хотим до ленча отснять эту сцену.

Леони вернулась в постель.

– О'кей, съемка! – заорал Дерек. Прозвенел звонок. – У тебя все в порядке? – обратился Дерек к осветителю.

– Все отлично, – раздался голос из темноты.

– О'кей, начали.

– Кадр сто двадцать один, дубль первый.

Щелкнула хлопушка, и на мгновение воцарилась тишина. Колин взревел:

– Мотор!

Леони спала, камера скользила по комнате. На этот раз крупным планом сняли оконную задвижку. Раздался шум за окном. Леони открыла глаза. Нашарив кинжал, она выскочила из постели и вскрикнула.

– Снято! – рявкнул Колин. – Хорошо сработано, – сказал он Леони слегка удивленным голосом. Ему было несвойственно расточать похвалы в адрес актеров. – Ныряй обратно в постель, пока они фокусируют камеру, сейчас снимем крупный план.

– Камера готова, – объявил оператор.

– Хорошо, – сказал Колин. – Снимаем крупный план – реакция героини на шум в окне. Можете его воспроизвести, пока мы работаем с героиней, – добавил он, обращаясь к Дерену.

– Конечно. Леони, оставайся на месте. Мы сейчас будем готовы.

В ожидании съемки Леони лежала в постели, предаваясь раздумьям; внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Она прищурилась и вгляделась в темноту. Да, она была права. Красивый незнакомец, которого она приметила до начала съемки, с легкой ироничной улыбкой наблюдал за ней. Она посмотрела на него, и желание обожгло ее горячей волной. Леони вдруг поняла, что хочет его, здесь, сейчас, в этой постели. Представив его загорелое мускулистое тело рядом, среди этих кружевных подушен, утопающим в воздушной перине, она почувствовала непреодолимое искушение. Он все смотрел на нее, и она была уверена, что читал ее мысли. Щеки заполыхали. Надо непременно выяснить, кто он.

– О'кей. Все готово.

– Начали?

– Можно. Лео, все то же самое.

– Хорошо, – ответила она, собравшись с силами.

– Первый дубль. – Началась съемка, но оператору не понравился свет. Возникла короткая пауза, пока меняли светоустановку.

– Еще раз, – сказал Дерек. Леони не смела вновь взглянуть в сторону незнакомца. Сделали еще один дубль, и все были счастливы. – Перерыв на ленч! – прокричал Дерек. – В час сорок пять всем быть в гримерной!

Переступая через кабели, Леони направилась к своему креслу.

– Ты пойдешь в буфет, – спросил Дерек, – или заказать тебе что-нибудь сюда?

– О, Дерек, ты ангел. Если бы кто-нибудь смог принести мне салат, было бы замечательно.

Уединившись в своем фургончике, Леони сняла ночную рубашку и переоделась в шелковое кимоно. Она оглядела себя в зеркале: щеки ее пылали, влечение к чужому мужчине зажгло ее страстью, и совладать с этим было свыше ее сил. Если бы только Роб был сейчас рядом. Ей нужно было удовлетворить свою похоть, и немедленно. Груди ее налились, лоно пульсировало. Что происходит? Она взяла со столика расписание съемок и принялась изучать его. Днем ей предстояло играть сцену схватки с непрошеным гостем, явившимся через окно. Сцена была практически без диалогов, но трудной для съемки. Стук в дверь прервал ее мысли.

– Войдите, – сказала Леони, не отрываясь от бумаг. Дверь щелкнула и вновь закрылась.

– По-моему, вы проголодались, – сказал странный мужской голос. Леони подняла изумленный взгляд. В дверях стоял все тот же незнакомец. Поставив на туалетный столик маленький поднос с едой, он взглянул на нее.

– Вы очень любезны, – сказала она, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Губы ее приоткрылись, дыхание заметно участилось. Он сделал пару шагов и приблизился к ней. Опустив взгляд на его бедра, она невольно провела языком по пересохшим губам.

– Вы самая красивая женщина из тех, кого я встречал в своей жизни, – сказал он.

Словно повинуясь какой-то непреодолимой силе, Леони двинулась ему навстречу, не отрывая взгляда от его лица. Подойдя совсем близко, она быстро и умело расстегнула ему пояс, изогнувшись, встала на колени и медленно расстегнула пуговицы на джинсах. Член его напрягся и горел, и на трусах она заметила влажное клейкое пятно. Осторожно высвободив пенис из тесных джинсов, она нежно оттянула крайнюю плоть и потерлась губами о головку. Он застонал, и ее язык запорхал, пока наконец она не взяла пенис в рот. Словно не в силах более терпеть, незнакомец притянул Леони к себе и впился в ее губы жадным поцелуем. Спустив с ее плеч рубашку, он провел пальцем по крутому изгибу бедра и нежно высвободил груди. Какое-то мгновение он восхищенно разглядывал их, потом, наклонив голову, игриво пробежал языком по соску и взял его в рот, повергнув ее в экстаз. Еще мгновение – и он подтолкнул ее к кушетке, опытными движениями стягивая с нее кружевные трусики. И вот он в ней, и оба охвачены бушующим пламенем страсти. Леони не могла припомнить, чтобы когда-нибудь она испытывала такое животное желание. Такой сексуальной гармонии тоже ни с кем не было.

Закончив бурным оргазмом, они лежали на кушетке, обнаженные и обессиленные, все еще не разомкнув объятий.

– Вот и мой ленч, – пробормотала Леони.

Он рассмеялся.

– Ты – богиня секса, – откровенно признался он.

– Спасибо. – Они разомкнули руки, и Леони села, свесив ноги с кушетки. – Хочешь что-нибудь? – спросила она, указывая на поднос с едой.

– Большое спасибо, но мне, пожалуй, пора. – Он встал и потянулся за джинсами.

Леони наблюдала. У него было очень красивое тело.

– Как тебя зовут? – спросила она, немного смутившись.

– Лэрри, – ответил он. – Я еще загляну к тебе, попозже. – Он ухмыльнулся, застегнул ремень и вышел.

Леони почувствовала себя необыкновенно бодрой, она словно вернулась к жизни. Ей вдруг стало совершенно наплевать, было у Роба с Амандой что-то или нет. Она тоже изменила ему, и это принесло ей неожиданное облегчение и удовлетворение. Взглянув на себя в зеркало, она решила, что требуется кардинальное вмешательство гримера и парикмахера. Всклокоченная, помятая, раскрасневшаяся – вид у нее был явно не для сцены. Протерев лицо ваткой, смоченной в масле, она удалила остатки грима, одновременно с жадностью проглатывая принесенную еду. Без четверти два она вновь облачилась в костюм и легкими шажками направилась в гримерную.

– Вы только взгляните на меня! – воскликнула Леони. – Я заснула и встала, похожая черт знает на кого. Пришлось снять весь грим, чтобы можно было сделать все заново.

– Хорошо, – ответила Бетти, старший гример, на редкость милая женщина. – Это даже лучше, когда днем накладываешь свежий грим.

В два часа ровно Леони уже была на площадке, сияющая и готовая к работе.

– Леони, ты знакома с Лоуренсом Трентом? Он играет злодея, который проникает в твою спальню, – донесся до нее голос Колина.

Леони обернулась – перед ней стоял ее недавний соблазнитель. Он был в рыцарской одежде и выглядел – если такое возможно – еще более красивым в грубом замшевом с кожаными вставками жакете и кожаных брюках, заправленных в высокие сапоги. Жанет был расстегнут, и под ним просматривалась белая рубашка и загорелая мускулистая грудь. С приклеенными усами и бородой, с длинными кудрями, в беспорядке ниспадающими на плечи, он с улыбкой смотрел на Леони.

– Мы с мисс О'Брайен уже коротко знакомы, – непринужденно произнес он, протягивая руку.

– Да, действительно, – сказала Леони, отвечая на пожатие – твердое и уверенное, от которого она ощутила слабость в коленях. – Рада вновь вас увидеть.

– О'кей, всем приготовиться, – прокричал Дерек. – Давайте-ка посмотрим, что у нас тут вырисовывается.

Остаток съемочного дня Леони провела в объятиях Лэрри Трента – то он, пригвоздив ее к постели, лежал сверху, то она склонялась над ним, лежавшим на полу, приставив к его горлу кинжал. Они боролись, шпыняли друг друга, колотили кулаками. Сцену схватки на кинжалах поставил итальянский режиссер, работавший с Карло. Она была эффектной и довольно несложной, но после многих дублей Леони почувствовала усталость. К концу дня, когда сцену все-таки отсняли, она была уже совершенно без сил.

– Мисс О'Брайен, с вами было необыкновенно приятно работать, – сказал ей Лэрри, когда на площадке почти никого не осталось. – У меня сегодня денек – что надо.

– Да, – улыбнулась она ему. – У меня тоже. Как-нибудь надо это повторить.

12

Билл наблюдал за Леони со смешанным чувством гордости и сожаления. Какой же он был дурак, что потерял ее. Пятнадцать лет назад он, молодой голливудский лев, выбрал себе в подруги самую обольстительную в голливудских джунглях молодую львицу. Но союз этот был обречен, поскольку именно она, львица, ходила на охоту и приносила в дом добычу. Он чувствовал себя ущемленным, завидовал чужому успеху и хватке. Это он сделал Леони, но она превзошла своего учителя. Билл вздохнул и удрученно покачал головой. Такой, как она, больше не будет. И в душе его навсегда останется неутоленный голод.

Когда она в первый раз ушла от него, он ощутил гнетущую пустоту, которую пытался заполнить, кидаясь на всех подряд голливудских красоток – а таких было много, молодых, полных надежд, рассчитывавших с его помощью пробиться в кино. Он грубо играл на их иллюзиях, но, хотя диета и была бесспорно приятной, голод все равно давал о себе знать. Никто и никогда не смог ему заменить Леони. Было в ней что-то сверхъестественно притягательное.

Он никогда не забудет их первой близости. Это случилось после вечеринки, на которой они познакомились, когда он привез ее в свой дом в Малибу и они проболтали несколько часов подряд. Когда же она сказала о своем желании прогуляться на рассвете по океанскому берегу – совсем как Скотт Фитцджеральд, сказала она, – они отправились бродить по пескам. Сейчас он уже не мог вспомнить, как именно все произошло, но до сих пор в памяти было живо то изумление, которое он испытал, когда, нежно сняв с нее платье, увидел ее роскошное тело. Никогда прежде он так не хотел женщину; он жаждал обладать этим телом. Уложив ее на песок, он долго любовался ее безупречными формами. Но даже и тогда, когда овладел ею, прочувствовал каждую ее клеточку своим языком и губами, наполнил своим семенем, даже тогда, как и потом, когда стал ее мужем, по-настоящему так и не завладел ею.

Они часто занимались любовью на берегу, это стало для них своеобразным ритуалом. И вот сейчас она смотрела в глаза другого мужчины, смеялась вместе с ним, открыто проявляя свое влечение к нему. Билл смотрел на нее и Роба и пытался представить их вдвоем на берегу. И внезапно его кольнуло: а ведь они наверняка не занимались любовью в песках, на рассвете, в Малибу, как Скотт и Зельда. Это принадлежало только им двоим – ему и Леони, и мгновения их далекого счастья неповторимы. И все же его терзала одна и та же мысль: другой такой женщины в его жизни уже не будет.

– По-моему, ты нащупал великолепную комбинацию, Уильям, – донесся до Билла чей-то голос. Он очнулся от своих грез. Шум вокруг стоял оглушительный. Как ему удалось на время отключиться, оставалось загадкой.

"Ла Моска" трещал по швам. Сегодня здесь собралась вся съемочная группа; были и Марвин с Томми, прилетевшие в Рим накануне. Праздновали завершение съемок; обед оплачивал Марвин. Он остался доволен черновым вариантом картины, который прислали ему в Калифорнию, и особое впечатление произвел на него новый дуэт – Роба и Леони. Поговаривали, что Марвин уже планировал пригласить их обоих в свой будущий фильм и что, вполне возможно, возьмут и всю команду "Мечей на закате".

Лишь накануне вечером они, поработав сверхурочно, отсняли последние кадры, и теперь весь фильм уже был на пленке. Американцы были в восторге, и Билл знал, что своим успехом картина обязана его идее заменить Карло и ввести в действие героиню Леони. Биллу это казалось совершенно естественным. И только сейчас он понял, что во время съемок Леони изо всех сил старалась держаться в тени, предоставляя Робу возможность блеснуть в картине. Билл почувствовал укол ревности: ради него она не пошла бы на такую жертву. Их брак был обречен не только из-за его пагубных пристрастий к алкоголю и женскому полу, но и в силу того, что Леони не была готова хотя бы изредка уступать ему, мешала ему самоутвердиться. Хотя нет, и Билл вынужден был признаться в этом себе, – женщины и алкоголь были его слабостью всегда, еще до знакомства с Леони. А ее успех оказался лишь хорошим предлогом для того, чтобы вернуться к старым холостяцким привычкам; если бы только он был сильнее, они до сих пор были бы вместе.

– Билл? – В голосе, обращенном к нему, уже сквозило нетерпение.

– Ммм? Извини. Ты что-то сказал?

– Я говорю, по-моему, ты нашел формулу успеха. – Голос принадлежал Марвину. – Из них получился славный дуэт, не так ли?

– Да, – ответил Билл, грустно улыбнувшись.

– Они творят просто чудеса, появляясь на экране вместе, – заметил Марвин.

– Что ж, я когда-то писал удачные сценарии для Леони, – сказал Билл, – может, нам и удастся вернуть былые победы.

– Не вижу ничего такого, что могло бы вам помешать, – замурлыкал Марвин. – Ты чертовски хороший писатель. – Билл втайне был польщен столь лестным отзывом. Он уважал Марвина и ценил его мнение. Старикан выпустил много замечательных фильмов – пусть не все они были призерами "Оскара", но отличались добротностью, хорошими сценариями и превосходной съемкой – все это говорило о том, что у Марвина отменный вкус. – Когда-нибудь нам, может, и удастся завоевать парочку "Оскаров", если постараемся, – продолжал Марвин, словно читая его мысли. – Что скажешь? Как тебе идея дальнейшего сотрудничества?

– У тебя есть что-нибудь на примете?

– Ну, так, крутятся кое-какие мыслишки. Очень скоро я буду готов посвятить тебя в свои планы.

– Держи меня в курсе.

– Договорились. Когда мы сможем увидеться?

Послезавтра мы возвращаемся в Лос-Анджелес. А у тебя какие планы?

– Я подумывал о том, чтобы задержаться ненадолго в Риме. Меня с этим городом слишком многое связывает – ностальгия по шестидесятым… Феллини, Де Сика…

Марвин улыбнулся. Билл был большим энтузиастом кино, и Марвина это всегда привлекало в нем.

– Давай не забывать и о Висконти, – добавил он.

– Разве я могу забыть?

– Итак, как насчет моего предложения? – Марвин хотел заполучить Билла сейчас же, пока представлялась возможность. Такой сценарист был нужен ему позарез для успешного осуществления далеко идущих планов, хотя Марвин и сознавал, что Билл был отъявленным сукиным сыном и что вдохновение его могло быстро улетучиться, сменившись очередной депрессией. Однако профессиональное чутье подсказывало ему, что со сценарием Билла, умелой режиссурой и правильно подобранной музыкой его фильмы смогут побить все кассовые рекорды. Сразу же по приезде в Лос-Анджелес Марвин собирался встретиться с популярным молодым композитором, который мог бы так переложить мелодию семнадцатого века, что жители века двадцатого нашли бы ее божественной. Марвин уже загорелся новыми идеями; он понимал, что после "Мечей на закате" Леони вновь обретет былую громкую славу, а с Робом они станут поистине "горячей" парочкой. Из этого можно было бы извлечь максимальную выгоду. Прежде всего успех этого фильма облегчит ситуацию с финансированием научно-фантастической картины. Дела определенно шли в гору, а с Биллом тем более можно было рассчитывать на грандиозный успех в будущем. Парень явно тянул на "Оскара", ему нужно было лишь подкинуть хороший сюжет и подобрать беспроигрышную звезду. Марвин не сомневался, что дуэт Билла-сценариста и Джуда-продюсера будет непобедимой силой; оставалось лишь заарканить Билла.

Он взглянул на Леони; ее глаза сияли. О чем думает эта женщина? Намерена отказаться от блестящей карьеры – во имя чего? Любовь, предположил Марвин. Что ж, любовь – штука забавная. Взгляд его переместился на Томми, который увлеченно болтал с молодым миловидным осветителем. Томми был разочарован тем, что сегодня с ними не оказалось Джованни, которого он видел на студии накануне, но для него в любом случае это была бы пустая трата времени, подумал Марвин. Он уже был наслышан о Джованни и Берил от Леони и Роба.

– Ты ни за что не поверишь, Марв! Знаешь Джованни, дублера Роба? Он намерен стать платным компаньоном одной англичанки, Берил Уиллоуби. Он познакомился с ней здесь, в Риме. Она – вдова. Как тебе это нравится?

– Компаньон! – фыркнул Роб. – Жиголо, самый настоящий жиголо. Она же ему в матери годится. – Роб не заметил, как Леони при этих словах поморщилась.

Марвин нашел новость занятной.

– Что ж, ему повезло, или, может, повезло ей.

– Да, – согласилась Леони, – отважиться на такие отношения непросто. Но, кажется, они оба довольны. Она мне говорила, что все свое замужество была попросту платной экономной. А сейчас впервые почувствовала себя свободной. К тому же они с Джованни договорились всего лишь на год – так она настояла, – что ж, пусть попробуют.

– Джованни клянется, что это любовь навеки, – перебил ее Роб. – Романтический дурак, ты не находишь?

– Кто знает? Все может быть, – ответил Марвин, сам в душе романтик. Иначе какого черта он возится с Томми, который годится ему в сыновья? Томми никогда не упускал случая пофлиртовать с симпатичными юношами, но Марвин давно смирился с этим. Он всегда считал, что, только предоставив Томми полную свободу, сможет удержать его возле себя, и до сих пор теория эта себя оправдывала.

Что ж, в общем и целом ситуация складывалась как нельзя лучше. Если бы еще удалось провернуть дельце с Биллом, Марвин вполне мог считать себя победителем. Несомненно, литературная обработка сценария, сделанная Биллом, в конечном счете в корне изменила первоначальный замысел авторов. Признавая добротность оригинального сценария, Марвин вместе с тем не мог не заметить, что в нем не было полета, и Джуд, кстати, обращал на это внимание еще в самом начале работы над фильмом. "Хотя ладно, Бог с ним, кассу он все равно сделает", – сказал он тогда. А куда, собственно, запропастился Джуд? Он остался в отеле, сославшись на то, что ждет важного звонка из Калифорнии, но прошел уже час, а Джуда все не было. Проклятье! Он так нужен сейчас. Билла необходимо уломать до их отъезда в Лос-Анджелес.

Марвин твердо Берил в то, что все дела надо оговаривать за столом, и сейчас был как раз подходящий момент. В то время как Марвин был хорош по части светской беседы, Джуд славился своим умением прижать человека к стенке. Марвин уже собирался было предпринять новую атаку на Билла, как вдруг в дверях ресторана показался Джуд. Лишь только взглянув на его лицо, Марвин понял: что-то случилось.

Сердце защемило, но он радостно замахал Джуду, призывая его присоединиться к компании. Сидевшие рядом с Марвином обернулись, чтобы взглянуть на нового гостя. Леони воскликнула:

– О, наконец-то! Боюсь только, что мы начали, не дождавшись тебя… – Она осеклась, увидев выражение его лица. – Что-то произошло? – взволнованно спросила она. – С Бетти все в порядке?

Бетти, жена Джуда, осталась дома, в Лос-Анджелесе, поскольку не любила летать самолетами. Кроме того, она вечно страдала какими-то недугами и плохо переносила шумные компании – знаменитые мигрени Бетти портили любые застолья.

Однако Джуд, всегда отличавшийся изысканными манерами, проигнорировал Леони. Он прошел прямо к Марвину; в его руке была зажата газета. Леони не смогла разглядеть ее как следует, но тревожный холодок пробежал по телу. Сейчас от газет можно ждать лишь неприятностей, подумала она. Джуд наклонился и что-то шепнул Марвину, на лице которого тоже отразилось выражение крайней обеспокоенности. Он отодвинул стул и поднялся, намереваясь уйти.

– Прошу прощения, я отлучусь ненадолго, если позволите, – обратился Марвин к присутствовавшим за столом. – Возникла срочная деловая проблема. – И он проследовал за Джудом к выходу.

– Надеюсь, что ничего серьезного, – сказала Леони, взглянув на Роба. Легкая тень пробежала по ее лицу. Очередной удар сейчас, когда они уже преодолели столько трудностей, был бы величайшей несправедливостью.

– Деньги, – сказал Роб. В его голосе не прозвучало обеспокоенности, но он и не видел лица тех двоих. – Это вечная проблема. Но им нет нужды суетиться, мы же сделаем их сказочно богатыми, не так ли? – И он опять уткнулся в свою тарелку.

А за дверью ресторана американцы взволнованно обсуждали случившееся.

– Ты видишь в этом проблему? – резко спросил Марвин, прекрасно сознавая, что проблема действительно существует.

– Еще бы. Ты только взгляни на это, – и Джуд протянул Марвину газету.

Пока Марвин просматривал ее, повисло зловещее молчание.

– Боже праведный! – наконец произнес он. Джуд впервые за пять лет, что они работали вместе, услышал от Марвина обращение к Всевышнему.

– Я не могу поверить. Это несерьезно, – сказал Марвин, не отрывая изумленного взгляда от заголовков. – И подгадали как раз к тому моменту, когда мы объявили о выходе новой картины. Мы можем обратиться в суд?

Джуд прислонился к стене и засунул руки глубоко в карманы.

– Думаю, что нет, – произнес он. – У меня такое чувство, что все это правда или, во всяком случае, очень близко к ней.

– Ты шутишь.

– Вчера во время съемки я говорил с Дэйвом. Он весьма недвусмысленно намекнул на нечто подобное.

– С чего это он вдруг?

– Я поинтересовался, как ведут себя Роб и Леони в рабочей ситуации.

– И?..

– Он сказал: прекрасно, просто замечательно, если только не считать небольшого скандала по поводу той девчонки, с которой флиртовал Роб. Марвин фыркнул.

– Флиртовал! Эта статья категорично утверждает об изнасиловании. – Он вновь уткнулся в газету; его лицо еще больше нахмурилось. – Нужно показать Леони. Мы не можем утаивать это от нее. Ты уже с кем-нибудь говорил?

– Я связался со знакомым адвокатом, который специализируется на подобного рода делах. Вот почему я так задержался. Он не слишком-то обнадежил меня, сказал, Робу повезло, что девчонка не обратилась в полицию.

– Проклятье! – вскипел Марвин. – Этого нам только не хватало.

– Единственное, чем он меня успокоил, так это тем, что девчонка, судя по всему, не намерена дальше преследовать Роба. Скорее всего, она получила кругленькую сумму от газеты за свою исповедь.

– Я думаю! – согласился Марвин. – Итак: что мы предпримем?

– Надо объясниться с Робом. У нас нет выбора. Марвин застонал.

– Так хорошо начал вырисовываться новый проект. Ты не думаешь, что это сильно повредит нам? – с надеждой в голосе спросил он.

– Есть вероятность, но даже если все окажется правдой, самое худшее, по-моему, уже произошло.

Марвин нехотя направился к дверям ресторана.

– Веселье в разгаре, – криво ухмыльнувшись, произнес он.

Шейла Маккензи и Аманда Уиллоуби с интересом разглядывали друг друга, сидя за чайным столиком в отеле "Альбермарле". Шейла умышленно выбрала для встречи этот отель – именно здесь началась когда-то драматическая история ее любви. Здесь Симон впервые изменил с ней Элизабет, и вот – круг замкнулся, и теперь Симону предстояло испытать на себе предательство близкого человека. С каким-то странным удовлетворением Шейла отметила про себя, что прошло ровно полгода с того дня, как она стала любовницей Симона.

– Какой чай вы предпочитаете – китайский или индийский? – спросила она.

– Индийский, благодарю вас. – Аманда была заинтригована. Эта женщина разыскала ее по телефону в Риме и уверила, что имеет очень выгодное предложение, касающееся ее отца, Симона Брентфорда. Она особо намекнула на абсолютную конфиденциальность. Иначе ни о какой сделке не могло быть и речи.

– Думаю, нам надо бы подкрепиться. Как вы смотрите на то, чтобы заказать сандвичи с огурцами? – улыбнулась Шейла своей гостье.

– Замечательно, – улыбнулась в ответ Аманда. Женщина производила приятное впечатление, но в ее поведении угадывалась скрытая нервозность, и это настораживало.

К столику подошел официант.

– Чашку индийского и чашку китайского чая, сандвичи с огурцами и немного пирожных, пожалуйста.

– Хорошо, мадам. – Официант кивнул головой и отошел.

– По-моему, мы вправе позволить себе некоторые излишества, – вновь улыбнулась Шейла. Аманда никак не могла взять в толк, к чему понадобилось этой женщине встречаться с ней. Что уж такого могла она рассказать, что стоило бы хороших денег? Ведь ей должно быть известно, что свою историю Аманда уже продала в газеты. Кстати, чек на тридцать тысяч фунтов ей вручили в аэропорту Хитроу именно сегодня утром. Как бы то ни было, эта Шейла Маккензи вовсе не смахивает на журналистку.

– Осмелюсь предположить, что вас одолевают некоторые сомнения по поводу нашей встречи, – тихо сказала Шейла, словно угадав ее мысли. Хотя в чайной, кроме них, никого не было, обе они предпочитали говорить полушепотом.

– Да, вы правы, я действительно в недоумении, – с притворной скромностью ответила Аманда, решив на сей раз изображать саму невинность.

– Прежде всего вы должны обещать мне, что никогда и никому не обмолвитесь и словом о нашем разговоре. Иначе я ничего не смогу вам рассказать.

– Конечно, – тотчас же ответила Аманда, подумав про себя, что женщина чересчур доверчива или наивна. – У меня и в мыслях нет выдавать кому-либо чужие секреты.

– Не сомневаюсь в вашей искренности, но, чтобы быть абсолютно уверенной, – сказала Шейла, протянув руку к чемоданчику, стоявшему рядом со стулом, – я бы хотела, чтобы вы прочли вот это… – Она щелкнула замочком и достала документ, который и вручила Аманде. Девушка взяла его и принялась изучать. Это было типовое обязательство по неразглашению конфиденциальных сведений. В нем значилось:

"Я, Аманда Уиллоуби, настоящим обязуюсь никогда и ни при каких обстоятельствах не раскрывать источника информации, переданной мне сегодня".

Под текстом стояла дата: пятница, двадцать девятого июня, и было оставлено место для подписей Аманды и свидетеля. Ознакомившись с бумагой, Аманда вопросительно взглянула на свою собеседницу.

– Что все это значит? – надменно спросила она. Ей начинало казаться, что ее перехитрили.

– Мера предосторожности, гарантия, если хотите, что мои интересы будут соблюдены. Если вы согласны, я бы хотела, чтобы вы подписали этот документ в присутствии свидетеля. Как только вы это сделаете, я сообщу вам некоторые сведения, которые вы затем сможете продать в газеты.

– Если в вашем распоряжении столь ценная информация, почему же вы сами не хотите продать ее? – тут же спросила Аманда.

– Потому что хочу сохранить анонимность, – прямо ответила Шейла.

– Тогда в чем же ваш интерес? – удивилась Аманда.

– Вы узнаете, как только подпишете это соглашение.

Аманда фыркнула.

– Но то, что вы мне предлагаете подписать, не имеет никакой юридической силы – такой бумагой нельзя заставить кого бы то ни было хранить секреты, это все равно что поверить на слово.

Шейла, как и многие ее предшественники, имевшие дело с Амандой, поняла, что девочка далеко не дура.

– А как насчет денег? – неожиданно спросила она.

– Что вы имеете в виду? – Голос Аманды прозвучал ровно, но в глазах зажегся огонек.

– Что, если я предложу вам деньги в обмен на ваше молчание в течение полугода? Это вас устроит?

– А что может помешать мне заговорить раньше – скажем, через три месяца или даже две недели?

– Вы не получите денег раньше, чем через шесть месяцев. Что скажете?

Подошел официант с подносом, уставленным едой, и Аманда воспользовалась паузой, чтобы повнимательнее рассмотреть свою визави. Перед ней сидела на редкость привлекательная женщина с роскошной темно-каштановой шевелюрой, безупречным цветом лица и янтарными глазами, которые сейчас смотрели строго и серьезно, но в любой момент могли зажечься озорными огоньками. На ней был летний костюм из бледно-розового хлопка – цвет, который, казалось, был совершенно не совместим с оттенком ее волос, но на самом деле сочетание получилось весьма эффектным. Женщина производила впечатление исключительно энергичной особы, и это, как показалось Аманде, было в ней самым привлекательным.

Официант, молодой и неопытный, явно нервничал. Очень долго сервировал столик, но даже когда он наконец удалился, Шейла не сразу возобновила прерванную беседу. Она принялась разливать чай.

– Вам с молоком? – вежливо спросила она.

– Да, пожалуйста, – ответила Аманда. И выждала мгновение, но Шейла так и не заговорила о деле. Тогда Аманда продолжила: – Меня заинтересовало ваше предложение. Расскажите поподробнее.

– Хорошо. Сахар? – Шейла протянула вазочку.

– Спасибо. Два кусочка. Вы сказали, что речь пойдет о моем отце.

– Да. Вы попробуете сандвичи?

– В какой мере ваше дело связано с моим отцом? – заметно нервничая, произнесла Аманда, не обращая внимания на блюдо с сандвичами.

– По-моему, вы излишне нетерпеливы. Сандвичи просто восхитительные, – заметила Шейла, надкусывая один.

– Да, – бросила Аманда. – Я нетерпелива, поскольку у меня не так много времени. – Она ухватила сразу два сандвича и жадно запихнула их в рот.

– Согласна. Итак, я хочу, чтобы вы вместо меня продали мою информацию. Я сообщу вам все подробности, а вы сами преподнесете их газетам. – Шейла улыбнулась. – Знаете, может случиться страшное несварение, если вы будете есть так быстро.

Аманда пропустила мимо ушей это замечание и подцепила еще пару сандвичей.

– И сколько же я получу за такую услугу?

– Это зависит от того, на сколько вы уговорите раскошелиться газеты. Поскольку мы с вами поделимся выручкой, я предлагаю пятьдесят тысяч фунтов.

Аманда, вспомнив свой предыдущий опыт общения с прессой, пренебрежительно заметила:

– В таком случае ваша информация должна быть просто сногсшибательной.

– Да, – сказала Шейла, улыбнувшись про себя. – Вы правы. Думаю, вы именно такой ее и сочтете.

– А что, если я продам ее и не поделюсь с вами выручкой?

– Вы оформите чек на имя третьего лица – агента, скажем так.

– Но, поскольку именно я продавец, я ведь могу договориться, что чек будет выписан только на мое имя, – логично предположила Аманда.

"Вот уж воистину дочь своего отца", – усмехнулась про себя Шейла. Хорошо, что она заранее подготовилась к беседе с ней.

– Вы так не сделаете, – сказала она с милой улыбкой. – Думаю, мне следует посвятить вас в некоторые аспекты моей служебной деятельности.

Аманда прищурилась и выжидала.

– Я работаю в правительственном учреждении, – продолжала Шейла, – и мне удалось немного покопаться в вашем прошлом. Я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете. Даже то, что вас привлекали к суду за хранение наркотинов. – Она вновь улыбнулась Аманде. – Мы-то с вами знаем, что это была не более чем ребяческая выходка, но смею заметить, что иммиграционные службы Соединенных Штатов весьма неодобрительно относятся к такого рода шалостям. У меня есть друзья в министерстве внутренних дел. Достаточно одного намека – и они тут же информируют американское посольство о вашем криминальном прошлом. Ваша виза будет немедленно аннулирована, и вас выдворят из страны как преступный элемент. – "Доверяй, но проверяй", – подумала про себя Шейла.

– О'кей, я согласна, – капитулировала Аманда. – Итак, вы хотите, чтобы я продала вашу информацию сейчас, но деньги я получу только через полгода. Хорошо, тогда давайте, выкладывайте поскорее, что уж у вас есть такого ценного.

– Я – любовница Симона Брентфорда, – просто сказала Шейла.

Аманда опешила.

– Вот как! Что ж, должна признать, что у него хороший вкус.

– Спасибо. Я бы хотела, чтобы вы рассказали прессе все, что обо мне знаете.

– Но это будет явно не на пользу его имиджу. Я имею в виду, что такое сообщение здорово навредит ему, если не сказать больше.

– Да, вы правы.

У Аманды заблестели глаза.

– Вы хотите погубить его, не так ли? Но почему?

– Реванш, – коротко сказала Шейла. На какое-то мгновение слово зависло в воздухе. Наконец-то обе женщины говорили на одном языке. – Он загубил мою жизнь, – продолжала Шейла. – Он бросил меня. Я не могу оставаться на службе, поскольку работаю в его министерстве, но даже если перейду на другую должность, все равно буду видеть его, а это невыносимо. Живу я тоже неподалеку от его дома. Сейчас я хочу продать свой коттедж и переехать. У меня появилась возможность начать совместный бизнес со своей подругой, но мне нужен первоначальный капитал – двадцать пять тысяч фунтов.

– Понимаю. – Аманде были близки переживания этой женщины. Ведь они во многом походили на ее собственные.

– И, кроме того, – тихо произнесла Шейла, взглянув на нее в упор, – кроме того, я беременна.

– Черт бы тебя побрал, парень, ты уже создал нам кучу проблем на этих съемках, – кипятился Джуд. Сейчас он уже вовсе не походил на того очаровательного мальчишку, каким его привыкли видеть, да и не пытался обуздать свой гнев. Шел в высшей степени неприятный разговор, и оба американца пилили Роба за его похождения, связанные с Амандой Уиллоуби.

– Послушай, – слегка обиженно произнес Роб, – я признаю, что немного переиграл…

– Ты определенно заигрался, – резко перебил его Джуд.

– Постой, – сказал Роб. Он почувствовал себя уязвленным. – Что ты хочешь этим сказать?

– Ты имеешь хотя бы малейшее представление о том ущербе, который ты нанес – и не только своей собственной карьере, но и репутации нашей компании? – спросил Джуд.

– Я всегда считал, что любая реклама хороша, – заметил Роб.

– Молодой человек, – вмешался Марвин. – Сейчас речь идет о том, что мы оказались в крайне сложной ситуации. И это нам вовсе не по душе. Именно из-за вас пришлось нести дополнительные расходы, поскольку картина вышла за рамки первоначально установленного бюджета. Мы были готовы…

– Это был несчастный случай! – вспылил Роб.

– У нас другие сведения на этот счет, – спокойно ответил Марвин.

– От кого? – со злостью воскликнул Роб.

– Вас это не должно волновать…

– Черт возьми, именно меня это и волнует. Ведь на карту поставлена моя карьера.

– Да и не только карьера, если я правильно понимаю ситуацию, – сказал Марвин, указывая на газетные заголовки, – но и ваша личная жизнь.

Роб помрачнел.

– Да, я очень сомневаюсь, что мои отношения с Леони выдержат такой удар. – Повисло молчание, словно все трое углубились в мысли о мрачном будущем Роба.

– Позвольте мне высказать ряд соображений, – наконец произнес Марвин. Роб и Джуд с надеждой взглянули на него. Оба они понимали, что дела плохи – гораздо хуже, чем можно было себе представить. Марвин же был лет на двадцать старше их обоих и наверняка лучше знал, как выпутаться из этой кризисной ситуации.

Переговорив за дверью ресторана, американцы вызвали Роба под предлогом важного телефонного разговора, касающегося страхового иска Карло в связи с несчастным случаем. Робу якобы необходимо было представить адвокату, нанятому для защиты интересов кинокомпании, свою версию событий. Леони возразила. Неужели дело было столь спешным? Ведь тем самым расстраивалось торжество. Но Джуд настоял на том, что вопрос следует решить немедленно, пообещав, что это не займет много времени. Праздничный обед наверняка завершится вечеринкой в их отеле или на квартире Леони, так что Роб вполне сможет присоединиться к ним позднее. Что же касается вопроса страховки, откладывать его решение невозможно, поскольку в ближайшие двадцать минут ожидается звонок адвоката.

Взглянув на лица американцев, Роб понял, что случилось нечто серьезное, но, когда Леони собралась идти вместе с ним, он настоял на том, чтобы она, как хозяйка стола, осталась. Молча Роб, Марвин и Джуд доехали в такси до отеля "Лоренцо де Медичи" и сразу же прошли в номер Джуда, где уже были приготовлены напитки. И, только когда они удобно расположились в креслах, Джуд извлек из кармана газету и с вызовом швырнул ее Робу. Тот с ужасом уставился на кричащие заголовки. Оправдывались самые страшные опасения.

– Боже, – лишь вымолвил он, схватившись за голову.

Марвин бесстрастно наблюдал за ним.

– Итак, ситуация мне представляется следующей, – повторил он, – а именно: ты оказался в тисках. Единственный выход для тебя – это опубликовать опровержение. Свидетелей нет, так что против тебя лишь ее голословные обвинения. Заметь, что слово "изнасилование" помещено в кавычках, поэтому вполне вероятно, что даже газета склонна считать, что девчонка либо лжет, либо преувеличивает, либо ее все же затащили в постель, но с ее же согласия. Если я прав в своих первых двух предположениях, тогда ты чист – по крайней мере, совесть твоя чиста; ну а если же верно последнее – тогда перед тобой одна проблема: объясниться с Леони. Что же касается прессы, то следуй моему совету и ври напропалую. Как я уже сказал, против тебя нет ничего, кроме ее слов, а она уже доставила всем массу хлопот своими откровениями. Я верю, что у вас с Леони блестящее кинематографическое будущее, и надеюсь, что мы с Джудом сможем стать частью этого будущего, но сначала ты должен восстановить свое доброе имя. Конечно, всю грязь сразу не смоешь, но, думаю, мы сможем с этим справиться, бомбардируя мировую прессу милыми семейными репортажами о вас с Леони. Я сейчас же подключу к этому Мэри Бет. А ты должен будешь уладить все с Леони. Я верю, что она очень любит тебя и со временем простит, но, по-моему, тебе придется здорово попотеть, чтобы вернуть ее любовь и доверие.

Роб вздохнул с некоторым облегчением. Он ожидал куда более строгой нотации.

– Хорошо, я последую вашему совету.

– Прекрасно, – бодро произнес Марвин. – А сейчас я предлагаю составить проект заявления для прессы, которое и вручить сегодня же. Если повезет, завтра же оно окажется на первых полосах, и добропорядочный обыватель скорее поверит тебе, чем этой истеричке, помешанной на мести! Что смажешь, Джуд? – обратился он к компаньону.

Прежде чем ответить, Джуд некоторое время изучал содержимое своего стакана.

– Я согласен, если только заявление будет составлено предельно аккуратно, – начал он. – Если нам удастся выдержать правильный тон, мы сможем разделать эту дамочку в пух и прах.

– Молодчина! – воскликнул Марвин. – Давай-ка приступай, а я уж дам ход этому делу. Мы им такого сейчас залепим! – Джуд изумленно посмотрел на старика.

– А вас, молодой человек, – обратился Марвин к Робу, – я попрошу дать нам гарантию, что впредь вы избавите нас от подобных стрессов, если только рассчитываете сотрудничать с нами.

– Даю слово, – торжественно произнес Роб и добавил, ежась под их пристальными взглядами: – Слово джентльмена.

– Ого! – пробормотал Джуд и залпом допил оставшееся в стакане виски.

– Мистер Снеллер, у меня есть кое-какая информация, которая сможет вас заинтересовать. – Тони Снеллер облизал губы и начал усиленно потеть. Звонила Аманда Уиллоуби. До сего момента она уже подарила ему в качестве персонажей его сенсационных репортажей кинозвезду, парламентария, внебрачного младенца, юного любовника, да еще подкинула сюжетец об изнасиловании. Неужели возможно продолжение этих скандальных публикаций?

– Я не сомневаюсь, что любое ваше сообщение заслуживает интереса, мисс Уиллоуби. Вы все еще в Лондоне? Я думал, вы сегодня днем вылетели в Лос-Анджелес.

– Да, я отложила свой отъезд на пару дней. Возникли кое-какие обстоятельства.

Снеллер схватил со стола пачку бумажных носовых платков и промокнул взмокший загривок. Чтобы Аманда Уиллоуби, мечтающая как можно скорее попасть в Лос-Анджелес, и вдруг отложила свой отъезд – для этого должно случиться нечто!

– Где вы остановились? – с готовностью спросил он.

– Не ваше дело, – огрызнулась она. – Так когда мы сможем встретиться? Нам надо обсудить финансовый вопрос.

Тони Снеллер тяжело вздохнул. Только сегодня утром в аэропорту "Хитроу" девчонке вручили чек на солидную сумму. И вот теперь она просит еще. Когда-нибудь придет этому конец?

– Мисс Уиллоуби, как вы знаете, я не уполномочен решать финансовые вопросы. Судить о том, насколько ценна предлагаемая информация, вправе лишь главный редактор.

– Тогда мне лучше переговорить именно с ним. Где я могу его застать?

– Минутку. Скажите, речь идет об эксклюзивном материале? – Снеллер пытался соображать быстро, но продолжительный ленч, да еще с водкой, совершенно расслабил его.

– Я хочу поговорить с вашим редактором. Как его зовут?

– Аманда, не надо. Послушайте, скажите мне, где вы находитесь, и я тут же приеду. Мы все обсудим.

Щелчок в трубке. Разговор оборвался. Безмозглая телка, она повесила трубку! Проклятье! Теперь она отправится прямо в "Сатурн", конкурирующую газету, что явно не доставит Тревору удовольствия. Тони взглянул на стенные часы. Слава Богу, уже почти шесть. Скоро можно и выпить. Грузно навалившись на стол, он попытался сосредоточиться и выработать план действий. Какого черта она отложила свой отъезд в Лос-Анджелес? Какой же он дурак, что не поехал в аэропорт сам, чтобы вручить ей чек, а доверил это шоферу. Внезапно его осенило: а ведь шофер как раз и мог знать, куда она направилась из аэропорта.

Он уже собирался набрать номер транспортной службы, как вдруг зазвонил телефон. Снеллер схватил трубку.

– Тони? – раздался на другом конце провода голос Тревора. – Зайди ко мне, сейчас же!

Тони Снеллеру были хорошо знакомы подобные интонации шефа. Ничего радужного они не предвещали. Он спешно положил трубку, схватил пиджак, висевший на спинке стула, и приоткрыл боковой ящик стола. Нет, приятель, и эта бутылка из-под водки пуста. Тони засеменил в направлении офиса Тревора.

– Чем ты там занимаешься все это время, черт бы тебя побрал? – обрушился на него Тревор, стоило ему переступить порог кабинета редактора.

Тони на какое-то мгновение замер, пытаясь собраться с мыслями.

– Э-э, я как раз заканчивал материал о женитьбе того гомосексуалиста…

– Эта чертовка только что звонила мне! – Тревор был вне себя от ярости.

– Кто? – "О, нет", – подумал Тони.

– Эта Уиллоуби! Сучка! Что уж у нее за информация, что стоит таких денег? – Тревор свирепо уставился на Снеллера.

– Денег? – слабым голосом спросил он, мысленно моля о том, чтобы шеф предложил ему сесть, но мечта эта, увы, была несбыточна.

– Да, пятидесяти тысяч, которые, как она говорит, ты обещал ей заплатить. Подумать только, пятьдесят тысяч фунтов! Ты, видно, собираешься что-нибудь заложить под такую сумму, Снеллер? Потому что я, клянусь дьяволом, платить не намерен.

Тони Снеллер, так и не дождавшись приглашения сесть, рухнул в стоявшее рядом кресло, а Тревор Грантли бесстрастно продолжал:

– По-моему, ты зарвался, Снеллер. Эти твои скромные сенсации последних дней…

– Скромные?! – слабо запротестовал Тони. – Трев, мы же были первыми, кто опубликовал их…

– Да, были, старик. Но, взобравшись на вершину, мы должны оставаться там, – несколько смягчился Тревор. – Мы не вправе допускать, чтобы успех вскружил нам головы и мы стали сорить деньгами, словно в казино или еще где-нибудь. В чем, по-твоему, смысл нашей работы?

Тони Снеллер невероятным усилием воли заставил себя собраться с мыслями.

– Эта телка врет. Я не предлагал ей никаких денег. Она даже не сказала, что за информацию собирается продать. Я предложил ей встретиться и все обсудить, но… послушай, Трев… если она рассчитывает урвать такой куш, наверняка припасла что-нибудь стоящее.

– В чем ты пытаешься меня убедить, Снеллер? – терпеливо спросил Тревор.

– Единственное, что я хотел сказать, Трев: почему бы тебе не встретиться с девчонкой? Выяснишь, что у нее на уме… – Снеллер осекся, увидев выражение лица шефа.

– Ты когда-нибудь слышал поговорку: "Зачем держать собаку, если можешь лаять сам?" – сказал Тревор, скорчив кислую мину.

Тони вздрогнул, поморщившись.

– Зачем ты так, Трев? Послушай, мне кажется, ей действительно есть что рассказать. Встреться с ней – девка она и впрямь занятная, не упускай ее, иначе материал уплывет в "Сатурн".

– Что ж, может, ты и прав, – неохотно согласился Тревор. – О'кей, я выслушаю ее. Давай, привози ее сюда. Где она остановилась? – Снеллер достал из кармана ворох влажных носовых платков и промокнул взмокший лоб.

– Именно это я и пытался выяснить, когда ты вызвал меня. – Объяснение выглядело нелепым, и Снеллер знал, какая за ним последует реакция.

Тревор изумленно уставился на него.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Ты что, хочешь сказать, что не знаешь, где находится эта сучка?

Тони тихонечко заскулил.

– Она повесила трубку, Трев. Я как раз собирался звонить в транспортную службу узнать, не запомнил ли их шофер, куда она направилась…

– Шофер! Ну, конечно, это же ясновидящий частный детектив! – взорвался Тревор. – Откуда, черт возьми, может он это знать? – Зазвонил телефон. Тревор резко схватил трубку. – Да! – прорычал он и, зажав трубку рукой, обернулся к Тони. – Это она! – шепнул он.

Тони перевел дыхание.

– Да, я еще раз все обдумал, мисс Уиллоуби. Пожалуй, здесь есть о чем поговорить. Но вы должны понять, что сумма, о которой вы упомянули… Кстати, где вы остановились? Это на случай, если вдруг мне понадобится перезвонить вам. Да, да, я понимаю, что у вас мало времени, но… что? Продолжайте, – он затаил дыхание. – Да, да, черт возьми, простите, я хотел сказать, Боже мой, вы уверены? – Тут он бросил на Тони взгляд, в котором легко читалось: "Ты ни за что не поверишь". – Конечно, мы будем у вас через… – он взглянул на часы, – через двадцать минут. – Бросив трубку, Тревор потянулся за пиджаком. – Придется навострить лыжи, – резко сказал он Снеллеру. – Едем в "Альбермарле". Маленькая мисс Уиллоуби поведает такое, от чего у тебя закудрявится лысина.

13

– Давайте-ка все уточним, мисс Уиллоуби. Итак, сначала вы заявили, что вы – брошенная дочь Леони О'Брайен, потом признались в том, что ваш отец – Симон Брентфорд, член парламента. Далее вы обвинили Роба Фентона, молодого любовника мисс О'Брайен, в изнасиловании. Теперь вы утверждаете, что подружились с Шейлой Маккензи, любовницей вашего отца, которая доверительно сообщила вам, что ждет от него ребенка. По-видимому, после всех этих громких разоблачений нам остается лишь ожидать заявления о том, что ваша приемная мать психически больна?

Аманда удостоила Тревора Грантли холодным презрительным взглядом. Этот человек был ей глубоко неприятен. Еще когда разговаривала с ним по телефону, она сразу же представила его в виде жабы, и вот теперь, при встрече, это впечатление подтвердилось. Аманда, Грантли и Снеллер сидели в укромном уголке вестибюля отеля "Альбермарле", обсуждая очередное признание Аманды. Она с неприязнью разглядывала Тревора. Внешне он оказался вовсе не таким, каким она его представляла. Высокий, худощавый, лысоватый, с огромным ртом – чувственным и сладострастным. Взгляд его карих глаз был непроницаем, и невозможно было угадать по нему, о чем Грантли думает. Всегда подтянутый, в меру загорелый, он совсем не употреблял алкоголя, в отличие от многих своих подчиненных, и сейчас потягивал томатный сок. Воздержание, пожалуй, и было главным залогом его успешной работы. Грантли хорошо знал свое дело, и вот уже много лет у него не было ни одного серьезного прокола; сам он считал, что именно здоровый образ жизни и трезвый ум помогали ему в этом.

"Глоуб" славился тем, что умело обходил соперников и первым преподносил читателям свежие сенсации. И Тревор Грантли считал своей первостепенной обязанностью закреплять и преумножать эту традицию, не забывая информировать читателей и о дальнейшей судьбе персонажей своих очерков. Да, именно держать читателей в курсе того, что происходит с такими вот брошенными дочками, ставшими к тому же жертвами изнасилования. Любому отцу непременно захочется узнать об этом – даже если он член парламента.

– Что ж, – дружелюбно продолжал Грантли. – Теперь мне все более или менее ясно. "Моя приемная мать была психически ненормальной, – призналась брошенная незаконнорожденная дочь парламентария, вся в слезах. Изнасилованная любовником своей матери-кинозвезды, она нашла утешение у беременной любовницы своего отца". – Он хмыкнул, и Тони Снеллер, вздрогнув, заерзал в кресле. Тревор опять упражнялся в сарказме.

На Аманду реплика Тревора не произвела должного впечатления. Эта парочка вызывала у нее чувство гадливости. Это была уже третья встреча с Тони, и он по-прежнему вызывал у нее брезгливость. Тревор Грантли казался еще более отвратительным – возможно, потому, что за ухоженной внешностью скрывалась гнусная сущность. В свою очередь Тревор тоже присматривался к Аманде: да, она, пожалуй, была та еще штучка – привлекательная, но, несомненно, цепкая и хитрая. Хотя Тревору доводилось иметь дело и не с такими крепкими орешками. Сколько их прошло перед ним: бывшие футбольные звезды – жертвы слезливых откровений соблазненных ими официанток; извращенцы, любители детской порнографии; прожженные уголовники с солидным послужным списком кровавых злодеяний… Раскалывать их на интервью было делом нелегким, но Тревору это неизменно удавалось. Так что и с этой девчонкой он рассчитывал справиться.

– Осмелюсь предположить, мисс Уиллоуби, что у вас, очевидно, сложилось впечатление, будто я стремлюсь занимать умы доверчивых читателей бесконечными россказнями о каких-то пустяках из жизни знаменитостей, пусть даже и сенсационных…

– Нет ли здесь противоречия? – перебила его Аманда.

– Простите, не понял? – Он слегка наклонился вперед, приставив к уху ладонь, словно пытаясь хорошенько расслышать обращенный к нему вопрос.

– Если это сенсация, как же она может быть пустяком?

Тревор наигранно рассмеялся, будто ему преподнесли скабрезную шутку.

– О милая, милая мисс Уиллоуби, как мало вы знаете о знаменитостях! Хотя, по всей видимости, и сами стремитесь ею стать.

Аманда выпрямилась в кресле и с вызовом посмотрела на Тревора.

– У меня нет ни малейшего желания стать знаменитостью, мистер Грантли. Я намерена сделать карьеру в качестве серьезной актрисы. А слава сама по себе меня не интересует, – надменно произнесла она.

– Да, – мудро заметил Тревор, – да, именно так все и говорят поначалу. Но, боюсь, уже слишком поздно. Вы уже прославились, правда, скорее, бесславно, если уж быть точным. – И он снова хмыкнул.

– В таком случае это исключительно благодаря вам, – резко парировала она.

– О, полно вам, мисс Уиллоуби, за свое несчастье вы получили кругленькую сумму и должны признать, что именно вы нас разыскали, сами. – Тревор откинулся в кресле, самодовольно ухмыляясь, уверенный, что этот раунд остался за ним.

– Чепуха! Меня выследила ваша ищейка! – запротестовала Аманда, изобразив оскорбленную невинность.

Тони Снеллер, который до этого сидел молча, оторвал взгляд от своего стакана с двойной порцией водки и недоуменно посмотрел на девушку, соображая, стоит ли принимать ее высказывание как комплимент или все же как оскорбление.

– Ах, да, это был наш репортер, наш "человек в Риме". Но он лишь выполнял свою работу, мисс Уиллоуби. Молодчина, Снеллер! – И Тревор покровительственно кивнул в сторону Тони.

Снеллер так и не смог ответить самому себе на мучивший его вопрос насчет комплиментов в свой адрес, но водка так расслабляла, что он счел возможным разрешить сомнения в свою пользу.

– Спасибо, Трев, – глуповато ухмыльнулся он. – Рассказик тот был и впрямь неплох, но, как ты правильно заметил, Трев, я лишь всего-навсего выполнял свою работу.

– Заткнись, – резко оборвал его Тревор, даже не взглянув в его сторону. Он уже начинал жалеть, что взял с собой Снеллера.

– Как бы то ни было, – сказала Аманда, словно не заметив возникшей было перебранки, – душевную травму, нанесенную мне, никак нельзя отнести к разряду мелочей! Хотя и сенсационных, – добавила она. – Я отвергаю ваши обвинения.

– Да, их действительно можно назвать сенсационными, – согласился Тревор. – Кому-то они покажутся и вовсе неправдоподобными, не так ли, Тони? – Он повернулся к Снеллеру, словно предоставляя тому возможность оправдать свое присутствие.

Тони на мгновение вынырнул из алкогольного дурмана.

– О, да, Трев, именно неправдоподобными, – рассеянно произнес он. Его сейчас гораздо больше волновало правописание слова "обвинение". Оно редко появлялось на страницах "Глоуб". Или вот еще: "неправдоподобный". Однажды он попробовал ввернуть это словечко в свою статью, но заместитель редактора вычеркнул его. Тони тогда был глубоко разочарован этим.

– Я рад, что ты согласен со мной, Тони, – сказал Тревор все еще чересчур любезным тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Так вот я думаю, мисс Уиллоуби… можно мне называть вас Амандой?

– Нет, нельзя, – ответила она.

Тревор удивленно повел бровью и продолжал, ничуть не смутившись.

– Так вот я думаю, мисс Уиллоуби, что мы, – тут он взглянул на Снеллера и поправился, – вернее, я думаю, что ваши последние разоблачения серьезным образом смахивают на неправдоподобные.

– Мистер Грантли, вы что же, хотите сказать, что я лгу?

– Возможно… как бы это сказать… излишне драматизируете события. Ты согласен, Тони?

Тони кивнул, хотя и не слышал толком, о чем шел разговор. Он был занят тем, что пытался привлечь внимание официанта. Ему это наконец удалось, и отработанным жестом, которому мог позавидовать любой мим, он дал знак повторить заказ.

Тревор хмуро наблюдал за ним.

– Ты успел записать? – спросил он. Снеллер с живым интересом уставился в свой блокнот. Там было что-то нацарапано – очень похожее на стенографические знаки. Черт возьми, что за чушь?

– Мне казалось, наш разговор носил характер конфиденциального, – холодно заметила Аманда.

– О, прошу прощения, я, видимо, не понял, – произнес Тревор излишне вежливым тоном. – Что ж, в таком случае мы ничего не слышали, не так ли, Тони? Можешь все это вычеркнуть, – добавил он, указывая на каракули в блокноте Снеллера. Тони послушно перечеркнул свои записи и с облегчением вырвал из блокнота страницы. Скомкав, он запихнул их в пустой стакан.

– По-моему, между нами возникло некоторое недопонимание, мисс Уиллоуби, – мягко продолжил Тревор. – Мы так полагали, что вы рассчитываете на определенное вознаграждение за свою информацию, но теперь вижу, что мы ошиблись, чему я очень рад. – Тревор заметно оживился. – Мы сейчас как раз испытываем финансовые трудности, как вам, должно быть, известно, мисс Уиллоуби.

– Так вы хотите получить мой рассказ или нет? – огрызнулась Аманда, явно теряя терпение. – Или мне обратиться в "Сатурн"?

Тревор хищно улыбнулся ей.

– Не стоит так торопиться с этим, мисс Уиллоуби. "Сатурн" даже не подумает заплатить вам за такой материал, в то время как мы готовы предложить вам пять тысяч фунтов.

Аманда взяла сумку и поднялась.

– Вижу, что напрасно теряла время, джентльмены. – Последнее слово она произнесла с явной издевкой.

Тревор молча и бесстрастно наблюдал за ней, ни один мускул не дрогнул в его лице.

– Имейте в виду, что "Сатурн" не поверит ни единому вашему слову, мисс Уиллоуби. Да и, кроме того, хотя в нашем распоряжении и не все факты, но материала достаточно для броских заголовков, которыми мы в последний момент перечеркнем сенсацию, поданную конкурентами.

Аманда застыла на месте.

С ненавистью во взгляде уставилась она на Тревора. Затем вновь села.

– Хорошо, – деловым тоном сказала она, – давайте поговорим серьезно. У меня есть абсолютно достоверный материал. Я готова передать вам его в подробностях, но требую за это пятьдесят тысяч фунтов.

Возле столика появился официант, который принялся расставлять принесенные напитки.

– Это ты постарался, Снеллер? – поинтересовался Тревор. – Весьма великодушно. Не могли бы вы принести нам еще и сандвичей? – обратился он к официанту и тихонько добавил: – Мистер Снеллер платит.

– Да, конечно, сэр. Какие пожелаете?

– С копченым лососем, пожалуй. Мисс Уиллоуби?

– Да, спасибо, – коротко ответила она.

– Тебе то же самое, я полагаю, Тони? Да, три – нет, четыре порции копченого лосося, пожалуйста. С икрой, если можно.

Тревор вновь повернулся к Аманде.

– Как мы сможем убедиться в достоверности вашего рассказа, мисс Уиллоуби? Вы ведь понимаете, что для нас это немаловажно?

"Достоверность. Сегодняшняя беседа просто изобилует приличными словечками", – подумал Снеллер. Трев умел говорить красиво, жаль только, что подобные словесные излишества, проскальзывавшие в репортажах подчиненных, вызывали, напротив, крайнее недовольство с его стороны.

– Мисс Маккензи будет только рада подтвердить это, – ответила Аманда.

– Знаете ли, мисс Уиллоуби, в этом деле для меня остается одна загадка. – Аманда молча выжидала. – Почему мисс Маккензи не обратилась к нам напрямую?

– Это была моя идея. Мисс Маккензи сейчас совершенно выбита из колеи. Она была вынуждена уйти с работы, любовник ее бросил, она осталась без средств к существованию и…

– И в довершение ко всему ее по утрам тошнит! – закончил за нее фразу Тревор.

Аманда изумленно уставилась на него.

– Мистер Грантли, мы сейчас говорим о личной трагедии женщины. Это не повод для шуток. – В ее голосе звучало негодование.

– Нет, конечно же, нет, мисс Уиллоуби, на этом можно лишь деньги делать. – На некоторое время за столом воцарилось молчание. Снеллер почувствовал разочарование. Ему запретили вести запись разговора, а ведь материал был что надо. Все трое принялись за свои напитки. – Позвольте мне предложить следующее, мисс Уиллоуби. Я готов заплатить мисс Маккензи за ее рассказ, но изложенный ею лично и именно нам. И в качестве жеста доброй воли, скажем так, я плачу вам пять тысяч фунтов за посредничество.

– Мисс Маккензи не готова говорить с вами.

– Тогда, боюсь, эта встреча, какой бы приятной она ни была, действительно явилась пустой тратой времени и для меня, и для вас, мисс Уиллоуби.

– Сколько вы готовы заплатить мисс Маккензи?

– Это будет предметом конфиденциальной договоренности между мной и мисс Маккензи.

Аманда решила оставить без внимания эту оскорбительную реплику.

– Хорошо, – медленно произнесла она, – я поговорю с мисс Маккензи и постараюсь устроить вашу встречу. Хотя это и будет нелегко – убедить ее, поскольку, я знаю, у нее нет опыта общения с прессой.

– Уверен, что вам это удастся, мисс Уиллоуби. Вы производите впечатление весьма решительной молодой леди и, осмелюсь высказать свое мнение, очень похожи в этом на свою мать.

– О, по крайней мере, этой части моего рассказа вы поверили, – ухмыльнулась Аманда.

– Единственным сомнительным эпизодом в вашей "мыльной опере", – глядя на нее в упор, сказал Тревор, – для меня остается так называемое "изнасилование" Робом Фентоном и ваша патетическая сказочка о Шейле Маккензи.

– Она – любовница моего отца и ждет от него ребенка! – гневно воскликнула Аманда. – И, позвольте полюбопытствовать, с каких это пор ваша газета стала столь щепетильна в отношении правдивости информации?

– О, так вы признаете, что все сказанное вами – ложь? – не замедлил съехидничать Тревор.

– Конечно нет, но, раз уж вы печатали все, что я до сих пор вам рассказывала, к чему теперь вдруг сомневаться в достоверности моей информации?

– Вы могли не заметить, мисс Уиллоуби, но слово "изнасилование" мы поместили в кавычках, а это неизменно означает, что возможны любые толкования.

– К примеру, маленький желтый цветочек, – радостно пробормотал Тони, уже разделавшийся с очередной порцией водки, – что растет на полях весной…

Тревор кинул на него угрожающий взгляд.

– Я займусь тобой позже, – зловеще произнес он.

Аманда вновь потянулась к сумочке и отодвинулась от стола.

– Все ясно, – холодно сказала она. – Что ж, я пойду и попробую уговорить мисс Маккензи поделиться с вами такой информацией, которой не потребуются кавычки.

– Превосходно, – ласково улыбнулся Тревор. – Разве вы не дождетесь сандвичей?

– Нет, спасибо, – ответила она. – Отдайте их вашей ищейке. Похоже, ему они будут как нельзя кстати после такой дозы водки.

– Не сработало.

– Что ты имеешь в виду?

– Они не клюнули.

– Я не верю.

Аманде уже порядком надоели бесконечные обвинения во вранье, особенно если они исходили от тех, кого она считала своими союзниками. Она тяжело вздохнула.

– Послушай, Шейла, мне все равно, что ты думаешь. Факт остается фактом: они хотят слышать все из твоих уст, иначе можешь забыть о деньгах.

– И сколько они готовы заплатить? – резко спросила Шейла.

– Со мной они не хотят обсуждать это. Ты должна переговорить сама. Мне же они великодушно предложили пять тысяч фунтов за посредничество.

– Негусто.

– Все прошло в точности так, как я и думала. – Последовала пауза. – Что ты собираешься делать? – спросила Аманда.

– Еще не знаю. Надо подумать.

– Позвонишь мне тогда?

– О'кей. – Шейла положила трубку и задумалась. Проклятье! Что же делать? Открыться и предстать миру в образе мстительной любовницы, дешевой и продажной, или же гордо хранить молчание, когда просочится информация – а это несомненно произойдет очень скоро, – тем самым снискав восхищение и сочувствие толпы, но оставшись нищей? Нет, ей нужны деньги, она заслужила их, и совершенно ни к чему играть в благородство. Она хотела публично унизить Симона. Хотела видеть, как он корчится и извивается, жалобно оправдываясь, и плевать ей на то, что подумают о ней в обществе. С того дня, как от имени Симона позвонил Чарльз Пендльбери, Шейла так ничего и не дождалась от своего возлюбленного – ни звонка, ни строчки, и ни одной попытки встретиться, даже на работе. Ничего. Одно его слово – и она могла бы все понять и простить. Но получалось так, что последних шести месяцев как будто и не было.

Что бы она делала без Лорны, трудно было себе представить. Лорна звонила каждый день, часто навещала ее, предлагала ей пожить в ее лондонской квартире. Шейла была тронута такой заботой и глубоко благодарна подруге, но приглашения не приняла. Она чувствовала, что должна сама справиться со своим горем. Так лев после кровавой схватки приползает в свое логово и, укрывшись в гордом одиночестве, зализывает раны. Поделившись с Лорной таким сравнением, Шейла сказала: "Меня успокаивает мысль о том, что в моем поведении есть сходство с повадками животного. В этом есть что-то фундаментальное".

– Да, пожалуй, – с некоторым сомнением в голосе ответила Лорна. – Но не кажется ли тебе в таком случае, что, когда раны затянутся, ты заберешься на ближайшее дерево и станешь поджидать того охотника, который ранил тебя? И когда он появится, спрыгнешь с ветки и загрызешь насмерть?

– Да. – Легкая улыбка тронула губы Шейлы. – Что-то в этом роде.

Лорна с беспокойством взглянула на подругу.

– Ты знаешь, я не уверена, что идея реванша так уж хороша. В конце концов, если он охотник, без ружья он в лес не ходит.

– Не волнуйся, – спокойно сказала Шейла. – Он не догадается, откуда исходит удар, я тебе обещаю.

Шейла не сомневалась, что Лорна считала ее поступки безрассудством и связывала их с глубоким нервным кризисом, но Шейла прекрасно сознавала, что делает. Все было так просто: она ненавидела Симона, хотела уничтожить его морально, видеть его сломленным, жалким. Когда-то она любила его, теперь же не могла вспомнить, за что. Как можно было любить человека, способного причинить такую боль? Она до сих пор испытывала эту боль, знала, что не оправится от нее, пока не отомстит сполна. Аманда показалась ей вполне подходящей союзницей: одержимая идеей мести, она с радостью ухватилась за очередную возможность публично очернить своих родителей, и Шейле это понравилось. К тому же девчонка была явно не глупа. И готова была взяться за грязную работу, схлестнувшись с гиенами Флит-стрит. Неудача, постигшая ее первоначальный замысел, была досадна; Шейла никак не ожидала такого поворота событий. И вдруг ее осенило. Она сняла телефонную трубку и набрала номер отеля "Альбермарле", где, следуя ее рекомендации, остановилась Аманда.

– Номер мисс Уиллоуби, пожалуйста. Недолгая пауза, и вот в трубке раздался настороженный голос Аманды:

– Да, кто говорит?

– Думаю, нам стоит рискнуть, – решительно сказала Шейла без преамбулы.

– Что ты имеешь в виду? – Аманда с трудом сдерживала нетерпение.

– Ты ведь хочешь стать актрисой, не так ли?

– Это моя самая большая мечта!

– Знаешь, тебя это, возможно, удивит, – сказала Шейла, но я и сама весьма неплохо играю. Во всяком случае, в Кембридже меня считали талантливой. Хочешь верь – хочешь нет, но я даже играла в спектаклях "Футлайтс"[8].

На Аманду это произвело впечатление. Она знала, скольких известных актеров выпустило это знаменитое студенческое общество.

– Так вот, – продолжала Шейла, – я предлагаю объединить наши таланты и поставить шоу.

– Для кого? – Аманда была озадачена.

– Для твоих газетчиков. Это будет здорово, поверь мне. Они могут ожидать игры от тебя – дочери актрисы, но меня они в этом не заподозрят. Мы обязательно одолеем их.

Аманда была заинтригована.

– И что же нужно делать?

– Ты позвонишь им. Скажешь, что я готова к разговору. Можешь сказать, что я в Лондоне, остановилась у подруги. Не хочу, чтобы они топтали своими грязными ногами мой милый домин, к тому же Лорна действительно приглашала меня к себе. Хочет присмотреть за мной, да благословит ее Господь.

– Ну, и что дальше? – Аманда уже сгорала от нетерпения.

– Я предстану им той, кого они хотят увидеть: убитой горем женщиной, с заплаканным лицом, воспаленными от слез глазами. Она будто бы пытается держать себя в руках, даже решилась на встречу с ними, но нервы все-таки подводят. Она дрожит. Впадает в истерику. Заламывает руки. О Боже, я так напрактиковалась в этом за последние дни! – И Шейла нервно рассмеялась.

– Извини, – сказала Аманда. – Тебе действительно пришлось несладко?

– Да, – коротко ответила Шейла. Повисла пауза, затем она продолжила уже совсем другим тоном. – Что ты думаешь насчет забинтованных запястий? Мы не переиграем?

Аманда расхохоталась.

– Может быть. Но идея блестящая. А что я должна говорить?

– Подыгрывай мне. Верь каждому моему слову. Каждой слезинке. Поддерживай меня, утешай. Пытайся убедить лечь обратно в постель. Принеси мне чаю, что-нибудь выпить. От еды я, естественно, буду отказываться.

– Конечно. И что ты собираешься им рассказать?

– Все. Но за хорошие деньги. Мы вытрясем из них все, что можно, выручку поделим. Это будет твое первое выступление на публике.

– Не совсем, – вновь рассмеялась Аманда. – Я уже пробовала себя в этом амплуа, когда встречалась со Снеллером в Риме, и, как мне кажется, была очень убедительна. Правда, в основном я играла саму жизнь, но пришлось немного и пофантазировать, – призналась она.

– И они это напечатали, конечно же?

– О да. Материал, который я им преподнесла, был слишком хорош, чтобы от него можно было отказаться. Ты разве не читала? – с легкой обидой в голосе произнесла Аманда.

– Я просмотрела кое-какие заголовки. Видишь ли, поначалу я не подумала, что здесь есть какая-то связь с Симоном. Да и такие газеты я не переношу. Меня от них тошнит.

– И все же готова принять от них деньги?

– Это другое. Кроме того, Аманда, сейчас мне совершенно наплевать на мораль и этику. Я хочу начать новую жизнь, но это невозможно, пока я не разделаюсь с этим типом. Знаю, что кажусь сумасшедшей, но я должна заставить его страдать так же, как он меня. Только тогда я смогу забыть его. Итак, ты готова?

– Вполне. Только скажи, где и когда.

– Сегодня вечером я позвоню Лорне. Ты же звони этим ребятам прямо сейчас, а завтра днем мы все вместе встретимся в твоем отеле. Я приеду к тебе заранее, чтобы у нас было время порепетировать.

– А что насчет денег?

– Я буду просить тридцать тысяч фунтов. Но помни: они думают, что будут иметь дело только со мной. Ты же старайся повысить свою долю до десяти тысяч. Таким образом в итоге мы с тобой получим по двадцать тысяч.

– А что, если они не заплатят?

– Тогда я просто не стану говорить. В любом случае я буду нажимать на бедность. Ну, что скажешь?

– По-моему, неплохо, – сказала Аманда. – Что еще мне нужно знать?

– Что я оставила свою работу, но так оно и есть. Что я беременна, и это тоже правда. Что вы с Лорной пытаетесь поддержать меня в этой ситуации. Ты мне сочувствуешь, поскольку твой отец обошелся жестоко с нами обеими, и ты хочешь, чтобы твой сводный братец или сестричка начали эту жизнь более счастливо, чем ты. Все это, по сути, правда, за исключением, пожалуй, последнего. Так что, как видишь, нам не придется прибегать к особым актерским уловкам. Будем играть самих себя. Мне даже кажется, что такая встряска может пойти мне на пользу.

– А что обо всем этом думает Лорна?

– Она наверняка не одобрит, так что я ничего не буду ей рассказывать. Она – милейшее создание, но не понимает, что я должна поступить так, как считаю нужным. Я просто скажу ей, что иду на встречу с тобой – так, поболтать, она уже знает, что у нас много общего.

– По-моему, ты потрясающая женщина.

– Знаешь, мы ведь действительно очень похожи с тобой. Кстати, что из себя представляют эти ребята?

– Типичные ублюдки, – уныло сказала Аманда. Шейла рассмеялась.

– О, прекрасно. Тем забавнее все это будет выглядеть.

"ЛЮБОВНИЦА ПАРЛАМЕНТАРИЯ, ГЕРОЯ НАШИХ ОЧЕРКОВ О БРОШЕННОМ ДИТЯ ЛЮБВИ, БЕРЕМЕННА", – УТВЕРЖДАЕТ ЕГО НЕЗАКОННОРОЖДЕННАЯ ДОЧЬ.

Эксклюзивное интервью, подготовленное ТРЕВОРОМ ГРАНТЛИ И ТОНИ СНЕЛЛЕРОМ.

Аманда Уиллоуби, незаконнорожденная дочь министра экологии Симона Брентфорда, от которой он отказался девятнадцать лет назад после пылкого романа с грудастой актрисой Леони О'Брайен, призналась сегодня, что единственным человеком, в котором она нашла поддержку и утешение после истории с изнасилованием Робом Фентоном, была Шейла Маккензи, отвергнутая возлюбленная Симона Брентфорда. Шейла ждет от него ребенка, призналась она сегодня в эксклюзивном интервью газете "Глоуб". Аманда подробно рассказывает о своей встрече с красоткой Шейлой, 29 лет, которая была неизменной спутницей Брентфорда последние несколько месяцев. Супруга парламентария, хрупкая блондинка Элизабет, пока отказывается от комментариев. Читайте подробности на страницах "Глоуб".

Шейла с мрачным удовлетворением вчитывалась в газетные строки. Ее старания увенчались успехом. Боль и муки последних дней бесследно исчезли. Неужели все так просто? И как сладка месть! Вот все и закончилось. Хотя нет, предстоит решить еще одну проблему: она должна избавиться от этого зародыша, что живет в ее чреве. Хорошо, если удастся выкинуть его самой. Шейла очень надеялась на это.

Однажды ей приснилось, что она родила чудовище. Очнувшись утром от кошмара, она поняла, что Должна действовать. Вспомнив все, что слышала когда-то о самопроизвольных абортах, она в тот же день приготовила горячую ванну, наполнив ее мыльными хлопьями. Затем медленно ввела во влагалище полую трубку, продвигая ее все глубже и глубже, пытаясь добраться до матки. Она знала, что должно быть больно, но к агонии, которую вызвала эта процедура, оказалась не готовой. Боль была настолько невыносимой, что Шейла, несмотря на свою решимость, после третьей попытки вынуждена была отказаться от своей затеи.

Мысль о необходимости прервать беременность теперь уже не покидала ее. На следующий же день после опубликования статьи в "Глоуб" она отправилась в Илинг, район Западного Лондона, и получила от врача направление на аборт. В указанное время – девять сорок пять утра – она подъехала на такси к клинике и прошла в приемный покой, где уже томились в ожидании девушки и женщины всех форм, размеров и национальностей. Некоторые казались совсем молоденькими, другим было около сорока, но выглядели они намного старше, утомленные не одной беременностью, не в силах выдержать очередную. Большинство женщин были католичками, как догадалась Шейла, но были и мусульманки. Оглядевшись вокруг, Шейла почувствовала, как вновь закипает в ней ненависть к мужскому полу; ей даже захотелось крикнуть об этом во весь голос, но она лишь сжала кулаки и поднесла их к губам.

Внезапно прозвучало ее имя, и Шейлу проводили по длинному пустынному коридору в предоперационную. Это была маленькая комната, где умещались лишь кушетка на колесах, умывальник и тележка, уставленная металлическими емкостями и хирургическими инструментами. Здесь Шейла разделась и облачилась в свеженакрахмаленную больничную рубашку. Няня сложила все ее вещи в большой полиэтиленовый пакет и, надписав имя на клейкой ленте, прикрепила ее к пакету. Шейла легла на кушетку, и ее руку тут же протерли ваткой, смоченной спиртом. После этого сделали инъекцию. Очень скоро Шейла почувствовала, как разливается в голове дурман, и последним четким воспоминанием была ярко освещенная комната, в которую ее привезли. Кто-то закопошился над ней; ноги ее, ставшие ватными, развели широко в стороны. Она почувствовала, как что-то высасывают из ее чрева, и затем чей-то голос произнес: "Все, можете увозить". Больше она не помнила ничего.

Очнулась Шейла в большой палате, уставленной узкими кроватями, все еще одетая в больничную рубашку и укрытая простыней. Няня предложила ей чашку чая, и Шейла с благодарностью приняла ее. После чая Шейле сказали одеваться и идти домой. Покидая клинику, она улыбалась другим женщинам, тоже освободившимся от тяжкого бремени, и те улыбались ей в ответ. В этот момент она испытала удивительное чувство единения с этими женщинами. Она почему-то вспомнила Лорну, которая поддержала ее в трудный час, терпеливую страдалицу Элизабет, других женщин, которых Симон Брентфорд, пресытившись, с легкостью бросал. Такси уносило ее домой, и она чувствовала себя свободной, счастливой и умиротворенной. Она вновь была чиста. Шейла словно одержала победу от лица всех женщин мира. Она ликовала.

Элизабет сидела молча, безучастно наблюдая за мужем из угла комнаты. Они уединились в его кабинете, чтобы обсудить последние разоблачения в газетах по поводу романа Симона с Шейлой Маккензи. И ее беременности. Сама того не ожидая, Элизабет вдруг испытала облегчение. По крайней мере, теперь она знала обо всем. К сожалению, знал об этом и весь мир. Что ж, философски рассудила она, это избавит ее от необходимости объяснять своим кузенам и кузинам в Новой Зеландии или друзьям в Канаде причины развода с Симоном. А развод неизбежен. Пока Симон соблюдал внешние приличия и изображал верного мужа, она еще могла как-то мириться с его изменами, делая вид, что ни о чем не подозревает. Но теперь, когда правда всплыла наружу, притворяться далее стало незачем.

Элизабет оценивающе оглядела мужа. Выглядел он ужасно: изможденный, с ввалившимися глазами; сейчас в его взгляде уже не осталось былого высокомерия. Он словно увял за эти дни, вокруг рта залегли горькие складки. Конечно, как только скандал утихнет, он вновь обретет прежнюю привлекательность. Да, через полгода, пожалуй, он опять станет красивым, хотя и будет выглядеть старше. Напряжение последних нескольких недель непременно скажется, ляжет сеточкой морщин на его лицо, и в глазах навсегда застынет суровость.

– Не оставляй меня, Лиз, умоляю, – тихо произнес он, избегая смотреть на нее.

– Приведи мне хотя бы один довод, почему я должна остаться, – резко сказала она.

– Я приведу их целых три, – не замедлил с ответом Симон.

"Неужели даже в таком состоянии он остается холодным политиком, просчитывающим все и вся?" – подумала Элизабет.

– Что ж, давай три.

– Мальчики. Ты никогда не сможешь оставить их…

– Я и не собираюсь оставлять их, – резко оборвала она его. – Естественно, я заберу их с собой.

– Мой адвокат может поспорить по этому поводу, – возразил Симон, – ну да ладно, не будем сейчас об этом. Вспомни свой брачный обет: "Всегда вместе, что бы ни случилось". Не думаю, что ты сможешь вот так легко отказаться от своих же слов.

– В таком случае ты переоценил мое терпение, – холодно заметила Элизабет. – По-моему, последние события никак не подпадают под определение "случайностей". Думаю, стоит называть вещи своими именами.

Симон проигнорировал это замечание. Элизабет словно подменили. Никогда она не была столь вызывающе дерзкой и строптивой. Симона это забавляло в других женщинах, но никак не в Элизабет. Он посчитал, что виной всему невероятное напряжение последних дней, и решил не заострять на этом внимания, а постараться смягчить Элизабет, пустив в ход свое неистощимое остроумие.

– И, в-третьих, ты самая отважная женщина из всех, кого я знаю. В тяжелые минуты ты всегда на высоте, тебя же не может сломить ни одно испытание. И вот сейчас мы с тобой вступили в жесточайшую схватку, и выйти из нее победителями мы можем только вместе, Лиз.

– Пожалуй, ты был бы неплох в качестве главы военного ведомства, – сухо заметила она. – Но, боюсь, ты ошибаешься в оценке моей скромной персоны. Да, я умею стойко переносить невзгоды, но я, в отличие от тебя, не искательница приключений – да-да, не отрицай этого, – настойчиво сказала она, заметив, что Симон пытается возразить ей. – Тебе нравится ходить по краю пропасти, жить в предвкушении схватки, но, как большинство главнокомандующих, ты слишком полагаешься на исполнительность своего адъютанта: в твоем случае – Чарльза, и отвагу рядовых воинов – таких, как я. Что ж, я слишком много времени провела на полях сражений. И, как ты на днях заметил, не заслуживаю этого. Нет, не заслуживаю. Думаю, я достойна лучшей участи, так же, впрочем, как и наши дети. – Элизабет отвернулась, чтобы скрыть охватившее ее волнение, и, прокашлявшись, собралась продолжить.

Симон не перебивал ее. Он всегда давал возможность оппоненту высказаться до конца и лишь потом брал слово, ловко опрокидывая доводы противника своим непревзойденным красноречием.

– Признаю, что на все это я шла добровольно, никто меня не принуждал, – продолжала Элизабет. – Но я тогда была молода и полна сил. Слишком много сражений пришлось мне провести за эти годы – о, ты многого не знаешь. – Голос ее поневоле начал срываться на крик – во взгляде Симона она не увидела понимания. Он словно и не догадывался, что она имеет в виду. – Так вот: я устала бороться и думаю, что заслужила отдых.

Симон засмеялся – негромко, с издевкой. И даже захлопал в ладоши.

– Браво, Лиз. Ты напрасно теряла время все эти годы, тебе следовало бы заняться политикой. Ну-ка, подумаем, какое ведомство смогла бы возглавить ты…

Элизабет неожиданно развернулась и бросилась на него. Боль и обида от бесконечных унижений, так долго томившиеся в ней, выплеснулись наружу. Симон, не ожидавший столь бурного натиска, не удержался на стуле, и они вместе упали на пол. Элизабет принялась колотить его по голове, по лицу, она кусалась и царапалась, словно дикое животное. Симон сопротивлялся, пытаясь высвободиться. Ему удалось зажать ей руки, но она продолжала бороться с такой яростью, что он не на шутку перепугался. В конце концов его вес и сила одержали верх, но добился он лишь того, что сумел прижать ее к полу, навалившись всей своей массой.

Элизабет гневно смотрела на него.

– Что ж, теперь ты в привычной для тебя позиции, так что же ты намерен предпринять – попытаешься и меня осчастливить беременностью? – прошипела она.

– Я не против, тем более что ты сейчас чертовски соблазнительна, – ухмыльнулся он.

Она плюнула ему в лицо.

– Мерзавец! Ты больше никогда не посмеешь прикоснуться ко мне! Я ухожу от тебя. Понимаешь ты это? Я ухожу!

Воцарилось долгое молчание. Наконец он холодно произнес:

– Это дезертирство.

Настала очередь Элизабет рассмеяться.

– И как же ты собираешься поступить со мной? Отдашь под трибунал? – Он разжал ей руки и с трудом поднялся. Элизабет так и осталась лежать на полу, все еще тихонько посмеиваясь.

– Я буду продолжать бороться… один, – сказал Симон.

Элизабет презрительно хмыкнула, медленно поднимаясь.

– Один? Ты? Это ненадолго, мой милый. Я уверена, что ты найдешь еще кого-нибудь, похожую на Леони О'Брайен, – о, не думай, что я ничего не замечаю, – еще одну куколку, готовую делить с тобой постель и вдохновлять тебя. Тебе же это необходимо. А, кстати, как тебе представляется отныне твоя блистательная карьера?

Теперь они оба уже были на ногах и стояли лицом к лицу.

– Я выстою, – процедил он, стиснув зубы. – Я докажу им всем, что способен выстоять, несмотря на всех вас, чертовых баб.

– Нисколько не сомневаюсь, что именно так ты на самом деле думаешь о женщинах, – печально заметила Элизабет. – Твоей гадкой матери есть за что ответить перед Богом. Да, она страшный человек, и ты это знаешь! – добавила она, смело встречая его растерянный взгляд. – Я так ненавидела ее все эти годы. – Впервые Симон не знал, что ответить. Элизабет воспользовалась моментом. – Итак, можно считать, что положен конец взаимной вражде? Пора сесть за стол переговоров и составить мирный договор? – с сарказмом спросила она.

Симон понуро склонил голову; он знал, что дальнейший спор не имеет смысла.

– Хорошо, – покорно сказал он. – Что ты предлагаешь?

– Мы с мальчиками переезжаем к моей сестре. Для всех мы на каникулах. Если кто-либо будет проявлять излишнее любопытство, можешь ответить, что мне необходимо укрыться от назойливого внимания прессы и прийти в себя после пережитого. В глазах публики я остаюсь по-прежнему на твоей стороне как верная жена. – Симон изумленно взглянул на нее. – О да, – горько произнесла она, – я не намерена порочить свою репутацию. Затем, через полгода, я разведусь с тобой. Если развод пройдет быстро, а я уверена, что ты поступишь как джентльмен и не станешь препятствовать этому, у тебя еще останется достаточно времени, чтобы проявить благородство по отношению к этой Шейле или как ее там, прежде чем она сделает тебя счастливым отцом в четвертый раз. И заживете счастливо. Но только не в этом доме. Ты его продашь, а выручку поделим поровну. Я буду справедлива. Никаких компенсаций требовать не буду, поскольку, в конце концов, у меня есть свои деньги. Мой отец с радостью оплатит учебу мальчиков в школе и, разумеется, в университете тоже. Время от времени можешь, если захочешь, видеться с Китом и Джимми. Захотят ли они с тобой встречаться – не знаю. А сейчас, извини, мне надо собрать вещи.

С этими словами Элизабет развернулась и вышла из комнаты, даже не удостоив прощальным взглядом своего опешившего супруга. В тот же день, закончив укладывать вещи, она написала записку Чарльзу Пендльбери. В половине пятого вечера она выехала из дома на своей "вольво", нагруженной чемоданами. У почтового ящика она притормозила. Письмо уйдет с пятичасовой почтой. Послание было кратким: "Жди меня. Элизабет".

Легкий туман ложился на альпийские луга, скрывая от глаз пестреющие цветами лужайки, шале с резными деревянными ставнями, ленивых коров, неторопливо пощипывающих траву вдоль обочины и грустным взглядом провожающих проезжавшие мимо машины. Разглядеть что-либо из окна автобуса было невозможно, так что Берил переключила внимание на своего спутника. Джованни… Он сидел сейчас рядом, и они путешествовали по Австрии в компании немолодых меломанов из Эшбурна. Все это казалось Берил невероятным.

Она невольно залюбовалась его красивым профилем, густыми темными ресницами, обрамлявшими веселые карие глаза. На Джованни была дорогая кожаная куртка, которую Берил купила ему накануне их отъезда из Рима, элегантные брюки из рубчатого плиса и мягкий кашемировый свитер бледно-желтого цвета. Прогулка по магазинам, которую они совершили, с тем чтобы приодеть Джованни для путешествия, вылилась в кругленькую сумму, но Берил не было жаль ни пенни. Зато теперь Джованни был просто неотразим.

Словно почувствовав на себе ее взгляд, Джованни обернулся и с улыбкой посмотрел на Берил.

– Карина, – тихо сказал он, положив свою загорелую руку поверх ее, – ты счастлива?

– Конечно, – улыбнулась в ответ Берил. – А ты?

– О да! – радостно воскликнул он. – Замечательные люди вокруг, красивые отели, волшебная музыка и очаровательная женщина рядом – разве можно не быть счастливым?

– Я рада, – сказала Берил. – Мне хочется, чтобы ты чувствовал себя уютно.

Пока все шло гладко, размышляла она про себя. В Вене они провели несколько сказочных дней, и Джованни оказался на редкость внимательным и нежным партнером. Берил интересно было бы знать, как восприняли ее эшбурнские спутники преподнесенную им версию о том, что Джованни – студент консерватории, друг ее дочери и воспользовался возможностью присоединиться к их группе в турне по Австрии, поскольку Моцарт – его любимый композитор. Впрочем, особых пересудов по поводу его включения в группу не возникло, к Джованни все отнеслись с удивительной симпатией – особенно парочка одиноких туристок, которые, как заметила Берил, поглядывали на него с нескрываемым восхищением. На публике Джованни был очень тактичен и держался с Берил скорее как послушный племянник, нежели страстный любовник, зато по ночам… Берил затрепетала, вспомнив их ночи. За одну неделю, проведенную с Джованни, она познала такой изощренный и волнующий секс, о котором даже и не помышляла все двадцать лет замужества.

Да, Джованни был весьма экстравагантен и иногда казался просто мальчишкой, но это привносило особую прелесть в их отношения. Рядом с ним и Берил чувствовала себя молодой и даже фривольной. Сейчас они были на пути в Зальцбург, где собирались расстаться с группой и вернуться в Италию. Джованни хотел заехать в Неаполь попрощаться со своей семьей, а затем они должны были вместе отправиться в Англию, уладить там дела Берил и уже оттуда начать путешествовать по свету. Берил было приятно, что Джованни захотел познакомить ее со своей семьей. Это вселяло надежду, что его интерес к ней не чисто меркантильный. И, дай Бог, чтобы так оно и было.

А пока… Берил тряхнула головой, словно пытаясь прогнать прочь сомнения, которые все-таки посещали ее, – пока же она была счастлива, как никогда в жизни. И пусть впереди – неизвестность, но зато она познала удовольствия, которые раньше считала привилегией женщин более молодых и привлекательных, нежели она, скромная, невзрачная провинциалка.

От Джованни не ускользнула задумчивость Берил. Он крепче сжал ее руку и спросил с беспокойством:

– Карина, что-то не так? Ты нервничаешь?

– Нет, – сказала Берил, – я совершенно спокойна. Я думаю, что все складывается чудесно, Джованни, милый.

– Мне кажется, я ненавижу тебя больше, чем это вообще возможно. О Боже, оказывается, я живу с непревзойденным мерзавцем. – Леони схватила со столика фотографию в тяжелой серебряной рамке и швырнула ее через всю комнату прямо в Роба. Это была фотография их двоих, снятая в лучшие времена. Роб ловко увернулся, и она упала рядом – стекло рассыпалось искрящимися осколками по мраморному полу. – Ты ублюдок, ничтожество, – кричала Леони. – Что вообще я в тебе нашла? Ты же самое настоящее дерьмо! – В следующее мгновение в Роба уже летела тяжелая гипсовая пепельница, которую Леони подхватила с кофейного столика. Пепельница чуть-чуть не задела его голову и грохнулась на пол.

– Ради всего святого, Лео! – Роб побелел от испуга. – Ты же могла убить меня!

– А ты что думал? – прошипела она. – Ты заслуживаешь только смерти.

Роб попятился, не спуская с Леони глаз, пока она оглядывалась по сторонам в поисках очередного орудия. На полу валялась газета "Глоуб" с напечатанной исповедью Аманды. В гостиной царил беспорядок, оставленный после вечеринки, которой закончился праздничный обед, начатый в ресторане "Ла Моска". Роб все корил себя за непростительную глупость – надо же было ему принести с собой эту злополучную газету! Леони, конечно, все равно узнала бы обо всем рано или поздно, но он надеялся преподнести ей эту новость тактично, лучше всего – в постели, чтобы можно было сразу же успокоить ее, смягчить ее гнев. Но стоило Робу появиться в квартире после встречи с Джудом и Марвином, как какой-то полупьяный идиот тут же выхватил из его рук газету, воскликнув: "Взгляни-ка, Леони, ты опять на первой странице. В связи с чем на этот раз?" И вот тут-то все и началось.

Пол был усыпан битым стеклом. Это Леони в ярости швыряла в него стаканы. Сейчас в ее руках была бутылка из-под шампанского, и Леони грозно надвигалась на Роба. Он вытянул вперед руки, словно пытаясь остановить ее.

– Лео, пожалуйста, я сейчас все объясню.

– В чем дело? – усмехнулась она. – Тебе не нравится? А мне показалось, тебе по душе драки, насилие, последнее особенно, – с сарказмом произнесла Леони и какое-то время изучающе сверлила его глазами. – Знаешь, я и в самом деле всегда думала, что ты привлекателен! – сказала наконец она с отвращением. – Но сейчас вижу, что это не так, более того – ты просто омерзителен. Не думаю, что мне когда-нибудь захочется вновь увидеть тебя.

Роб вздохнул с облегчением, когда она выронила из рук бутылку и ринулась прочь из гостиной. Он последовал за ней, держась на безопасном расстоянии.

Леони открыла шкаф и достала оттуда чемодан, вышвырнув его в коридор.

– Я хочу, чтобы ты немедленно убрался вон отсюда. Я не шучу. Вон отсюда! Убирайся, ты, говнюк! Видеть тебя больше не могу. – Она достала еще один чемодан и бросила его к ногам Роба. Когда она проходила мимо него, Роб инстинктивно дернулся. – О, не бойся, – усмехнулась Леони. – Я тебя не трону. И впредь у меня не возникнет желания коснуться тебя. Не стоит ронять себя перед таким ничтожеством. Гнусным, порочным… Давай же, выматывай отсюда! – Дверь спальни с оглушительным треском захлопнулась.

Роб прошел в гостиную и налил себе большую порцию виски. Затем устроился в кресле и стал ждать. Говорить сейчас с Леони было бесполезно. Из спальни доносился шум, треск, хлопали дверцы шкафов. Постепенно все стихло. Роб допил виски и налил еще. И только через полчаса подошел к двери спальни.

– Лео, теперь ты готова выслушать меня? – спросил он, стоя в дверях и наблюдая за Леони. Она то ли полулежала, то ли полусидела на кровати, вся в подушках, безучастно уставившись в окно. На его слова она не обратила ни малейшего внимания. – Прошу тебя, Лео, я хочу поговорить с тобой.

– Не о чем говорить, – пустым голосом сказала Леони.

Роб прислонился к дверному косяку. Он знал, что разговор предстоит не из легких.

– Мы не можем сейчас вот так сразу сдаться, после всего, что нам пришлось пережить вместе. Пожалуйста, не давай им праздновать победу. Я так тебя люблю.

Леони обратила на него печальный взгляд.

– Да, – сказала она. – Я действительно в это верила. Но я ошибалась.

– Нет, – сказал Роб, – я люблю тебя, люблю больше всего на свете.

Леони холодно посмотрела на него.

– Но не достаточно, чтобы устоять перед соблазном в мое отсутствие трахнуться наспех с кем попало. Что же это за любовь? Я думала, что наша любовь основана на взаимном доверии. – Она неотрывно смотрела на него. Роб молчал. – Зачем же тогда мы живем вместе? К чему такие сложности? Давай жить отдельно, менять партнеров когда угодно, может, переспим и друг с другом, если захочется. В чем проблема? – крикнула она, яростно ткнув подушку, словно усиливая впечатление от своих слов.

– Ты права, – смиренно произнес Роб. – Проблемы никакой не существует. И не важно, что мы дали друг другу клятву верности. Я первым нарушил ее, предал тебя. Нет, еще хуже – я предал самого себя, – добавил он. – Это ужасно, правда? Ты ведь даже не хочешь знать, почему так произошло?

Леони какое-то мгновение молчала, потом медленно произнесла:

– Я больше уже не смогу доверять тебе, никогда. А что это за жизнь? – Она печально посмотрела на него. – Ты был моим другом, партнером, на которого я могла положиться во всем… а сейчас – все ушло. – Леони устремила печальный взгляд в окно.

– Прошу тебя, не говори так. Ничего не ушло, нет! Дорогая, пожалуйста, поверь мне. Я был пьян и не понимал, что делал.

– Ты солгал мне, – мрачно произнесла она.

– Потому что не хотел терять тебя. Неужели ты не понимаешь? Я никогда и не стремился к этой измене. Тебя я хотел в тот момент, Лео, тебя, а не ее! Можешь ты простить меня, пожалуйста?

– Не могу. И не смогу никогда. Ты был близок с моей собственной дочерью! – В ее голосе прозвучало отвращение.

– Но я же не знал, кто она, – в отчаянии воскликнул Роб. – Откуда я мог знать? Она же явно не рассчитывала признаваться мне в этом. Она хотела досадить тебе, и это ей вполне удалось, ты не находишь?

– Конечно, ей это удалось, – сурово сказала Леони. – Но предал-то меня ты. Ты отправился в постель неизвестно с кем. В чем дело, неужели меня тебе уже недостаточно? И почему ты выбрал именно ее? Что в ней такого особенного?

– О, Лео, она же твоя дочь и, конечно же, привлекательна. Неужели ты не помнишь, как реагировали на тебя мужчины, когда ты была… – Тут он запнулся. – Извини, я не то хотел сказать…

– Когда была молодой, – горько произнесла Леони, закончив за него фразу. – Да, именно это ты и хотел сказать. Она-то молода. Не то что я, старая калоша, не так ли? Кстати, чтоб ты знал: ты не единственный мужчина, кто находит меня привлекательной. Так что недостатка в воздыхателях – и молодых, и старых – я пока не испытываю! И, в отличие от тебя, нахожу особенно привлекательными именно тех, кто постарше!

– И кто же это? – с подозрением спросил Роб. Ему не совсем нравилась тональность их разговора.

– Не важно.

– Почему же, как раз очень важно. Только не говори, что ты спишь еще с кем-то, я все равно не поверю.

Леони улыбнулась – впервые за последние несколько часов.

– Понятно. Значит, изменить мне можно, для тебя это в порядке вещей, но ни в коем случае не наоборот, так я тебя поняла? Довольно сурово, ты не находишь?

– Лео, что ты хочешь этим сказать? – Леони не ответила, лишь отвернулась; ее лицо приняло загадочное выражение. – Лео, ты ведь не изменила мне, скажи, что нет?

Ответа не последовало. Леони вновь улыбнулась – мечтательно, словно предаваясь сладким воспоминаниям.

Роб не смел поверить в то, что она говорила правду. Он до сих пор никогда не задумывался о том, что Леони способна изменить ему. И действительно, с чего бы ей вдруг желать кого-то другого? Он молод, красив, талантлив – мечта любой женщины. Да, в конце концов, он оказывал ей честь! Женский журнал прочил его в преемники Мела Гибсона, мирового секс-символа! Что еще ей нужно? Ей сорок три. Ему – двадцать пять. Она должна радоваться, что ей так повезло! А теперь вдруг выясняется, что она переспала еще с кем-то. Роб был не в силах поверить в это.

– И кто же это был? – спросил он приглушенным голосом.

– Роб, это тебя совершенно не касается.

– Кто это был? – настаивал он, все больше распаляясь.

– Не важно. Я его толком и не знаю. Никогда не видела ни до, ни после этого.

– Ты хочешь сказать, что трахнулась с кем-то случайно? Должен признать, что выглядит это отвратительно.

Леони резко обернулась к нему. Ее глаза вспыхнули.

– А как же тогда назвать историю с этой чертовой девкой? Если это была не случайность, тогда что же? Бурный роман? Большая любовь твоей жизни? Что-то ты заврался. Переспал с Амандой. Солгал мне. Сказал, что солгал, поскольку считал все это малозначительным эпизодом, но…

– Это так и было, – перебил ее Роб.

– Нет, только не для меня. Ты предал меня… с моей собственной дочерью. А если я и попыталась найти утешение в ком-то другом, неужели ты вправе судить меня?

– Но ты же тогда ничего не знала, – раздраженно воскликнул Роб.

– Я подозревала, – сказала Леони. – Я всегда это подозревала.

Роб понимал, что отпираться бессмысленно. Оставался единственный шанс спасти ситуацию: сказать правду.

– Лео, дорогая, – примирительным тоном начал он. – Хорошо, признаю, что заслужил твои упреки. И не вправе осуждать тебя, если ты изменила мне с другим. Я вел себя как полнейшее дерьмо, признаю. Но я был пьян, она подвернулась под руку, и я думал, что это ты…

– Меня в тот вечер не было в Риме, если ты помнишь, – холодно поправила она его.

– Очень хорошо помню. Мне было грустно и одиноко без тебя после того инцидента с Карло и того, что ты мне наговорила тогда. Я чувствовал, что подвел тебя, и напился до чертиков, так что мне начало казаться, что она – это ты, когда была…

– Молодой… – произнесла она за него.

– Моложе, – признался он.

Возникла пауза. Они долго смотрели в глаза друг другу. Робу показалось, что взгляд Леони несколько смягчился. Он решил воспользоваться моментом и тихо спросил:

– Кто был тот человек? Где ты с ним встретилась? Как это произошло?

– Ты ведь на самом деле не хочешь знать об этом.

Он как-то странно посмотрел на нее.

– Хочу. Я должен знать. Ну же, это важно для меня. Я ведь мог потерять тебя. Так что же произошло?

Леони колебалась. Роб причинил ей такую боль, и вот теперь она могла ответить ему тем же, но сомневалась, действительно ли хочет этого. Леони взглянула на его изможденное лицо. Да, пожалуй, ему следует знать все. Пусть мучается сознанием того, что мог ее потерять… впрочем, эта опасность не исчезла, хотя Леони и чувствовала, что ярость и ненависть стихают, уступая место усталости и безразличию. И она заговорила тихим голосом:

– Я действительно не знаю, как это случилось. Меньше всего я ожидала или хотела этого. Я ведь была вся в работе, съемки доставляли мне такое наслаждение. Я чувствовала, что вновь оживаю, – ты же знаешь, как я соскучилась по сцене. – Она украдкой взглянула на него и продолжала: – И вот однажды я подслушала разговор Дерека и Дэйва о вечеринке. Я не верила ушам своим. – Она задумчиво покачала головой. – Но потом я вспомнила, что говорила мне Аманда. Тогда я сочла ее признания за очередной выпад против меня и не поверила ни единому слову. Потом был разговор с тобой, когда ты пытался рассеять мои страхи, и вот опять – теперь уже те двое говорят о твоей измене. Сомнения терзали меня, они стали подтачивать мое чувство к тебе, разрушать выстроенное нами счастье. И вот однажды на съемках… тебя в тот день не было… у меня была сцена в спальне… – Голос Леони чуть дрогнул, когда она вспомнила, как захлестнуло ее горячей волной похоти при виде тех мужских запястий.

– О, так ты хочешь сказать, что к тому же была и раздета? – с издевкой спросил Роб.

– Да нет же. Конечно, на мне что-то было – какая-то ночная рубашка, по-моему.

– Весьма кстати.

– Так вот, я была в постели.

– Удобно, не так ли?

Она продолжала, не обращая внимания на его колкости.

– И внезапно почувствовала на себе взгляд того человека. Я его никогда раньше не видела и не имела ни малейшего представления о том, кто он. Потом, во время ленча, он зашел в мой фургончик и…

– И?.. – выдавил из себя Роб.

– И это произошло, – выпалила Леони. Вдаваться в подробности ей совершенно не хотелось. Это казалось ей неэтичным.

Она посмотрела на Роба. Он был изумлен.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес он, – что это было так просто?

– В общем, да, – сказала она, вновь предаваясь воспоминаниям.

– Вот так, запросто? Даже не поболтали?

– Нет.

– Животная похоть?

– Похоже. – Леони слегка улыбнулась. – Хотя нет, не только это. Меня почему-то привлекли его запястья.

– Запястья? – изумился Роб.

– Да, они показались мне сильными, уверенными, а я чувствовала себя такой беззащитной, такой несчастной.

– Ты меня убиваешь! – воскликнул он.

– Роб, не валяй дурака. После этого мне стало намного легче, можешь ты это понять? Я не была полностью уверена в твоей измене, но сомнения терзали меня, и мне нужно было хоть как-то облегчить свои страдания.

– Прекрасно, – сказал Роб, – итак, тебе полегчало. И после этого ты решила оставить меня?

– Не знаю, – слабым голосом произнесла Леони, – я действительно еще не знаю.

Роб вдруг изменился в лице; по щекам его потекли слезы, и он всхлипнул, словно обиженный мальчик. Леони не выдержала. Она обняла его и крепко прижала к себе.

– Не надо, Роб, не надо, – проговорила она, поглаживая его по волосам, утешая. – Это свыше моих сил.

Роб затих. Подняв голову, он посмотрел ей в глаза.

– Лео, помнишь, как ты всегда говорила: мы докажем всем завистникам и злопыхателям, что разлучить нас невозможно, что бы ни случилось.

– Да, я помню.

– Так давай не будем дарить им победу. Разве ты не понимаешь, что, если мы сможем выстоять сейчас, значит, нас и в самом деле связывает нечто особенное?

– Роб, дорогой, я не стану моложе, а ты еще долго будешь молодым. Будут и другие пьянки и вечеринки, новые соблазны. Я больше не выдержу, – грустно сказала Леони.

Роб взял ее за руки.

– Лео, ты всегда говорила, что любовь – это прежде всего забота о том, кого любишь. Ты ведь говорила это, не так ли?

– Да, – печально произнесла она. Память у него была блестящая. Профессиональная.

– И что счастье любимого человека для тебя важнее собственного?

– Да, – снова согласилась она.

– Так вот, если мы останемся вместе, ты сделаешь меня самым счастливым человеком в мире. И я верю, что тоже смогу дать тебе счастье.

– Я верю тебе, Роб, – с грустью сказала она, – беда в том, что я уже не уверена, люблю ли я тебя.

Роб все еще изумленно смотрел на нее, когда вдруг зазвонил телефон. Леони присела на кровать и схватила трубку.

– Да? Найджел! Как ты? Да, я знаю, это ужасно, правда? – Голос ее звучал уверенно. – Кто? О, скажи им, чтобы исчезли! Абсолютно. Нет, у меня нет ни малейшего желания беседовать ни с одной газетой, будь они все неладны. Понимаю, хорошо, – с сомнением произнесла она, – если ты считаешь, что так будет лучше… – Она зажала рукой трубку и сказала: – Он хочет, чтобы я сделала заявление для прессы. Он разошлет его телефаксом по всем газетам. Что скажешь? – Роб кивнул головой. Леони вновь обратилась к Найджелу. – Да, Роб согласен со мной. Ну, и что ты предлагаешь? Да… да… о'кей… примерно следующее: "Мисс О'Брайен полностью отрицает разлад в отношениях с мистером Фентоном. Они еще никогда не были так счастливы и готовятся к осуществлению своего нового совместного проекта". – Тут она взглянула на Роба. – Что?.. да… тебе тоже. О, и Роб передает тебе горячий привет. – Она положила трубку. – Ну?

– Если бы только это было правдой, – печально произнес Роб. На какое-то мгновение они оба притихли, словно пытаясь разобраться в том, что произошло. – Что ты думаешь делать дальше? – наконец спросил он.

– Не знаю, – ответила Леони. – Просто не знаю.

– Лео, мы совершим большую глупость, если откажемся от возможности сделать еще один фильм вместе. – В его глазах застыла мольба. Удача, которая выпадает только раз в жизни, сейчас ускользала от него. И самое печальное, что другой такой женщины в его жизни больше не будет.

Она посмотрела ему в глаза.

– Роб, работать вместе у нас не получится, если мы не будем абсолютно уверены друг в друге.

– Я знаю. Лео, давай попробуем начать все сначала. Мы же так нужны друг другу.

"Все это слова, – подумала Леони, – но, возможно, он и прав". Как бы то ни было, она так устала. Слишком устала, чтобы начинать все сначала.

Роб опять заговорил; в его голосе звучала неподдельная искренность.

– Послушай, Лео, дорогая, давай останемся вместе. Я знаю: у нас все получится, мы вновь обретем уверенность друг в друге. Во всяком случае, я очень хочу попытаться. А если ты этого не хочешь, к чему тогда было твое заявление для прессы?

Роб был прав. Она вынуждена была признать это.

– Потому что и мне хочется того же.

Улыбка, озарившая его лицо, была ослепительной.

– Так стоит попробовать?

– Что ж, – сказала Леони, – давай попробуем.

Откинувшись в кресле, Аманда наслаждалась комфортом салона первого класса "Боинга-747" авиакомпании "Бритиш эруэйз". Удобные, просторные кресла, бокал шампанского в руке, вкуснейшие канапе, бесплатные напитки, превосходный сервис – все это было так не похоже на утомительный чартерный рейс, которым она прилетела в Рим всего лишь несколько недель назад.

Она улыбнулась воспоминаниям о своих римских похождениях, подумав о том, что добилась всего, к чему так стремилась. Она отомстила родителям, это несомненно. Вряд ли Леони и Роб смогут когда-нибудь восстановить отношения после ее разоблачений. Брак Симона тоже обречен. Так же, как и его карьера. Ей вдруг стало жаль Элизабет – эта женщина была ей симпатична, – но в то же время Аманда была убеждена, что без Симона ей будет гораздо лучше. И потом – эта Шейла Маккензи: встреча с ней была словно подарок судьбы. Аманда даже и мечтать не могла о такой удаче.

Да, фортуна явно благоволила к ней: Аманда бросила взгляд на бриллиантового лягушонка с изумрудными глазками, пришпиленного к лацкану ее пиджака. Мэми Кинг когда-то обещала особую благосклонность тому, кто отыщет брошь герцогини Виндзорской. Очень скоро Аманда выяснит, чего стоят такие обещания. Но в запасе был и другой вариант. Она вновь улыбнулась, вспомнив, как зажглись маленькие поросячьи глазки Джулиуса Кинга, когда на вилле ван дер Вельтов Хармони с такой неохотой представила их друг другу. Да, пожалуй, с поддержкой обоих Кингов рассчитывать на успех в Голливуде можно вполне.

Единственное, что мучило ее до сих пор, так это имя. Оставаться Амандой Уиллоуби не было ни малейшего желания, но и об Аманде О'Брайен или Аманде Брентфорд тоже не могло быть и речи. Нет, новую жизнь нужно начинать с новым именем. Аманду, в конце концов, можно и оставить. Правда, это имя никогда ей особенно не нравилось, а уж тем более уменьшительное Менди. Не Аманда, но что-нибудь созвучное… Аманда… Александра… Миранда. Миранда… Очень неплохо, пожалуй. Когда-то в школе они ставили пьесу Шекспира. Как же она называлась?.. "Буря", да, именно так. Она даже помнила некоторые строки. "Бросаю вызов тебе, новый мир", – говорила Миранда в пьесе. Как похоже на нее, Аманду. А что, если стать Мирандой Темпест[9]? Аманде идея понравилась. Да, очень понравилась.

Что ж, в общем, ей пока везло. А с деньгами, которые удалось содрать с Симона и тех говнюков из "Глоуб", вполне можно было покорить Лос-Анджелес. Аманда потягивала шампанское, любуясь из окошка иллюминатора пушистыми облаками, в которых купались лучи ослепительного солнца. Она своего добьется – молодая, красивая, богатая и уже снискавшая, хотя и дурную, но славу. Миранду Темпест ждал Голливуд.

notes

Примечания

1

Индонезийская национальная одежда. – Здесь и далее прим. перев.

2

Обращение к пэру Англии.

3

Все вместе (фр.).

4

Вид лапши.

5

Лондонское просторечие.

6

Фешенебельный многоквартирный жилой дом на улице Пиккадилли в Лондоне.

7

Rape (англ.) – изнасилование; то же – рапс.

8

"Огни рампы", любительское театральное общество Кембриджского университета; ежегодно ставит спектакль-обозрение.

9

Tempest (англ.) – буря.