Annotation

Граф Амори — псевдоним Ипполита Павловича Рапгофа(1860–1918). В конце XIX века Рапгоф получил известность как музыкальный критик и педагог, он являлся профессором психологии педагогических курсов при петербургском Фребелевском обществе, был избран членом Академии изящных искусств в Риме. Однако продолжать столь удачно начавшуюся карьеру на ниве искусства Рапгоф не стал. С 1904 года он резко переключился на написание авантюрно-приключенческих романов, первым и лучшим из которых стал роман «Тайны Японского Двора». В годы первой мировой войны Рапгоф жил в Москве, где было снято почти 20 фильмов по его сценариям, выполненных, как и романы, в авантюрно-приключенческой манере. По свидетельству очевидца Рапгоф был расстрелян красноармейцами в 1918 году.

Граф Амори (Рапгоф Ипполит Павлович)

ПРОЛОГ

I. Юбилей микадо

II. Происхождение принцессы Хризанты

III. Хризанта в Париже

IV. В Булонском лесу

V. Неожиданное знакомство

VI. Барон в роли гида

VII. Счастливые влюбленные

VIII. Фатальное происшествие

IX. В ожидании дуэли

X. Предосторожность

XI. Перед дуэлью

ХІІ. Дуэль

ХIII. После дуэли

XIV. У парикмахера

XV. Японский император и его двор

XVI. Доклад маркиза Ито

XVII. В японском посольстве

XVIII. Во дворце Коматсу

XIX. Приготовления к похоронам

XX. Чейты

XXI. Подземелье чейтов

XXII. Прибытие префекта

XXIII. Телеграмма маркиза Ито

XXIV. В министерстве иностранных дел

XXV. Маркиз Ито

XXVI. Гродзуки

XXVII. Напали на след

XXVIII. В отеле «Континенталь»

XXIX. Новые опасения

XXX. В Нагасаках

XXXI. Нападение

XXXII. На авеню Марсо

БИБЛИОГРАФИЯ

notes

1

2

3

4

5

6

7

Граф Амори (Рапгоф Ипполит Павлович)
Тайны японского двора
Том 1

ПРОЛОГ

Таинственное исчезновение барона фон-дер Шаффгаузена поставило на ноги всю нагасакскую полицию.

Красавец-блондин высокого роста, барон отличался атлетическим сложением. Его темно-голубые глаза, бледно-розовый цвет лица, роскошные, длинные, всегда тщательно закрученные усы, элегантная осанка, манеры салонного кавалера — все эти качества, при свойственном ему остроумии, легко открыли барону гостеприимные дома высшего общества Нагасаки.

Приезд его сюда никого не удивил, так как барон всем представлялся в качестве туриста. Не удивило также никого, что местный англо-японский банк переводил барону значительные суммы из Германии.

Долгое время барон фон-дер Шаффгаузен не возбуждал ни любопытства, ни подозрения, несмотря даже на то, что его часто видели в «чайных домиках», помещавшихся около великого Оссувского храма.

Ютившийся около этого храма «Цветник» или, вернее, «Цветочный садик» ничем не отличался от обычных заведений этого рода.

Японцы сюда ходят совершенно без стеснений, подобно тому, как мы ходим в ресторан.

Еще вечером четвертого августа барона видели у японского брадобрея, где он рассказывал германскому консулу замечательный анекдот по поводу ненависти японцев к русским. Разговор шел на немецком языке, который, однако, прекрасно понимали некоторые из присутствовавших клиентов куафера. Злобным взглядом провожали барона до выхода и внимательно расспрашивали хозяина, сидевшего за кассой, о том, кто этот барон.

Но хозяин ничего определенного сказать не мог, кроме того, что это один из лучших клиентов, вдобавок весьма щедрый.

Поздно вечером, когда обыкновенно наступает непроглядная тьма южной ночи, которой отличаются страны, приближающиеся к экватору, в Оссувском парке, как уверяли стражники храма, раздавались крики, затем послышался конский топот и невдалеке от роскошной паперти Оссувского храма найдена была красновато-коричневая перчатка барона.

Вот все, что полиции удалось узнать на утро следующего дня, когда прислуга гостиницы «Бель-Вю» по телефону уведомила полицейское управление о загадочном происшествии.

Внезапные розыски уже на следующий день обратили на себя внимание европейской колонии. Невольно напрашивался вопрос: почему же сразу бросились искать барона? Пало даже подозрение на саму полицию, которая, будто бы, для отвода глаз отыскивает барона, местонахождение которого ей-де прекрасно известно.

Весь дипломатический корпус, в лице консулов и случайно пребывавших там агентов, комментировал загадочность исчезновения барона.

Возникали, как всегда бывает в таких случаях, цельные легенды самого фантастического характера. К тому же образ жизни этого любимца нагасакских дам не отличался особой скромностью. В салонах пошептывали о каких-то романтическим связях барона с дамами высших сфер и в исчезновении этого Дон-Жуана стремились усмотреть роковую развязку чьей-то ревности и мести.

У маркиза NN собралось многочисленное общество. Настал вечер. Предполагали покататься ночью на электрической яхте амфитриона и кстати посетить островок-ресторан, чтобы там весело провести часть ночи.

Туда были приглашены гейши и майко (танцовщицы), без которых не обходится ни один такой пикник.

Все уже были в сборе, когда телеграф принес гостеприимному хозяину, близко стоявшему к одному из посольств, известие, что накануне исчезновения барона на его имя было получено в гостинице от какого-то принца из Токио письмо. Швейцар гостиницы ясно видел на конверте герб с хризантемами, который присвоен в Японии лишь высочайшим особам. Барон в тот же день, приблизительно в десять часов вечера потребовал в свой номер телеграфный бланк. Маркизу стало очевидно, что бароном вечером должна была быть отправлена в Токио ответная телеграма или письмо.

Однако ни письмо, ни телеграмма никому из служащих гостиницы не были поручены для отправки; тем не менее, портье гостиницы, словоохотливый итальянец, некогда эмигрировавший в Японию, утверждал вскользь, что барон вечером, уходя из гостиницы, имел в руках petit bleu — т. е. бумагу, по описанию близко подходившую к телеграфному бланку.

Общество, только что говорившее о пикнике, сразу принялось на все лады обсуждать это новое известие, когда в салон вошел капитан Дюшар и со свойственным ему весельем шутя рассказал, что вчера во время кутежа он побывал в «Цветочном садике» и обнаружил там пропажу самой красивой женщины, «Фиалки». Замечательнее всего было то, что барон несколько раз ужинал с этой «Фиалкой» и ее подругой «Азалией».

«Азалия», в противоположность «Фиалке», отличалась голубыми глазами, тогда как подруга представляла собой тип южной красавицы с умеренно развитыми формами и с черными, как смоль, волосами и глазами.

Эти две гейши служили украшением «Цветочного садика». Поэтому исчезновение одной из них не могло не вызвать недоумения постоянных посетителей.

Невольно напрашивалась мысль спросить о бароне «Азалию».

Дюшар не догадался это сделать, и когда такую мысль высказал маркиз, тот круто повернулся на каблуках и стремглав выбежал из салона, крикнув, проходя мимо, камердинеру, что вернется через полчаса.

Когда камердинер доложил об этом в салоне, все громко рассмеялись.

Стало очевидно, что Дюшар поехал допрашивать «Азалию».

Решили подождать его возвращения. При этом маркиз рассказал присутствовавшим, что ровно год тому назад тут же, в Нагасаки, в один прекрасный день исчез капитан испанской службы дон Фердинанд де Капитро. Его исчезновение было также очень загадочным и розыски его лишь через несколько месяцев дали совершенно неожиданный результат. В одном из парков, прилегающих к большой Нагасакской дороге, был найден сильно разложившийся труп, причем в карманах платья оказались некоторые документы и письма, указывавшие на то, что до неузнаваемости сгнившие бренные останки принадлежат исчезнувшему в свое время де Капитро.

Удивила всех та неуловимая деталь, что капитан де Капитро состоял в частой переписке с одной маркизой, близко стоявшей ко двору микадо. За несколько дней до рокового события капитан познакомился с двумя богатыми японскими негоциантами, которые в тот же день странным образом исчезли.

Замечательнее всего было совпадение. И в том, и в этом случае, некоторые предметы одеяния исчезнувшего также были найдены в парке, прилегавшем к Оссувскому храму.

К рассказу маркиза прислушивались с большим вниманием. Никто не проронил ни единого слова.

Когда маркиз кончил, присутствовавшая здесь же графиня Иотава стала припоминать, что в минуты нежной откровенности, в какую имел обыкновение впадать капитан под влиянием джинджера и вермута, он однажды сказал графине, что тяготится интригой с одной из придворных дам и проклинает тот день, когда ею увлекся.

— Чего она от меня хочет? Не понимаю, — говорил капитан. — Не могу же я стать японским шпионом ради ее прекрасных глаз.

Затем, в другой раз, капитан среди дня почти вбежал в будуар графини Иотава в большом волнении:

— Читайте, — сказал он, протягивая маленькое письмо, написанное на французском языке.

— Я читала, — продолжала графиня, — и недоумевала. Письмо было лаконическое: «Я тебя люблю, поэтому предупреждаю, что тебя хотят убить. Отошли важные бумаги». Подпись была неясная, но письмо было, очевидно, начерчено женской рукой. Что оно было написано японкой, в этом я не сомневалась, так как японки всегда на французском языке путают падежи и род, а в этом маленьком письме были три такие ошибки. Кроме того, письмо было написано красками, смешанными с духами — также японская привычка. Высказав эти предположения капитану, я обратила внимание на то, как он задумался, приутих и долго молчал. Затем, как бы оправившись, капитан стал поговаривать о том, что ему следовало бы бросить всю эту канитель и поехать в Мадрид, где его ждут близкие, родные и невеста — друг его детства.

Многое говорилось еще вкривь и вкось об испанце, когда распахнулись портьеры салона и блестящему обществу предстал, точно призрак, бледный, как полотно, вернувшийся из «Цветочного садика» Дюшар.

Впечатление, произведенное его видом, было потрясающее. Произошла немая сцена.

— Что с вами? — тревожно заговорил маркиз.

— Ничего… — нерешительно отвечал взволнованный Дюшар.

— Войдите же, сядьте, расскажите.

Капитан грузно опустился на кресло и, глубоко, вздохнув, сказал:

— Представьте себе: завтра хоронят «Азалию». Она внезапно умерла сегодня утром и… есть полное основание предположить, что бедняжка умерла насильственной смертью.

Это известие действительно поразило всех.

Напряжение достигло своего апогее, когда в салон вошел офицер английской службы Эйтонг и сообщил, что, насколько ему известно, барон находился в тесной дружбе с одной принцессой, с которой он его часто видел в Париже.

Как барон познакомился с нею и кто она, Эйтонг благоразумно умолчал.

Эйтонг также знал веселый нрав барона и рассказал несколько эпизодов из жизни этого Дон-Жуана, слышанных им в Париже.

— Однажды я сидел в чайном домике, как раз в это время ко мне подошел барон и пригласил проехаться к Оссувскому храму. Так как я новожен и меня, как заметного обывателя Нагасаки, хорошо знают, то я не особенно охотна согласился на это предложение. Но барон настаивал так упорно, что я, не желая ему сделать неприятное, согласился. На сей раз барон был в каком-то особенном настроении. Всю дорогу он молчал; лишь подъезжая к величественному подъему перед горой Оссувского храма, барон мне указал на роскошную беседку в китайском стиле:

— Вот тут я провел одну незабвенную ночь. Знаете, Эйтонг, каждый раз, когда я подъезжаю к этим местам, меня охватывает страшное волнение. Я положительно не понимаю, почему меня так влечет сюда, и в тоже самое время я точно предчувствую что-то роковое, таинственное. Представьте, я, как вы знаете, познакомился тут с двумя гейшами.

— Как же, знаю, — ответил я.

Барон замолчал. Видно было, что он углубился в свои мысли.

— В особенности странно со мной обращается «Фиалка». Она, хотя и не ревнует подругу, но сама несколько раз намеками предостерегала меня, говоря: «У нее сердца нет, она очень умна, она хитра, но… будь осторожен, говори поменьше, она коварна и лжива».

Что все, эти предостережения означают, я положительно понять не могу, но эта маленькая гейша имеет такие драгоценности, которым могла бы позавидовать любая принцесса. Ах, она очаровательна, это маленький черт в юбке! Это целый кратер страстей, и притом она так молода, ей нет еще семнадцати дет!

Тут он снова задумался и даже взгрустнул, что с ним бывало очень редко.

Но вот мы подъехали к «Цветочному садику».

— Ах! расскажите, расскажите подробнее, что там делается! — пристали к нему дамы. — Мы там ни разу не были, нас ведь туда не пустят.

Но Эйтонг был, видимо, не расположен вдаваться в детали и промолчал.

Тогда глава устремились на Дюшара, который нервно вертел в руках брелоки и цепочку от часов.

— Да, господа, — промолвил он, вздохнув. — Я уже с прошлого года замечаю, что у нас тут творится что-то неладное: исчезают люди, находят покойников, почта вскрывает корреспонденцию, являются какие-то таинственные шпионы.

— Шпионы?

Присутствующие переглянулись.

Он промолвил с ударением:

— Куда мы идем? Непонятно. Во всяком случае, ясно, что мы находимся накануне каких-то событий. Даже некоторые иностранцы служат японскому правительству в роли секретных шпионов, agents provocateurs…[1]

Тут в свою очередь побледнел Эйтонг и, не проронив ни слова, встал и начал прощаться.

Его никто не удерживал.

Как только он ушел, графиня Иотава обратилась к капитану Дюшару:

— Скажите откровенно, капитан, неужели вы думаете, что наш прелестный барон погиб?

Он ответил категорически:

— Я почти убежден, что не только он, но и еще некоторые лица погибли. Вообще говоря, эти роковые происшествия должны быть для нас предостережением.

— Почему?

— Не забудьте, господа, что мы находимся накануне великих политических осложнений между Японией и Россией, а в такие моменты шпионы обнаруживают усиленную деятельность.

— Что же из этого следует?

— А то, что подозрительность японского правительства сейчас дошла до колоссальных размеров. Мне рассказывали, что в Токио арестовали одного туриста-француза только потому, что он снимал при помощи своего «кодака» виды окрестностей. Его продержали больше недели под арестом. Только благодаря счастливой случайности удалось об этом узнать французскому консулу, который настоял на освобождении.

— Неужели, капитан, вы придаете катастрофе с бароном также политическое значение? — спросили некоторые.

— Определенного я ничего не могу сказать, но думаю, что подобная версия возможна.

Против этого энергично запротестовал маркиз.

— Позвольте с этим не согласиться, — отозвался он.

— Вы сомневаетесь?

— Да, сомневаюсь и на то у меня имеются веские причины.

— Какие?

Маркиз пожал плечами.

— Политика здесь не причем. По моему, скорей следует приписать исчезновение какому-нибудь роману.

— Нет ли тут акта мести из ревности? — спросила графиня.

Никто не отвечал.

О пикнике точно забыли и лишь веселый, вечно остроумный виконт Дарьяр обратился к маркизу:

— Все это грустно, однако, мы помочь горю не в силах. Господа, вы знаете мой девиз: «Торопиться жить». Жизнь так коротка, так преисполнена роковых пертурбаций, злоключений и несчастий, что следует пользоваться каждым моментом для наслаждений. Вы здесь все носы повесили. Барону мы не поможем: он, быть может, в лучшем из миров, хотя также вероятно, что он на какой-нибудь яхте блаженствует в обществе прекрасной «Фиалки». Так не лучше ли, господа, поехать всей компанией к Оссувскому храму? Вблизи него находится и прекрасная таверна маэстро Галине. Он великолепно кормит, да и вино у него недурное. Мы, мужчины, произведем веселое следствие в роковом «Цветочном садике», а вы, mesdames, обождете нас в ресторане.

Предложение было подхвачено всем обществом с большим воодушевлением и дамы немедленно поднялись со своих мест.

— В самом деле, блестящая идея! — Вы нам, понятно, расскажете, что увидите в «Цветочном садике», со всеми подробностями, — сказала графиня Иотава.

— Господа, захватите побольше револьверов, — просила, вздыхая, еще совсем юная баронесса Лимерт, жена одного из вице-консулов Нагасаки.

— Не брать же нам, дорогая баронесса, еще кавасов[2], — ведь это было бы уже слишком осторожно, — не без ядовитой улыбки произнесла графиня Иотава.

— А что вы думаете? Весьма возможно, что и так, — вступился маркиз. — Береженого Бог бережет.

— Ехать так ехать, гулять так гулять, — крикнул Дарьяр.

В ожидании экипажа маркиз велел подать вина.

I. Юбилей микадо

Город Токио принял необычно праздничный вид.

Особым оживлением отличался путь к дворцовому парку — резиденции микадо.

Здесь сегодня должно было состояться юбилейное торжество по случаю перенесения столицы в Токио.

Ровно тридцать пять лет тому назад, микадо особым указом избрал Токио своей столицей и постоянной резиденцией.

Под общим названием Токио следует понимать группу трех совершенно разнородных частей города. На первом плане стоит модный царский городок Токио.

Подобно всем историческим городам, и тут имеется свой так называемый Старый город, который мы назовем издревле присвоенным именем Иеддо, а затем идут прилегающие к реке Сумидагама, расположенные на холмах пригороды и деревни, которые мало-помалу увеличивают центр города.

Токио с его модными постройками уже начинает распространяться на Старый город. Нигде не сказывается в такой сильной степени борьба новых и старых течений, как именно в самом Токио. Тут мы видим, как старая Япония тщетно оппонирует модной европейской культуре.

Но эта оппозиция настолько слаба, что с уверенностью можно сказать, что не пройдет и десятка лет и Токио не только не уступит в смысле благоустройства Парижу или Берлину, но по всей вероятности превзойдет даже модные американские города.

Микадо во главе японского правительства всеми силами стремится к европейской культуре, подражая всем новшествам Западной Европы, в то время как строго консервативный народ всеми силами старается сохранить образ мыслей своих праотцев, продолжая, согласно преданию, обожествлять личность микадо.

Все-таки давление свыше не встречает активной оппозиции. Народ ропщет, но подчиняется требованиям микадо, и вслед за столицей и крупными городами Япония все более и более принимает вид европейского государства.

Почему именно покойный и нынешний микадо облюбовали Иед-до для своей резиденции, неизвестно. Иокагама, по своему географическому и торговому значению, бесспорно более подходила бы для этой цели.

Гавань Токио почти непригодна для крупных кораблей, так как ее фарватер постоянно заносится песками. Чтобы устранить этот недостаток, Токио соединили каналом с гаванью Иокогама.

Иокогама является естественной столицей этого островного государства, и учреди покойный микадо там свою резиденцию, в настоящее время мы бы увидели здесь второй Нью-Йорк. Следует еще к этому прибавить, что побережье Иокогамы чрезвычайно сухо и местность окружающая прекрасна в санитарном отношении, в то время как почва Токио, подобно Петербургу, болотиста. Так, в 1520 году, даймио Уджисума, закладывая тут свою крепость, вынужден был вогнать в почву тысячи мачтовых свай и только после этого приступить к первой кладке гранита.

Впоследствии шогуны, фактические правители в Японии прежних времен, избрали Иеддо своей резиденцией и вскоре подчинили себе богатых даймио (владетельных князей). Эти даймио обязаны были известный период времени проживать в Иеддо.

Таким образом создалась дворцовая часть города, где даймио проживали в своих замках, именуемых ташикикас. В этих ташикикас жило вассальное население, в то время как весь замок охранялся самураями, т. е. кастой потомственных воинов-дворян.

Остатки ташикикас виднеются еще в Старом городе и отчасти в самом Токио, в котором также помещаются университет, большинство гимназий, технологический институт, масса государственных учреждений Японии и роскошные дворцы европейских послов и консульств.

Там, где прежде возвышался мрачный замок последнего из шогунов, теперь красуется группа дворцов микадо.

Одно лишь осталось по-старому: это — крепостной вал, необыкновенно высокий и обширный, которым окаймлена главная часть императорской резиденции.

В этой группе дворцов, как будто в каком-то замке Черномора или храме Будды, обыкновенно царит мистическая тишина. И действительно, народ продолжает смотреть на своего микадо как на божество даже теперь, несмотря на то, что японский император давно уже не показывается ему в священном одеянии шинто, предпочитая ему обычный свой генеральский мундир европейского покроя.

Широкий крепостной вал представляет собой сооружение из громадных, гранитных, кубических блоков. Высота его достигает двадцати пяти саженей. Прямо изумительно, что несколько веков тому назад, при тех примитивных технических средствах, сумели создать такую твердыню.

В древнее время этот вал окружал всю резиденцию и туда вели столь же огромные ворота. Каждую дверь подобных ворот приводили в движение не менее тридцати или сорока человек. Теперь ворота перестроены. Снабженные особым механизмом, они приводятся в движение маленьким карликом, который около этого огромного сооружения кажется еще миниатюрнее, что-то вроде мальчика-с-пальчика.

Еще сохранились в старой резиденции многовековые аллеи камфорных, лавровых деревьев и роскошных сосен. По сторонам на маленьких лужайках виднеются сплошные клумбы хризантем, ириса, махровой гвоздики и прочих любимых цветов императорских принцев. Целые аллеи жасминов своим одуряющим ароматом вызывают головокружение. Там, ближе к дворцу, бесчисленное множество роз, образующих живую ограду вдоль по широким аллеям и отделяющих мощеную часть, предназначенную для экипажей, от дорожки для пешеходов.

Вокруг этого вала мы видим самые роскошные здания модного Токио. Широкие улицы, окаймленные, точно бульваром, стрижеными деревьями, застроены пяти- и шестиэтажными домами. В нижних этажах красуются роскошные магазины, залитые электрическим светом. Электрические трамваи, полицейские чины, одетые по-европейски, масса телеграфных и телефонных проводов — все это вместе дополняет в воображении туриста иллюзию модной европейской столицы. Порой можно было бы подумать, что находишься в Вене или в Берлине, но снующие по тротуарам маленькие желтые люди с раскосыми глазами невольно нарушают подобные иллюззии.

Там и сям резная деревянная башенка указывает на прежний дворец какого-нибудь некогда могущественного даймио дореформенной эпохи. Теперь во дворце помещается либо банк, либо почта, либо какой-нибудь крупный торговый дом или конюшня торгового коннозаводства.

Деревянные дома почти совершенно вывелись и лучшим союзником городской комиссии благоустройства является огонь. Пожар то и дело уничтожает остатки деревянной редкости, и на месте этих деревянных домов вырастают роскошные сооружения в новом стиле.

Археолог по призванию с понятной грустью взглянет на обновление города. Чтобы ознакомиться с японской древностью, ему теперь необходимо заглянуть в пригороды столицы. Там еще сохранилась старая Япония с ее лабиринтом маленьких азиатских закоулков, настолько узких, что не всякая карета в состоянии проехать по этим частям города.

Там и освещение улиц самое своеобразное. На длинных палках, протянутых из окна одного дома в окно на противоположной стороне, висят бумажные разноцветные фонари, на домах раскрашенные бумажные вывески, зачастую же эти вывески повешены поперек улиц. Там попадаются еще так называемые японские «открытые домики». Большая часть дома находится под навесом и прохожему предоставляется видеть святое святых семейной жизни японцев.

Этот народ далеко не стесняется. Вот под обширным навесом большого крыльца стоить огромный чан и в нем в костюмах Адама и Евы купаются муж, жена, дочери и сыновья. Они нисколько не стесняются даже европейцев, останавливающихся посмотреть на столь необычайное зрелище, а продолжают купаться и мыться, а потом одеваются, греясь на солнце посреди улицы.

Конечно, в широких и модных улицах, какими являются Гинца, Накадори, Дворцовая и проч., такие бытовые картины в настоящее время уже более не встречаются.

Что замечательно в Токио, так это два роскошных городских парка, Шибу-парк и Уйэно-парк, рядом с которыми находятся храмы любви — Иошивара.

Поздно вечером эти помещения переполнены самой разношерстной публикой.

Сделав несколько сот шагов вглубь парка, посетитель вступает в Священную рощу храма Азакуза с его знаменитой каменной башней и колоссальным храмом Будды.

Тут покоятся родоначальники владетельных князей.

Европейская цивилизация пощадила эти священные гробницы.

В былое время, еще какие-нибудь шестьдесят лет тому назад, японцы разделялись на семь совершенно обособленных каст. Во главе стояло дворянство, или, вернее, княжество в лице кугов и даймио, затем следовали самураи — доблестное дворянское воинство. К этой касте принадлежали не только офицеры, но и нижние чины и гражданские чиновники. Третьей кастой являлись жрецы, затем следовали земледельцы, ремесленники и моряки. В шестой касте значились акю-дос или промышляющие. К ним причислены были даже крупные негоцианты. Наконец, в седьмой значились так называемые «эта», т. е. парии, к которым, по странному сопоставлению, причислялись кровельщики, палачи, кожевенники и чистильщики разных неопрятных мест.

Росчерком пера микадо все преграды социального свойства между этими кастами были уничтожены и низшие слои общества приобрели права гражданства и охрану законами страны. В былые годы парии японского народа «эта» подвергались со стороны самураев самым невероятным репрессалиям. Даже умерщвление «эта» не считалось преступлением, а лишь проступком, и если каралось кугами или даймио, то только денежными штрафами, поступавшими в пользу этих своекорыстных князей.

С устранением каст, военная служба, представлявшая привилегию самураев, стала общедоступной. Происхождение уже не препятствовало получению высших чинов и сановных положений. Сановники еще до начала восьмидесятых годов были только происхождения даймио или кугов. Теперь все эти подразделения отошли в вечность и высшие посты иерархии занимают лица самого разнородного происхождения.-

Знаменитый граф Ито-Хиробуми, например, принадлежит к самураям, адмирал Того — сын ремесленника, генерал Куроки — сын священнослужителя, а генерал Оку — сын шкипера коммерческого судна.

В настоящее время микадо окружает себя своими высшими сановниками, в числе которых очень мало принцев крови.

Несмотря на то, что повелители Японии своих жен избирали из числа высшего дворянства, титул высочества здесь большая редкость. Он присвоен, согласно указам самого микадо, только отдельным лицам известных родов.

Многие из этих высочеств занимают соседние дворцы в черте самой резиденции императора.

Принцессы усвоили себе привычки своих заокеанских соседок и путешествуют по Японии и в европейских государствах даже без сопровождения своих компаньонок. Взгляды их на любовь, нравственность и верность, во всяком случае, отличаются оригинальностью.

Японию недаром прозвали «страной прекрасных женщин и цветов».

Флирт у японок — наука, на изучение которой тратится много времени и труда.

В штате каждой принцессы имеется масса девушек, именуемых мусме, в возрасте от 11 до 16 лет. Из них по крайней мере шесть умеют причесывать голову своей властительнице.

Француженки и англичанки за последние десять лет обязательно находятся в штате каждой принцессы, которая почти всегда владеет французским и английским языками.

Танцы и пение они изучают тайком и пользуются этими искусствами для утонченного флирта в своей интимной среде, не обнаруживая, однако, своих талантов перед непосвященными. Все принцессы уже по своему происхождению имеют право состоять в свите императрицы.

Одеваются принцессы по-европейски, только сложная японская прическа выдает их недавнее прошлое.

В прежнее время японка, выходя замуж, должна была сбривать свои брови и красить свои зубы, чтобы не нравиться другим мужчинам; теперь она прибегает к косметике с противоположной целью. Современная японка ранее всего поставила себе задачей жизни покорять сердца.

Особенно благосклонны японки к иностранцам и в этом отношении вовсе не разделяют враждебных чувств, питаемых к белым со стороны мужского населения.

_____________

Итак, город принял праздничный вид. Дома украсились причудливыми японскими шелками, длинными зубчатыми флагами с изображением штандарта страны Восходящего солнца. Перед некоторыми домами были устроены гроты из зелени и цветов, над которыми красовались инициалы императора и цифра «35». Местные газеты выпустили иллюстрированное приложение с видами Токио и с описанием церемониала торжества.

На панелях улиц, ведущих ко дворцу, столпилась масса народа из пригородов, в которых имеются, кстати сказать, особые улицы для каждого ремесла. Низшие классы, как воочию можно было убедиться в этот национальный праздник, до сих пор не расстаются со своим кимоно, а европейскую одежду еще почти не носят. В этот торжественный день и чернь оделась по-праздничному, а потому улицы оказались красиво окаймленными самыми разновидными живыми рамками обывателей, одетых в кимоно всех цветов радуги.

Посреди этой живописной дороги в бесконечном цуге медленной рысью проезжала японская и иностранная знать.

Вот проехал русский посланник барон Розен, американский посланник мистер Дун, английский, сэр Сатоф, австрийский, граф Биденбрук и многие другие. Далее показались экипажи маркиза Ито, маркиза Ямагато, а затем генералов Кодама, Гонтаво, Куроки, Оку, Тана и других. Наконец прибыл министр двора, виконт Хиикато, предвестник императорского кортежа.

Все с нетерпением устремили взор по направлению к резиденции.

Японский народ лишь за последнее время стал видеть своего монарха. Прежде верноподданные, хотя и знакомились с благой волей своего монарха, получая приказы своего микадо, но его самого никогда народ не видел, так как условия тогдашнего японского государственного строя не допускали, чтобы богоподобный сын Восходящего солнца мог показываться перед народом.

Лишь в мае 1870 года микадо впервые вышел к своему народу, и с тех пор в высокоторжественные дни японский император совершает прогулку по городу со всей свитой.

На дворцовой площади придворного парка, обнимающего пространство около двадцати пяти десятин, красовался отделанный пурпуром и золотом, оранжевыми и зелеными цветами императорский павильон. Для посольств и первых сановников против царского павильона был устроен также чрезвычайно богато убранный комфортабельный павильон, в котором помещалось несколько сот персон.

Воцарилась тишина.

После томительного, напряженного молчания раздался салют со стен Старой крепости.

Торжественно заскрипели Великие ворота центрального дворца. Во главе цуга появился форейтор в ярком, зелено-золотистом одеянии старого времени. Затем приблизился эскадрон меченосцев в костюмах древних самураев, за которыми следовал, везомый шестью лошадьми цугом, модный венский экипаж на резиновых шинах и с никелированными спицами в колесах.

Надо экипажем красовался герб микадо, украшенный драгоценными камнями.

Военный оркестр заиграл величественный национальный гимн, и, приветствуемый почтительным молчанием, микадо торжественно и медленно проехал к царскому павильону.

За ним следовал второй экипаж, в котором восседала императрица Харуко (весна), затем третий, четвертый, пятый и проч. экипажи с двенадцатью женами микадо. Затем в модном парижском фаэтоне ехал наследник престола в мундире полковника кавалерии.

Наследник престола, как известно, сын одной из побочных жен микадо, тогда как от императрицы Харуко у микадо детей не было.

У наследника вид совершенно японский и рост его ниже среднего.

За экипажем принцев крови следовали модные ландо с принцессами и придворными дамами, камергерами и с придворными почетными меченосцами и шталмейстерами.

Обер-шталмейстер, виконт Каваго Кейцо, на чудном караковом коне сопровождал императорский кортеж, держась в одной линии с экипажем микадо, запряженным а-ля Домон.

Верховые были одеты в красные ливреи, наподобие формы лейб-гусар, в таких же красных рейтузах и высоких, лакированных ботфортах.

Экипаж императрицы быль запряжен в две пары караковых рысаков венгерских кровей.

Впереди и позади кортежа виднелся эскадрон гвардейской кавалерии. При каждом эскадроне находился штаб-офицер с императорским стандартом, т. е. красным флагом с неизбежной золотой хризантемой.

При приближении кортежа к трибуне дипломатического корпуса, все послы и высокие сановники, министры и генералы спустились вниз и стали чинно впереди трибуны на площади, так как по этикету никто не должен стоять выше императора Японии.

В прежнее время даже послы били челом, делая земные поклоны. Несколько лет тому назад этот церемониал навсегда отменен указом императора и первые сановники и послы почтительно кланяются обычным глубоким церемониальным поклоном.

Император был в общегвардейском мундире и кепи, присвоенных французским генералом. На нем был великий орден Краша, который в Японии считается высшим императорским орденом и даруется лишь коронованным особам, а в исключительных случаях — принцам крови.

Внешность японского императора типично монгольская.

Его маленькие черные глаза, коротко остриженные волосы, усы и борода дополняют мрачно-суровую внешность повелителя страны Восходящего солнца. В нем, несмотря на всю торжественность обстановки, не было и следа манер восточного властелина. Он держался даже чересчур просто.

Вот приближается карета императрицы.

Опять последовал церемониальный поклон.

Императрица, принадлежащая к старому роду кугов Фуживара Ижио, несмотря на ее сорок лет, прекрасно сохранилась. Она была одета в роскошное шелковое платье с драгоценными вышивками, среди которых виднелись модные жемчужные украшения и крупные кабошоны изумрудов. Платье, специально заказанное для этого торжества, было сшито в Париже у Лакена и отличалось изяществом. На голове императрицы красовалась диадема, изображавшая хризантему из крупных сверкающих желтых бриллиантов, блиставших на челе микадессы, точно какое-то сияние.

Пальцы императрицы были унизаны почти до ногтей драгоценными кольцами тончайшей работы. Корсаж был опоясан чешуйчатым золотым кушаком, фермуар которого представлял один огромный рубин, окруженный двумя рядами крупных бриллиантов.

В левой руке императрица держала веер из дорогих кружев, унизанных мелкими жемчужинами.

Принцессы, согласно этикету японского двора, были в закрытых платьях.

Вообще японки о приличии имеют весьма своеобразные представления. То, что японке кажется весьма естественным, по европейским понятиям прямо-таки дико. Японки, например, не стесняются купаться в открытых сенях в специально для этой цели устроенном деревянном чане. Открытые сени во второстепенных улицах Токио не являются редкостью, а в провинции они обычное явление.

Отец семейства, мать, дочери и сыновья купаются вместе на глазах случайно проходящих по улице. Для японцев такие зрелища настолько обычны, что они преспокойно идут мимо и даже не останавливаются.

Иностранцы оказываются более любопытными и некоторые туристы, в особенности англичане, не стесняясь, устанавливают свои фотографические аппараты и снимают группы купающихся.

Одну из таких групп помещаем.

При всей наивной бесцеремонности японка для себя считает неприличным выходить на улицу в декольте или с короткими рукавами.

Даже на балах вы не увидите у японцев оголенной шеи или вообще таких декольте, какие у нас являются уже обязательными при торжественных gala.

Началось представление.

Конная полиция, оттеснившая публику на 250 шагов от царской трибуны, открыла зрителям большую площадь. Средняя часть этой площади была как-то особенно тщательно утрамбована и посыпана разноцветными песками, заменявшими ковер.

Шествие началось с группы древних даймио в национальных костюмах, сопровождаемых громадной свитой самураев, одетых в латы, со щитами в руках.

Только перворожденный являлся наследником даймионата, тогда как все остальные сыновья даймио причислялись к обыкновенным самураям. Вот почему самураи составляли лучшую часть японского воинства и отличались весьма строгой дисциплиной. Это военное дворянство и большинство офицеров японской армии — потомки самураев.

Древних даймио сменила процессия нескольких сот гейш, одетых в свои роскошные живописные костюмы, как бы сотканные из золотистой паутины.

Красавицы остановились перед императорским павильоном, разделившись на семь групп в виде подковы.

Заиграла музыка, состоящая из тамтама (род литавров), самизе (струнный инструмент) и флейт.

Образовался хаотический шум, ритмически прерываемый ударами тамтама. Грациозные создания, в сущности, не танцевали, а красиво перегибались, принимая всевозможные позы, смело подчеркивали всякими движениями свои чудные, миниатюрные формы. О декольте и коротких платьях даже среди гейш не было и речи, но тонкие шелковые ткани при каждом движении молодого, гибкого тела образовывали такие красивые веера, что получалось впечатление, будто перед глазами изумленных зрителей пронесся рой мотыльков, разукрашенных всеми цветами радуги.

Гейши окончили свою пантомиму и на площади появился ряд своеобразных повозок, на платформах которых стояли, сидели и лежали люди в самых фантастических костюмах; то были группы из старо-японской жизни и эпохи японско-китайской войны. Затем следовала грандиозная военная пантомима с барабанным боем и пушечными выстрелами.

Апофеозом в честь микадо окончился своеобразный спектакль.

Микадо, молча и сосредоточенно наблюдавший за артистами, встал с своего кресла и направился к выходу.

Подъехали кареты и под звуки национального гимна приглашенные стали разъезжаться.

Только после отъезда микадо последовал взрыв аплодисментов и крика, так как в его присутствии должна царить мертвая тишина. Того требует божественное происхождение императора.

Начался разъезд принцев и министров В посольской доже было уже пусто. Весь дипломатический корпус снова до проезда императора спустился на платформу перед входом в павильон. Тут образовался хаос.

Кавасы выкрикивали экипажи. Дамы спешили и нервно торопили своих кавалеров. Те сновали среди разъезжающих экипажей, стараясь угодить дамам.

Словом, тут творилась обычная картина больших разъездов, с той лишь разницей, что японская полиция не привыкла к большим скопищам народа и с трудом справлялась с сложной задачей систематического разъезда.

В разгар этого разъезда из толпы вдруг раздался выстрел.

Сердце раздирающий крик огласил воздух.

Взоры всех устремились на приближающийся экипаж прекрасной принцессы Хризанты Коматсу, из которого доносились все новые резкие женские крики.

Всех охватила какая-то стихийная паника. Экипажи, прорвавшие всякие преграды, народ, конная полиция, дамы посольства, кавасы, солдаты шпалерами — все это смешалось в какой-то дикий хаос. Все кричали, все куда-то стремились.

Стоило нечеловеческих усилий, чтобы выбраться из этой очумелой толпы.

II. Происхождение принцессы Хризанты

Мать принцессы, отличавшаяся редкой красотой, была из рода знатных даймио. В начале восьмидесятых годов принц Коматсу познакомился с молодой Мароу. Красавица произвела на него неотразимое впечатление. Влюбившись в нее, он поспешил сделать предложение и женился.

Не прошло и четырех лет, как обращавшая на себя общее внимание при дворе микадо красавица-принцесса пленила также сердце индийского магараджи Ташитцу.

Прекрасно воспитанный в Англии и окончивший Оксфордский университет, магараджа большую часть жизни проводил в Париже, в Берлине и в Вене.

Лоск европейского воспитания сливался в одно гармоническое целое с врожденной величавостью и осанкой восточного властелина.

Он был высокого роста, носил коротко остриженные волосы. Его выразительные темно-карие глаза отличались необычайным блеском, который в минуты грусти принимал своеобразный, загадочный оттенок.

Магараджа вечно скучал. Ни Хрустальный дворец Лондона, ни монмартские кабачки Парижа, ни Пратер Вены, ни «Blumensale» и «Гейша-залы» Берлина, в которых собирается ищущая развлечений публика, не могли рассеять грусти этого красавца. Вечно тоскующая душа оставалась чуждой этих пустых забав.

Он любил женщин, но они скоро ему надоедали и его одолевала жажда встретить такую, которая бы потрясла его могучее воображение, дав ему то чувство физической и нравственной удовлетворенности, о которой он мечтал еще в юности у подножия Гималаев, где находились обширные поместья этого Креза.

Магараджа очень рано ознакомился со страстью. Уже семнадцатилетним юношей он оказался пресыщенным, blase, и с улыбкой говорил о любви, верности и любовных страданиях.

Очень развитый от природы, он стремился к политической деятельности, чему в значительной степени содействовали впечатления, вынесенные им в Англии.

Начавшееся на Востоке движение цветных рас оживило в нем интерес к идее панмонголизма. Он сознавал, что иго английского владычества в Индии ведет его родину к постепенному обнищанию. Его угнетало бессилие народа, недостаточная культурность и разрозненность политическая.

Громадный рост Японии обратил внимание магараджи. Он понимал, что у Индии имеется в лице Японии естественный союзник.

Некоторые английские газеты, цитируя шовинистские статьи некоторых японских газет, указывали также на то, что и в Японии начиналось стремление к общению с Индией.

Магараджа как раз находился в Париже, когда узнал о широких планах Японии, о ее пропаганде в клубах Индии и о репрессиях английских властей.

Он тогда выступил на столбцах французских газет в качестве ратоборца за права цветных рас, по поводу речи президента Рузвельта в пользу американских негров.

Эти статьи вызвали полемику и нашли свой отголосок в японской печати.

Он решился из Парижа проехать в Токио, тем более что токийские клубы давно уже приглашали его. Там, между прочим, находились и другие магараджи, получившие высшее образование в токийском университете.

Легкие любовные успехи сопровождали все путешествие скучающего знатного индуса. Приехав в Токио, он занял прекрасный отель. В его салонах появились журналисты, политические деятели и даже принцы. Его самого уже стали приглашать на рауты дворцового квартала. Неудивительно, что и он вскоре обратил внимание на замечательную красавицу, принцессу Мароу.

Не прошло и трех дней после их первого знакомства, как они встретились наедине…

Что произошло в дальнейшие два года с принцессой, о том знали только приближенные ко двору микадо. Ее подозревали в близости не только к магарадже, но и к одному принцу крови из рода Аризугава.

Один только муж Коматсу, по-видимому, относился равнодушно к увлечениям своей супруги. Он был слишком занят.

Многие утверждали, что он ничего не знал, другие уверяли, что ему некогда было следить за ней, так как он сам имел массу связей и большую часть времени проводил с гейшами и куртизанками высшего света.

Когда Мароу познакомилась с магараджей, у нее был только двухлетний Саданару и трехлетний Алешито, которого очень любил принц-отец как первенца и наследника майората.

Любовь Мароу к магарадже не осталась без последствий. Не прошло и года со дня их знакомства, как родилась девочка, которую с согласия магараджи Мароу назвала Хризантой, в память умершей сестры, которую Мароу очень любила.

Злые языки утверждали, что и принц Саданару романического происхождения, причем упорно называли принца Аризугаву, к которому Мароу благоволила еще до брака.

Слух о бывшей связи Мароу с этим принцем очень раздражал магараджу, который всеми силами стремился, чтобы Ямагато перевел этого молодого офицера подальше от Токио.

Но перевести принца крови в провинцию вообще не практикуется в Японии и такое перемещение не могло состояться без согласия микадо.

От времени до времени принц встречался со своим новым соперником. Оба держались, несмотря на взаимную ненависть, с большой корректностью. Им иногда приходилось даже играть за одним столом в trente-quarante — азартную игру, очень распространенную в Японии.

Однажды молодого принца Аризугаву нашли убитым в своей постели.

Он лежал неподвижно и как бы спал, когда его начала будить его мать, а несколько спустя один из товарищей.

Но принц не подавал и признаков жизни.

Когда наконец убедились в его смерти, то об этом было доложено микадо.

Император, только что недавно произведший принца в следующий чин, был очень огорчен и по его приказанию было наряжено следствие.

Причина смерти так и осталась тайной.

Мать принцессы Хризанты долгое время тосковала по принцу Ари-зугаве. Толки шли о причастности к этому убийству ее мужа, будто бы заставшего жену свою в нежных объятиях этого своего дальнего родственника. Другие утверждали, что его убили наемные чейты (секта японских душителей), и притом по инициативе могущественного магараджи, который давно настаивал на том, чтобы принцесса Мароу бросила Аризугаву.

Магараджа, сделавшийся деятельным членом клуба панмонголистов, пользовался огромным влиянием при дворе, а потому никто не смел заикнуться о судебном дознании этого таинственного преступления, и убийца принца не был найден.

Мало-помалу о катастрофе забыла и токийская знать, и принцесса Мароу, всецело отдавшаяся ласкам магараджи.

Никто в точности, кроме самой принцессы Мароу, не знал тайны рождения Хризанты, но необычайные ласки, внимание, которыми окружала мать свое детище, указывали на романическое происхождение юной принцессы.

Хризанта отличалась от прочих принцесс особым, более светлым цветом лица, благодаря которому ее крупные черные глаза еще сильнее выдавались.

Ее называли просто Коматсу.

Принцессы зачастую называются по роду или по фамилии и только в редких случаях, при особой популярности их, — по имени. Род Коматсу принадлежал к числу семи императорских родов.

Хризанта, как родившаяся в эпоху реформ, получила модное европейско-японское воспитание.

Уже девяти лет от роду принцесса говорила на французском языке, к общему удовольствию окружающих и своей веселой гувернантки — мадам Ригар.

Ей не было еще одиннадцати лет, когда к ней приглашались преподавательницы «женских» наук, которые заключались в обучении граций, пластике, гимнастике и всяким премудростям кокетства.

Уже тринадцати лет красивая Хризанта покоряла сердца. Предоставленная самой себе, она сама окружила себя целым штатом поклонников. Свидания она им назначала большею частью в парке, изобиловавшем живыми растительными беседками и гротами. Она уже в этом юном возрасте была принята ко двору микадо и пользовалась особым благорасположением императрицы Харука.

Пятнадцати лет принцессе Хризанте впервые было суждено увидеть Париж, куда она поехала со старшим братом принцем Алешито, который туда был послан правительством, как утверждали, будто для изучения французских финансовых наук, а также и для ознакомления с организацией выборов по департаментам. Однако, ходили слухи, что принцу Алешито дана какая-то особая миссия лично от могущественного маркиза Ито.

III. Хризанта в Париже

Когда Хризанта с братом прибыли вначале в Тулон, а затем уже в Париж, впечатления, произведенные на юную принцессу мировым городом, были так сильны, что она в первые ночи почти не спала, несмотря на сильную усталость.

Обстановка такой гостиницы, как «Гранд-Отель», поражала принцессу своим комфортом. Она утопала в мягкой и широкой кровати с массой пуховых подушек. Телефон в самом номере, вид на артерию всего Парижа уносили принцессу в какой-то новый, неизведанный ею мир.

Блеск туалетов, роскошные магазины с массой ей незнакомых предметов, производили на нее ошеломляющее впечатление.

На другой же день после прибытия принц Алешито ушел, попросив доложить принцессе, что вернется только вечером.

Пятнадцатилетняя принцесса от природы отличалась живым, предприимчивым характером и была очень развита для своих лет, как физически, так и умственно. Бывая часто при дворе и в самом разнообразному обществе посольств и других аристократических и княжеских домов, Хризанта приобрела большую самоуверенность, развязность и самостоятельность.

Но восточная обстановка обслуживаний всегда стесняла Хризанту. Она редко бывала одна, даже в собственном дворце, не говоря уже об одиночестве, в более широком смысле этого слова. Теперь она проснулась одна, без мусме[3], в чужом городе. Ее охватило незнакомое до того чувство.

— Я сегодня одна, — с восторгом воскликнула она, — я одна, в Париже и хочу быть совершенно свободной, свободной, как птица, летающая там, там, высоко, в синеве лазурного неба.

Она живо сбросила одеяло и присела на кровати. Затем в одной сорочке весело подбежала к окну, где остановилась, как вкопанная.

На дворе во всей красе стояла весна. То было в последних числах апреля. Весенний сезон был в полном разгаре и обещал много интересного.

Принцесса и принц сюда прибыли инкогнито, не желая быть предметом общественного внимания.

Окна номера, в котором жила принцесса, выходили на бульвар деКапуцин. Ей слегка был виден угол улицы Avenue de Орега. Громадное движение, необычайное оживление манили принцессу на улицу. У нее явилось страстное желание поскорее окунуться в этот шумный водоворот.

С французскими романами принцесса была хорошо знакома, читала и Поль де-Кока, также Гюи де-Мопассана и Марселя Прево.

Настроение Хризанты было всегда слегка приподнятое, полуромантическое, полуэксцентричное и только воспитание немного сдерживало ее порывистую натуру.

Принцесса, еще уезжая из Токио, наотрез отказалась везти с собою свою гувернантку. Ей и так надоело подначалие, а потому Хризанта впервые в своем одиночестве чувствовала себя настолько счастливой, как никогда.

Было уже одиннадцать часов.

Она присела в своем неглиже на чудное плюшевое кресло перед роскошным туалетом и внимательно себя разглядывала.

— Какая я маленькая! — невольно вырвалось у нее.

— Но я прекрасно сложена и сочетание моей фигуры с моим лицом вероятно действует на мужчин обворожительно, иначе бы меня так не рассматривали французы, не посылали бы мне таких необычайно любезных улыбок. Да и француженки, еще на Лионском вокзале, не бросали бы на меня таких злобных взглядов, если бы я не возбуждала любопытства мужчин.

Так рассуждала принцесса, расчесывая свои длинные, как смоль, черные волоса, ниспадавшие на голые, матовые плечи.

— Но надо одеваться, — сказала она, приподнимаясь, — погода прекрасная.

Принцесса быстро подошла к звонку и нажала его три раза.

В дверях появилась горничная.

— Помогите мне одеться, — вскрикнула она весело, — и достаньте мое бледно-оливковое платье! Вон там, наверху, в картонке, моя английская шляпа, а вот кушак в стиле «нуво» с изумрудом и бриллиантами.

Не прошло и пятнадцати минут, как принцесса уже была почти одета. Горничную сменил куафер, и вскоре принцесса быстро выходила улицу.

Хорошенькая миниатюрная брюнетка в роскошном весеннем костюме, драгоценные камни на кушаке и экзотический цвет лица — все это, конечно, обращало общее внимание. В особенности произвела фурор маленькая ножка в элегантной туфельке, мелькавшая из-под короткой юбки.

Не желая прибегать к содействию гидов, принцесса предпочла купить «Бедекер» и пошла по Итальянскому бульвару.

Миновав театр «Водевиль», она направилась, пересекая улицу Друо, на бульвар Монмартр.

Ее влекло вперед и вперед. Вместо усталости она чувствовала небывалый прилив энергии, которая, подобно скопившемуся в котле пару, неудержимо ищет выхода.

Уже пройдя почти весь бульвар Монмартр, она вспомнила, что в почтамте ее, вероятно, ждут письма, адресованные до востребования.

— Свезите меня в ваш почтамт! — крикнула она извозчику.

Карета свернула на улицу Ришелье и понеслась по направлению к центральной почте.

Каково было удивление принцессы, когда среди других писем из Нагасаки и Токио она увидела с французской маркой элегантный лиловый конверт. От него веяло чудными духами.

На конверте значился штемпель «Paris».

— Местное письмо на мое имя, из Парижа, — подумала принцесса и пришла в большое недоумение.

Она сначала отложила его в сторону, но любопытство женской натуры взяло верх.

Открыв письмо после минутного колебания, она прочла:

«Вы прекрасны, моя прелестная южная незнакомка. Я знаю, кто вы, и потому пишу на ваше имя — до востребования. Прошу вас между часом и двумя дня быть в Лувре, в галерее Аполлона. Вы меня узнаете по бутоньерке почетного легиона и по хризантеме, которая у меня будет в руках. Не бойтесь, я не какой-нибудь подозрительный человек, а ваш случайный сосед по отелю — барон фон-дер Шаффгаузен».

— Как быстро сбываются мечты! — наивно воскликнула принцесса и громко рассмеялась к немалому изумлению почтового чиновника.

Но она быстро спохватилась, прикусила губы и направилась к выходу.

На громадной лестнице Центрального почтамта, походившей на огромную паперть храма, сновала масса народа. Никто не обращал на принцессу ни малейшего внимания, так как почтовая публика всегда очень занята своими собственными делами, торопится и спешит скорее или выбраться отсюда, или добраться до желаемого отдела.

Принцесса остановилась на одной из больших ступеней и несколько раз перечитала заинтересовавшее ее письмо.

— Я его не видела. А! — вспомнила она, — не тот ли это блондин, который на площадке лестницы но выходе из табльдота так внимательно меня рассматривал…

Было еще для Парижа очень рано.

Она подозвала фиакр и велела ехать в «Cafe Riche», которое очень рекомендовалось «Бедекером».

Усевшись, она принялась внимательно рассматривать письмо. Ее сердечко забилось учащенными ударами. Ей вдруг стало жарко, душно; она открыла окно кареты, вздохнула и снова принялась перечитывать таинственное послание.

Фиакр быстро подъехал к «Cafe Riche».

— Чашку черного кофе! — промолвила она, поместившись в маленькой нише, художественно отделанной живописными vitre glace — цветными стеклами в бронзовых рамках и роскошными тропическими растениями.

Ей подали иллюстрированные журналы, которые Хризанта принялась машинально перелистывать.

В такое время дня в этом богато отделанном кафе бывало еще очень мало публики. Для высшей знати было слишком рано, демимондены и демимонденки, в это время дня, едва ли только принимались за утренний туалет.

В ресторане царила тишина опустения.

Эта тишина так благотворно действовала на встревоженные нервы принцессы.

Она задумалась. Мысли ее витали или, вернее, блуждали между Токио, Суэцем, Парижем, упрямо останавливаясь на почтамте и на том маленьком лиловом письме, которое она судорожно сжимала в своей маленькой ручке.

Тут только она вспомнила, что еще не читала остальных писем. Они были положены в маленький ридикюль и, по-видимому, не особенно интересовали принцессу, сосредоточившую все, все свои мысли на роковом письме.

Появление гарсона с кофе даже несколько испугало Хризанту. Она как бы очнулась от кошмара.

Принцесса взглянула на свою браслетку, украшенную крошечными часами.

Ровно час.

Но она не торопилась.

— Пусть подождет, — подумала она про себя. — Мне надо собраться духом. Ведь это мой первый дебют в Европе, и притом на таких подмостках, как Париж.

Расплатившись и дав щедро на чай, принцесса встала.

Ноги ее подкашивались от пережитого волнения и она, слегка пошатываясь, вышла на бульвар.

Карета услужливо доставила ее в Лувр.

Поднимаясь по роскошным мраморным лестницам замечательного хранилища искусства — Лувра, Хризанта встретила на лестнице робких провинциалов и равнодушных туристов, сновавших по всем направлениям.

— Где галерея Аполлона? — спросила принцесса, остановившись на площадке бельэтажа и не зная, куда направиться.

К ней подошел один из помощников смотрителя Лувра и вежливо указал дорогу, проводив незнакомку через целый ряд роскошных зал.

— Здесь, — сказал добровольный гид, почтительно остановившись около арки галереи Аполлона:

— Мерси, — слегка покраснев, произнесла Хризанта, любезно подав провожатому свою изящную маленькую ручку.

Волнение красавицы достигло своего апогее.

Никогда еще Хризанта, отправляясь на свидание, не испытывала такого страха, как теперь, несмотря на то, что флирт ей был хорошо знаком еще во дворце своих родителей.

Она молча остановилась, рассматривая в лорнетку чудные лепные работы зала.

Галерея Аполлона была почти пуста, но принцесса этого даже не замечала. Она не решалась повернуть голову, боясь увидеть того, кого в то же время жаждала рассмотреть повнимательнее.

Барон оказался менее робким.

Увидев принцессу, он быстрой и мягкой походкой подошел и шепотом окликнул ее.

— Я уже отчаивался вас видеть, принцесса… — произнес он. — Но вы пришли… я вам очень обязан.

Дыхание спирало грудь молодой принцессы, она не могла вымолвить ни единого слова.

Улыбнувшись в сторону барона, она продолжала стоять и безучастно рассматривать изваяния греческих муз.

— Позволите? — сказал барон, подавая ей руку.

Хризанта под руку с бароном продолжала молча идти по безлюдной галерее.

— Разрешите, принцесса, проехать с вами в Булонский лес, там так прекрасно…

— На чем вы собираетесь ехать? — спросила пришедшая в себя принцесса.

— У подъезда Лувра стоит мой экипаж, — ответил барон, внимательно рассматривая миниатюрную красавицу.

IV. В Булонском лесу

На солнечной стороне бульваров было очень жарко. Они быстро миновали их и помчались по благоухающим липовым аллеям к знаменитому Булонскому лесу.

Там веяло легкой прохладой.

Слегка распустившаяся листва лип, тополей и берез насыщала воздух необычайно тонким, нежным ароматом. Щебетанье птиц, едва заметное движение теплого зефира, ослепительно яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь огромные деревья, — все это дополняло настроение первого свидания.

— Принцесса, я так счастлив видеть вас около себя, при такой поэтической обстановке, — начал барон. — Я знаю, наша природа, наша флора бледнеет в сравнении с чудной райской флорой страны Восходящего солнца, но и посреди скал Ледовитого океана, теплое сердце и порыв восторга могут заставить нас забыть окружающий холод и недостатки декоративного антуража. Знаете, принцесса, я поражен вашей грацией. Правда, и француженки очень грациозны, но между их грацией и вашей такое же расстояние, как между Францией и Японией. Не может тепличное растение сравниться с чудным тропическим цветком, согретым благодатными лучами южного солнца. Знаете, вы заставили меня впервые вспомнить читанные мною в детстве чарующие сказки о маленьких грациозных феях, о сильфидах, воплощенных мечтах нашего северного тевтонского эпоса…

Хризанта слушала излияния барона, как бы отдаваясь чудной музыке рисуемых им образов. Ей была чужда сентиментальность и она как-то терялась, слушая дифирамбы восторженного барона.

Она не знала, что ответить, и смотрела в чудную даль аллей, простирающихся до бесконечности.

— Я настолько ошеломлена всем виденным и всеми событиями, включая сюда и встречу с вами, что ничего не могу вам ответить на ваши, мною незаслуженные, хвалебные тирады, — наконец ответила она, волнуясь, — мы, японки, не понимаем вашего высокопарного языка. У нас нет поэтического прошлого и если, быть может, оно и существовало в легендах нашего народа, то современная литература нам очень мало об этом говорит. Оставим, барон, эту поэзию! Не знаю, как вам, но что касается меня, она навевает и тоску и скуку.

Принцесса шаловливо улыбнулась, показав ему два ряда зубов-жемчужин.

— Смотрите на это солнце, на эти чудные тополя, стройно врастающие в небо, смотрите, наконец, на меня, на вашу южную соседку, и забудьте о туманах вашего немецкого севера. Расскажите лучше что-нибудь веселое, — окинув барона шаловливым взором, кокетливо продолжала принцесса.

Барон растерялся.

— Вы обворожительны, принцесса, я не нахожу слов выразить свой восторг.

— Это скучно, — капризно сморщив губы, произнесла она. — Лучше скажите мне, где бы можно было сегодня вечером весело провести время. Вы понимаете меня, барон, я хочу жить, жить, наслаждаться, веселиться, побеждать без конца, — ну, словом, вы видите перед собою южную птичку, вырвавшуюся из родительской клетки и приехавшую в Париж с девизом: жить — наслаждаться.

Хризанта громко расхохоталась тем серебристым, веселым детским смехом, который так мало был знаком барону, привыкшему вращаться в чопорном и бездушном обществе.

В принцессе было так много непосредственного, наивного, шаловливого.

То был дивный цветок, но в аромате этого, едва раскрывающегося бутона, чувствовался одурманивающий, ошеломляющий юг с его таинственными и могучими чарами.

— Вы разрешите остановить экипаж? — внезапно спросил он. — Пройдемтесь по этой аллее…

Экипаж остановился.

Принцесса, не дожидаясь помощи барона, быстро соскочила с коляски и, увидев на поляне желтые цветки, побежала по траве и принялась рвать незнакомые цветы.

— Какие странные желтые цветы, — воскликнула она. — Какая мелкая ромашка. А что это за прозрачные шарики? — обратилась она к барону, указывая на одуванчики.

Барон осторожно сорвал одуванчик и поднес его Хризанте.

Однако, она едва дотронулась пальцами до стебля этого цветка, как весь шарик рассыпался на мелкие части.

— Сайонара! — воскликнула она с грустью. — Это означало — «прости».

Барон весело рассмеялся и поспешил сорвать целую горсть одуванчиков.

— Не напоминают ли вам, принцесса, эти одуванчики те воздушные, молодые сны с их чарующими видениями, которые так быстро обращаются в ничто при легком даже прикосновении действительности — нашем пробуждении? — заметил он глубокомысленно.

— Нет, барон, мне они напоминают слова, которые обращаются в ничто, как только надо перейти от них к делу. Ах, мужчины умеют так сладко петь! Однако, знаете ли, что говорила мне всегда гувернантка? Она говорила, что слова мужчин следует понимать в обратном смысле. Я и следую этому совету.

— И это вам удается? — рассмеялся барон.

— Ах, это так трудно, вы себе и представить не можете. Например, вы говорите, что я прелестна и прекрасна, что я волшебная фея, — и, наверно, в тоже самое время думаете о какой-нибудь белокурой мисс с вытянутой физиономией и водянисто-серыми глазами. Ах, эти серые глаза у женщин мне так не нравятся, а вот вам, мужчинам севера, почему-то кажутся отражением вашей серой небесной лазури!

Принцесса снова рассмеялась, убегая от барона вдоль по аллее.

— Скажите, барон, что такое ваша европейская любовь? — обернувшись, спросила Хризанта. — Читаю я, читаю ваши романы и прихожу в недоумение. Вот, например, какой-то мужчина страдает от самоотверженной любви к женщине, а та на него и смотреть не хочет. Мужчина беснуется, с ума сходит, отравляется или убивает ни в чем не повинную женщину, а то и совершенно непричастных к этой истории людей… К чему все это, я положительно не понимаю. Если он ее любит, а он ей не нравится, то ищи себе другую и не теряй времени. Ведь мужчины и женщины — все одинаковы. Вся разница между ними, как мне говорила мадам Ригар, настолько незначительна, что в конце концов главную роль всегда играет молодость, здоровье и деньги. Вам сколько лет, барон? — внезапно обратилась к нему Хризанта.

— Двадцать шесть, — ответил он.

— Вы, значит, на одиннадцать лет старше меня. Но это ничего. Дайте мне вас разглядеть, — произнесла Хризанта с шаловливою ирониею, принимаясь его разглядывать.

— У вас красивые голубые глаза, не такие водянисто-серые, как у нашей мисс Уэд, которая меня учила английскому языку в Токио.

— Какой вы, однако, большой! А вы сильный? — спросила она вдруг. — Вы можете меня поднять?

Вместо ответа барон схватил Хризанту и поднял ее высоко над собой.

— Однако! Я и не ожидала… Ну, так несите меня, — шаловливо продолжала красавица.

Барон, посадил ее к себе на руки, как ребенка; прижав к себе, понес по аллее.

В то же время он не переставал покрывать ее маленькие руки нежными поцелуями.

Они приблизились к скамейке, которую окружали подстриженные акации, образовавшие род живого грота. Вход в него охранял могучий дуб.

Принцесса спрыгнула на землю и быстро уселась на скамейке.

— Сядьте и вы, барон. Я хочу, чтобы вы рядом сели со мной и рассказали мне ваши любовные приключения. Вы недурны, а потому думаю, что ваша жизнь в Париже сплошное приключение. Не правда ли?

Барон подсел к принцессе и, взяв ее руки, пристально посмотрел ей в глаза.

— Да, дорогая принцесса, у меня очень много было приключений в жизни… Я три раза дрался на дуэли, два раза меня пытались убить — и всегда причиной тому были женщины, женщины и женщины.

— Ну, вот видите, я сразу угадала.

Но барон не обращал внимания на ее слова и продолжал.

— Какие же это были женщины в сравнении с вами?! В вас бьет бойким ключом источник действительной жизни, тогда как те женщины, которые некогда волновали мое сердце, притворялись искренними, восторженными, но потом оказывались лживыми, корыстолюбивыми и даже коварными. Я не нашел среди них ни одной цельной натуры. Все они скрытны, рисуются несуществующими добродетелями, устанавливают какие-то возвышенные принципы, стараются казаться патриархальными, нравственными и даже наивными, когда зачастую в их прошлом были и увлечения, и похождения далеко не пуританского свойства. Другое дело вы, дорогая моя; вы не фарисействуете, смотрите на факты трезво, не прикрываете их идеализмом и чопорностью и открыто проповедуете наслаждение.

Он прибавил скороговоркой:

— Быть может, наслаждение, которое вам даже неизвестно.

— Ширану га хотоке (неведение делает счастливым), — слегка улыбнувшись, сказала принцесса. — Вы правы: я очень мало знаю жизнь, но я молода и тороплюсь жить. Ведь ваши дамы тут начинают жить полною жизнью чуть ли не двадцати пяти лет. У вас и после тридцати лет дамы сохраняют стремление наслаждаться. Поль де-Кок говорит, что жажда любви у женщины лишь в сорок лет достигает своего апогея. Как это смешно, не правда ли?

И принцесса снова расхохоталась.

— У нас, японок, совсем иные взгляды. Наша женская жизнь длится всего тридцать лет. Тридцатилетняя женщина у нас, в Японии, уже не женщина, а старуха, и каждый муж старается избавиться от такой жены, а в лучшем случае жена отступает на второй план хозяйки и воспитательницы детей, предоставляя первое место другой, более молодой и интересной женщине. Естественно поэтому, что мы торопимся жить. У нас тринадцати лет уже выходят замуж, а с двенадцати лет занимаются довольно рискованным флиртом и любовной корреспонденцией.

Принцесса на минуту смолкла, как бы думая о чем-то отдаленном.

— Знаете, барон, мне было сделано уже шесть предложений и я их отвергла, так как не хотела себя связывать, не побывав в Европе. У нас теперь в Японии очень много говорят о ней. В особенности много говорят об Англии, Франции и России. Теперь в Париже, я убеждена, масса японцев. Из наших знакомых двое в Сорбонне и двое в академии, но их, наверно, гораздо больше.

— Вы приехали с братом? — прервал ее барон.

— Да, но это меня нисколько не стесняет. Я буду жить по- моему, а он никогда не спросит меня о том, что его не касается. Я могу хоть на неделю исчезнуть из Парижа и он, поверьте, даже не посмеет спросить, где я была. Барон, вы должны быть моим гидом, не правда ли? — закончила принцесса.

Барон порывисто схватил руку принцессы и покрыл ее нежными поцелуями.

— Кажется, вы заразились от меня, — насмешливо остановила Хри-занта барона. — Вы тоже начинаете торопиться. Потрудитесь оставить ваши нежности для десерта, а я сейчас хочу есть, страшно есть хочу и кроме хорошего завтрака, ни о чем не могу думать.

— Но, принцесса, дорогая, у нас завтрак заканчивается десертом, так же, вероятно, как у вас в Японии?

— Конечно, конечно! — ответила принцесса. — Только у нас дамы сами выбирают себе сладкое и не любят слишком приторных блюд.

Хризанта встала и направилась к шоссе. Вдали стоял экипаж с дремлющим кучером.

На небе показались облака.

Верхушки дерев отражали свист надвигающейся непогоды.

Хризанта весело вскочила в экипаж.

— Куда прикажете, принцесса? — произнес барон, стоя на подножке коляски.

— Домой. В «Гранд-Отеле» кормят довольно сносно, — защебетала скороговоркой Хризанта.

— Вы поедете через place de la Concorde, — повелительно сказал барон своему кучеру.

Тучи надвигались. Ветер начал крепнуть. Поднялся вихрь.

— Как темно, — с трепетом сказала Хризанта, бессознательно придвигаясь к барону.

— Принцесса, слышите вой дерев? Смотрите, весь лес стонет под напором надвигающейся бури, — сказал барон, указывая на темные тучи, заволокшие все небо.

На лице Хризанты выразилась тревога.

Лес не только стонал, он дрожал, потрясенный порывами урагана.

Крупные капли дождя колотили по верху коляски. В мгновение ока на бульваре де-Мадрид образовались огромные потоки.

Экипаж обмывало и захлестывало водой.

— Что это такое? наводнение? — испуганно спросила Хризанта.

— Нет, это у нас обычное явление весной — буря, — спокойно ответил барон.

— Это, вероятно, период дождей, спросила она, ведь ваши бури очень страшные?

— Вот Шато де-Мадрид, переждемте бурю, — сказал барон, едва коляска поравнялась с модным загородным ресторанчиком.

Хризанта в знак согласия слегка кивнула головой.

Экипаж остановился у громадного подъезда, из-под крыши которого выбежали услужливые лакеи.

— Кабинет, — вполголоса скомандовал барон, выразительно взглянув на метрдотеля, который с обворожительной улыбкой ждал гостей на площадке лестницы.

— Прошу сюда, — вежливо произнес последний и указал жестом руки на роскошную, убранную живыми цветами широкую лестницу.

Они поднялись во второй этаж. Там оказалась весьма комфортабельная большая комната, отделанная в стиле ампир.

К кабинету примыкал прекрасный балкон, весь убранный живыми цветами.

Аромат цветов врывался в кабинет, придавая атмосфере необычайную свежесть.

Метрдотель тактично ретировался, притворив за собою дверь.

Хризанта молча прошла в глубь кабинета.

— Наконец-то мы одни, дорогая принцесса! — снимая с нее болеро, воскликнул барон.

Хризанта смотрела куда-то вдаль и молчала.

Она, видимо, была не в духе.

Непогода, вой ветра, внезапная темнота на нее произвели неприятное впечатление.

— Барон, я не люблю грозы, у меня являются страшные воспоминания детства, связанные с такой непогодой. Не спрашивайте меня, я все равно вам ничего не скажу сейчас, — добавила она, видя недоумение барона.

— Лучше поторопите с завтраком, — переменив тон, сказала Хри-занта.

Барон позвонил.

— Карту кушаний и вин.

Вскоре был заказан легкий завтрак и бутылка Клико.

Хризанта стояла у открытого окна.

Перед нею расстилался большой красивый цветник.

Дождь хлестал, барабаня по крыш балкона. Брызги образовали водяную пыль и распространяли влагу на весь кабинет.

— Дорогая принцесса, — начал барон, — вы видите перед собою человека, уже много видавшего и пережившего не одну житейскую бурю. На мне такие непогоды, как сейчас, не оставляют даже и следа, зато я очень чувствителен к другим бурям, от которых волнуется кровь и сжимается моя грудь.

Барон задумчиво глядел на Хризанту, как бы вспоминая многие грустные и отрадные моменты своей богатой приключениями жизни.

Тем временем сервировали стол.

— Дайте вина… откупорьте сейчас же Клико, — приказал барон.

Лакей быстро исполнил желание гостя и с ловкостью, присущей парижским ресторанным слугам, наполнил бокалы.

Принцесса с аппетитом принялась за свой омлет со спаржей.

— Да здравствует сегодняшний день! — подняв бокал, произнесла Хризанта и громко чокнулась с бароном.

Хризанта ела и пила с большим аппетитом. Она видимо повеселела и это ее настроение невольно передалось барону.

— Я пила за сегодняшний день, — подчеркнула Хризанта. — Сказать, почему именно за сегодняшний?

— Полагаю, что догадываюсь — и благодарю, — поклонился кавалер.

— Не торопитесь благодарить, — преждевременно.

— Это почему?

— Слушайте и не перебивайте…

Хризанта налила себе новый бокал Клико и пристально взглянула на своего собеседника.

— Мы, японки, живем сегодняшним днем. Мы не любим далеко загадывать и отдаемся наслаждениям, не рассуждая о том, что ждет нас впереди. Видите ли, шампанское вкусно и мы его пьем. Ведь и оно может надоесть, но надоест марка… Тогда, бросив Клико, переходим на Редерер, Мум, Моэ и Шандон и так далее…

Наступила пауза.

Барон молчал и выжидательно смотрел на Хризанту.

— Вы, европейцы, как-то смотрите немного странно на любовь. Для вас любовь — чувство взаимной, вечной монополии между двумя лицами. Мы же не понимаем таких взглядов. Я могу полюбить человека всей душой и остаться верной ему всю жизнь — но только… душой. Физически я должна быть свободна и независима, как птица.

Хризанта прервала свою тираду смешной гримасой и звонко расхохоталась.

— Принцесса, — воскликнул барон, — вы говорите ужасные вещи. Подумайте, что сталось бы со мною, если бы я вдруг вздумал влюбиться.

— Что ж, я бы, быть может, ответила вам тем же…

— И надолго хватило бы вашей любви?

— А этого я не знаю, mon cher baron, — сказала шаловливо Хризан-та, чокнувшись недопитым бокалом.

Барон схватил ее ручку и поднес к своим губам.

Глаза их встретились.

Эти взгляды говорили больше слов. Они устанавливали общение двух совершенно чуждых друг другу лиц, соединяя и обобщая противоречия тем стихийным чувством, которое до сих пор все еще называлось любовью.

Барон привлек Хризанту к себе, запечатлев на ее устах пламенный поцелуй.

Буря стихла. Солнце снова бросило свои благодатные лучи на вешнюю природу.

Стало немного свежо, как всегда после сильного дождя.

Было уже шесть часов вечера, когда на «авеню де-ля-Булонь» показалась снова коляска барона, направлявшаяся в центр Парижа.

Барон и Хризанта без умолку говорили. Ведь так много приходилось рассказать друг другу этим двум, недавно еще чуждым, а сейчас столь близким существам.

В этот день Хризанта и барон уже не расставались.

Они обедали вместе и снова отправились кататься. Их манила та чудная весна, которую они переживали вместе с природой.

V. Неожиданное знакомство

Поздно вечером, когда уже закрылись многие кафе на бульварах, на улицах Парижа замечалось некоторое затишье.

Лишь изредка попадались влюбленные парочки запоздавших приказчиков и приказчиц — «calicot», как их называют парижане.

Парами прогуливались демимонденки среди подгулявших жуиров разных слоев общества и по стенам слонялись сонные нищие.

На некоторых углах бульвара стояли группы людей, о чем-то споривших, толковавших. Отсюда слышались и громкий хохот, и возгласы, и беспорядочный гик.

Для принцессы все эти картины парижской ночи были так оригинальны, так новы. Она с интересом расспрашивала барона о каждом явлении.

Он охотно и картинно описывал Хризанте обратную сторону медали этого модного Вавилона.

— Однако, нам пора расстаться. Который час? — спросила принцесса.

Барон не верил глазам: было около половины двенадцатого ночи.

— Боже, как поздно, — воскликнул он. — С вами, принцесса, время проходит так незаметно, так быстро…

Она зонтиком стукнула в окошко кучеру.

— Сходите-ка. Я с вами не хочу подъезжать вместе, а экипаж меня пусть довезет до «Гранд-Отеля».

Экипаж остановился.

— Завтра к двенадцати дня в салоне гостиницы, не правда ли? — сказал барон.

Хризанта слегка кивнула головой.

— «Гранд-Отель» и сюда обратно. Я буду вас ждать, — сказал он своему коше.

— Bien entendue (слушаюсь), — отвечал тот, хлестнув по лошадям.

Сонный швейцар машинально отворил принцессе дверь, так же молча осветил электрическую люстру богатой швейцарской и лестницы. Принцесса быстрыми шагами направилась в свой номер.

Барон на улице дождался возвращения к нему экипажа и молча сел в коляску.

— Везите меня обратно, я еще хочу подышать воздухом, — сказал он кучеру.

— Не могу, мосье, лошади устали, — возразил тот.

Тогда только барон восстановил в своей памяти, что, действительно, их прогулка длилась более пяти часов.

— Приезжайте завтра к часу, а теперь отвезите меня на бульвар Капуцинов.

Экипаж остановился около «Cafe de la Paix».

На улице за поздним временем столики пустовали.

Барон занял один из них.

Рядом с его столом спиной к нему оказался небольшого роста господин.

— Дайте мне еще один грог, — произнес неизвестный с каким-то странным акцентом.

Барон невольно обернулся к нему.

Акцент напомнил ему Хризанту.

Чем больше барон вглядывался, тем больше ему стало очевидным, что он сидит рядом с ее братом.

Он его как-то мельком видел в швейцарской и теперь узнал, несмотря на сравнительно слабое освещение бульвара.

У барона мелькнула мысль: «Как бы познакомиться с принцем?»

Тем временем принц, чувствуя, что за его стулом сидят, вежливо пересел лицом к барону.

Угрюмый, неприветливый вид японского принца не особенно ободрял барона, но чем дольше он пребывал в нерешимости, тем более его подталкивало воспользоваться таким редким случаем.

— Дайте, ради Бога, бедному отцу семейства на хлеб, — пристал к принцу проходивший нищий в помятом цилиндре и рваном платье.

Принц ничего не ответил.

Тот не унимался.

— Ого, вот вы какой! Saligot! Сами грог, небось, пьете, а бедному помочь не хотите, — вызывающим тоном воскликнул оборванец.

— Отстаньте, идите своей дорогой, — сухо оборвал его принц.

— Нехорошо так поступать с бедным стариком, — уже значительно понизив тон, продолжал нищий.

Громкий разговор привлек внимание пешеходов.

В одну минуту тут образовалась группа любопытных.

— Не приставайте, — вступился барон, подойдя к нищему и отводя его от стола принца.

Нищий что-то пробормотал под нос и удалился, еще несколько раз оглядываясь на ресторан.

— Мерси, — процедил принц, снимая шляпу.

Барон подошел.

— Pas de quoi (не за что) — это обязанность всякого гражданина защищать иностранца. Я хотя и не француз, но тут как дома. Вы позволите вам представиться: барон фон-дер-Шаффгаузен. Ваш сосед по «Гранд-Отелю».

— Очень рад. Принц Коматсу.

— Надолго приехали в Париж? — спросил барон.

— О, нет.

— Вы одни? — не без затаенного лукавства продолжал барон.

— С сестрой. Она приехала посмотреть Европу, я — для окончания образования.

— Это делает честь вашему отечеству. Действительно, ваши соотечественники стремятся вперед, учатся и двигают культуру страны Восходящего солнца.

— О, барон, нам еще много остается перенять у Европы и Америки. Мы, правда, каждый в отдельности, по мере сил стараемся сделать все от нас зависящее для своего отечества, но пройдет еще не один десяток лет, пока мы окажемся на высоте современного прогресса. Барон, — вдруг сказал принц, — вы меня очень польстите вашим визитом, если вам позволить время.

— Нет, уже вы разрешите мне засвидетельствовать вам мое почтение, — ответил барон.

— Я буду очень рад, — последовал ответ.

Барон бросил два франка на поднос и встал.

Его примеру последовал и принц.

На лестнице отеля они расстались, пожелав друг другу спокойной ночи.

VI. Барон в роли гида

Пробуждение Хризанты сопровождалось яркими воспоминаниями прошедшего дня.

Какая-то незнакомая до сих пор нега разливалась по ее телу. Она вспоминала отдельные фразы, сказанные бароном. Ее жгли поцелуи, и, закрыв глаза, она не решалась отогнать от себя соблазнительные образы и как бы вновь переживала волнения вчерашнего дня.

— Он меня любит. Да, он меня любит, — твердила она с восторгом. — Какой он обворожительный, неотразимый! Как он силен!

Принцесса снова отдалась воспоминаниям.

— Однако, одиннадцать часов, — спохватилась она, — я обещала барону в двенадцать спуститься в салон для чтения. Или, быть может, часы мои стоят?

Она схватила свой браслет с часами и внимательно стала разглядывать и прислушиваться к их тиканью.

— В самом деле, так поздно!

Хризанта принялась одеваться.

На помощь ей явилась горничная.

— Интересно, что думает обо мне барон? — размышляла Хризанта. — Ах, какой он пылкий, каким огнем горят его глаза! Можно ли устоять против такого человека?

— Я ничуть не сожалею, — продолжала она, точно оправдываясь. — Я фаталистка… Не вчера — так сегодня… Что должно случиться, того не избежишь.

В номер внесли какао.

Хризанта встала и подошла к окну.

Бульвар Капуцинов оживился. Погода стояла прекрасная… Движение экипажей было еще слабое, но омнибусы, наемные кареты и велосипеды сновали взад и вперед.

Хризанта, как бы во сне, вспомнила свою далекую родину, с которой так недавно рассталась. Ей вспоминалась ее уютная комнатка, выходившая окнами на чудную аллею многовековых камфорных деревьев.

Тут только она вспомнила сон, который видела в эту ночь.

Ей снился прадед, микадо Коматсу, явившийся к ней в богатом, увешанном золотыми украшениями кимоно. В одной руке он держал меч, обагренный кровью, в другой — только что отрубленную голову, лицо которой она разглядеть не могла.

Микадо Коматсу ей снился уже не первый раз, но никогда ей не удавалось рассмотреть его лицо, так как литое забрало всегда было опущено.

Еще в детстве Хризанта слышала от матери, что микадо Коматсу является во сне обыкновенно перед роковыми событиями.

Мысль эта заставила принцессу вздрогнуть. Она, закрыв глаза, стала припоминать детали сна.

— Да, это было в моей комнатке, — произнесла она таинственным шепотом. — Мне снилась кровь… много крови. Но что это за женщины, которые стояли за ним? На них, кажется, были одеты шарфы. Тут были и гейши, а в тумане, вдали, виднелись какие-то люди… Но я не испугалась появления Коматсу. Я что-то его хотела спросить, но он исчез. Куда? Не могу вспомнить. Видела я море, какие-то скалы, из которых торчали жерла пушек… что-то смутное… Ничего не помню.

Хризанта принялась пить какао, когда вошел лакей, доложив, что принц Коматсу желает ее видеть.

— Я сейчас зайду к брату, — ответила она лакею, отодвигая недопитую чашку.

— Я уезжаю на два дня из Парижа, — сухо сказал принц вошедшей Хризанте.

— Очень жаль.

— Может быть, вам, сестра моя, нужны деньги? Скажите.

— Благодарю вас. У меня осталось две тысячи франков. Денег хватит.

— Вы здоровы? — спросил принц, пытливо вглядываясь в лицо сестры. — Вы так бледны, взволнованы чем-то… Вы получили письма?

— Да, я вчера получила из Токио два письма. Одно от мамы, другое от нашего доброго магараджи.

Относительно здоровья принцесса ничего не ответила.

Кровь бросилась ей в лицо при одной мысли, что по ее утомленному виду брат может догадаться о перемене, которая с нею произошла.

— Кажется, вы собираетесь куда-то? — спросила принцесса, заметив на столе цилиндр и взглянув на черный редингот принца.

— Да, собираюсь к одному соседу с визитом. Я с ним познакомился вчера в кафе.

Постучали в дверь.

Вошел лакей, неся на серебряном подносе визитную карточку.

— Барон Эдмунд фон-дер-Шаффгаузен, — вполголоса прочел принц.

Хризанта почувствовала, что краснеет.

— Сестра, вы разрешите мне принять барона?

— Пожалуйста, — промолвила она, повернув лицо к окну.

— Просите, — сказал принц лакею. — Он все-таки меня oпeредил, — продолжал он, обращаясь к сестре. — Я сам только что к нему собрался.

Хризанта недоумевала.

Она старалась вспомнить, когда барон мог познакомиться с ее братом, но мысли ее как-то сплетались, отказываясь стройно функционировать. Принцесса терялась в догадках, когда в дверях послышался стук.

— Войдите, — крикнул принц, сделав несколько шагов навстречу.

Поздоровавшись с бароном, принц подвел его к Хризанте.

— Позвольте вас представить моей сестре.

Барон отвесил глубокий поклон.

— Барон фон-дер-Шаффгаузен… Принцесса Хризанта Коматсу.

Хризанта подала руку, которую барон церемонно поцеловал.

Она боялась поднять голову и молча опустилась на золоченый стул.

— Вы меня опередили, барон. Как видите, я к вам только что собирался, — сказал принц, указывая глазами на цилиндр и перчатки.

— Помилуйте, принц, вы в Европе гость, а мы гостям всегда оказываем предпочтение, — поклонился тот.

— Вы очень любезны, барон. И, смею вас уверить, что я высоко ценю ваше внимание ко мне.

— Не помешал ли я вам?

— О, нет, нисколько… Мы с сестрой сейчас прощались. Я ей сообщил о моем решении уехать на два дня из Парижа. Меня ждут в Лондоне по важному делу.

— Но принцесса, вероятно, будет без вас скучать.

И, обращаясь к принцессе с вопросительным взглядом, барон продолжал:

— Не правда ли, принцесса, вас пугает парижская сутолока? Эти шумные улицы, эта суета…

— Сестра, действительно, первый раз в Париже и вообще никогда не была еще в Европе, и я так сожалею, что чрезвычайно занят и не могу служить ей гидом.

— Я не смею надеяться на такое счастие, но был бы в восторге, если бы принцессе благоугодно было принять мои услуги по ознакомлению с Парижем. Я Париж знаю вдоль и поперек и постараюсь принцессе показать лучшие достопримечательности этого интересного города.

— Благодарю вас, барон, вы так любезны, — сказал принц, вопросительно посматривая на Хризанту.

Хризанта снова покраснела.

— Очень рада, барон, иметь такого гида, как вы, но меня беспокоит мысль, что я отниму у вас дорогое время…

— Напротив, я очень счастлив. Располагайте мною по вашему усмотрению. У меня слишком много свободного времени. Я жду нашего атташе, к которому я имею маленькое поручение, и очень рад, если вы мне разрешите посвятить эти дни ожидания такому приятному занятию.

Принцесса улыбнулась, овладев собою.

— Благодарю вас, барон. В таком случае, вы мне сегодня покажите Лувр и Пантеон.

— С величайшим удовольствием. Если угодно — хоть сейчас.

— Как? Сейчас? Я согласна, — сказала она весело. — Так вы будьте любезны обождать у брата, я сейчас оденусь.

По уходе принцессы барон, умело скрывавший свое волнение, вполне успокоился.

— Ваша сестра так молода… И тем не менее, она путешествует без компаньонки? — сказал он с целью поддержать разговор.

— Да, барон, наши дамы за последнее время усвоили себе либеральные взгляды американцев. Ведь американки одни разъезжают по всему миру. Единственным спутником их является «Бедекер».

— Совершенно верно, — согласился барон. — Самостоятельность — великая вещь.

— Итак, я с своей стороны благодарю, барон, за ваше любезное предложение. Надеюсь, что вы мне предоставите случай отплатить вам услугою за услугу.

Не успел принц кончить последние слова, как дверь отворилась и вошла принцесса в весеннем фланелевом костюме.

— Я готова, — промолвила она весело.

Барон поспешно стал раскланиваться, пожелав принцу счастливого пути.

VII. Счастливые влюбленные

— Однако, это восхитительно, замечательно! — воскликнула Хри-занта, сев в экипаж, который ждал у «Гранд-Отеля».

Барон самодовольно улыбнулся.

— Вы мною довольны, принцесса? Пожалуй, удивлены?

— Не только удивлена, но в восторге, в восхищении, — заметила принцесса, весело поглядывая на барона. — Но как вы умудрились познакомиться с братом?

Барон принялся рассказывать происшествие вчерашнего дня, о назойливом нищем, о том, как он вступился за принца, и т. д.

Чем дальше он рассказывал, тем в больший восторг приходила Хризанта.

— Придумано замечательно. Ведь только подумать, чего-чего не совершилось в такой короткий срок!

Барон любовно взглянул на Хризанту и в глазах его выразилось восхищение.

— Вы сегодня обворожительны.

— Я это знаю, — шаловливо сказала Хризанта. — Это не новость. Вы мне лучше скажите, как бы нам провести сегодняшний день.

— Согласно вашему желанию, мы ведь едем в Лувр, — насмешливо сказал барон.

— Что вы, что вы, — испугалась Хризанта. — Поедемте в Булонский лес, там гораздо лучше, мы там будем одни. Я еще не видела большого фонтана, о котором так много читала.

Барон приказал кучеру, взявшему было путь к Лувру, завернуть в улицу Риволи, а оттуда в Булонский лес.

Коляску перегнал всадник на кровном английском кони.

Смуглое лицо элегантно сидевшего брюнета, монгольские признаки скул и раскосые глаза указывали на его азиатское происхождение.

— Кто этот господин? Он так пристально взглянул на вас, принцесса, — спросил спутник.

— Японский офицер. Не помню его фамилии, но я его видела часто на карауле у дворца микадо. Он гвардеец. Если не ошибаюсь, то это сын генерала Ямато.

— Он вас знает?

— Конечно. Гвардия знает меня, как одну из немногочисленных принцесс, участвующих в церемониальных выездах микадо и императрицы Харуко.

Лицо принцессы омрачилось.

— Вам эта встреча неприятна? — спросил барон.

— О, нет, это ничего! Я делаю то, что мне нравится, и никому до меня дела нет, — слегка раздраженно ответила она.

Тем не менее, по лицу принцессы проскользнула тень неудовольствия.

Они уже приближались к Булонскому лесу.

— Пройдемтесь пешком, — предложила Хризанта.

Коляска остановилась.

Слышалось щебетанье птиц.

Едва распускающаяся листва берез, лип и клена распространяла чудный аромат.

— Как тут хорошо! — первой заговорила Хризанта. — Пройдемте к той скамейке, где мы были вчера.

Они шли молча.

Обоих охватили приятные воспоминания вчерашнего дня.

— Наша скамейка! — тихо сказал барон, увидев вдали живой грот, утопавший в зелени.

— Так несите туда меня снова, — воскликнула Хризанта.

Барон поднял принцессу и принялся ее целовать.

— Довольно, довольно, дорогой мой! — нерешительно останавливала она его.

Но барон не унимался.

Усадив Хризанту на скамейку, барон принялся целовать ее руки, ладони, каждый пальчик в отдельности, как влюбленный юноша.

— Я должен быть очень смешон в ваших глазах, не правда ли?

— О нет, дорогой. Ваша ласка мне очень приятна… я к ней не привыкла… Но она меня волнует… мое сердце так бьется… перестаньте…

Хризанта задыхалась от волнения.

Наступила пауза.

Барон держал руку принцессы в своей руке молча, нежно продолжая ее целовать.

— Как тут хорошо, — прошептала она в упоении. — Совсем как в «Аллее смерти».

— Какая «Аллея смерти»? — удивленно спросил барон.

— Так называется у нас уголок парка древнего дворца шогунов. Там тоже такая большая и узкая аллея, как вот эта. Прилегая к дворцовому парку, «Аллея смерти» загорожена решеткой.

— Куда же она ведет?

— Она упирается в заброшенную развалину старой пагоды. Дорожки давно заросли и летом там такая высокая трава, что меня в ней не видно.

Барон улыбнулся, глядя на принцессу.

— Вы хотите сказать, что при моем росте это не удивительно? Впрочем, там и вас местами трава скроет.

— А за пределы ограды вы заглядывали?

— Конечно, нет. Это страшно. Мать рассказывала, что откуда никто еще не возвращался живым.

— Скажите! — воскликнул барон, улыбаясь.

— Один маркиз, — продолжала она, — как то был в гостях у микадо и, уходя, похвастал перед товарищами-офицерами, что завтра пройдет всю «Аллею смерти», чтобы посмотреть, что находится в пагоде, стоящей на обрыве у реки.

Товарищи рассмеялись, говоря, что маркиз не решится на такой подвиг.

Однако, слух о его затее быстро распространился.

Моя гувернантка, мадам Ригар, очень любопытная особа, в то время была гувернанткой в доме маркиза Ямагаты. Она отправилась посмотреть на это зрелище и потом рассказывала, что когда маркиз перешагнул канавку, отделявшую решетку от «Аллеи смерти», многочисленная публика, собравшаяся по ту сторону, стала громко аплодировать. Трава была здесь высокая и вскоре от маркиза можно было различить только кепи и высоко поднятую руку с револьвером, которым маркиз решился встретить бога смерти.

Трава становилась все выше и выше и вскоре маркиз скрылся в ней совершенно.

Стали кричать. Маркиз раза два откликнулся, затем наступила мертвая тишина.

Часа два ждали возвращения смельчака. Но он не возвращался.

— И что же? — спросил заинтересованный рассказом барон

— Он не вернулся.

— А далеко до пагоды?

— Не больше английской мили. Не дождавшись возвращения маркиза, решили, что, вероятно, он прошел другим путем по обрыву на реку.

— Удивительно! — воскликнул барон. — Что ж с ним сделалось?

— Впоследствии говорили, что его задушил шогун. Несколько сот лет тому назад около пагоды в «Аллее смерти» самураями был убит великий шогун, отличавшийся деспотическим характером. Этого шо-гуна боялись все куги, даймио и даже сам микадо. Тело его не было найдено, так как никто не решался его искать.

— Когда я была маленькая, — продолжала принцесса, — я, бывало, одна тайком заберусь к решетке, отделявшей придворный парк от Аллеи смерти, и долго, долго смотрю в даль, по направлению к пагоде, от которой еще сохранились остатка резной, деревянной крыши.

— Вам не было жутко? — вставил барон.

— Жутко, страшно и в то же время как-то приятно. Что-то таинственное, величественное в этой «Аллее смерти». И страшно, и все-таки влечет туда. Много лет тому назад один из наших министров вошел с предложением уничтожить всю аллею и выстроить на месте пагоды новый храм.

— И что же?

— Его нашли на другой день после доклада мертвым в кровати. Кто говорил, что он умер от разрыва сердца, кто утверждал, что его убили из фанатизма, но вернее всего, что его задушили чейты.

Барон улыбнулся.

— Не верите? Но это правда, сущая правда. Вот если будете в Токио, я вам покажу эту аллею. Вы тогда и докажите своя храбрость, прогуляйтесь по ней.

— Ну, а в пагоде никто не живет?

— Об этом говорят разно. Уверяют, будто там живут чейты, которые лишь ночью покидають пагоду. Г оворили также, что там по ночам видели огни, но, как говорят, это светили умершие в аллее духи, показываясь в виде огней в годовщину их смерти.

— Все это очень поэтично, — не без усмешки воскликнул барон.

— Знаете, барон, много есть непонятного в природе и в жизни. Вот хотя бы вещие сны. Например, в эту ночь я видела страшный сон. Явился ко мне микадо Коматсу… Нет, нет, я не стану омрачать наше свидание такими рассказами, — прервала сама себя Хризанта.

— Нет, пожалуйста, расскажите сон, — пристал барон, осыпая руки принцессы поцелуями.

Но Хризанта оставалась непоколебимой.

— Не спрашивайте меня, иначе вы меня расстроите, — говорила она с грустью, и в голосе едва заметно звучала слеза.

Потом она воскликнула, сложив на груди руки:

— Абе камай еконгаза ва ан коре! (О, Бог огня, будь милостив).

— Вы чем-то расстроены, скажите?

Хризанта не отвечала.

Ее душили слезы.

— Не обращайте на меня внимания, — глубоко вздохнув, сказала она. — Мне вспомнилось детство. Это было поздно ночью. Я была одна в спальне. Вдруг слышу громкое рыдание. Я как во сне помню, что ко мне вошла мать, держа фонарь в руке. Она меня взяла на руки и понесла к себе.

— Мне страшно, — говорила она, — что бы это значило: нас посетил микадо и это приводит меня в ужас. — Тогда-то она мне рассказала, что деду нашему, павшему от руки разбойников, приснился микадо Коматсу, приснился он и моей бабушке за несколько дней до пожара нашего дворца, в пламени которого погибли две мои тетки.

— Что же произошло после того, как Коматсу приснился вашей матери?

— Вскоре был убит друг моей матери. Долго, долго тосковала она по нему.

— Право, не стоит волноваться, — заговорил барон. — Принцесса, вы молоды и потому так легко поддаетесь предчувствиям. Не верьте во все эти предчувствия и предзнаменования. Ведь это все случайность. Оставим мертвых в покое. С того света еще никто не возвращался и это только воображение людей, которые мертвецам придают слишком большое значение.

Хризанта, грустная, продолжала сидеть с опущенной головой и что-то бессознательно чертила зонтиком на песке.

— Принцесса, — сказал барон после маленькой паузы, — не отдавайтесь мрачным мыслям. Вы сами сказали вчера, что верите в предопределение. Будьте же, умоляю, веселой, беззаботной, тем более, что возле вас сидит человек, который любит вас безумно.

Хризанта улыбнулась.

Молодость с ее бесконечными надеждами взяла вверх над тяжелыми предчувствиями. Она ощущала близость дыхания дорогого друга…

Глубоко вздохнув, она обернулась к барону и посмотрела ему в лицо открытым, ласкающим взором.

Еще мгновение — и она бросилась в его объятия.

— Как я рад, что вижу опять свою прежнюю Хризанту с ее радостными и лукавыми глазками, которые не следует портить слезами! — воскликнул он.

Хризанта обвила его своими тонкими руками и закинула голову, любуясь его пышными белокурыми усами.

— Знаешь что, — впервые заговорила на «ты» принцесса, — у нас белокурый цвет не в почете. В японских баснях говорится, что белокурый цвет волос присвоен белолицым дьяволам, обезьянам и псам. Но ты не обижайся, тебя это не касается. Я не видела еще такого красавца, как ты.

Хризанта принялась расправлять усы барона, ласково гладя его, по восточному обычаю, по щекам, по плечу и по рукам.

Было что-то нежное в этой незнакомой ласке; принцесса была так проста, она так наивно смотрела ему в глаза, так мило ему улыбалась, что он, забывая все окружающее, отвечал ей бесконечно жгучими поцелуями.

Произошла одна из тех чудных пауз, когда молчат уста и говорить сердце.

Любовный шепот сердца, взаимное общение двух любящих существ наполняли их души и без слов поясняли обоим, что они соединены неразрывными цепями.

Долго они так сидели.

Легкий ветер едва колебал листву живого грота, который их укрыл от нескромных взглядов.

Стало свежо, но они этого не чувствовали. Их согревала любовь…

— Скажи, ты очень ревнив? — спросила Хризанта, глядя на барона пытливым взором.

— Конечно, дорогая, я ревную тебя ко всему в мире.

— Это очень скверно с твоей стороны. Ты не должен это делать. Душою я вся твоя и навсегда, но за остальное я поручиться не хочу. Помни это.

— С этим я никогда не соглашусь! — закричал барон, крепко прижимая Хризанту.

— Какие вы, европейцы, странные! Вы верите в абсолютную верность… Разве это возможно?

— Хризанта, дорогая! Неужели ты можешь мне изменить?

— Милый, оставим этот разговор. Ты ведь знаешь уже, что я уже любила… Мне было тринадцать лет, когда я шутя и совершенно наивно отдалась другу детства. Это была просто шалость и я к моему возлюбленному не чувствовала ничего, кроме детской дружбы. Мы всегда вместе гуляли по парку и лесам, вместе катались по реке и распевали наши милые японские песенки. Я играла на самизене (род гитары), а он пел, вместе со мной

— Где же он теперь? — взволнованно спросил барон.

— Он убит при взятии Пекина.

— И ты его забыла?

— Конечно. А чтоб не скучать, занялась флиртом. Меня забавляло, когда мужчины волнуются, прикасаясь ко мне. Это волнение выводило их из себя. Меня боготворили, но никто из них не смел меня ревновать.

Барон грустно смотрел в даль и попик головой.

— Не понимаю тебя, Хризанта! Как все это странно, непостижимо. И тебя ничто не смущало?

Хризанта снова обвила его шею.

— Дорогой мой, забудь прошлое! Настоящее и будущее в твоих руках. От тебя зависит, чтобы я никогда не пожелала изменять тебе даже помыслом и взглядом. Ведь я сейчас так счастлива, мне так легко и хорошо возле тебя.

Барон молчал; он тяжело дышал.

Хризанта не унималась.

— Не забудь, что я японка и что у нас в Японии не бывает браков по любви. Муж у нас необходимость и его избирает отец, старший брат или старший родственник девушки. У нас невеста только мельком видит своего жениха. Любовь японки начинается после брака, до брака же она отдается добровольно, по своему желанию.

— А мужья? — спросил барон.

— Мужья ничего не знают. Японка тщательно заметает следы прошлого, а муж настолько благоразумен, что никогда не спрашивает о том, что было до брака.

— Все-таки жены, как я полагаю, считают своим долгом честно и открыто признаться мужу?

— В чем?

— Во всем…

— Никогда, или очень редко. Такие откровенности могли бы повлечь за собою кровавую расправу, а потому мы молчим, не желая подвергать своих друзей жестокой опасности.

— Это ужасно! Я никогда бы не примирился с тем, чтобы моя жена не сказала мне еще до брака всего. Я потребовал бы этого от нее, и горе было бы ей, если бы она меня обманула.

— Тебе, друг мой, я сказала все, но не заставляй меня называть имена. Ты с ними никогда не встретишься, и если даже судьба тебя приведет столкнуться с ними, ты не будешь знать этого и, следовательно, не будешь волноваться.

— Боже, это ужасно! Представь себе, что мы будем сидеть втроем с твоим бывшим возлюбленным и я даже не буду подозревать. Это ужасно, ужасно! Я никогда с этим не примирюсь.

— Какие вы эгоисты, мужчины! Неужели вы думаете, что нас можно обманывать безнаказанно? Неужели и ты полагаешь, что я поверила бы в твою абсолютную верность, если бы судьба нас разлучила на несколько месяцев или год?

— О, нет, никогда я тебе бы не изменил, это невозможно!

Хризанта лукаво взглянула ему в лицо, желая проникнуть в его душу сквозь чудный блеск его голубых глаз.

Барон смутился и замолчал.

— Скажи мне, дорогой, почему я от тебя не требую полной исповеди? — спросила Хризанта. — Почему и я в свою очередь не могу оказаться в таком положении в присутствии женщины, которой ты отдавал свои ласки? Ведь и это возможно.

Барон продолжал молчать, уныло глядя куда-то в даль.

— Недавно только ты меня упрекал в том, что я терзаюсь какими-то предчувствиями. А разве ты сейчас не грустишь о таких вещах, которые, быть может, и никогда не встретятся в нашей жизни.

— Ты права, к сожалению, права. Нам не о чем задумываться, когда мы сейчас так счастливы.

— Конечно, дорогой мой, ведь жизнь так коротка, а наша женская тем более. Не станем же омрачать наши дорогие минуты счастья какими-то предположениями и ожиданием чего-то неприятного, грустного. Пройдемся, я еще не видела глубины этого леса.

Они встали и направились к Большому фонтану, а за ним в глухую часть Булонского леса.

Вернулось радостное, веселое настроение. Они говорили без умолку. Хризанта бегала по сторонам, срывая цветы и отдавая их барону.

— Как ты мила, моя дорогая деточка, — говорил барон, принимая цветы.

Надо было торопиться к завтраку.

— Пойдем туда, где мы скрывались от бури природы и испытывали бурю страстей, — шаловливо говорила Хризанта.

Завтрак был сервирован на веранде «Шато де-Мадрид».

Разговоры, веселые воспоминания, игривые шутки сменялись нежными ласками и страстными поцелуями.

— Так у вас не по любви выходят замуж? — промолвил барон.

— О, нет. Невеста всегда плачет, когда выходить замуж. Мусме (девица) знает, что ей не избежать замужества, как смерти, и поэтому она выбирает из всех зол наименьшее, берет, так сказать, мужа, к которому не чувствует сильного отвращения. Более теплой симпатии, любви от мусме и не ждут. Тут главное дело в женихе. Если жениху мусме понравилась, то дело тут же налаживается и жених посылает невесте шелковую материю на платье. Семья невесты в ответ также посылает шелковую материю на кимоно. Этого совершенно достаточно и мусме готовится быть женой.

— А свадьба?

— Свадьба не затягивается. Друзья жениха отправляются к гадалкам, чтобы те определили какой-нибудь счастливый день для свадьбы, и вот в назначенный вечер невеста переходить в дом своего жениха.

— Неужели не полагается никаких религиозных обрядов или гражданских формальностей?

— Ничего подобного. Вся процедура заключается только в том, что невеста из дома своих родителей переходит в дом своего жениха.

— Конечно, невесте дают богатое приданое?

— Нет, денег никогда не дают в приданое, оно заключается лишь в платьях, маленьком лакированном письменном столике, рабочей корзинке, двух лакированных тарелках из дерева и ящике с румянами, белилами и помадами.

— В чем же заключается свадебное торжество?

— Невеста одевается во все белое. Это наш траур. А облачается невеста в траур в знак того, что отныне навсегда умирает для своей семьи. Как только новобрачные покидают родительский дом, так начинается тщательная чистка и уборка, а в прежние времена у нас даже зажигали костры, как это делается, когда из дома уносят покойника. Как только невеста, в сопровождении свата и его жены, входит в дом жениха, белый наряд заменяется цветным. Затем какая-нибудь молодая девушка встречает невесту с чашей рисового вина. К этой чаше невеста и жених прикладываются трижды. Затем подают вторую, затем третью и брак совершен.

— Как это просто! — воскликнул барон.

— А самое торжество, — продолжала Хризанта, — начинается с «чайной церемонии». Присутствующим подают маленькие чашки, к которым едва прикасаются, причем молча кланяются. Затем переходят к свадебному пиру, на котором бывает очень весело. Все веселы, кроме невесты, у которой нередко стоять слезы на глазах. И как ей не плакать, когда время, проведенное у родителей, можно считать самым счастливым. Родители, братья и сестры нас окружают нежностью и любовью, а по выходе замуж большинство японок становятся рабынями мужа, который их всегда и во всякое время может бросить, женившись на другой.

— Но разве и принцессы подчиняются такому порядку вещей?

— Если хочешь, и да, и нет. Мы более свободны в нашем выборе, так как, в крайнем случае, обращаемся к императрице Харуко во время прогулки в дворцовом парке и просим ее посодействовать нашему счастью. Она такая добрая, такая сердечная, наша императрица. Мы ее очень любим.

— И тебе делали много предложений?

— Очень много. Но, как видишь, я все отвергла, так как дорожу свободой.

Долго еще они беседовали, вспоминая каждый о своей родине.

Они побывали в театре Водевиль, видели там несравненную мадам Режан и вечером решили посетить кабачки монмартрского предместья.

Лишь поздно вечером они вернулись в отель и поднялись в свои апартаменты.

Они не простились, так как барон решил еще зайти к принцессе на прощанье.

Он пришел и это прощание длилось… до следующего утра. Рано утром, не желая компрометировать Хризанту, барон тихонько пробрался в свой номер.

VIII. Фатальное происшествие

Хризанта под впечатлением новых, охвативших ее чувств безвольно отдалась вихрю страстей.

Ей казался час, проведенный без возлюбленного — целой вечностью. И барон себя чувствовал прекрасно около своего предмета любви.

Целый день они ворковали, шутили, вспоминали детство. Барон много рассказывал о своих любовных похождениях в Париже, которые Хризанта выслушивала с возбужденным интересом.

И сегодня они побывали в милой беседке Булонского леса. Долго гуляли по берегу Сены, где она извилинами прорезала мелкие рощи, долины и поля.

Они катались без устали и только изредка отдыхали в какой-нибудь убогой ресторации пригорода и забавлялись незатейливостью этих бедных, но гостеприимных хозяев.

Им было везде так весело, так приятно.

Настал вечер и барон не покидал принцессы. Он остался в ее номере.

Хризанта сладко уснула среди ласк влюбленного барона.

Было около пяти часов утра, когда в комнату принцессы кто-то постучался.

Барон, забыв о том, что находится в комнате принцессы, спросонья громко спросил:

— Кто там?

— Принц Коматсу, — последовал резкий ответ.

Наступила томительная пауза.

Между тем, стук в дверь не прекращался, а усиливался.

Номер состоял из двух комнат и каждая из них имела отдельный выход в коридор.

У барона мелькнула мысль, во избежание скандала, скрыться незаметно. Вдруг прекратился стук и ясно послышались шаги уходившего принца.

Хризанта вздохнула свободнее.

— Боже мой, это фатально, — крикнул барон. — Что делать! что делать?

Хризанта в одной сорочке сидела на кровати и растерянно перебирала кружева своего одеяла.

— Нет, я должен скрыться — сказал барон. Он прошел в соседнюю комнату-гостиную, с балконом на улицу.

Сначала барон думал пробраться в соседний номер. Однако, план не удался. На просьбу открыть дверь ничего не ответили.

Тогда барон бросился к балкону, мимо которого шла водосточная труба. Ничего другого не оставалось, как спуститься по ней, рискуя разбиться насмерть.

Вдруг раздался сердце раздирающий крик.

Барон бросился назад и наткнулся на неожиданную сцену. В дверях стоял принц, испуганная прислуга и соседи по отелю.

— Можете идти, — обратился принц к номерному и, захлопнув за собой дверь, вошел в спальню сестры.

Наступило молчание.

— Я требую удовлетворения, барон, — наконец произнес принц.

— Я к вашим услугам, — возразил барон. И, сухо поклонившись, удалился.

Когда шаги барона замерли в конце длинного коридора, принц сказал сестре:

— Хризанта, твое путешествие кончилось. Ты завтра же вернешься домой.

Умоляющие глаза, обращенные к брату, и молчание были ее ответом.

Принц вышел из комнаты.

На улице было темно.

Но этот мрак был значительно светлее того, который царил в душе убитой горем принцессы. В первый момент принцесса растерялась неожиданностью инцидента. Но она вскоре пришла в себя.

— Что это с братом? — возмущалась она. — С каких пор он себе присвоил право распоряжаться моей судьбой? Я не допущу этого, — решительно промолвила она, притопнув ножкой.

Наскоро одевшись, Хризанта направилась в номер, занимаемый братом.

Не застав его, после небольшого раздумья, направилась к дверям номера барона.

Придя в свой номер, барон сначала бесился, сжимая кулаки, ходил взад и вперед по комнате, затем, как бы в изнеможении, бросился на диван и зарыдал как ребенок.

Мало-помалу рыдания его стихли и наступила сильная реакция… Он уснул и очнулся лишь от ласкавшей его волосы нежной руки принцессы.

— Ты так добра, ты тут со мною, дорогая, — всхлипывая говорил барон.

Хризанта держала маленький аметист, изображавший собой фигуру со сложенными на груди руками и поджатыми ногами.

— Вот этот амулет-талисман, освященный в нашем храме, должен тебя спасти. Он мне подарен матерью и нашему дому всегда приносил счастье. Одень его и носи.

Барон молча взял талисман.

— Прощай, — сказала Хризанта, делая несколько шагов по направлению к двери.

Барон ее нагнал.

— Что с тобой? Ты уходишь, — вскрикнул он, обняв принцессу. — Я не могу тебя отпустить, — продолжал он, — мы должны с тобой переговорить о нашей судьбе.

Хризанта остановилась.

— Брат требует, чтобы я вернулась в Японию, но я ведь не хочу, не могу вернуться, — со слезами на глазах, ломая руки, говорила она.

— Нет, нет, — воскликнул барон, — я тебя не пущу. Ты останешься со мной; я с тобою никогда не расстанусь и, если хочешь, я даже сейчас женюсь на тебе.

Принцесса улыбнулась сквозь слезы.

— Ты такой добрый, хороший, ты любишь меня, — прошептала она, — но я боюсь, что брат тебя убьет. Он такой злой. Прошу тебя об одном, чтобы ты только дрался с ним на пистолетах и никоим образом не на холодном оружии. Я имею, верь мне, на это веские причины.

— Успокойся, успокойся, дорогая моя.

Барон подвел Хризанту к креслу перед камином и, пододвинув табурет, присел к ней.

— Хризанта, могу я рассчитывать на то, что ты станешь моей женой? — нежно спросил он.

— Возможно ли это, чтобы христианин женился на язычнице? Наконец, я тебе скоро надоем и ты меня бросишь. Ведь, я тебе не пара, я не знаю ваших обычаев, привычек. Подумай, что ты говоришь.

— Нет, Хризанта, я ничего слушать не хочу. Завтра мне предстоит борьба на жизнь или смерть и единственным и лучшим талисманом для меня будет сознание, что есть существо, которое меня любит и которое готово со мной разделить и горе и радость в течение всей моей жизни.

С этими словами барон опустился на колени перед креслом принцессы и осыпал ее колени поцелуями.

— Я согласна, как я могу тебе отказать в чем бы то ни было? Только сила меня может разлучить с тобой.

Барон заключил Хризанту в свои объятия и долго смотрел в ее красивые, черные очи.

— Я так счастлив и несчастлив в одно и тоже время. Ты меня любишь, дорогая, и счастье так кажется близким… и вдруг… шальная пуля, роковой удар шпаги… и вместо свадьбы ты пойдешь на похороны.

— Нет, нет, ты не смеешь умереть и не умрешь. Я в это верю, как в твою любовь.

— Сегодня, вероятно, не позже одиннадцати часов утра к твоему брату придут мои секунданты: Канецкий, офицер русской службы, и маркиз де-Гра, капитан французского флота. Я им сейчас напишу письма.

— Не буду тебе мешать, — сказала Хризанта, вставая с кресла.

Барон еще раз поцеловал Хризанту и, проводив ее до двери, сказал:

— У консьержа на твое имя будут письма от меня или от секундантов, в случае каких-нибудь неожиданных происшествий.

Хризанта ушла, а барон направился к письменному столу и принялся поспешно писать.

К нему постучались.

— Войдите, — крикнул барон…

Вошел лакей и доложил:

— Виконт Ияко и мистер Велингс желают видеть барона.

— Просите.

В комнату вошел сухощавый шатен с коротко остриженной головой, без усов и без бороды. Серые глаза его и деревянная походка выдавали типичного англичанина.

Другой был маленький брюнет с брюшком. Светло-оливковый цвет лица выдавал уроженца Малайских островов, по-видимому, акклиматизировавшегося в Японии.

— Прошу вас, господа. Чем могу служить? — начал барон, выходя к ним навстречу и приглашая движением руки сесть на диван.

— Мы пришли со щекотливым поручением, — начал мистер Велингс. — К нам явился принц Коматсу, хороший знакомый виконта Ияко, и просил быть его секундантами. Как видите, мы в точности исполнили его поручение.

— Я принимаю дуэль, а об условиях благоволите переговорить с моими секундантами, господином Канецким, живущим по набережной Орсе, 37, и маркизом де-Гра, бульвар Османн, 62. Я им сейчас отсылаю письма, и если вы к ним зайдете в два часа, они будут уже осведомлены о вашей миссии.

Мистер Велингс методически вынул из кармана записную книжку и медленно записал адреса, несколько раз переспросив фамилии и номера домов. Потом, так же молча, англичанин подал барону свою сухую руку и направился к выходу.

Его примеру последовал виконт.

— Однако, надо написать письмо к дяде, на тот случай, если этот проклятый принц меня убьет, — сказал барон, оставшись один. — Попрошу дядю, чтобы он принял мать мою под особое покровительство.

С этими словами барон направился к письменному столу.

— Но как писать ему? Что я ему напишу? Какие выставлю причины?

Эти мысли тревожили барона.

Письмо не клеилось.

Несколько писем барон начинал, затем комкал и бросал в корзину.

— Нет, не буду писать. Лучше пройду к принцессе, — решил он. — Но удобно ли? Быть может, она сейчас объясняется с братом?

Барона влекло к Хризанте.

К нему возвратилось его прекрасное настроение духа.

Он как будто совсем забыл о предстоящей дуэли.

Подойдя к письменному столу, он снова принялся за письмо к дяде.

Начав издалека, он мало-помалу откровенно рассказал ему всю историю, со дня первой встречи с принцессой до предстоящей дуэли включительно. Но просил не говорить ни слова матери, так как имеет твердое убеждение, что дуэль кончится ничем.

Запечатав конверт и надев цилиндр, барон вышел из своего номера.

Его тянуло на улицу.

Было всего 8 часов утра.

Бульвары поражали своим относительно пустынным видом..

Париж в раннее время дня принимает совершенно иную физиономию.

Беспорядочный Париж ночи с его хулиганами-макро и сутенерами днем носит совершенно иной вид.

Часов в десять, одиннадцать утра весь деловой Париж спешит в конторы, в банки, на биржу. К двенадцати дня появляются женщины богатой буржуазии в своих экипажах, совершающие прогулки к портнихе за модами, к парфюмерам, а еще чаще на свидание где-нибудь в Лувре, в библиотеке, на выставках и проч.

В час, в два часа дня весь Париж запружен гуляющими демимон-денками, фланерами, прожигателями жизни, тунеядцами, спешащими в кафе на завтрак.

Затем такая публика остается на улице до семи часов.

Тут происходят паузы. Часть публики обедает в это время, другая возвращается с поприща честного труда, еще другие только еще набирают аппетит на чистом воздухе.

Но в восемь часов утра мы видим на улицах Парижа одних лишь трудящихся.

Модистки, портнихи, «calicot», приказчики, продавщицы, конторщики, ремесленники — вся эта толпа, жаждущая труда, стремительно несется в разные стороны.

Свежие, бодрые лица, мускулистые руки, уверенная и скорая походка — резко отличает этих утренних аборигенов от среднего анемичного типа интеллигентных парижских обывателей.

Барон всего этого не замечал. Он весь ушел в самого себя, в свои угнетающие мысли о грядущем дне.

Дойдя до почтового ящика, барон опустил письмо и вернулся в отель.

На площадке лестницы он встретил метрдотеля, который со встревоженным лицом обратился к барону:

— Скажите, что случилось? Принц потребовал у нас запасные ключи от комнаты принцессы, говоря, что с нею, вероятно, случилось неладное. Консьерж поверил, разбудил меня, я ему дал ключи и вот в результате такой скандал.

— Успокойтесь, мосье, — холодно возразил барон, — все дело не стоит выеденного яйца. Принцесса ночью занемогла, и зная, что у меня есть гомеопатическая аптечка, постучала ко мне и просила принести ей какое-нибудь средство от головной боли. Я наскоро оделся и пришел к ней. Дверь совсем не была заперта, а просто туго открывалась, а из-за этого загорелся весь скандал.

— Так вы объяснились с принцем, не правда ли?

— Конечно, мосье, я с ним объяснился и мы расстались друзьями.

— К вам рано утром приходили какие-то два господина? Й раньше семи часов утра непременно желали вас видеть?

— Да, да, это мои лондонские друзья, они только что приехали из Дувра.

Совершенно успокоенный метрдотель простился с бароном.

— Это не так серьезно, как вы думали, — сказал он консьержу, проходя в контору, — маленькое недоразумение и больше ничего.

Однако консьерж, — старая крыса — как-то недоверчиво покачал головой.

— Поживем — увидим, — сказал он, обращаясь к тут же стоявшему лакею бельэтажа.

Барон вернулся в свой номер. минуя спальню Хризанты. Он думал было остановиться, постучать в дверь, но оттуда раздавались голоса.

Долго барон ходил взад и вперед по комнате и мысли его беспорядочно витали между далекой родиной, Елисейскими полями, чудной беседкой и кабинетом загородного ресторана.

Но барон и не думал о смерти. Дуэль была для него обычным явлением. Он вспомнил, как в Берлине, еще будучи офицером, дрался с каким-то англичанином, которому дал основательный кварт, обнажив ему всю правую щеку.

Припомнились ему также две дуэли в Висбадене, из которых последняя произошла из-за красивой певицы, Ирмы Онай, некогда кружившей молодые головы, вместе с прекрасной Марией де-ла-Белла, в известном «Винтер-Гартене» Берлина.

Тогда венгерская красавица Ирма Онай приехала с графом Эстер-гази, еще совсем юным драгуном австрийской службы, и чистила изрядно его наполняемые родителями, карманы.

Это, однако, не мешало легкомысленной красавице флиртовать с золотой молодежью элегантного курорта, среди которой барон был ею особенно обласкан.

Впрочем, в курортах такие романы не остаются тайной.

Граф сделался предметом насмешек своих товарищей и чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Состоялась дуэль, на которой барон отрубил графу левое ухо.

Граф так близко принял к сердцу такое увечье, что, придя домой после перевязки, застрелился.

Вспоминал барон те веселые похороны, после которых был устроен роскошный обед.

Красавица-венгерка явилась в глубоком трауре, который прекрасно шел к матовому цвету лица, но так мало гармонировал с ее настроением.

Во время похорон она вместе с братом покойного, вызванным телеграммой из Будапешта, шествовала непосредственно за гробом.

Но стоило брату графа немедленно после похорон уехать с ближайшим поездом, как Ирма Онай сразу сняла свою маску — и преспокойно села в карету барона. Всю дорогу она хохотала и щебетала без умолку.

На обеде она забыла уже всякое приличие и на речь барона, сказанную в честь покойного, смерть которого он действительно искренне оплакивал, красавица ответила, поднимая бокал, что пьет за здоровье живущих, которые ей вообще лучше нравятся мертвецов, в особенности же пьет за таких милых друзей, как барон, который ей нравится гораздо больше покойного графа.

На барона подобный тост произвел удручающее впечатление. Он внезапно почувствовал отвращение к этой циничной женщине. Не проронив ни единого слова, он молча встал и удалился из зала.

Все смеялись и не заметили ухода барона, те же, которые видели его выходящим, думали, что он сейчас вернется.

Но эти предположения не оправдались.

Через час после этого происшествия барон сидел в купе первого класса и на всех парах мчался в дорогую его сердцу Померанию.

Его тяготила мысль, что он является хотя бы и косвенным виновником смерти ни в чем не повинного человека.

Теперь этот случай вспомнился ему накануне новой дуэли, и впервые мелькнула мысль, сильно встревожившая его:

— А что, если я убью принца? Как к этому отнесется Хризанта?

Это размышление пробудило в нем инстинкт самосохранения.

— Не могу же я, здорово живешь, подставлять свой лоб под пулю, когда имею возможность мигом сразить врага и этим лишить его второго выстрела.

В нервной ажитации он закурил сигару и лег на диван. Ему вспомнилась родина. Его внутреннему зрению предстала мать, благословлявшая его перед конфирмацией.

Длинный ряд фраков по левую и такой же длинный ряд белых платьев девиц по правую сторону в нескольких рядах окружали скромный алтарь церкви Иисуса в Берлине.

В тумане на кафедре стоял седой пастор в своем черном таларе с белым галстухом.

Все эти воспоминания утопали точно в тумане. Ряды фраков и белых платьев как-то расширялись, удалялись куда-то далеко… далеко… Барон уснул.

Сигара в откинутой руке еще пускала струйки синеватого дыма из-под густого слоя наросшего пепла.

Он уснул крепким сном.

Не прошло, однако, более получаса, как в дверь послышались частые, не очень громкие удары.

Барон вскочил.

— Войдите!

В дверях показалась Хризанта.

Он устремился ей навстречу.

— Ты пришла, моя дорогая. О, я так благодарен тебе за это! — сказал барон, с жаром.

Хризанта грустно глядела на барона и, поцеловав его в висок, глубоко вздохнула.

— Я пришла к тебе с просьбой. Меня тревожит мысль, что ты убьешь брата. Я тебя раньше предостерегала от дуэли на холодном оружии и, кажется, была права. Знаешь, друг мой, сейчас брат говорил по телефону — должно быть, с секундантами, и вернулся в номер чрезвычайно бледный. Я сидела у него и все время просила отказаться от дуэли, грозя ему даже самоубийством. Но он мне ничего не отвечал и продолжал писать какие-то письма. Едва он успел кончить, как его позвали к телефону. На одном конверте я прочла фамилию нашего посланника, а на другом значилось твое имя.

— Что же ему говорили секунданты?

— Этого я не знаю. Вероятно, что-нибудь очень малоутешительное. Брат что-то искал в своем чемодане. А теперь сейчас он оделся и ушел, даже не взглянув на меня.

Барон молча встал и повел Хризанту к дивану, где они уселись рядом.

— Скажи мне, Хризанта, напрямик, кто тебе дороже? Я — или твой брат?

Принцесса опустила глаза и в голосе ее послышались слезы.

— Ты знаешь, что я вся твоя, но я люблю также и брата.

Слезы струились по ее щекам.

— Я понимаю тебя, дорогая! — воскликнул барон после тяжелого раздумья, — я сам уже думал об этом вопросе. Я не хочу убить твоего брата, даже решил целить в ноги. Но могу ли я поручиться за то, что рука моя не дрогнет?

Хризанта продолжала молчать.

— Могу ли я поручиться, — продолжал барон, — что пистолет мне не изменит? К тому же ты знаешь, что мне неизвестно, как пистолеты пристреляны; отдают ли они вверх на сантиметр или на полметра?

— Все-таки ты обещаешь пощадить моего брата?

— Конечно.

— Ты хорошо стреляешь?

— Недурно…

Хризанта успокоенно вздохнула и со слезами благодарности взглянула на барона.

— Ты такой добрый, хороший, ты меня так любишь, что, пожалуй, способен пожертвовать собственной жизнью для моего спокойствия. Но я этого не хочу. Ты мне, я уже чувствую, дороже брата, дороже всего на свете.

Она бросилась на шею барону и повисла на его груди, громко всхлипывая.

Барон был тронут. Он впервые чувствовал себя в объятиях вполне преданной женщины.

Его тяготила неотступно навязчивая мысль, что волей судьбы, быть может, ему придется нанести этому сердцу тяжелый удар.

— Молись своему богу счастья, чтобы мы оба остались живы. Если же судьбе угодно меня сразить, то забудь поскорее обо мне, — сказал барон с решимостью в голосе.

Эти слова заставили Хризанту содрогнуться.

— Я не хочу… я не могу жить без тебя… я себя убью! — воскликнула она.

Барон поцеловал ее и сказал:

— Успокойся, молись и все кончится благополучно…

Хризанта недоверчиво покачала головой, продолжая плакать.

Раздался стук в дверь.

— Я уйду… Я тебе мешаю… — сказала она испуганно.

— Нет. Войди в соседнюю комнату.

С этими словами барон отодвинул портьеру около своей спальни — Хризанта скрылась за дверью.

Еще раз раздался стук в дверь, и на пороге показались секунданты барона в сопровождении мистера Велингса и виконта Ияко.

— Войдите, господа, пожалуйста. Простите, что я не сразу впустил вас, но я был в спальне, — сказал барон, беспокойно оглядываясь на дверь, за которой скрылась Хризанта. — Итак, господа, я к вашим услугам.

— Мы пришли, — начал мистер Велингс, — отчеканивая каждое слово, — с просьбою изменить предъявленные вами условия дуэли. Я должен сказать, господин барон, что принц находит дуэль пулями недостаточно серьезной, и я просил бы вас согласиться на дуэль на шпагах.

— Я присоединяюсь к просьбе моего уважаемого коллеги, — сказал виконт Ияко.

— Господа, я всю жизнь дрался холодным оружием, которым настолько владею в совершенстве, что, принимая подобные условия, заранее чувствую угрызения совести за неизбежный исход.

— Это очень благородно с вашей стороны и я вижу в ваших словах истинного джентльмена, — с легким поклоном вставил мистер Велингс, — но я, исполняя поручение пославшего, все-таки позволю себе настаивать на моей просьбе.

— Мне очень жаль, господа, но, имея на своей совести два смертных исхода, я никаким образом не желал бы в данном случае катастрофы. Если вы знакомы с искусством фехтования, то, вероятно, понимаете, какую роль тут играет мой рост и моя физическая сила…

Виконт улыбнулся.

— Вы позволите, барон, указать вам много примеров, когда сильные и опытные борцы были сражены слабыми?

— Очень может быть, господин виконт, — спокойно возразил барон, — но я давно дал себе слово не принимать подобных условий. Положим, что и пуля, даже помимо моей воли, может убить принца, о чем я бы глубоко скорбел, но потому я в данном случае готов уравнять наши шансы, предоставляя принцу по условленному знаку стрелять одновременно со мною.

При этих словах секундант Канецкий нервно вскочил с кресла и быстрыми шагами подошел к окну.

Ему, видимо, не понравилась уступчивость друга.

— Чем же, господа, мы порешили? — обернувшись, спросил Канецкий. — Где и когда?

— За ипподромом в лесу. Место выберем вместе, — ответил маркиз де-Гра, хорошо знакомый с Булонским лесом.

— А час? — продолжал Канецкий.

— Завтра, в восемь часов утра, если господа ничего не будут иметь против этого, — вставил барон.

В знак согласия мистер Велингс и виконт Ияко, слегка наклонив головы, встали и направились к выходу.

— До завтра! — крикнул им вслед барон.

— А вы, господа, расстояние установили?

— Да. Мы остановились на тридцати шагах, — ответил Канецкий.

— Конечно, — одобрил барон.

— Я бы посоветовал тебе, дорогой мой, — обратился Канецкий к барону, — сегодняшний день не волноваться и пораньше лечь спать, а к часу мы тебя ждем к завтраку у Пайяра.

— Спасибо, буду. А пока благодарю вас, господа, за вашу готовность быть моими секундантами, — сказал барон, протягивая обе руки.

— Эх, Эдмунд, Эдмунд! Как мне тебя жаль. Опять у тебя какой-то роман! И напрасно ты не согласился драться с ним на шпагах, — ты в одно мгновение открыл бы ему грудную шарманку или такой харакири сделал бы ему ударом «гартье», что этот японец сразу увидел бы свое Восходящее солнце в натуральной величине.

Барон ничего не ответил.

Он молча обнял Канецкого и сильно потряс руку маркиза,

— Итак, в час! — крикнул Канецкий, выходя из комнаты барона.

Канецкий обнял на прощание барона и, взяв маркиза под руку, пошел по направлению к Итальянскому бульвару.

Как только ушли секунданты, барон бросился в свою спальню.

Хризанта стояла около окна и задумчиво смотрела на шумную толпу. Она даже не заметила, когда вошел барон.

— Я все слышала и еще раз благодарю тебя за твое великодушие. Теперь я понимаю, о чем говорили секунданты, — сказала она. — Меня страшит сомнение, дорогой мой. Брат злой человек и я боюсь, не созрел ли у него какой-нибудь коварный план. Я, конечно, не знаю, что он может выкинуть, но мне памятно, как в Токио принц Арикано дрался на шпагах с одним англичанином. И представь себе, англичанин, получив совсем легкую рану в руку, умер на другой же день и, как говорили, врачи от отравления крови.

— С пулями, моя дорогая, этого не может быть. Притом секунданты предварительно осмотрят пистолеты и пули.

— А мой талисман? — спросила Хризанта с улыбкой.

— Вот он, — сказал барон, вынимая из кармана жилета аметист.

— Не забудь одеть его на шею; он тебя оградит от всякого несчастья, — серьезно сказала Хризанта.

— Хризанта, скажи мне еще раз, уверь меня в том, что ты навсегда моя, на всю нашу жизнь и при всяких случайностях и самых невероятных обстоятельствах, — промолвил барон, сильно подчеркнув слово «моя».

— Если я останусь жив, — продолжал он, — то никогда не расстанусь со тобой и ты не будешь об этом жалеть.

Хризанта бросилась ему на шею и их уста слились в горячем поцелуе.

IX. В ожидании дуэли

Барона влекло в Гранд-отель.

Он питал слабую надежду, что где-нибудь близ отеля встретит Хризанту.

Подходя к бульвару Капуцинов, барон внезапно, лицом к лицу, столкнулся с мистером Велингсом.

— Позволите? — остановил его мистер Велингс с видимым желанием о чем-то спросить.

Но барону не улыбалась перспектива каких-то объяснений. Он нехотя остановился и, приподняв шляпу, сухо проговорил:

— Вы, кажется, хотите меня о чем-то спросить?

— Да, сэр.

— К вашим услугам.

— Это не простое любопытство, — начал мистер Велингс, — если я спрошу вас о причинах взаимного ожесточения вашего с принцем?

— Простите, мистер Велингс, но с моей стороны никакого ожесточения нет. Вам хорошо известно, что принц меня вызвал на дуэль, а не я принца.

— Я это знаю, но слышал сейчас в клубе, что вы известный стрелок, выбивающий номера на сто шагов расстояния.

— И что же?

— Теперь мне понятно, почему вы так упорно настаивали на дуэли огнестрельным оружием.

Барон видимо раздражался,

— Мистер Велингс, мне очень жаль, но я на ваше указание должен ответить следующее: я…

— Позвольте, барон, вы мне не дали досказать мою мысль. Я хотел сказать, что вы выбрали оружие, которым принц почти не владеет, и я апеллировал бы к вашему великодушию, предлагая изменить условия дуэли.

— Напротив, — спокойно ответил барон, — я умышленно выбрал пистолеты, так как, владея этим оружием, я имею возможность пощадить принца.

— Благодарю вас, — сказал мистер Велингс, — это меня успокаивает. Простите, что я вас побеспокоил столь щекотливым вопросом.

С этими словами мистер Велингс приподнял свой цилиндр и направился через улицу на площадь Гранд-Опера.

— Чего они ко мне пристают? Чего им нужно? Я прямо изумлен назойливостью этого Джон-Буля, — говорил про себя барон, поднимаясь по лестнице «Гранд-Отеля».

На площадке его встретил метрдотель.

— Боже мой! Пожалуй, и вы закажете карету к семи часам утра, — произнес он взволнованным голосом.

— Кто же заказал карету? — с улыбкой спросил барон.

— Принц Коматсу.

— Ах, вот как.

Он притворился равнодушным.

— Вероятно, предстоит дуэль!

— Вас это очень интересует?

— Как же, меня это очень беспокоит.

— Не беспокойтесь, если меня ранят или убьют, я в одинаковой степени не вернусь к вам.

— Но ведь это ужасно! — воскликнул метрдотель.

— Успокойтесь, ничего тут ужасного нет. Кончится, вероятно, ничем.

— Дай Бог, я вам от души желаю подобного исхода.

— Полагаю, что вы того же самого пожелаете и принцу, — с усмешкой сказал барон, направляясь в свой номер.

На письменном столе лежало письмо в причудливом оранжевом конверте.

— Какой детский почерк! — воскликнула барон, открывая письмо. — Хризанта…

Жадно принялся он читать милые строки.

Письмо было длинное.

Остановившись на последней странице, барон задумчиво перечитал последние строки.

«Итак, еще раз, дорогой мой, предупреждаю тебя, что у брата коварный умысел. Какой — этого сказать я не могу, но знаю, что тебе хотят устроить западню.

Когда придешь домой, постучись тихонько три раза в мою дверь и я сама к тебе зайду в номер. Твоя Хризанта».

Барон долго смотрел на эти строки.

Положив письмо на стол, он направился к комнате Хризанты.

Не дожидаясь ответа на стук, он вернулся в свой номер.

Не прошло и пяти минут, как к нему впорхнула Хризанта.

Она, видимо, была сильно взволнована.

— Теперь я знаю, я догадываюсь… — говорила Хризанта и поспешно подошла к письменному столу.

— Нет, выслушай меня внимательно, не улыбайся, — сказала она серьезно.

Барон действительно улыбался. Ему показались очень смешными ее страхи и предположения.

— Успокойся, Хризанта, — сказал он, привлекая ее к себе. — Оставь всякие предположения, не волнуйся и не тревожься обо мне. Завтра в это время мы с тобой, вероятно, будем весело вспоминать о тревогах сегодняшнего дня.

Хризанта с видимым раздражением взглянула на барона.

— Нет, ты послушай, а потом смейся сколько тебе угодно. Сейчас у брата был этот Ямато, которого мы с тобой встретили в Елисейских полях или по дороге туда, я уже не помню.

— Что же нового тебе сообщил Ямато?

— Ты меня не перебивай. Ямато мне ничего не мог рассказывать, так как я была в соседней комнате и сквозь двери услышала некоторые отрывочные фразы. Из того же, что слышала, я вывела заключение, что в пути к месту дуэли что-то случится.

Барон продолжал улыбаться.

— Прошу тебя, успокойся. Для твоего спокойствия я поеду в закрытой карете со знакомым доктором, с которым и тебя при случае познакомлю. Ну, а на месте дуэли нас встретят секунданты. Лучше подумай о самой себе. Меня, например, очень беспокоит письмо, адресованное к вашему послу. Я долго размышлял об этом. Мне кажется, что принимаются какие-то меры против тебя, а не против меня.

Хризанта удивленно взглянула на барона.

— Да, да, не удивляйся, — говорил барон. — Я думаю, что было бы весьма благоразумно, если бы ты согласилась рано утром до дуэли или, еще лучше, сейчас же после нашего отъезда перебраться в другой отель, подальше от города.

Хризанта продолжала удивляться.

Она задумалась. Точно пелена спала с ее глаз.

— Да, да, ты вероятно, прав… Я тоже что-то заметила. Иначе к чему же было в коридоре указывать Ямато на мою дверь и на выход из моей спальни?

Барон серьезно задумался.

— Мне сдается, дорогая, что перебираться в другой отель, быть может, уже поздно. Ваш Ямато, вероятно, уже следит за тобой.

— Боже мой! Неужели это правда? Что же мне делать?

— Видишь ли, Хризанта, твой брат очень предусмотрителен. Он принимает меры на случай катастрофы.

— Я тебя не понимаю. — Так ты послушай, — продолжал барон. — Если меня убьют, тогда, конечно, вся эта охрана прекратится сама собою. Но если, чего избави Боже, я убью твоего брата, то, очевидно, ты попадешь в руки твоего посланника, которому, по всей вероятности, тебя препоручил принц.

— Ну, а Ямато?

— Это — на всякий случай, а быть может — даже по поручению посла.

— Это ужасно! — воскликнула Хризанта.

— Знаешь что, Хризанта, возьми в свой маленький ридикюль все, что тебе очень дорого, я в свою очередь возьму все свои бумаги и деньги и выйдем сейчас же из отеля, как бы на прогулку, а затем я тебя сумею спрятать так, что никакие Ямато, никакие шпионы тебя не найдут.

— А Ямато? Может быть, он ждет внизу?

— Так что же? Мы преспокойно пройдем мимо его носа, а на Итальянском бульваре возьмем автомобиль.

Хризанта осторожно вышла из комнаты. Так же незаметно она прошмыгнула в свою комнату и быстро оделась.

X. Предосторожность

Было около четырех часов дня. Стояла жаркая погода. Солнце жгло и на бульварах Парижа сновала масса публики. Деловая публика смешалась с фланирующими интеллигентами-жуирами, демимонденками в какой-то хаос.

Около «Гранд-Отеля» стояла толпа любопытных. В Париж прибыли бухарцы и своими пестрыми халатами и чалмами привлекали общее внимание.

Они остановились в «Гранд-Отеле» и возвращались туда с прогулки в сопровождении капитана Вернье, прикомандированного вместе с переводчиком в качестве почетной свиты от французского правительства.

Эмир очень любезно раскланивался на поклоны парижан и пленял своей любезной улыбкой сердца любопытных парижанок.

Барон с трудом пробрался сквозь толпу импровизированной свиты. Он осторожно встал в стороне от ворот двора «Гранд-Отеля» по направлению к углу авеню де л'Опера.

Но вот и принцесса. Выйдя из ворот, принцесса боязливо оглядывалась по сторонам.

Барон поспешил к ней навстречу и, поклонившись, подал ей руку.

Медленными шагами они направились через площадь, идя к «Лионскому кредиту», близ которого стояли автомобили.

Барон, подойдя к шоферу, что-то шепнул ему на ухо.

— Віеп entendue (слушаюсь), — последовал ответ.

Несколько минут спустя, они уже сидели в закрытом автомобиле и на всех парах катили по авеню де л'Опера и скоро прибыли на площадь Карусель.

— Видишь, мы теперь в безопасности, — свободно вздохнул барон.

— А ты заметил Ямато на той стороне бульвара Капуцинов? — спросила Хризанта.

— Нет. Очень может быть, что это был он, но вернее, что это твое пылкое воображение.

Хризанта надула губки.

— Не сердись. Я очень рад, что мы выбрались из «Гранд-Отеля». Мне хочется, быть может, последний день моей жизни провести с тобой.

На глазах Хризанты показались слезы.

— Ты не смеешь так говорить, дорогой мой. Ты должен жить и ты будешь жить, я в этом убеждена.

— Ну, тем лучше! Оставайся при этом убеждении, так как я его вполне разделяю.

Автомобиль мчался с неимоверной быстротой.

Вдруг барон призадумался, он взглянул на звонок, ведущий к шоферу, и несколько раз нажал кнопку.

Автомобиль остановился.

Хризанта взглянула удивленными глазами на барона.

— Успокойся. Я вспомнил, что обещал заехать к одному из моих секундантов. Вот тут вблизи почтовая контора и телефонная станция, — проговорил он. — Останься в экипаже, а я сейчас же попытаюсь переговорить по телефону, а в крайнем случае черкну пару слов секундантам.

С этими словами барон выскочил из экипажа-автомобиля и быстро направился в почтовую контору.

— Теперь все устроено, — воскликнул он, вернувшись. — Я переговорил. Теперь я сегодня свободен и мы принадлежим друг другу; постараемся возможно приятнее провести время.

Барон, видимо, повеселел и это настроение невольно передалось Хризанте.

— Остановимся здесь, — сказал барон, поравнявшись с маленькой гостиницей.

— Гостиница неважная, но тут спокойнее, чем где бы то ни было, — сказал барон, помогая Хризанте сойти с автомобиля.

— А шофер? — спросила она.

— Из предосторожности я его попрошу остаться здесь, а завтра утром он меня доставит на место дуэли.

Навстречу барону и принцессе вышел старик Пьер Куно, гостеприимно приглашая их на устланную коврами веранду.

— Дайте нам лучшую комнату. Мы туг останемся до завтра, — сказал барон, обращаясь к владельцу гостиницы.

Старая деревянная лестница скрипела под шагами прибывших гостей. Маленькая керосиновая лампа освещала коридор этого захолустного отеля.

Барона, привыкшего к роскоши, очень забавляла незатейливость этой обстановки.

Пыхтевший от непривычного моциона старик Пьер услужливо открыл дверь в большой салон, который выходил окнами в сад. Солнце бросало свои яркие лучи на вошедших, вызывая в них веселое настроение.

— Да ведь тут прекрасно! — воскликнула Хризанта.

— Очень рад вам угодить, — с почтительным поклоном сказал Пьер и вежливо удалился.

Когда они остались одни, их охватило воспоминание о «Шато де-Мадрид». Там была такая же чудная комната.

— Как я рада, что мы снова одни, — сказала Хризанта.

— Я сам очень рад провести с тобою время, — начал барон. — Нам еше остается переговорить обо многом.

Они уселись в старинном dos-a-dos[4].

— Как это презабавно, — мы тут сидим, точно поссорившись.

Барон улыбнулся и поцеловал Хризанту, не сойдя с места.

— Нет, так неудобно, — сказала она, пересев на колени барона и обвив его шею своими маленькими, нежными ручками.

— Знаешь, милый мой, я бы вот так сейчас хотела умереть около тебя. Мне так страшно, что завтра — так скоро — будет эта проклятая дуэль.

— Не будем об этом думать, дорогая Хризанта. Перед нами вся жизнь со всеми ее чарами.

— Да, дорогой мой, около любимого человека жизнь рисуется совершенно другой. Я никогда не была так счастлива. Все эти мои флирты в Токио не стоят одного часа с тобой.

— Ты счастлива, Хризанта, и я тебе не надоем? — переспрашивал барон, целуя ее.

Вместо ответа Хризанта с пылким порывом прижималась к его груди и твердила без умолку:

— Конечно, нет… никогда, никогда… я с тобой не хочу расстаться… ведь ты первый, которого я так люблю.

— Ну, а флирты?

— Оставь прошлое, я о нем не хочу вспоминать. Тебе принадлежит мое настоящее и все мое будущее…

— А флирты будущего…

— Я о них не думаю. Теперь я начинаю убеждаться в том, что и в будущем вряд ли они меня могут интересовать.

— Помнишь, ты мне говорила о твоих взглядах на душу и тело. Знай же, что я никогда не примирюсь с этим. Раз ты моя, то вся и нераздельно, иначе я не понимаю.

— Конечно, обещаю тебе стремиться к такому идеалу, который ты себе составил о любимой женщине, но пойми, что женщина, если она с тобой будет говорить искренне, никогда не станет поручаться за себя.

— В невольном прегрешении всегда лежит часть искупления, но мне важно само желание стремиться к такой цели, которую я тебе наметил.

Хризанта улыбалась.

— Я с тобой говорю серьезно. Ты мне настолько дорога, что это для меня вопрос первостепенной важности.

— И ты сомневаешься в моей честности и искренности?

— О, нет, я только боюсь за свое счастье, дорогая Хризанта.

— Как тебе поклясться? — снова шутя, спросила Хризанта. — Моим богам ты не веришь, а твоих я не знаю.

— Не нужно мне никаких клятв, дай мне слово честной женщины. Это мне дороже клятв.

Хризанта положила обе руки на плечи барона и пристально посмотрела ему в глаза.

— Смотри, смотри в душу мою, ведь зеркало души — глаза человека… Смотри в мои глаза, они не лгут. О, если б я могла рассечь мою грудь и ты бы мог прочесть в моем сердце всю истину, — говорила Хризанта, — ты бы увидел отражение твое в недрах, в тайниках души моей и верил бы в меня, быть может, больше, чем в своего Бога.

— Не кощунствуй, дорогая Хризанта, ты не знаешь моего Бога, но я надеюсь, что вскоре ты Его узнаешь во всей Его благодати.

Хризанта продолжала смотреть любящими глазами на барона, который теперь, видимо, успокоился.

Они прекрасно провели время.

Пообедав на веранде, они вышли в сад, где их никто не видел. Они резвились, как дети. Им было так весело на душе и никто бы не сказал, что эти юные сердца находятся накануне столь серьезных событий, как дуэль.

Ни на минуту не прерывалась их дружеская, оживленная беседа.

И только от времени до времени торжественная тишина нарушалась звуком поцелуев, в которых воркующая парочка нашла забвение от тяжелых предчувствий и дум. Затем под вечер они почувствовали аппетит.

Гостеприимный Пьер Куно сам убрал прибор живыми цветами. Он был метрдотель старого закала и умел угодить гостям.

За легким ужином последовало шампанское.

Им хотелось забыться на время, чтобы вернуть себе нравственное равновесие.

Под влиянием шампанского, они, почувствовав усталость, улеглись и вскоре уснули.

В номере воцарилась тишина, от времени до времени прерываемая тревожными вздохами барона.

XI. Перед дуэлью

Хризанта спала крепким сном. Юное тело лежало так непринужденно, безмятежно отдаваясь наслаждению сна.

Грудь ее колебалась ровным и мерным дыханием, рот, слегка открытый, показывал ряд жемчужных зубов…

Барон проснулся. Увидав принцессу в столь безмятежном сне, он с любовью взглянул на нее.

— Боже, — подумал он, — счастливая доля юности — сон. Вот она спит, а быть может, завтра в это время она не будете спать, если меня сегодня убьют…

— Но, однако, уже семь часов, — спохватился барон и присел на кровать.

Хризанта, не открывая глаз, что-то лепетала.

— Дорогая моя, пора, надо мне одеваться, — нежно проговорил барон.

Принцесса испуганно открыла глаза, как бы не понимая, в чем дело и где она. Мысль о дуэли, однако, привела ее к ужасной действительности.

— Неужели? — в отчаянии спросила Хризанта, как бы очнувшись от сладостного сна. Кровь бросилась ей в лицо. — Неужели нам суждено расстаться?

Хризанта присела в кровати и грустно взглянула на барона, стоявшего у старинного трюмо с потускневшим стеклом.

— Да, милая моя, настал час разлуки.

— Это нестерпимо больно, — проговорила она и на ее сонных глазах показались слезы.

Барон продолжал молча одеваться, стараясь не видеть слез Хризан-ты.

Уходя из «Гранд-Отеля», барон догадался одеть редингот и захватил черный пластрон и перчатки.

Когда дошло до перчаток, Хризанта бросилась к нему и уста их сомкнулись страстным поцелуем, прерываемым рыданьем.

Но барон был тверд.

Часы уже показывали половину восьмого и автомобиль ждал у подъезда.

— Во всяком случае, дорогая моя, ты ни под каким пред логом не уходи отсюда. Я надеюсь вернуться через час, — сказал он, прощаясь.

Когда принцесса осталась одна, она долго не могла придти в себя. Ее мозг точно перестал работать. Предстоящая дуэль, ей казалось, лишает ее надежд, радостей, всего, всего дорогого и даже жизни. Она сознавала, что с этим человеком ее связывают неуловимые цепи. Жизнь без него — равнялась смерти, той нравственной смерти, какую женщине пережить так трудно и которую она все-таки переживает.

Динь, динь, динь, прозвонили часы, показывая три четверти восьмого.

Хризанта как бы проснулась от тяжелого кошмара.

— Нет, я не могу тут сидеть, когда, быть может, в него стреляют, его убивают!

С этими словами она быстро принялась одеваться. Не убрав даже своей прически, наскоро закрутив и слегка приколов ее парой шпилек, она одела свою легкую накидку и с зонтиком в руках выбежала из отеля.

Было так светло на дворе. Солнце так ярко освещало безлюдное Мадридское шоссе. Лишь изредка несся велосипед или какой-нибудь воз с сеном медленно пробирался к Парижу.

Для рабочих было уже поздно, а буржуа сюда заглядывают значительно позднее.

Утренний, весенний аромат листвы действовал благотворно. Хри-занта дышала полной грудью и только сердце, это несчастное женское сердечко, трепетало от волнения в каком-то тревожном ожидании. Принцесса не шла, а бежала, не отдавая себе даже отчета куда и зачем и к чему она стремится.

Она прошла мимо маленькой часовни с громадным распятием Христа.

Монах Капуцинского ордена молился, кладя земные поклоны. Седой старец своим молитвенным настроением привлек внимание Хризанты. Она остановилась и у нее явилось непреодолимое желание молиться о любимом человеке. Но робость и страх ее одолевали. Она не знала, как молиться и может ли язычница молиться Христу Спасителю. Она убоялась показаться смешной в глазах других. И это ее остановило.

Монах продолжал молиться, а Хризанта мерным уже шагом пошла дальше.

Вдруг раздался конский топот, Хризанта остановилась. Ей вспомнились слова барона, предостерегавшего ее не выходить из гостиницы до его возвращения.

Она бросилась обратно,

Конский топот все приближался. Она издалека увидела очертания фигуры всадника… Но вот уже калитка гостиницы. Она поспешно вбежала на крыльцо.

Минуту спустя проехал всадник. Хризанта через стекло веранды ясно видела, как всадник остановишь лошадь и подозрительно взглянул на гостиницу. Затем, дав шпоры своему чудному коню, снова понесся дальше.

Хризанта во всаднике узнала Ямато.

ХІІ. Дуэль

Утреннее солнце золотило роскошные деревья бульваров. Автомобиль несся с молниеносной быстротой по пустынным шоссейным дорогам.

Вот подъезд доктора. Он дома.

Пять минут спустя у подъезда показался доктор, а автомобиль понесся по авеню Булонского леса.

Невдалеке виднелась группа людей, видимо, поджидавших прибытия барона.

Автомобиль остановился.

— Видите, господа, я аккуратен, — сказал барон, вынимая свой хронометр и показывая его секундантам.

Было без десяти минут восемь.

Послышался резкий конский топот и к группе людей подъехала карета.

Дверцы кареты приотворились и принц Коматсу быстро выскочил на панель.

За ним следовал виконт Ияко.

Барон вежливо, но холодно поклонился прибывшим.

Секунданты поздоровались и принялись обсуждать детали дуэли.

Принц был во фраке. На груди его красовался царский орден Хризантемы.

Его лицо носило отпечаток бессонно проведенной ночи. Глаза его были слегка воспалены и нервно блуждали по присутствующим.

— Господа, мы должны пройти за ипподром, там прекрасная лощина, идеальное место для дуэли, — сказал маркиз де-Гра.

С этими словами маркиз пошел вперед, а за ним молча последовали все остальные.

Последним шел барон.

Он по пути остановился, закуривая сигару.

Но вот он их уже нагнал и, ударив по плечу Канецкого, весело и ничуть не волнуясь стал с ним разговаривать.

— Ты молодцом, — сказал Канецкий.

— А что же мне волноваться, тут дам нет.

— Ты рано лег вчера?

— Около часа ночи.

— Ну, а принцесса твоя беспокоится небось, волнуется?

— Конечно, как все женщины.

Секунданты принялись размеривать расстояние.

Отсчитав тридцать шагов, они воткнули с обеих сторон в землю по шесту из валежника, подобранного тут же в лесу.

То был барьер.

Маркиз, неоднократно руководивший дуэлями, хлопнул в ладоши, крикнув:

— По местам, господа.

Маркиз подошел к барону и вежливо предложил ему, как вызванному, избрать тот или другой барьер.

Барон стал около своего места, подошел к своему месту и принц.

Еще раз были осмотрены пистолеты и заряды.

Молча маркиз и виконт подошли к дуэлянтам, подав каждому свой пистолет.

Снова маркиз ударил в ладоши. То был знак приготовиться к выстрелу.

Наступила пауза. Секунданты перекинулись несколькими словами.

— Господа, я сейчас просчитаю три темпа и прошу стрелять не раньше, как я произнесу слово «три».

Напряжение достигло своего апогея, когда начался счет маркиза.

— Раз… два…

Вдруг раздался выстрел принца, не дождавшегося счета «три».

Барон почувствовал, как что-то обожгло его левый висок.

То свистнула пуля.

— Мерзавец, — крикнул барон и почти одновременно с возгласом раздался выстрел.

Принц пошатнулся, схватился за грудь и упал,

К нему со всех сторон подбежали секунданты.

Глаза принца блуждали и в страхе оглядывались кругом. Он одной рукой придерживал рану, а другой облокачивался о землю. Виконт поддерживал голову принца, а Канецкий принес воды своим дорожным стаканом, почерпнув в ручейке.

Доктор ощупывал пульс.

— Раздеть его надо, — сказал врач.

Но принц оттолкнув врача, наклонился.

Из горла показалась кровь.

Принц всем корпусом приподнялся, вскрикнул неистовым голосом и упал на спину.

Он лепетал среди хрипов какие-то несвязные слова. Грудь его тяжело поднималась и опускалась, а руки судорожно впивались в газон.

Но вот он слегка приподнялся.

— Са…да…на…ру, — едва слышно шептал принц, умирая.

Саданару было имя его любимого брата, которого умирающий вспомнил в последние минуты.

Барон стоял, как вкопанный. Он в ужасе наблюдал, как доктор, держа руку принца и смотря на часы, говорил что-то виконту Ияко на ухо.

Но вот все тело принца вздрогнуло, затем он снова упал на спину и вытянулся во весь рост.

— Умер, — сказал доктор. — Все кончено.

Барон продолжал стоять без движения.

К нему подошел Канецкий.

— Пойдем, — сказал секундант.

— Подождите, господа, — остановил их виконт. — Я сейчас доеду до ближайшей почтовой станции и переговорю с нашим послом, не позволит ли он свезти тело принца в кумирню нашего посольства.

Барон сухо поклонился.

— Кстати, барон, вот письмо покойного, — холодно промолвил виконт, вынимая из кармана конверт большого формата.

Барон дрожащею рукою распечатал конверт.

Письмо было следующего содержания:

«Милостивый государь, я предчувствовал, что умру от ваших рук. Я вступился за свою легкомысленную сестру. Быть может, я не имел основания, но во мне заговорила кровь микадо Коматсу и я не мог вам простить вашу близость к той, к которой питал братское чувство уважения и любви. Когда вы читаете это письмо, я или ранен безнадежно, или же отошел к предкам, соединившись с ними в божественной Нирване, но дух мой еще сорок дней будет витать над вами, неся проклятие вокруг себя. Так или иначе, но вы, я надеюсь, умрете от руки японца, который отомстит за мою смерть.

Алешито Коматсу».

— На, читай, — сказал барон, передавая письмо Канецкому.

— Спрячь на память, — возразил спокойно его друг, пробежав письмо. — Ты не обращай внимания на всю эту ерунду. Ты, наверное, поедешь к ней? Не правда ли?

— Конечно, конечно, — сказал барон.

Он слегка кивнул всем присутствующим, еще раз с видимой грустью взглянул на убитого и, обняв Канецкого, вздохнул.

— Ты, чего? Не жалеешь ли? — спросил Канецкий.

Барон молчал.

— Забудь о нем. Он получил должное, — сказал Канецкий и поцеловал барона.

Барон поспешил к Хризанте.

ХIII. После дуэли

Автомобиль барона несся на всех парах по бульварам, отделявшим его от гостиницы, в которой должна его ждать Хризанта.

— Бедная Хризанта! думал барон. — Что я ей скажу? Я теряюсь в догадках, как она отнесется к этой страшной вести.

Хризанта, действительно, провела этот час в ужасном состоянии.

Ею овладело отчаяние.

— Я тут… я одна… я жива… а, быть может, два трупа дорогих моему сердцу людей лежат беспомощно, взывая ко мне. Нет, это ужасно, ждать тут в полном неведении происходящего, когда из-за меня мой дорогой, мой милый стоит под дулом пистолета.

— Теперь я понимаю, — сказала она после некоторого раздумья, — почему мне являлся великий микадо. Он предвестник несчастья…

Сердце ее учащенно билось, спирало дыхание и вызывало головокружение. Она была близка к обмороку. Пройдя в свою комнату, Хризанта громко зарыдала.

— Нет, я его увижу, я его увижу… Но брат… что с ним?

Не было еще девяти часов, как издалека послышался гудок автомобиля.

Тут она не выдержала. Она бросилась к выходу, у которого остановился автомобиль.

Еще мгновение — и она лежала в объятиях барона.

Ее душили слезы.

— Милый, дорогой… как я счастлива, — шептала она, волнуясь.

Они вошли в свой номер.

Барон молчал. Его мучило сознание, что он является виновником огорчения этого молодого, нежного создания.

— Где брат? — спросила она, как бы очнувшись.

— Он ранен, — глухо возразил барон.

— Опасно?

— Не знаю.

Лицо Хризанты омрачилось.

— Ты мне обещал не убивать его… Скажи мне правду, всю правду… Где брат? Жив ли он?

Барон поник головой и бросился на колени перед Хризантой. Хризанта вдруг умолкла.

Наступила томительная пауза.

— Ты его убил? Сознайся! — спросила она.

— Да… убил, — раздался стон.

Хризанта остолбенела.

Барон усадил Хризанту и принялся рассказывать, как произошла катастрофа.

— Твое платье в крови, — сказала Хризанта. — Ты ранен?

Тут только барон заметил, что пуля задела его.

— Предательская пуля! — воскликнул он. — Меня хотели убить… Хризанта подбежала к умывальнику и достала воды.

— Кровь не перестает… ты бледен… дурно? — в ужасе воскликнула она.

Барон свалился на ковер и захрипел.

— Доктора! помогите! — закричала Хризанта, выбегая в коридор. На крик ее явились слуги, за ними старик Пьер.

Все вошли в комнату. Лицо барона было бледно, как у мертвеца. Старик Пьер немедленно послал консьержа за доктором, жившим в соседнем доме.

Хризанта принялась ломать руки.

— Бедный, дорогой мой! — шептала она в отчаянии.

Явился доктор, молодой человек, только что окончивший Сорбонну.

— Я просил бы всех удалиться и открыть окна, — предложил он. Доктор вынул часы и пощупал у барона пульс. Тем временем все слуги удалились и в комнате остались лишь барон, Хризанта, доктор и старик Пьер.

— Успокойтесь, мадемуазель, — сказал доктор, обращаясь к Хризанте, — пульс, правда, немного слаб, но это ничего, — он скоро очнется.

— Он ранен, доктор! — сказала Хризанта, указывая на висок.

Доктор отстранил волосы около виска, взглянул на рану и улыбнулся.

— Это не рана, а царапина, — сказал он, — я ее сейчас перевяжу.

С этими словами доктор вынул из своего ридикюля белый бинт.

Перевязав голову, доктору пришлось ее приподнять. Барон глубоко вздохнул.

— Не ли у вас нашатырного спирта? — обратился доктор к старику Пьеру.

— A l'instant (сейчас).

Пьер с непривычной в его годы подвижностью выбежал из номера. Несколько минут спустя он вернулся с флаконом в руках.

Доктор осторожно поднес флакон к носу барона.

— Ну вот! — воскликнул доктор. — Он очнулся.

Барон, не поднимая век, глубоко вздохнул.

— Ты тут, около меня?.. Кто эти люди? — спросил он слабым голосом.

— Не волнуйтесь, я доктор. Вам сделалось дурно, но теперь ничего.

Хризанта бросила радостный взгляд на своего возлюбленного.

— Мосье Пьер, помогите его уложить на диван, — продолжал врач.

Барон снова закрыл глаза и как будто бы задремал.

Сильные руки доктора схватили больного и при помощи мосье Пьера понесли его на диван, на который заботливая Хризанта уже успела бросить подушку.

— Теперь он немножко поспит, не тревожьте его, — обратился доктор к Хризанте, — а мы, мосье Пьер, уберемся восвояси.

С этими словами доктор почтительно поклонился принцессе и, предводимый Пьером, тихонько вышел из комнаты.

Барон дремал.

У его изголовья на коленях стояла Хризанта, прислушиваясь к дыханию.

Через час барон проснулся.

В его глазах замечался лихорадочный блеск. Он смотрел в даль беспокойным взором. Он даже не заметил, что так близко около него находилась любимая женщина, за которую он готов был отдать всю жизнь.

— Где я? — спросил он.

— Успокойся, около меня, дорогой мой. Я с тобой… никуда не уйду…

С этими словами она взяла его руку.

Мало-помалу барон начал приходить в себя.

Как в калейдоскопе, перед ним проходили события вчерашнего дня, ночи, раннего утра, дуэли, возвращения. Дальше он ничего не помнил.

Что-то отрадное наполнило его грудь, он начал сознавать близость любимой женщины, которая находилась около него.

— Хризанта! Ты тут… Что было со мной?.. я так слаб…

— Отдохни немного, — остановила его Хризанта. — Полежи спокойно, доктор тебе предписал это.

Барон, к которому вернулось ясное сознание, вдруг присел на диване.

— Где автомобиль? — спросил он.

— Внизу, у подъезда.

— Скорее, Хризанта, позвони хозяина. Нам надо спасаться, спасаться.

В первый момент Хризанта недоумевающе посмотрела на барона, как бы предполагая, что он бредить.

— Успокойся, дорогой. Почему нам нужно спасаться, куда?

— Хризанта, серьезно тебе говорю, нам нужно спасаться, чтобы скрыть всякий след.

— Позвонить хозяина? — спросила Хризанта.

— Конечно, сейчас.

Хризанта бросилась ко звонку.

Барон с трудом приподнялся. Ноги его подкашивались от слабости.

— Не снимай повязки, — промолвила Хризанта, видя попытку барона развязать узел перевязочной тесьмы.

Барон, не слушая ее, бросил повязку в угол.

— Нам каждая минута дорога. Тело твоего брата отвезли в посольство; там поднимут целую бурю, тебя будуть искать…

Старик Пьер все еще не являлся, не показывался и никто из слуг.

— Что же это, наконец, такое? — сказал барон. — Скоро ли они придут? Хризанта, одевайся, не теряй времени.

Постучались в дверь.

То был старик Пьер.

— Что прикажете, барон?

— Дайте счет?

— Сейчас.

Прошло минуть десять.

Барон волновался, несколько раз звонил и вполне оделся, когда наконец принесли счет.

— Сорок два франка. Получите пятьдесят, сдачи не нужно.

Владелец отеля отвесил глубокий поклон.

— Поезжайте в окружную мимо Булонского леса и свезите меня на пароходную пристань около моста Нельи, — сказал барон шоферу, усаживаясь с Хризантой под закрытый навес автомобиля.

Автомобиль завернул направо по Мадридскому бульвару и вскоре очутился на окраине города, у моста.

Доехав на автомобиле до моста, барон щедро рассчитался с шофером, дав ему двести франков.

— Надеюсь, вы забудете, где меня высадили, — сказал барон, отдавая деньги.

— Конечно. Вы можете быть спокойным… Я умею молчать, — ответил тот, кланяясь.

— Я на это рассчитываю, господин шофер, — еще раз подкрепил свое требование барон.

— Будьте покойны, мосье.

Барон подал Хризанте руку и направился к плавучей пристани.

На маленькой барке была масса народа. Все теснились к турникету, чтобы первыми занять место. По реке шли очень небольшие суда и никогда не хватало мест.

Парохода еще не было видно, а по времени он уже должен был быть на месте.

— Боже, когда же он придет? — раздавались многие голоса.

— Затонул, должно быть, — острили добродушные буржуа.

— Где тут потонуть, когда курицы пешком реку перейдут, — язвил кто-то.

Каждая острота сопровождалась смехом нетребовательной до остроумия публики.

— Идет, идет! — зашевелилась толпа.

Медленно подплывал пароход архаического типа с боковыми колесами и открытой палубой.

— Наконец-то прибыл «дедушка», — как называли пассажиры это старое, неуклюжее судно.

Мест на сей раз оказалось много и все пассажиры вполне удобно разместились в обширной площадке палубы.

По команде капитана, раздался гудок и «дедушка» плавно и медленно обогнул остров «Гранд-Жан».

Тут опять была станция около моста, ведущего на Курбевуа.

Барон счел более благоразумным сойти.

Хризанта послушно подчинялась всем требованиям его.

Она всю дорогу молчала и мрачно смотрела на мутные воды. Мысли ее беспорядочно блуждали.

Очутившись снова на берегу, она с любопытством оглядывалась вокруг себя.

Узкие улицы пригорода, плохие мостовые, грязь и пыль напомнили Хризанте задворки города Токио.

— Совсем как за старым Иеддо, — говорила она.

— О да, тут нехорошо, дорогая. Но видишь ли, нам нужно пешком добраться до полустанка «Корню» и оттуда можем уехать куда нам угодно.

Эта мысль очень понравилась Хризанте. Она, видимо, бодрее стала смотреть на эту затею,

— А куда мы едем? — спросила она.

— В Брюссель.

— Как я рада! Я так хотела видеть этот город. Я много о нем читала.

Дорога вела через немощенные улицы и переулки, через грязные площади, парки и набережные.

Они шли более часа, спотыкаясь, скользя по грязи, но не роптали.

— Ну, вот, наконец-то, станция «Корню»! — воскликнул барон, указывая на маленькое одноэтажное каменное здание, окрашенное в красный цвет.

Барону и Хризанте не долго пришлось ждать.

Поезд подошел к полустанку, круто остановившись почти на полном ходу.

Быстро растворились двери многочисленных вагонов и оттуда высыпали пассажиры.

В первом классе было мало публики.

— Будьте так добры, дайте нам купе, — обратился барон к начальнику поезда.

Тот вежливо открыл одну из дверей и глазам беглецов представилось уютное четырехместное купе с боковым зеркальным окном.

Немедленно уплатив стоимость до ближайшей станции, барон справился о том, как бы лучше и скорее проехать в Брюссель.

— Вам придется вернуться в Париж и взять прямой поезд, — последовал ответ.

Барону такая перспектива ничуть не улыбалась.

Вернуться в Париж — значило подвергнуться риску преследования.

Тогда барон мысленно решил ехать дальше.

— Куда-нибудь да приедем, — решил он.

Хризанта продолжала молчать. Ее мысли витали где-то далеко, вызывая в ней грустные воспоминания.

— Прости, дорогой, — начала она дрожащим голосом, — но я вспомнила так недавно минувшее детство, когда мы с Алешито играли в парке и он, как рикша, меня катал по аллеям. Я, как сейчас, вижу пред собою наш старый дворец с его причудливой крышей и с навесом у входа, к которому он меня услужливо подвозил, желая мне этим доставить удовольствие.

— Что было — то прошло, и прошлого не воротить. Теперь настала моя очередь сказать тебе, моя дорогая Хризанта, что нам принадлежит настоящее и будущее, а прошлое кануло в Лету. Лучше не станем вспоминать о нем.

Барон порывисто обнял Хризанту.

— Брось грустные мысли, — продолжал он, — и помни, что возле тебя человек, который ради тебя готов поставить на карту свою жизнь.

Хризанта нежно взглянула на барона.

— Прости, дорогой, я не имею права печалиться… Брат нехорошо поступил с тобою.

— Мы точно десяток лет не расставались, — сказал барон. — Между нами установилась такая тесная связь, что я представить себе не могу существования без тебя, моя дорогая.

— Я сама этому удивляюсь, — сказала Хризанта, — и знаешь, что меня больше испугала твоя болезнь, чем смерть брата.

Продолжая говорить, беглецы не заметили, как летело время.

На одном из многочисленных полустанков к ним вошел обер-кондуктор и немало удивился, завидев влюбленную парочку.

— Pardon! вы еще здесь? — спросил он, растерявшись, — куда же вы едете?

— Подальше от Парижа, — с живостью ответила Хризанта.

Барон поспешил вынуть бумажник и подал обер-кондуктору стофранковый билет.

— Прекрасно — заметил тот, — я вас не буду беспокоить, покуда этих денег хватит для уплаты за проезд.

— В таком случае, вот еще сто франков, — сказал барон, хватаясь за бумажник.

Но обер-кондуктор поспешил удалиться, не желая брать денег.

— Какой он забавный! — воскликнула Хризанта.

— Поверь, он теперь нас не будет беспокоить до последней станции. Я знаю французов, — сказал барон, — они не любят мешать влюбленным.

Вагон остановился у большой станции.

— Пять минут! — закричал кондуктор.

На дебаркадере сновали торговцы сыром, бриошами и апельсинами. Предлагались petit Bock (стакан пива), лимонад, содовая и просто холодная вода.

К вагону приблизился начальник станции и о чем-то разговаривал с обер-кондуктором.

Тот что-то отвечал, пожимая плечами и отрицательно качая головой.

Выражение лица начальника станции не понравилось барону. Он спрятался в глубине купе.

Наконец поезд тронулся.

Прошло несколько минуть и в купе, предварительно постучав, вошел обер-кондуктор.

— Господа, — сказал он серьезно, — сейчас получена телеграмма о том, что разыскивают принцессу и одного барона. По внешним признакам, описанным в телеграмме и переданным мне начальником станции — это вы. Но я сказал, что таких пассажиров не видел.

И прибавил с улыбкой:

— Я сам быль молод и потому понимаю ваше состояние.

Хризанта сильно покраснела.

— Не беспокойтесь, господа! Я только прошу вас быть осторожнее. Лучше сойти на ближайшем полустанке и вернуться в Париж. Поверьте мне, старику, в Париже легче всего укрыться от любопытных. Только вот экзотический цвет лица принцессы может вас выдать. Впрочем, на это есть густая вуаль.

Они в точности исполнили совет.

При первой остановки поезда беглецы оставили вагон.

Мнение обер-кондуктора вполне убедило барона в необходимости вернуться. Действительно, в Париже их меньше всего будут искать, а это самое важное.

Быль час дня. До Парижа можно доехать в два с половиной часа.

За станцией виднелся лес, расположенный на берегу небольшого озера.

— Как здесь хорошо! — сказала Хризанта. — Не укрыться ли нам тут же, поблизости?

— Нет, дорогая, это было бы очень рискованно. Наше платье выдаст нас, обратит внимание.

— Так что же мы будем делать? — спросила Хризанта.

В ее голосе послышалось легкое раздражение.

На дебаркадере было безлюдно.

Наши беглецы с утра ничего не ели, ажитация и волнения пережитого утра лишили их всякого аппетита.

Одна лишь мысль беспокоила: как бы выпутаться из этой неприятной истории.

Барон подошел к одному из служащих.

— Не знаете ли, когда пойдет поезд в Париж?

— Сейчас пройдет мимо курьерский поезд, но он здесь не останавливается.

— А следующий?

— Пассажирский — пойдет в четыре часа.

— Боже, как это поздно! — воскликнул барон. — Нельзя ли в таком случае попросить, чтобы остановили курьерский поезд?

— Будьте любезны обратиться к начальнику станции, — вежливо ответил служащий.

Барон направился к пожилому господину, о чем-то возбужденно говорившему с молодым человеком.

Не желая прерывать деловой разговор, барон остановился невдалеке.

Заметив выжидательное положение барона, начальник станции повернулся в его сторону.

— Вы ко мне? — спросил он.

— У меня к вам просьба, — промолвил барон. — Нельзя ли остановить курьерский поезд, так как мне необходимо быть в Париже через три часа.

— Простите, мосье, я не в праве этого сделать.

У барона блеснула мысль.

— Обращаю ваше внимание, что барышня, которую я сопровождаю, больна. У нее сейчас только что кончился эпилептический припадок, и она нуждается в покое и уходе.

Хризанта, стоявшая в нескольких шагах от барона, сразу поняла хитрость и страдальчески вздохнула.

— Право, не знаю, как это сделать, — заметил начальник. — По правилам железных дорог, только доктора и государственные чиновники имеют право обращаться к нам с такими просьбами.

— Вы сделаете доброе дело, мосье, — умолял барон.

— Подождите немного, — сказал начальник.

С этими словами он вошел в дверь, над которой красовалась надпись «Телеграф».

— Кажется, удастся, — шепнул барон Хризанте. — Только не забудь, что ты больна.

Через несколько минут начальник станции поспешно подошел к мнимой больной.

— Поезд остановится, — сообщил он. — Я дал телеграмму.

— Благодарю вас за себя и за больную, — сказал барон, делая вид, что поддерживает свою даму.

До них донесся свист локомотива. Поезда еще не было видно, так как опушка леса скрывала его от взоров.

Но вот он подкатил.

— Могу я попросить вас помочь больной! — вежливо обратился барон к одному из служащих.

Принцессу осторожно повели в купе первого класса и усадили.

Поезд понесся дальше.

— Ха, ха, ха!.. — раздался звонкий хохот Хризанты.

Но барон быстро остановил ее.

— Осторожно! Подожди, пока уплачу за проезд. Сейчас придет обер-кондуктор.

Несколько минуть спустя пожилой chef du train действительно явился в вагон.

— Мы до Парижа, — сказал барон, подавая сто франковый билет.

— На следующей станции вам дам сдачу. Мне следует только шестьдесят четыре франка.

— Не трудитесь, сдачи не надо.

Обер-кондуктор с благодарностью отвесил глубокий поклон. На его лице видно было удивление.

В Париже такие «на чаи» вообще не приняты. Дають «роur boire», но и то лишь в ресторанах и гостиницах слугам, фиакрам, кучерам, но обер-кондуктора их получают очень редко и то лишь от иностранцев.

Раздался гудящий звук въезжавшего в вокзал поезда.

Они поспешно вышли на платформу.

XIV. У парикмахера

Счастливо миновав любопытные взгляды толпы, барон с Хризан-той направились стороной мимо багажной станции в маленькую улицу Мартиньоль, где, миновав угол площади, они впервые свободно вздохнули.

— Кажется нас никто не заметил, — сказала Хризанта.

— Я также убежден в этом, — подтвердил барон.

Они прошли мимо рыбного склада с консервами. Тут была нагружена рыба соль в больших ящиках, предназначавшаяся для отправки в вагонах-ледниках.

Хризанта поморщилась. Запах рыбы ей был неприятен.

— Фи, здесь пахнет совсем как у нас в Нагасаки, на большой рыбной платформе.

— Это замечательно! — воскликнул барон, заметив рядом с рыбной лавкой парикмахерскую. — Вот где я могу снять мою бороду, а ты тут найдешь какой-нибудь крем для лица.

Они вошли к куаферу, где их встретила старуха в засаленном переднике, прибиравшая столы.

— Пожалуйте, муж сейчас освободится: вот он тут на дворе бреет кондукторов.

Оказалось, что барон попал в железнодорожную парикмахерскую.

Делать было нечего. Они уселись на каких-то деревянных стульях в ожидании господина куафера.

— «Ме voila», вот и я, — воскликнул сутуловатый толстый мужчина лет пятидесяти. Рукава его были засучены. В левой руке он держал ноздрястую губку, переполненную мыльной пеной, а в правой бритву, которой, по-видимому, только что производил свою работу.

— Снимите мне бороду, — спокойно сказал барон.

— Мосье, это преступление. Такие бороды отращиваются годами, их холят, но не бреют.

— Femme le veut, — Dieu le veut (женское желание, как Воля Божья, повелевает), — сказал барон.

— Совершенно верно, — отвесив поклон, произнес куафер, — мы, как негры доброго старого времени, рабы наших дам.

— А вот этой даме, — продолжал барон, не обращая внимания на болтовню парикмахера, — благоволите лицо и шею помазать каким-нибудь кремом.

— У меня, к сожалению, нет дорогих кремов. Здесь, мосье, нет такой публики, которая бы платила за friction по пяти франков. Мы тут пользуемся попросту белилами с вазелином или кольдкремом.

— Делать нечего, — сказал барон, подводя Хризанту к креслу.

Словоохотливый парикмахер полез в шкаф и достал большую банку с разведенными белилами.

Надев на Хризанту белую блузу и отделив воротник от шеи ватой, он принялся большими комьями наносить на лицо краску.

— Это ужасно, — воскликнула Хризанта, — я буду совсем татуированная, как малайка.

— Немножко терпения, — успокаивал куафер. — Все лишнее сотрем.

Через пять минут Хризанту нельзя было узнать, и барон всплеснул руками, когда к довершению всего на щеку была поставлена обычная анжулемская мушка.

— Теперь за вами очередь, — обращаясь к барону, самодовольно произнес куафер.

Бороды как не бывало. Только клочья и пряди, валявшиеся на полу, указывали на ее присутствие.

— Вот так, теперь ты мне нравишься больше прежнего, — сказала Хризанта, неожиданно поцеловав барона.

— Il est toujours beau (он все-таки прекрасен), — с легким поклоном подтвердил куафер.

Барон щедро рассчитался за работу и видимо повеселел.

Молодые люди вышли от куафера в самом прекрасном настроении.

Минуя захолустные улицы и переулки, барон позвал фиакр, который их быстро довез в гостиницу «Континенталь».

— Мы без багажа, проездом, — обратился барон к консьержу.

XV. Японский император и его двор

Во главе всех, отстаивавших интересы Японии в продолжении последних двух десятилетий, говорил историк фон Гессе-Вартег, стоял Мутсу-Гито, ныне царствующий император. Гибель шогунов, водворение во главе правления старинной династии, введение европейской культуры, устройство новой армии и флота, конституция — одним словом, все это удивительное, беспримерное в истории, превращение Японии из прежней деспотической, феодальной страны в современное передовое государство с западной цивилизацией, все это приписывается в Европе инициативе японского императора. Если это действительно так, то Мутсу-Гито может считаться самым замечательным не только из ста двадцати двух императоров своей династии, но даже значительнейшей личностью в истории.

Поэтому особенно интересно ближе познакомиться с такой личностью. Уже одно то, что сто двадцать третий член одной и той же династии занимает трон и что его генеалогическое дерево берет свое начало с 600 г. до P. X., т. е. 2602 года тому назад, — одно это делает его интересной личностью.

При ближайшем знакомстве обстоятельства выясняются иначе. В Японии далеко не так строго придерживались правил престолонаследия, как у нас в Европе. Наследник престола избирается из толпы сыновей, родившихся от наложниц, а иногда на трон возводились даже женщины. Нередко император выбирал себе в наследники и усыновлял сына ближайшей к трону аристократической семьи.

В японской истории были, правда, случаи, когда трон переходил от отца к сыну, но эти случаи были крайне редки. В первые столетия существования этой династии, родоначальником которой считается Иму-Тенно — сын неба, — император был самодержавным властелином, позже стали пользоваться влиянием и властью некоторые семьи из ближайших ко двору; они постепенно перетянули на свою сторону все правительство, и вскоре императоры превратились в буквальных кукол, которые сажались на трон, по произволу правящих регентов, еще совершенными детьми и изгонялись, как только достигали зрелого возраста и могли стать опасными для узурпаторов.

Так, например, в царствование микадо Го-Нио (1302–1308 г.г.) было одновременно в живых еще четыре микадо: во-первых, он сам, царствовавший с семнадцати до двадцати трех лет; затем его четыре предшественника: Го-Фукакуза, вступивший на престол четырех лет от роду и оставивший его на семнадцатом году своей жизни, конечно, не по своей воле; затем Камеема, царствовавший от одиннадцати лет до 21-го года; Го-Уда, бывший царем с восьми до двадцати одного года и, наконец, пятый микадо, Фушима, показался министрам совсем неподходящим и поэтому, будучи провозглашен императором, когда ему было двадцать три года, он в том же году был свергнут с престола.

Из этого видно, что в прежней Японии так же часто меняли императоров, как в некоторых европейских государствах меняют теперь министров.

Когда последние шогуны из знаменитого рода Токугава захватили власть в свои руки, то японским микадо оказывали всевозможные по-чести, соответствовавшие их сану; но в то же время они были окончательно устранены от власти и были, в сущности, только пленниками и даже не в золотой клетке.

В Киото, бывшей столице Японии, дворцы, в которых жили предшественники ныне царствующего императора и он сам в молодые годы, отличались еще меньшим великолепием, чем дворцы подданных — шогунов.

Здесь проводили всю свою жизнь японские микадо, отрезанные от внешнего мира, невидимые, в полном неведении относительно величия и своеобразия своей страны. Только в самых редких случаях покидали они стены своего дворца и то в наглухо закрытых и завешенных паланкинах. Их жены и придворная свита составляли единственное общество, в котором они проводили время с первых дней вступления на престол и вплоть до самой смерти. Только куги и даймио, т. е. самая высшая знать и аристократия страны, допускались — и то в редких случаях — в тронный зал, чтобы выразить сыну Солнца свои пожелания или верноподданнические чувства.

Они падали ниц перед своим микадо и в такой позе лежали в одном конце зала, в то время как микадо сидел на троне на противоположной стороне.

Но что представлял собою этот трон?! Это была палатка, похожая по своему внешнему виду и по величине на самую маленькую из наших лагерных палаток, но только из белого шелка. Внутри ее, на деревянном полу, лежал соломенный матрац, а на нем сидел с подобранными ногами сын Солнца. Во время аудиенций сверху спускалась еще плоская занавеска, чтобы ни один смертный не мог видеть священного лика «сына Неба».

Ныне царствующий император таким же образом принимал когда-то своих князей и если бы кто-нибудь в Японии осмелился тогда сказать, что чрез четверть века этот самый властелин будет на выставке в Токио собственноручно раздавать награды в присутствии многих тысяч своих подданных и что он, вместе с императрицей, откроет вновь устроенное здание парламента или будет в своих дворцах давать обеды и празднества, то этого дерзкого предсказателя заперли бы в сумасшедший дом.

Действительно, все это кажется просто невероятным и читается как фантастическая японская сказка. Но самым невероятным из всего этого кажется то, что император Мутсу-Гито, видевший до шестнадцатилетнего возраста очень немногих посторонних людей, впервые покинувший семнадцати лет от роду свой дворец и увидевший тогда в первый раз, своими глазами зеленые, рисовые поля, лесистые горы, деревни и города, что этот самый император, спустя немного лет, образовал армию по европейскому образцу, ввел европейскую культуру и европейское платье среди своих верноподданных, а в 1889 году дал даже своей стране конституцию на манер европейской.

Все эти нововведения приписываются в Европе личной энергии и благоразумию императора, но это не совсем так. Способствовали возникновению такого ошибочного взгляда на роль Мутсу-Гито те представления, который у нас имеются о наших государях. В Европе правители имеют свою индивидуальность, тогда как в Японии микадо, по справедливому определению Чемберлена, только царь, но не правитель.

У него даже нет имени, которое могли бы произносить его подданные. После смерти ныне царствующий Микадо, вероятно, будет называться «Мейо», т. е. «Просвещением», потому что он дал его своей стране. Все предписания, нововведения, мероприятия идут от лица императора, но, во всяком случае, не он инициатор их. Да и было бы совершенно невозможно ожидать, чтобы император, не видевший, например, ни разу, за всю свою жизнь, открытого моря и не побывавший никогда на на одном из своих кораблей, устроил по своему собственному почину военный флот по образцу европейского, или чтобы он, не видевший никогда никакого другого солдата, кроме самурая (двумечника) в своей свите во время поездок в Токио, — призвал в Японию немецких штабных офицеров для обучения своей новой армии тактике и стратегии. Конечно, японскому императору нельзя отказать в одной заслуге перед своей страной и народом, а также перед торжеством нашей европейской культуры: он сумел окружить себя энергичными, умными и дальновидными людьми, оказал им полное доверие и оставил их на прежних постах даже после того, как они не только убедили его самого отказаться от неограниченной власти и от божественного культа, а даже поставили императора в положение, вынуждавшее его лично ознакомиться со всеми деталями государственного хозяйства. Свыкнуться с этим новым положением Мутсу-Гито было нелегко. Для этого нужно было много душевного величия, понимания и ума, т. е. таких душевных и умственных качеств, какими азиатские властелины отличаются весьма редко.

Вместо того, чтобы поддаваться настроениям общественного мнения, как это обыкновенно бывает, Мутсу-Гито всегда сам первый подавал пример; он приказывал, и первый повиновался своему приказу.

Если государь подчиняется необходимости принести в жертву своеобразную тысячелетнюю культуру своей страны, чтобы привить себе и своему народу совершенно чуждые и вначале никому не симпатичные культурные оковы, то его подданные должны невольно следовать за ним. Самые умные и образованные из них делали это из убеждения, а большая часть подчинялась воле императора, ослушаться которого, по старым традициям, было немыслимо. Только благодаря авторитету и его полубожественному положению, идея которого сохранилась все-таки за императором от прежних времен, совершился тот переворот, который решили произвести японские государственные люди во главе с маркизом Ито. Как в Германии и Италии, так и в обновленной Японии рядом с императором нужно назвать и его сотрудников; на первом плане, конечно стоит граф Ито, японский Бисмарк, за ним следуют Ямагата, Инуйе, Яшода, Аоки, оба Сайго, Ку-рода; Мутсу Охама, Окубо, Иошида и Терашима. Все они — истинные создатели новой «западной» Японии, — люди, воодушевленные любовью к отечеству, сильные, благородные, не преследующие личных целей; они заботятся о возвеличении своего отечества, а не о своем личном благополучии. И это делает им честь.

Нынешний император родился 3 ноября 1852 года и вступил на престол 18-го февраля 1866 г. после смерти своего отца. Спустя два года, т. е. 9-го февраля 1868 года, он вступил в брак с Харукой, третьей дочерью куга (князя) Ихио Тадака, родившейся 28 мая 1850 г. и бывшей, таким образом, двумя годами старше императора.

15-го апреля 1868 года августейшие супруги покинули старую столицу Японии и переместили свою резиденцию в Иоддо, переименованную вскоре в Токио (восточная столица).

Когда известный американский политический деятель Сюворд, во время своего кругосветного путешествия (В 1871 г.), посетил Японию, то император принял его в старинном царском наряде, который ни в каком случае не может быть назван красивым. Он состоял из длинного, жесткого шелкового платья, совершенно скрывавшего все туло-вище, за исключением рук, а на голове красовался оригинальный черный волосяной колпак с прямолинейной накладкой, приподнятой сзади на полметра. Император не говорил ни слова и не удостоил Сю-ворда даже взглядом. Все его вопросы и замечания написаны были на отдельных листках, которые один из придворных раскладывал перед Сювордом и читал вслух. В этом и состояла вся аудиенция.

Через несколько месяцев император переменил свое традиционное платье на военный мундир французского покроя и в тех пор он уже ни разу не показывался открыто в японском наряде.

По повелению императора все придворные должны были одеть европейское платье, и все, начиная с императрицы и кончая последним придворным лакеем, не должны были уже больше появляться при дворе в национальном костюме. Одним росчерком пера положен был конец старой Японии или, по крайней мере, всем устарелым обрядностям.

Нужно правду сказать, японцы с жаром набросились на пересоздание по европейским образцам двора, всего правительственного механизма и даже всей столицы. Принц Коматсу провел несколько лет в столицах Европы, чтобы изучить на месте взаимные отношения дворов; гофмаршал Санномия Иолентано был послан к венскому двору, чтобы изучить весь древнеиспанский церемониал во всех мельчайших подробностях и, когда он вернулся в Японию, то он был уполномочен применить этот церемониал, не только не соображаясь с японскими обычаями и, по мере возможности, применяясь к ним, но должен был в точности выполнять все, что видел в Вене. Таким образом, можно сказать, что не башмак пригнали к ноге, а ногу втиснули в тесный башмак. При этой метаморфозе японский двор потерял, конечно, все свои характерные особенности, всю прелесть и поэтичность, окружавшую его с стародавних времен. Хотя новые шаги японцев за последние десятилетия приветствуются всеми, но упразднение национального костюма вызывает сильное неудовольствие европейцев, американцев и большинства японцев. Старая вдовствующая императрица придерживается до нынешнего дня старинного костюма, а вместе с нею и довольно большой контингент высокопоставленных японцев. И во всех случаях, исключая придворных празднеств, они с большим удовольствием одеваются в свои красивые платья со множеством складок, какие они носили в молодости, так как они прекрасно понимают, что без этого костюма японцы теряют всю свою природную миловидность и грацию. Надо надеяться, что Японии еще не поздно вернуться к старинному костюму, и очень может быть, что японские власти, выказавшие в других случаях столько мудрости и понимания, поймут нецелесообразность реформы костюма и сами сорвут те оковы моды, которые они добровольно наложили на своих соотечественников. Европейские моды пользуются в Японии далеко не таким успехом, как в Европе. Только придворные или находящиеся на государственной службе принуждены носить европейские костюмы. Кроме них еще, может быть, члены аристократических семейств, студенты и франты, объехавшие Европу. Но все они, вместе взятые, составляют не больше четырехсотой части сорока одного миллионного населения. Я посетил целый ряд городов, где не видел ни одного японца в европейском платье; мало того, в Японии имеются и такие места, где никогда не видели ни одного европейца.

Самому императору, кажется, не особенно нравится эта добровольно усвоенная его подданными симпатия к европейским модам; как только он освобождается от своих официальных обязанностей, — он, прежде всего, снимает с себя европейское платье и одевает японское. На аудиенциях, празднествах и во время путешествий он обыкновенно бывает в мундире японского генерала, который ему гораздо больше к лицу, чем многим из его офицеров и генералов.

XVI. Доклад маркиза Ито

Дворец микадо состоит из целого ряда одноэтажных, соединенных друг с другом построек, из которых каждая имеет по одной большой зале и по две маленьких комнаты, связанных с залой красивыми арками. Каждое такое здание имеет самостоятельную крышу, свои веранды с разноцветными окнами.

Все дворцовые постройки сделаны из дерева, заполированного особым цветным японским лаком. Вместо раздвижных японских бумажных стен, какие обыкновенно бывают в японских домах, дворцовые постройки имеют прочные массивные стены из многовековых бревен, распиленных пластами. Внутри здания стены обшиты восхитительной шелковой парчой. Потолки имеют фарфоровые медальоны и покрыты особой эмалью, украшенной позолотой и живописью.

Приемный зал, находящийся в самом большом из этих домиков, меблирован совсем по-европейски. На одном из столов лежали четыре записные книги, из коих две относились к приемам императора и две для записи приемов императрицы. У каждого из них одна книга предназначалась для европейцев, а другая для японцев.

Слегка сгорбленная фигура старца в шитом министерском мундире обрисовывалась на фоне золотистой парчи.

Умный, сосредоточенный взгляд, устремленный куда-то вдаль, имел оттенок печали.

То был могущественный Бисмарк Японии — маркиз Ито..

Он ожидал приема и то и дело посматривал на часы.

Вот в алькове залы показалась красивая фигура гофмаршала Санномии, который движением руки, сопровождаемым глубоким поклоном, пригласил маркиза к приему.

Маркиз встал и, предшествуемый гофмаршалом, прошел по длинным высоким коридорам, связывающим отдельные домики, в приемный зал. Тут обыкновенно происходит представление иностранных по-слапников, вручающих свои верительные грамоты.

За исключением великолепно разрисованного потолка и небольшого трона посередине, в этой зале не было не только ни одного украшения, но даже и мебели. На гладком зеркальном паркете разостлан был модный французский бархатный ковер. Находившаяся с левой стороны дверь с большими зеркальными стеклами вела в коридор, соединявший приемную залу (аудиенц-зал) со внутренними покоями императора. Дверь направо вела в большой тронный зал.

Маркиз встал около окна, выходившего в удивительно красивый сад с фонтанами, скалистыми водопадами, украшенными хрусталевидными глыбами сплавленного стекла.

На некоторых ярко-зеленых лужайках виднелись группы бронзовых аистов. Они были покрыты белой зеленью и стояли в таких натуральных позах, что в первый момент их можно было принять за живых.

В приемной зале послышался звонок, мягкий, мелодичный, как звук маленького органчика.

Предшествуемый церемониймейстером и сопровождаемый двумя камергерами в шитых мундирах с ключами, при шпагах и в треуголках, император, слегка сгорбившись и опираясь на тросточку из слоновой кости, медленными шагами шел по направлению к роскошному тронному креслу, покоившемуся под золоченым балдахином, убранным дорогими японскими шелками.

Движение руки повелителя было достаточным для того, чтобы все лица свиты немедленно удалились.

В приемной зале остался император с своим ближайшим помощником.

Император был для японца довольно высокого роста, представителен и хорошо сложен.

На его небольшом желтом лице выделяются черные, проницательные глаза. Густые взъерошенные волосы длиннее, чем обыкновенно встречаются у японцев. Жесткие редкие усы и борода несколько портят общее впечатление, производимое внешностью монарха.

Император был в мундире, похожем на форму французского артиллериста. Короткий мундир, обшитый шелковым аграмантом, явно носил характер чисто европейский.

На правой стороне груди красовался орден Хризантемы и два небольших кавалерских креста.

— Подойдите, дорогой маркиз, — сказал император и его голос звучал тихо, звуком мягкого баритона.

Маркиз отвесил низкий церемониальный поклон и подошел вплотную к столу, находившемуся около тронного кресла.

— Ваше Величество, — сказал маркиз, — я сейчас от нашего посла в Париже получил печальное известие. Любимец Вашего Величества молодой принц Алешито Коматсу пал на дуэли от руки германского барона.

Император сморщил брови и глаза его метали искры негодования.

— Причина дуэли?

— Ваше Величество, я, к великому моему огорчению, должен указать на приближенную к Ее Величеству юную красавицу Хризанту — сестру убитого, как на виновницу этого неожиданного происшествия.

Император ничего не ответил. Голова его поникла и левая рука судорожно сжала огромную шелковую кисть около локотника кресла. Произошла томительная пауза.

— Это очень прискорбно, — вздохнув, сказал император. — Передайте их отцу мое искреннее соболезнование.

— Ваше Величество! Наш посол в Париже сообщает, что покойный просил, чтобы сестру его спасли из рук этого арийца и желал, чтобы ее доставили обратно в страну Восходящего солнца.

— Быть по сему. Вы сделаете надлежащие указания послу.

— Я имею честь доложить Вашему Величеству, что корейский император всячески тормозить благие начинания Японии в деле просвещения этого родственного нам народа. Я послал в Сеул усиленный десант для поддержания престижа нашего посланника.

— Дорогой маркиз. Это все изменится лишь тогда, когда наши войска займут Сеул. Тогда европейское влияние сойдет на нет и мы вернем все утраченное в Симоносекском договоре. Действуйте, действуйте, дорогой маркиз, так, как вам подсказывает ваш патриотизм.

С этими словами император нажал кнопку электрического звонка у локотника кресла. В приемный зал вошли церемонимейстер и камергеры. Маркиз Ито отвесил три поклона и, пятясь, вышел из приемной залы.

XVII. В японском посольстве

На авеню Марсо, около здания японского посольства, замечалось некоторое оживление. В подъезд поминутно то входили, то выходили.

Секретарь посольства в большой ажитации делал доклад послу.

— Виконт Ияко после передачи письма на ваше имя, господин маркиз, заходил сюда с просьбой принять меры для охраны имущества принца и принцессы, брошенного на произвол судьбы в «Гранд-Отеле».

— Немедленно телефонируйте префекту и просите его заехать ко мне или послать супрефекта.

— Слушаю-с, — ответил секретарь, удаляясь,

Маркиз, сидя в своем роскошном кабинете, по-видимому, только что встал.

Он был в бархатной тужурке, надетой поверх ночной сорочки. Его сморщенное лицо, тщательно выбритое, было покрыто мелкими морщинами, а глаза еще не совсем прояснились от сна.

Его разбудили так рано, около восьми часов, так как требовалось немедленно послать донесение в Токио.

Маркиз зевнул, потянулся.

— Черт бы их подрал, эти дуэли. Тоже надо было принцу с важной миссией приезжать в Париж с сестрой. Теперь мое положение, не угодно ли…

Посол, кряхтя и облокачиваясь левой рукой о письменный стол, приподнялся.

Вошедший лакей на серебряном подносе подал маркизу визитную карточку.

— «Ямато», — прочел маркиз. — Проси.

Перед ним предстал Ямато.

— Ну что, исполнено ли мое поручение? — спросил маркиз.

— Прошу извинить, но мне не удалось разыскать той дамы, так как она из опасения преследования еще накануне моего уведомления выбыла в Брюссель.

— Гм… — произнес посол, задумавшись.

— Я пришел доложить, — продолжал Ямато, — о необычайном происшествии — об исчезновении принцессы Коматсу.

— Опоздали, капитан. Нам это уже известно.

Ямато сконфуженно улыбнулся.

— Быть может, господинь маркиз, вы прикажете принять меры к розыску?

— Надо подождать инструкций из Токио.

— Могу удалиться? — спросил Ямато.

— Нет, подождите внизу в приемной. Вы мне сегодня, пожалуй, будете нужны.

Посол подошел к телефону.

— Номер 169 бюро 85… Да, да… мерси.

Посол снова позвонил.

Раздался ответный звонок.

— Отель «Сэз»? — спросил маркиз. — Попросите к телефону господина Кьюн-Ханга.

— Кьюн-Ханг? Так, слушаете? Сегодня убили на дуэли принца Коматсу. Вам придется немедленно проехать в Брюссель и оттуда, если потребуется, даже в Лондон, но эту даму… вы знаете, которую… надо во чтобы то ни стало разыскать и узнать источник ее сведений.

— Да, да, до свидания, — сказал маркиз, давая отбой.

Маркиз позвал лакея.

— Пошлите кого-нибудь на улицу Клиши за нашим бонзой, — сказал он, рассматривая вновь прибывшие письма.

— А! опять эта графиня, — воскликнул он, читая первые две страницы и останавливаясь на последних строках: «Если вы на мои условия согласны, то сообщите в Брюссель, до востребования, № 1813».

— Странное дело, — заметил вполголоса маркиз, — графиня предлагаешь мне купить план N-ской крепости, но требует такую сумму, которую я не уполномочен уплатить.

Маркиз припомнил, что заведующий шпионажем китаец, Тен-ха-ианг, сообщал ему, что план N-ской крепости приобрести нет никакой возможности. Китайцы-фотографы, нанявшиеся в качестве кули на фортификационные работы, снимали отдельные уголки этой замечательной крепости, но крепостная стража вскоре обнаружила шпионов и фотографий отняли, а виновные были преданы суду.

— Это, очевидно, шантажистка. Ее надо обличить, — решил маркиз.

Наведенные о графине К. через секретную полицию и агентов справки указывали на то, что эта польская графиня, проигравшись в Монако, реализовала, по возможности, свою красоту и в конце концов, когда с этим ей не повезло, занялась темными делами.

— Но план N-ской крепости нам очень нужен, — размышлял маркиз.

Мысли его были прерваны появлением лакея, который доложил, что секунданты принца, говорившие с консьержем посольства по телефону, просили посла разрешить им аудиенцию.

— Просите их к 5-ти часам.

Маркиз взглянул па часы.

Было уже около 10-ти часов утра. Он вспомнил, что просил к себе префекта и поспешил во внутренние покои, чтобы переодеться.

XVIII. Во дворце Коматсу

В дворцовом парке, не более полуверсты от въезда в главный дворец императора, стоит сохранившийся чудом маленький дворец одного из бывших шогунов. Причудливые окна этого дома, его резная ореховая крыша с фигурами, отчасти разрушенными фронтонами, малень-кия двери с какими-то крытыми щитами — все это указывало на древнее происхождение этой постройки.

Принцесса Мароу Коматсу, мать Хризанты, сидела в своей любимой комнате, сохранившей прежнюю, японскую обстановку.

Мароу никак не могла привыкнуть к стульям и диванам, предпочитая им низкие циновки, покрытые шелком сиденья с подушками для колен.

Она только что получила письмо сына, отосланное им по пути во Францию из Суэца, и собиралась его прочесть, как доложили о приезде маркиза Ито.

Выйдя ему навстречу, она попросила маркиза, также любившего японскую обстановку, в свою любимую комнату.

Маленькие мусме (прислужницы) пододвинули к сиденью принцессы подушечку и бархатную подстилку в виде круглого ковра.

Маркиз сел.

— Глубокоуважаемая принцесса, — начал маркиз, отвесив японский поклон, — я прибыл сюда по приказанию великого императора, поручившего мне высказать вашему высочеству искреннее сожаление микадо по поводу горя, постигшего вашу семью. Ваш сын в Париже убит на дуэли, происшедшей по вине принцессы Хризанты, которая внезапно скрылась неведомо куда.

Принцесса Мароу громко вскрикнула и с ужасом устремила свои большие карие глаза на маркиза. Она отказывалась понимать, в ее уме не укладывалось это страшное событие. Грудь ее порывисто поднималась под влиянием сильно забившегося материнского сердца. На глазах стояли слезы; поникнув головой, она упала на подушку и конвульсивно разрыдалась.

На морщинистом лице маркиза показались две крупные слезы.

Он молчал, но это молчание говорило больше тех избитых фраз сожаления, которые так часто и так бессмысленно расточаются в подобных случаях.

— Успокойтесь, дорогая принцесса, — сказал маркиз после продолжительной паузы. — Дочь вашу мы скоро доставим обратно в Токио, тело же сына мы с почестями похороним на буддийском отделе кладбища Реге Lachaise около Парижа. Наши обряды будут точно соблюдены.

Мароу приподнялась, но говорить она не могла.

Она только кивнула поникшему головой маркизу и снова бросилась на мокрую от слез подушку.

И как ей было не плакать.

Любимая дочь стала предметом дворцовых толков, любимый первенец, которого лелеяла и которым гордилась, — убит.

Для матери такой удар явился не под силу.

Она в слезах стремилась найти хотя бы маленькое облегчение.

Долго она еще не⁽могла успокоиться.

Выходя из комнаты принцессы, маркиз столкнулся с принцем Коматсу, которого услужливые мусме вызвали из дворцового парка.

Один расстроенный вид так редко удостаивавшего своим присутствием маркиза сразу встревожил принца.

— Что случилось? — прямо спросил принц, нарушая условия этикета.

В кратких словах маркиз сообщил все, что знал. Принц слегка пошатнулся и ухватился за консоли.

Произошла пауза, которую маркиз прервал:

— Его величество император поручил мне высказать вашему высочеству свои искренние сожаления по поводу постигшего вас горя.

Но Коматсу ничего не ответил.

Он смотрел куда-то в глубину залы и даже не заметил, когда маркиз, безмолвно поклонившись, удалился из дворца.

Только шум отъезжающего экипажа вернул его к действительности.

Но эта действительность была ужасна.

Всю жизнь его преследовали семейные неурядицы.

Красавица-жена, не свободная от упрека, продолжала вести легкомысленный образ жизни. Как один из сподвижников великих реформ страны, принц много путешествовал по Европе вообще, а в особенности долго пребывал в Вене, где его помнят и по настоящее время, и такое поведение принцессы не могло ему нравиться.

Новый удар судьбы поверг его в такой ужас, какого он еще не испытывал во всю свою жизнь.

Он вышел как-то бессознательно в парк и пошел бродить по окраинам. Вся природа, деревья и цветы, даже солнце как бы потускнели. Его окружал душевный мрак, непроглядная тьма. Долго он блуждал по парку, пока не очутился около «Аллеи смерти».

Вдали его взор привлекала разрушенная погода с ее едва уцелевшими частями резной крыши. Прошел час, другой, наступил наконец вечер.

Вечернее солнце освещало дочти развалившуюся пагоду. Где- то раздавалось тихое, монотонное пение, крик совы нарушал общее молчание природы.

Принц продолжал стоять, глубоко задумавшись.

Стемнело.

На одной из крыш пагоды показался желтый фонарь; затем другой, третий.

Принцу показалось, что море огней вот-вот окружит все крыши многоэтажной погоды и что сама руина медленно надвигается на него по «Аллее смерти», угрожая раздавить, уничтожить.

Сторожа ночью подобрали принца в бессознательном состоянии.

Немедленно было послано за доктором, который на вопрос Мароу грустно покачал головой и молча прописал рецепт.

— Паралич, излияние крови в мозг, коматозное состояние… — бормотал доктор под нос.

Лед, прописанный доктором, был доставлен из английского холодильника и в мешках положен на голову больного.

Мароу не отходила от ложа больного.

От времени до времени она прерывала свои заботы, отправляясь в свою любимую комнату поплакать о сыне.

О болезни принца было доложено микадо, который продолжал ежедневно интересоваться судьбой этой семьи, посылая даже своего лейб-медика на консультации.

Тем временем маркиз Ито послал в Париж подробные инструкции.

Временно отлучившегося магараджу Ташидзу известие о смерти принца и исчезновении Хризанты привело в неистовую ярость.

— Мщение, — кричал он, — мщение, я сотру с лица земли этого негодяя, я не допущу, чтобы дочь моя стала игрушкой в руках какого-то барона!

Магараджа явился во дворец Коматсу, когда уже миновал острый процесс болезни принца.

Он долго увещевал рыдавшую Мароу, говоря ей, что их дочь вернется и что было ошибкой отпускать такую юную, недостаточно благоразумную девушку без надзора в этот западный Вавилон, именуемый Парижем.

Магараджа также навестил принца, высказав ему свое искреннее сожаление и внушив ему бодрость к уверенность, что дочь скоро вернется.

XIX. Приготовления к похоронам

Утренние газеты Парижа уже сообщили о романической дуэли, об исчезновении принцессы и бароне фон-дер-Шаффгаузене. Бульварные репортеры сочинили целую легенду о причинах дуэли и в этих пространных измышлениях принцесса Хризанта фигурировала то в роли сердцеедки и ослепительной красавицы-японки, то в виде жертвы коварного искусителя Дон-Жуана.

Тем временем в посольстве шли приготовления к похоронам.

По японскому обычаю, труп, доставленный в посольство, был при-служниками-кавасами обмыт горячей водой.

Покойного усадили на обширном кресле, поджав ему ноги я привязав руки к ґруди. Чтобы придать трупу большую устойчивость, голову привязали цветными желтыми лентами к спинке кресла.

На колени ему положили бархатную подушку золотистого цвета, на которой красовался императорский орден Хризантемы.

Принц был одет в белое парчовое кимоно и, благодаря этой яркой одежде, бронзовое лицо его казалось еще темнее.

Благовонные масла, которыми было натерто тело покойного, распространяли удушливый аромат.

По распоряжению маркиза, труп был внесен в малую домашнюю кумирню.

Слух о смерти принца привлек много любопытных.

Около отеля посольства, на авеню Марсо, толпился народ и энергичному швейцару приходилось чуть не вступать в борьбу с лицами, настойчиво требовавшими, чтобы их впустили.

Японцам, явившимся отдать последний долг умершему, швейцар говорил, что в 9 часов вечера будут допущены в кумирню одни лишь японские подданные и то по билетам, которые могут получить у генерального консула.

Малая кумирня, едва вмещающая сто человек, приводилась в торжественный порядок.

Торопливо заправлялись разноцветные лампионы, размещенные вокруг потолка, привозились тропические растения, из которых вокруг траурного кресла устраивался живой грот.

В углу виднелось изваяние Будды вышиной в два метра. Фигура покоилась на облицованном ониксом цоколе и подавляла своими крупными размерами.

По стенам были развешаны разные барельефы, загороженные решетками.

Кресло стояло на маленькой эстраде, покрытой серебряной парчой и зеленью.

Вся кумирня была устлана ветками ельника и мирта.

В знак принадлежности принца к роду микадо, у ног его был положен венок из живых хризантем.

Прибывший священнослужитель кумирни долго лежал ниц черед траурным креслом.

Два младших прислужника каждый раз после земного поклона помогали ему приподняться.

Через час бонза ушел и два младших прислужника, облаченные в белые кимоно, поместились по обеим сторонам траурного кресла.

XX. Чейты

Несколько сот лет тому назад одну из сект буддийского толка посетил старец. Он много странствовал по разным азиатским владениям и ознакомился с сектой тугов.

Туги, т. е, душители, в Индии играли в свое время громадную роль, приводя в страх даже могущественных европейских властелинов.

Безропотно подчиняясь главе своей секты, они распространяли террор, наводя страх на мирное сельское население.

В Японии чейты являлись сколком той же секты тугов, продолжая основные идеи и способы жертвоприношений живых людей богине Смерти, подобно самим тугам.

Соединившись с буддийскими монахами, они основали свою веру, но деятельность их была преимущественно политическая и они подчинялись своему главному бонзе с таким безусловным послушанием, какое нам известно лишь у иезуитов прежнего времени.

В силу своего устава часть чейтов вращалась в разных слоях общества, занимая в армии, во флоте и среди чиновников разных учреждений подчас довольно видные места. Это, однако, не мешало им безусловно подчиняться своему бонзе, которого они называли Чей-И.

Они также признавали шесть парамитов буддизма: милостыню, обеты, терпение, усердие, созерцание и мудрость.

Но ко всему этому они добавили седьмой парамит — безусловное послушание.

Монастырь чейтов помещался в глубине страны на южном побережье Желтого моря, где в подземелье находились огромные кумирни и кельи монахов. Близ Токио также находилась кумирня, около берегов Сумидагавы.

Они собирались в своих подземельях лишь в экстренных случаях.

Проникнуть в их таинства было очень трудно, так как они себя ограждали разными мерами предосторожности. Посвященные давали клятву служить бескорыстно, подчиняясь Чей-И беспрекословно.

XXI. Подземелье чейтов

По улицам Токио в одиннадцать часов вечера движение замечается только на главных европейских улицах. Все остальные части города погружены в безмятежный сон.

Лишь изредка попадаются запоздавшие обыватели с бумажными фонарями, пробирающиеся в свои отдаленные от центра домики.

Домики японцев, с их картонными стенами, беспорядочно разбросаны по окраинам столицы и покрывают, как бисером, те конусовидные горки, которыми окаймлен левый берег реки Сумидагавы.

Сегодня эти маленькие, узкие улицы необычайно оживились.

Со всех концов Токио жители в самых разнородных и причудливых одеяниях устремлялись к серой скале старого токийского кладбища.

Кладбище было расположено по горе и разделялось на три уступа.

В разных местах. кладбища виднелись разноцветные огоньки.

То были ревностные исполнители религиозных обрядов — «шин-тоисты», которые в этот день, в день поминовения предков, несли на могилы вино «саки», рис и нечто вроде пирожного, именуемое «той».

Они верили, что перед восходом солнца из Нирваны является на землю усопший и насыщается этими яствами и питиями.

Хитроумные сторожа кладбища обыкновенно перед зарей сливали вино в особые кувшины, унося их домой.

Погода стояла прекрасная: южная ночь, яркая луна, мириады звезд, вдали непроницаемая тьма окружающего пейзажа, отражение небесных светил в реке Сумидагава, придавали всей картине волшебный оттенок.

Мимо кладбища то и дело мелькали тени людей, направлявшихся к серой скале, на южной стороне которой имеется маленький портик, ведущий в таинственное подземелье секты чейтов.

Войдя сквозь узкий проход в каменную, из неровных глыб вырубленную лестницу, ведущую в кумирню, толпа чейтов остановилась.

Два японца спросили пароль.

— Семь, — ответили пришедшие.

Это слово «семь» означало слово седьмой парамит: безусловное послушание.

По правую сторону обширного подземелья, отведенного величавой фигуре Будды, стоял большой стол для приема жертвоприношений.

Каждый входящий, неся жертвы натурой и деньгами, берет в руки маленький деревянный молот и ударяет им по бронзовой доске жертвенника («тонга»), дабы обратить внимание бога на его жертвоприношение. Затем он садится на циновку, которой устлана вся кумирня, и отвешивает земные поклоны.

Окончив свои молитвы, каждый принесший жертву, наклоняясь по направлению к Будде, вновь ударяет в жертвенник, но только один раз, как бы на прощанье.

Затем молящиеся мало-помалу удаляются в глубь подземелья, освещенного висячими бумажными фонарями.

В подземелье духота. Копоть свечей и горящих маслянок, разные духи и благовония, которые так любят японцы, действуют одуряющим образом.

Около часа ночи в этом подземелье собралось несколько сот лиц, когда пронесся легкий шепот.

— Чей-И, — говорили молящиеся.

В подземелье вошел мужчина лет пятидесяти в облачении бонзы.

За ним показался магараджа Ташицзу.

В подземелье водворилась мертвая тишина.

Молящиеся в соседней кумирне гурьбой бросились вслед за бонзой в большое подземелье.

— Садитесь! — сказал Чей-И, встав вместе с магараджей в середине обширного пространства.

Все поспешили исполнить приказание главы секты.

— Мы сегодня пришли сюда по очень важному случаю. Около меня стоит наш покровитель, могущественный магараджа Ташицзу, — начал Чей-И. — Его дочь подверглась поруганию белого, нашего врага, убившего потомка великих микадо Коматсу. Кровь потомка великого микадо воззвала к Будде, и я должен избрать семь чейтов, на которых возложу обет мщения. Кто они? — закончил бонза.

Все, как один человек, встали.

— Сядьте! — промолвил Чей-И.

Когда приказание было исполнено, Чей-И снова обратился к чей-там.

— Кто из вас знаком с морским делом — встаньте тут!

Человек семьдесят встали на указанное место.

— Кто из вас уже был исполнителем жертвоприношения?

Снова выделились около двадцати человек.

— Слушайте! Среди нас имеется предатель, — снова начал Чей-И.

— Вот он!.. Душить его!..

Несколько десятков рук приподняли кричавшего что есть мочи сутуловатого малайца. Он был моментально втиснут в нишу, закрытую циновкой.

Раздался глухой, короткий крик, заглушенный хрип — и снова водворилась мертвая тишина.

— Бросьте жребий. Нам нужно избрать семь моряков.

Произошло маленькое смятение. Всем хотелось исполнить приказание главы секты.

Наконец семь человек молча стали перед Чей-И.

— Помолимся, чтобы Будда благословил успех нашего начинания,

— сказал Чей-И, направляясь в кумирню.

Слушатели встали и направились вслед за Чей-И и магараджей и уселись по ту сторону кумирни, отделенной жертвенником и рядом маленьких богов от места, где происходит служба.

XXII. Прибытие префекта

Было ровно одиннадцать часов, когда к отелю японского посольства подъехал экипаж префекта.

Префект был в штатском платье.

По толпе прошла молва.

— C'est lui (это он), — говорили, указывая на префекта.

— Господа, посторонитесь. К чему вы тут собрались! В кумирню вас все равно не пустят, а между тем, вы тормозите движение по улице.

Публика недоумевающе переглянулась. Префект слышал в толпе какие-то возгласы. Но, не обращая на них внимания, прошел к подъезду отеля, где его уже встречали открытые двери.

— Простите, господин префект, что побеспокоил вас, — встретил его маркиз, — но исключительные события побудили меня обратиться к вашему содействию.

— Мне все известно, — ответил префект, — и я уже распорядился охранить имущество покойного; что же касается комнаты принцессы, то не считаю себя в праве тронуть ее вещи, так как она, по-видимому, жива и во всякое время может вернуться в гостиницу.

— Совершенно верно, господинь префект, но среди ее вещей имеются письма и бумаги, носящие политический характер, и я полагал бы, что их следует доставить в посольство.

— По французским законам я этого сделать не могу, не получив для этого специального предписания министра. Обратитесь к нему, — сказал префект, — но я сомневаюсь, чтобы министр согласился исполнить вашу просьбу.

— Поймите, господин префект, что накануне дуэли принц, точно предчувствуя свою преждевременную кончину, занес к своей сестре целую шкатулку с очень важными дипломатическими бумагами. Я просил бы помещение, в котором жили принц и принцесса, признать экстерриториальным, так как принц приехал сюда с особой миссией микадо.

— Позвольте, маркиз, но в министерстве иностранных дел до настоящего момента ничего не было известно о чрезвычайном посольстве микадо в лице принца Коматсу. Очевидно, принц не вручал своей верительной грамоты, или же по каким-нибудь соображениям принц предпочитал проживать в Париже инкогнито.

— Я, господинь префект, могу вам показать телеграммы маркиза Ито, в которых он меня уведомляет о чрезвычайной мисси принца.

— Верю, маркиз, но со всем этим я просил бы вас обратиться непосредственно к министру иностранных дел.

Префект встал.

— С вашего разрешения, я поставлю около посольства конную и пешую полицию, так как вся улица запружена народом и это препятствует движению, — сказал префект, прощаясь.

— Сделайте одолжение, — ответил маркиз, подавая ему руку.

— Быть может, господин префект, мне придется еще к вам обратиться с просьбой разыскать принцессу, которая по своей неопытности попала в сети одного Дон-Жуана. Ей всего пятнадцать лет и это, мне казалось бы, дает право администрации вмешаться в подобное оболыцение.

— Простите, господин маркиз, но во Франции девушки уже с четырнадцати лет по закону считаются бракоспособными, а потому имеют полное право располагать собою по личному усмотрению.

— Но я желал бы только узнать, где они, эти влюбленные голубки, наделавшие столько шума на весь Париж, — возразил маркиз, улыбаясь.

— Прекрасно, вот это я могу для вас сделать, я немедленно распоряжусь их разыскать и сообщу вам о результате по телефону.

Еще раз пожав руку маркиза, префект раскланялся и стремительно удалился.

В приемной посла уже ожидали несколько корреспондентов.

— Мы везде с вами встречаемся, господин префект, — бросил вскользь один из них.

Префект любезно улыбнулся и с легким поклоном поспешил к выходу.

Посол скорчил гримасу, когда ему доложили о приходе представителей печати. Он, видимо, был не охотник до интервью, в особенности в тех случаях, когда речь шла о сенсационном происшествии.

Посол ограничился в разговоре с корреспондентами краткой биографией принца, маленьким историческим очерком рода Коматсу и прочими общими местами.

На все же интимные вопросы посол отвечал незнанием, не лишая, однако, корреспондентов надежды, что все скоро выяснится.

Несмотря на столь уклончивые сведения, все вечерние газеты вышли с подробнейшими статьями, посвященными дуэли принца и бегству его сестры.

Авеню Марсо более и более наполнялась публикой.

Японский посол, тем временем, с нетерпением ожидал ответной телеграммы могущественного министра Ито и распоряжения японского императора.

XXIII. Телеграмма маркиза Ито

В пять часов вечера секунданты принца прибыли в японское посольство на авеню Марсо.

Посол был в скверном настроении духа.

Все еще не было известия из Токио, а без него являться к министру он считал по меньшей мере неудобным.

Два раза он звонил в префектуру, желая узнать что-нибудь о принцессе, но напрасно. Ее и след простыл.

Ко всему этому прибавилась забота о погребальном кресле.

Полчаса подряд он, насколько умел, чертил на бумаге рисунок японского погребального кресла, но мастера отказывались изготовить в сутки столь трудное приспособление. Приходилось посылать за новыми и новыми столярами.

В такую неприятную минуту посла застали секунданты.

— Мы вам помешали… — начал было мистер Велингс, заметив, что маркиз пишет какое-то письмо.

Суровый взгляд посла заставил его оборвать речь на полуфразе.

Молча сидели Велингс и виконт не менее четверти часа. Но тут терпение лопнуло у мистера Велингса.

— Господин маркиз, — начал он приподнятым тоном, — если вы нас приняли, то благоволите выслушать…

С этими словами мистер Велингс величественно подошел к письменному столу и в упор посмотрел на растерявшегося маркиза.

Посол положил перо и, закрыв незаконченное письмо роскошным ониксовым пресс-папье, удивленно взглянул на вызывающую позу англичанина.

— Что вам угодно? — спросил он резко, не вставая с кресла.

— Я просил бы господина маркиза, — сдержанно начал виконт, — сообщить нам о способе и дне похорон.

— Я этого и сам еще не знаю, — резко ответил маркиз.

— Кому же это знать? — отчеканил мистер Велингс.

— Да поймите, мистер Велингс, что я еще не получил распоряжения из Токио!

— В таком случае, простите, — ретировался Велингс, поспешно направляясь к выходу вместе с виконтом Ияко.

— Как они мне надоели! — воскликнул маркиз, хватаясь за голову.

Он прошелся.

— Ясно ли я написал телеграмму? — недоумевал маркиз. — Ведь прошло уже девять часов времени, а дипломатические телеграммы не задерживаются.

Он беспомощно опустился в кресло.

В его воображении рисовался приемный кабинет могущественного маркиза Ито, он как бы слышал его резкий, почти женский голос, когда он бывает не в духе.

Наконец лакей подал телеграмму.

Глубоко вздохнув, маркиз прочитал:

«Микадо предписал хоронить принца согласно церемониалу, установленному для высочеств в Париже. Принцессу микадо приказал, согласно желанию покойного, доставить через Тулон и Суэц на английском или американском судне в Токио. Об этом моя телеграмма одновременно отослана Делькассе. Маркиз Ито».

— Хорошо приказывать! — воскликнул сердито посол. — Где я найду принцессу? И наконец, каков еще будет ответ министерства. Ведь они не особенно церемонятся с нами. Тут республика, и ответственный министр не считает себя вправе нарушить закон.

Подойдя к письменному столу, посол дал продолжительный звонок в кнопку с надписью «secretaire».

Не прошло и десяти секунд, как в комнату вбежал без доклада секретарь.

— Господин маркиз? — спросил он.

— Ради памяти покойного, помогите мне в сооружении похоронного кресла; поезжайте в Сен-Дени, в квартал столяров; предложите, что хотите, но чтобы кресло было обязательно готово не позже, как в два дня. Оттуда поезжайте на кладбище Реге Lachaise. Там озаботьтесь о месте для погребения и сделайте анонс о завтрашнем богослужении в девять часов вечера. Мне нужно сейчас ехать в министерство иностранных дел и я тороплюсь. К девяти, я надеюсь, вернетесь?

Посол поспешно вышел из кабинета, оставив секретаря в полнейшем недоумении.

— Делать нечего, — вздохнул бедняга.

Он вынул записную книжку и методически записал всю инструкцию.

В дверях он столкнулся с камердинером, который, сломя голову, бежал к маркизу.

XXIV. В министерстве иностранных дел

Японский посол торопился.

Он был в парадной форме и не забыл надеть свой кавалерский орден Почетного легиона, недавно пожалованный ему французским правительством в знак особого благоволения.

Подъехав к шикарному крыльцу министерства, посол поспешно поднялся во второй этаж, где находилась приемная министра.

Посол немедленно был принят.

— Mes condolences! (Мои соболезнования), — встретил его министр и усадил в роскошное кресло.

— Да, жаль принца, — не без грусти в голосе произнес маркиз.

— Когда его хоронят? — участливо спросил министр.

— Думаем, послезавтра.

— Я буду непременно. Считаю своим долгом почтить память потомка великих микадо.

— Очень вам благодарен, господин министр. Я к вам по поручению микадо. Большая просьба.

— К вашим услугам.

— Я только что получил телеграмму, — сказал маркиз, открывая портфель. — Мне приказано просить вашего содействия в деле выдворения принцессы для отправки ее, согласно желанию микадо, через Тулон и Суэц на родину.

Лицо министра иностранных дел вытянулось.

— Мне сегодня уже об этом докладывал префект. Но знаете, дорогой маркиз, вы ставите меня в очень затруднительное положение. Законы нашей страны не допускають посягательства на свободу личности. Разыскать принцессу — мы разыщем, но прибегнуть к какому бы то ни было насилию я отказываюсь.

— Господин министр, войдите в мое положение. Маркиз Ито неисполнение просьбы микадо сочтет за неумение и неспособность мою исполнить предписание, имеющее государственное значение. Нельзя ли найти какой-нибудь компромисс? Вы мне посоветуйте.

— Я позволю себе, дорогой маркиз, обратить ваше внимание на законы экстерриториальности, которыми пользуются представители иностранных держав. Вы как-нибудь это устройте в посольстве. Мы вам и мешать в посольстве не можем и будем смотреть сквозь пальцы на эвакуацию в Тулон.

— Мегсi, дорогой, вы мне дали блестящую идею. Я под предлогом похорон как-нибудь заманю принцессу в посольство, а там уже видно будет, что надо делать.

Демоническая улыбка скривила рот маркиза. Он заранее злорадствовал, что перехитрит проклятого барона и что принцессу, помимо ее воли, все-таки отошлют на родину.

Министр встал, как бы указывая этим, что аудиенция окончена.

Посол еще раз пожал руку министра и, сопровождаемый последним до дверей, с поклоном вышел на роскошную площадку лестницы, на которой красовалась чудная мраморная фигура знаменитого Макиавелли.

Саркастическая улыбка великого дипломата-мыслителя, остывшая в чудном изваянии, насмешливо провожала уходившего маркиза.

«Но как выполнить столь трудную задачу?»

Эта мысль всю дорогу беспокоила японского дипломата.

XXV. Маркиз Ито

Дом маркиза Ито представляет собой совершенно европейского типа отель, какие мы часто встречаем в Thiergarten`e Берлина и в аристократических кварталах Парижа и Вены.

Еще поднимаясь по лестнице, вас поражает роскошный ковер-гобелен.

Работа этого ковра совершена в Японии. Удивительно, с какой ловкостью японцы усваивают подсмотренные ими в Европе ремесла. Гостеприимные европейцы наивно чувствовали себя польщенными любопытством японцев, которые с развязностью, только им одним присвоенной, проникали в святое святых промышленных, художественных фабрик, с целью высмотреть тайны отдельных производств.

В результате дело кончилось тем, что роскошные производства французского бисквитного фарфора, Vieux-Saxe, германская майолика, изразцы и прочие производства стали фабриковаться в Японии, вытесняя собой всякие европейские ввозы.

Так, например, все эти роскошные гобелены, которыми кстати и не кстати увешаны стены, двери и даже плафоны лестниц — уже японская работа.

В роскошной, освещенной пятью венецианскими окнами гостиной маркиза Ито ожидала масса народа. Еще не было трех часов — приемное время маркиза, — как роскошный салон наполнился сановными посетителями.

Обстановка была самая причудливая: наряду с художественной бронзой и с настоящим севром рядом видна была дешевая майолика, а немного далее страшно редкие и неимоверно ценные древнеяпонские фарфоровые вазы.

Французские causeuses[5], диваны, мягкие dos-a-dos были разбросаны в маленьких группах по громадному персидскому ковру. Резким контрастом оскорбляло культурный вкус сочетание гобеленов на стенах с модным брокатным шелком мебели и персидским ковром на полу. Если ко всему этому добавить, что на стенах были даже олеографии, то степень эстетического развития высшего общества Японии станет вполне ясной даже для случайного наблюдателя.

На видных местах в тканях броката и в гобеленах — везде виднелся герб дома маркиза Ито. Ни корон, ни щитов в гербах японцев не имеется; обычные фамильные гербы японской аристократии состоят из одних только цветов. Родовой герб маркизов Ито состоит из трех скрещенных цветков гвоздики.

Маркиз Ито, на котором лежала вся ответственность, все государственное бремя страны, мало, конечно, занимался вопросом отделки дома. Этим всем руководит жена маркиза, по-видимому, много содействовавшая современным течениям среди женского общества.

Маркиз Ито в начале пятидесятых годов явился главным деятелем пропаганды уничтожения власти шогуна Хитотсубажи. Вместе с капитаном Катсуро-Когоро он ездил по всем городам и островам страны Восходящего солнца, прославляя мудрость и святость микадо, выставляя на вид, что возвращение власти шогунов к микадо явится источником всяких благ для отечества.

Трудна была задача маркиза Ито и не раз ему угрожала опасность быть повешенным. В особенности жутко ему пришлось в борьбе с шогуном Сатцумы, управлявшим всем северным округом Японии.

Но Ито родился под счастливой звездой. В битве под Фузини он победил приверженцев северного шогуна, в благодарность за что был назначен губернатором Хиого.

День ото дня его влияние на микадо становилось сильнее, пока с назначением его на пост главы кабинета не открылись ему все двери к всемогуществу, а Японии к новой культурной вере.

Могущественный министр угрюмо сидел в своем роскошном кабинете.

Окна этого обширного помещения выходили на улицу Гинза, одну из лучших артерий модернизированной столицы Токио.

Спущенные до половины венецианские шторы plie[6] образовали красивые, живописные складки, а солнце, принимая фиолетовую окраску штор, своими лучами окрашивало причудливую, резную, ореховую обстановку придавал любимой комнате маркиза Ито вид тайного кабинета венецианских дожей.

Как там, так и тут на видном месте красовались живописные портреты в массивных резных золоченых рамах. Потолок, убранный фресками резного ореха, утопал в лазурном свете фарфорового фона, видневшегося из медальонов, окаймленных тонкой нитью золотых кружев.

Ковер был происхождения тибетского и ласкал взор сочетанием самых резких контрастов в смысле колорита. Огромное резное кресло, обитое фиолетовым плюшем, с огромными резными локотниками стояло вместе со столом посреди комнаты.

На нем, развалившись в задумчивой позе, сидел маркиз Ито, держа в руках синеватый листок телеграммы.

На вид маркизу не более шестидесяти лет. Его правильные черты лица и желтые, глубокомысленные глаза делали его весьма благообразным. Жиденькие усы и продолговатая борода, заостренная по-испански, отличались жесткостью волос. На груди маркиза блистала звезда Хризантемы, орден Восходящего солнца и несколько иностранных звезд.

— Это удивительно, — сказал он вполголоса, — наш посол в Париже еще раз доказал, что ему нельзя давать серьезных поручений.

С этими словами маркиз Ито принялся снова перечитывать телеграмму.

— К чему было возбуждать вопрос о выдаче принцессы, не понимаю. Можно было обойтись без этого, тем более, что за людьми дело не станет.

Маркиз Ито позвонил.

Явился дежурный докладчик виконт Ольяши.

— Дайте мне копию с моей телеграммы к французскому министру.

— Не может быть, — думал про себя маркиз, — чтобы я сделал подобный промах и сам просил о выдаче. Насколько я помню, я просил только министра о любезном содействии нашему послу в деле урегулирования семейных дел покойного принца.

Докладчик положил копировальную книгу перед маркизом Ито.

— Я так и думал. Наш маркиз напутал…

Маркиз встал и грузной старческой походкой прошелся несколько раз по кабинету.

— К чему было обращаться к префекту, — промолвил маркиз, остановившись, — когда достаточно двадцати пяти человек из числа наших тайных агентов в Париже, чтобы найти благоприятное разрешение вопроса в желаемом для микадо смысле?

Лакей подал на золотом подносе визитную карточку.

— Просите, — произнес маркиз и, читая карточку, вполголоса произнес:

— Фрейгер фон-Притвитс, я его знаю. Это германский аташе. Гм…

В кабинет вошел маленького роста полный господин в парадной форме.

— Простите, маркиз, что отрываю вас от трудных государственных занятий, но предмет особой важности заставляет меня, по поручению германского посла, обеспокоить ваше высокопревосходительство.

Добродушная улыбка маркиза и жест, указывающий на кресло, послужил вежливым, красноречивым ответом.

— Я слушаю вас, говорите, — сказал маркиз.

— Сегодня ночью я получил предписание моего правительства сделать представление японскому правительству о невероятной дерзости гродзуков, забравших наше торговое судно в двухстах милях от порта Нагасаки. Наш капитан и восемь человек судовой прислуги убиты, а денежная почта и драгоценные вещи похищены.

Маркиз сморщил брови и молча вопросительно глядел на своего собеседника.

— Наше правительство требует строжайшего наказания виновников и возмещения всех понесенных убытков.

— Я ничего не могу сказать вам сейчас, — вкрадчивым голосом произнес маркиз, — но я вам обещаю, и передайте это вашему правительству, что употреблю все усилия для выяснения этого инцидента.

— Я настоятельно прошу об этом и надеюсь, что вскоре буду в состоянии сообщить что-нибудь моему правительству.

С этими словами атташе встал и, отвесив глубокий поклон, направился к выходу.

— Новая беда! — воскликнул маркиз. — Опять эти гродзуки. Как мне с ними бороться?

Маркиз серьезно задумался.

Гродзуки и чейты со всеми их проделками не выходили из головы маркиза. Борьба внутренняя, осложнение внешнего дипломатического горизонта, а тут еще пресловутая антирусская лига с ее постоянными выходками в парламенте, — все это сильно озабочивало выдающегося государственного мужа, причиняя ему подчас большие огорчения.

XXVI. Гродзуки

Внешняя культура Японии отличается такими социальными контрастами, какие только возможно себе представить при самом пылком воображении.

Смешение государственных отправлений с азиатско-японскими привычками, смесь культурности утонченных денди с незатейливо наивной выходкой природного аборигена «Восходящего солнца», смесь фанатизма шинтоиста или буддиста с меркантильными замашками торгаша и, наконец, смесь европейского порядка с сказочной легендарной деятельностью всяких шаек, тайных сект и комплотов — вот картина современного японского быта. В Озако, например, сохранился вал дворца, страшного памятника времен феодализма; город был также окружен стеной. Культуртрегеры современной Японии не удовлетворились тем, что пробили брешь в стене, как это мы видим против дворца в Токио; тут, в Озако, осталась только башня в знак памяти знаменитого дворца и на ней красуется громадная реклама папирос «Мураи». В другом месте — уже в самом Токио, — мы видим даже в самом храме рекламы торговых фирм.

Что касается общественного порядка, то полиция столицы нигде в мире так не свирепствует, как в Японии. Но, несмотря на то, что японская полиция пользуется неограниченной и безапелляционной властью, народ находится под постоянным страхом грабежей, вымогательств и убийств.

Гродзуки, как шайка вполне организованная, заслуживают особого внимания. Это банда пиратов. В одном Токио насчитывается до десяти тысяч человек.

Организация шайки не оставляет желать лучшего.

Дисциплина отдельных подначальников и младших гродзуков настолько строга, что нередко непослушные гродзуки приговариваются к смертной казни их непосредственными начальниками.

Главный начальник гродзуков — Дзук-Чей — титулуется виконтом, имеет несколько высоких орденов японской короны и живет себе как маленький властитель или восточный министр, занимая роскошный отель бок о бок с императорским дворцом. Администрация считается с этим министром, как со своим начальством.

О проделках гродзуков ходят целые легенды.

Эти «господа» всегда вооружены пистолетами и ножами и держат в страхе весь город, в том числе и полицию.

Были случаи нападения на театры во время представлений и гродзуки заставляли откупаться посетителей многими тысячами иен.

Во время выборов гродзуки поступают как бы на службу той или другой партии и насильно врываются даже в залу муниципального совета с целью вмешаться в решение вопросов в желательном для гродзуков смысле.

Когда в феврале 1903 года должна была состояться выставка мехаханического и кустарного производства в Токио, гродзуки насильно заставили вотировать представителей города, чтобы здание выставки находилось непременно в южной части города, обыватели которой, как оказалось, подкупили гродзуков.

Иногда полиция как будто беспокоит гродзуков, но, как говорят токийцы, эти преследования чисто платонического характера и обыкновенно оканчиваются ничем.

Гродзуки вмешиваются и в семейные дела. Они способствуют браку влюбленных помимо воли родителей; часто похищают красивых жен в угоду счастливых любовников, но еще чаще по найму мужей; убивают виновников адюльтера, пользуясь при этом пулей или ножом.

Политические деятели не раз прибегали к содействию гродзуков в деле устранения ненавистных соперников, и гродзуки всегда были на стороне тех, которые им платили больше.

Правда, бывали случаи безвозмездного вмешательства гродзуков, но в таком случае они преследовали какую-нибудь политическую цель или же совершали преступления в угоду какого-нибудь влиятельного лица.

Несколько месяцев подряд гродзуки блокировали квартиру или, вернее, палаццо приближенного генерала японского императора, Кодамы, на том лишь основании, что на одном из банкетов Кодама позволил себе нелестно отозваться о проделках гродзуков и закончил свою речь надеждою, что в конце концов придется правительству принять серьезные меры против всей организации этих пиратов.

Ни одни парламентские выборы не обходятся без участия гродзуков. Они сумели поддержать антирусскую лигу путем террора, о котором в Европе до сих пор не имеют ясного представления.

Печать имела в числе своих руководителей лиц, субсидированных гродзуками. Но там, где печать отказывалась от такой субсидии, гродзуки прибегали к насилию и даже к убийствам.

В течение 8 месяцев, предшествовавших военным действиям Японии, из Токио бесследно исчезли три влиятельных журналиста, принадлежавших к партии мира.

Антирусская лига, называя себя национальной, не гнушается английских денег, а также и субсидий от разных крупных поставщиков орудий, металлов, снарядов и прочих боевых припасов.

Гродзуки, не стесняясь, заявляли во всевозможных клубах, что они-де, мол, сумеют настоять на войне, что и доказали.

Странно видеть в стремящемся к культурному прогрессу народе такие аномалии, какими являются гродзуки и чейты, но политические деятели страны Восходящего солнца так сжились с этими государствами в государствах, что не брезгуют пользоваться ими для достижения далеко не всегда лояльных целей.

Гродзуки умело пользовались своим исключительным положением и значительно обогащались за счет государственного неустройства. Их и ненавидели, и боялись, и любили, и поэтизировали. Отвага и смелость всегда способны снискать популярность в глазах народа столь воинственного, как японцы. Глава гродзуков пользовался известностью во всем Токио.

Дзук-Чей, кавалерист в отставке, отличается от прочих японцев высоким ростом, атлетическим телосложением и мало напоминает японца.

Говорили, что это выходец из Манчжурии. По крайней мере, отец его или мать несомненно манчжурского происхождения.

Благодаря громадной лысине и длинным усам ему дали прозвище «бонзы».

Б дворцовом квартале имеется небольшой трехэтажный дом, украшенный фресками. Громадный портал ведет в помпеянскую прихожую, из которой посетитель попадает в апартаменты могущественного гродзука.

С первой площадки бельэтажа виднеется анфилада комнат, искусно украшенных роскошными тропическими растениями и цветами.

В кабинете Дзук-Чея вполне японская обстановка. Мебели не видно. Всюду разостланы красивые циновки и маленькие подушечки, которыми японцы пользуются для подкладывания под колени.

Дзук-Чей сидит на маленьком возвышении, образованном из нескольких слоев ковров и циновок. Перед ним маленький геридон, который ему заменяет письменный стол.

Тушь, кисточка, бумажное руло, разноцветные карандаши и восковая бумага — вот главные принадлежности его письменного стола.

На почтительном расстоянии от него лежит, распростершись ниц, Кей-Умши и ждет приказаний.

Дзук-Чей сосредоточенно смотрит на письменные донесения, полученные только что из Нагасаки и Иокогамы.

— Мы находимся накануне мобилизации всей нашей партии. Грод-зуки и мы должны посодействовать общему делу систематического истребления арийцев.

Лежавший против Дзук-Чея в знак подтверждения приподнялся немного и вновь коснулся лбом циновки.

— Завтра должны собраться у меня для обсуждения этого важного вопроса. Придут не только наши главные деятели, но и представители антирусской партии. Поэтому распорядитесь, чтобы все это знали.

Дзук-Чей замолчал, потом поклонился своему собеседнику в знак того, что аудиенция окончена.

Кей-Умши встал и, пятясь задом, вышел из кабинета.

Позвонив камердинера, Дзук-Чей поспешил одеть европейское платье, так как ему предстояло серьезное объяснение с министром Яма-гата.

XXVII. Напали на след

Приехав в свой отель, японский посол возобновил попытку найти принцессу Коматсу.

Он еще не обедал, но ему было не до того.

— Надо позвонить к префекту, — подумал он и уже сделал несколько шагов по направлению к телефону, как в кабинет вошел его секретарь.

Он вспомнил, что давал поручение секретарю о погребальном кресле.

— Можете идти, но не забудьте, что в девять часов вечера будет служба в кумирне, к которой, надеюсь, вы все приготовили.

— Как же, господин маркиз, я обо всем позаботился.

Как только секретарь удалился, посол поспешил к телефону,

— Префектуру… Алло, господина префекта попросите к телефону, — промолвил японский посол.

Последовал резкий ответный звонок.

— Алло, слушаю.

Лицо маркиза мгновенно преобразилось.

— Так выговорите, что напали на след принцессы? — воскликнул он. — Благодарю вас, благодарю вас, буду ждать подробностей.

Потирая руки, посол весело зашагал в кабинете.

— О, теперь я знаю, что надо делать!

С этими словами маркиз стремительно подошел к письменному столу я нажал кнопку с надписью «секретарь».

Не прошло и пяти минут, как секретарь вбежал в кабинет, остановившись перед маркизом.

— Дорогой мой, сейчас отправляйтесь в гостиницу «Континенталь», там разыщите принцессу и заявите ей от моего имени, что брат ее скончался и тело его находится в нашей кумирне. Постарайтесь убедить ее, чтобы она приехала на богослужение в девять часов, как этого требует приличие, этикет, наконец… Ну, впрочем, вы там как-нибудь сами придумаете, что ей сказать. Главное доставить ее сюда. Понимаете?

Ямато все еще терпеливо дежурил в приемной.

Маркиз послал за ним.

— Мой милый Ямато, теперь за вами очередь, — обратился он к Ямато дружески. — Принцесса найдена и я вас прошу взять преданных вам людей и караулить около отеля «Континенталь», стараясь, чтобы наша пташка не улетела. Не прибегайте ни к каким насилиям, а только следите, куда она пойдет.

— Слушаю-с, — сказал Ямато, собираясь уже уходить.

— Подождите, это еще не все. Снарядите человек шесть, чтобы следили за бароном, так как он нам тоже будет нужен. С ним у нас еще будут счеты.

Ямато поспешно удалился.

Вдруг лицо маркиза омрачилось.

— Что мы с ней будем делать в кумирне? — подумал маркиз.

По-видимому, этот вопрос его сильно озадачил.

Он взглянул на свой ремонтуар.

Еще не было семи часов.

— Впрочем, мы еще успеем…

Он прибавил:

— Теперь я могу себе позволить даже пообедать.

Не успел посол еще позвонить камердинера, как ему доложили, что Тен-Ха-Ианг желает его видеть.

— Это ужасно. Вот фатальный день, — воскликнул он. — Нечего делать, просите.

В кабинет посла вошел высокого роста манчжур лет пятидесяти. При всем атлетическом своем сложении Тен-Ха-Ианг отличался походкой и такой bien enue, какой ему мог позавидовать любой европеец. Он получил свое образование в Париже, занимал видное место при Ли-Хунг-Чанге, а со смертью этого выдающегося государственного деятеля перешел на японскую службу в качестве шпиона высшего ранга.

В Японии шпионство даже идеализируется. В нем японец видит средство борьбы с превосходными силами врагов. В современной Японии привились иезуитские приемы борьбы, в которой цель освящает средства.

Джиуджутсу — так называется эта скрытая борьба. Подчиняйся, говорит это учение, притворяйся слабым, неумелым, неразумным и улови удобный момент, чтобы сразить своего врага.

Так и поступает Япония. Она даже на маневрах, происходивших в присутствии европейских военных агентов, демонстративно подчеркивала неумелость войск, которые в действительности не уступали лучшим войскам Европы.

У себя Япония все покрывает дымкой лжи и притворства, стараясь в то же время внимательно изучить положение врага во всех подробностях.

— Прошу покорно, — сказал маркиз, указывая на комфортабельное кресло.

— Ну, что я вам говорил, — начал Тен-Ха-Ианг, — графиня наша имеет в руках укрепления Мукдена и топографические подробности окружающей местности.

— А я думал, что у нее план N-ской крепости, — сказал маркиз, сделав кислую мину.

— Нет, N-ской крепости план не купить. Pyc^TO его не продадут, а нам туда не проникнуть. А фальсифицированных планов — сколько угодно. Но это не достигает цели.

— Ну а Мукден нам неинтересен, — возразил посол.

— Вы полагаете? Я убежден, что маркиз Ямагата не разделяет вашего мнения.

— Это почему? — удивился посол.

— По той простой причине, что японцам придется еще пройти до Мукдена и дальше, таков план русской армии. Вспомните 1812 год, когда русский Fabius Cunctator[7] истощал колоссальную французскую армию Наполеона 1-го. Горе японцам, если они дадут себя заманить на равнины между Мукденом и Харбином. Там их ожидает колоссальный мавзолей, устроенный самой природой.

— Так покупайте Мукден, если находите нужным. Вот я вам дам чек.

С этими словами посол подал китайцу готовый, уже написанный чек на сто тысяч франков. Тот, бережно сложив, спрятал чек в бумажник и молча простился с маркизом.

— Ну, наконец-то пойду обедать, — вздыхая, воскликнул посол.

XXVIII. В отеле «Континенталь»

Барон приехал в гостиницу и по указанию принцессы Хризанты выбрал номер с балконом, роскошно убранным живыми цветами.

Проголодавшись во время бегства, молодые люди набросились на карту кушаний и вин.

— Принесите нам омар-провансаль, — сказал барон,

— Кроме того, жиго по-русски и спаржу, — заказала принцесса.

— И Клико, — добавил барон.

Завтрак прошел весело и беззаботно.

Барон и Хризанта чувствовали себя прекрасно.

К ним вернулось задорное настроение. Несмотря на все увещания, Хризанта то и дело выбегала на балкон, выходивший на угол улиц Кастнльон и Риволи.

После пережитых треволнений веселый шум колес и автомобилей производил на нее приятное впечатление.

Колоссальная столица с такой массой новых для нее людей, новая обстановка в европейском отеле и наконец новое, полное очарований чувство молодой любви в совокупности открыли новые страницы жизни этой развитой и впечатлительной натуры.

Напрасно барон звал ее назад: Хризанта не могла оторваться от дивной панорамы Парижа.

— Милая, тебя могут заметить, — говорил он ей.

— Ничего… Здесь таки хорошо, — возражала она.

Подали кофе с ликерами и барон настоял на том, чтоб Хризанта вернулась.

Она нехотя, медленным шагом, задумчиво глядя куда-то вдаль, села на свое место.

— О чем ты думаешь? — ласково спросил барон.

— Обо всем, — нехотя ответила Хризанта.

— Ты так неосторожна, дорогая. Не забудь, что нас теперь, наверно, разыскивают. По крайней мере, я в этом убежден, а потому назвался у консьержа гофратом Рейницем, а тебя записал испанкой Клейо де-Барселон. Запомни это имя.

Принцесса улыбнулась.

— Знаешь, дорогой, я так счастлива, что даже не грущу о смерти моего бедного брата. Ведь это, в сущности, нехорошо, как ты думаешь?

— Это доказывает, что ты действительно любишь. Ах, дорогая, если женщина действительно любит, то готова для предмета своей любви забыть все на свете. Мнение родных, общественное мнение, привычки, родина — все это отступает на второй план, а на первом красуется кумир, которому она поклоняется. Но таких женщин так мало, что и любовь в высоком значений этого слова стала редким исключением.

— Я тебя люблю именно так, как ты говоришь. Я только теперь понимаю, что есть любовь и любовь. Только такое самоотвержение может создать то полное счастье, каким теперь я наслаждаюсь, когда каждая фибра души моей имеет только одно желание — видеть и слушать тебя, твой ласковый голос, быть так близко возле тебя…

Хризанта подошла к барону и, положив руку на плечо его, ласково и любовно смотрела ему в глаза.

— Я так счастлива, что не думаю, чтобы судьбе угодно было продлить надолго это неземное очарование.

— Зачем такие мрачные мысли? — возразил барон.

— Я сама не знаю, почему мне в голову приходят такие мысли, но только мать всегда говорила, что счастью на земле уделяются часы, а несчастью — годы.

— Это, положим, верно. Но нам не следует сокращать эти часы счастья мыслью о возможном несчастье. Мысль о несчастье уже заставляет человека чувствовать себя подавленным, прибавляя к любви горькую отраву. Чему быть — того не миновать, дорогая! Но осторожность, конечно, не мешает.

— Чем же я так неосторожна? — спросила Хризанта.

— А как же! Разве это благоразумно, выходить на открытый балкон, когда, по всей вероятности, тебя все-таки ищут. Один неосторожный шаг — и мы очутимся перед массой всевозможных осложнений.

Барон, прижав к себе Хризанту, продолжал:

— А вдруг тебя заметят японские шпионы, которых здесь в Париже такая масса?

— Ты прав, я буду осторожнее, — ответила принцесса.

— Меня преследует одна мысль.

— Какая?

— Что, если ваш посол поручил агентам похитить тебя?

— Меня?

Хризанта рассмеялась.

— Ну, не говори… Относительно администрации Парижа я спокоен, и хотя сам немец, но с глубоким уважением отношусь к jus ho-minis современного французского республиканского режима.

— При чем тут республиканский режим? — удивленно спросила Хризанта.

— Тут не Япония; тут нет произвола токийской полиции, которая, здорово живешь, забирает любого иностранца, сажает его в тюрьму, и если об этом не узнает консул или посланник иностранной державы, его подвергает всяческим мучениям, а то доводит до самоубийства,

— Ты меня пугаешь. Зачем меня станут убивать?

— Я этого не думаю, но просто боюсь подвохов со стороны вашего посла.

Послышался стук в дверь.

Вошел метрдотель.

— Мосье, не знаете ли вы случайно барона фон-дер-Шаффгаузена?

— По какому праву вы ко мне врываетесь с такими глупыми вопросами? — резко оборвал его барон.

— Простите, но тут сейчас получены два письма и оба адресованы на занимаемый вами номер.

— Какое мне дело до разных писем! Прошу оставить нас в покое, — чуть ли не закричал барон, указывая жестом на

Метрдотель сконфуженно удалился.

— Хризанта, ты видишь, наше убежище уже открыто, — мрачно сказал барон.

— Что же нам делать?

Барон позвонил.

— Спросите у консьержа, от кого в наш, двадцать седьмой, номер приносили письма, — обратился барон к вошедшему лакею.

Хризанта не спускала глаз с барона. Она следила за каждым его движением.

Лакей ушел и тотчас вернулся.

— Письма принес какой-то господин, подъезжавший в посольском экипаже, как кажется, японского посольства, — доложил лакей.

— Где он? Уехал?

— Нет, мосье, он ждет на площадке и беседует с метрдотелем.

— Попросите этого господина зайти ко мне в номер, — промолвил барон, вставая со своего места.

Лакей ушел.

— Хризанта, спрячься за драпировку, — сказал барон, указывая на отделенную от номера часть комнаты, за которой скрывалась кровать.

Хризанта безмолвно повиновалась.

— Войдите, — сказал барон, услышав легкий стук в дверь.

Вошел секретарь японского посольства.

— Чем могу служить? — указывая на кресло, спросил барон.

— Тут произошло маленькое недоразумение, — заговорил секретарь. — Сегодня в японском посольстве, где я состою секретарем, происходит богослужение по убитому на дуэли принце Коматсу и я имею поручение вручить сестре покойного, принцессе Хризанте, а также и дуэлянту приглашения посла сегодня, к девяти часам вечера.

— Я тут нахожусь инкогнито и удивляюсь любезному приглашению вашего посла. Не думаю, чтобы японской колонии было бы приятно мое присутствие. Я, действительно, барон фон-дер-Шаффгаузен и готов передать письмо принцессе Хризанте. Но вы можете сообщить вашему послу, что ни я, ни принцесса не собираемся на ваше богослужение, считая наше присутствие более чем неуместным.

Барон встал.

Его примеру последовал секретарь.

— Могу ли, господин барон, просить вас передать принцессе искреннее соболезнование посла, получившего такие же соболезнования от его величества японского императора и от маркиза Ито.

— Хорошо, — сказал барон таким тоном, что секретарь, видимо, желавший что-то прибавить, сразу умолк и направился к выходу.

Как только дверь закрылась, Хризанта вышла из засады; она была взволнована.

— Не волнуйся, — встретил ее барон, — ты видишь, что посол ничего но может сделать. Он просто хитрит. Но мы не так глупы, чтобы пойти в расставленные сети.

XXIX. Новые опасения

— Хризанта, у тебя острое зрение… Там, на той стороне панели, какой-то брюнет смотрит на наш балкон, — сказал барон стоявшей у окна принцессе.

— Где? я никого не вижу.

— Вот, вот — смотри, он подошел к ювелирному магазину, у окна которого стоить дама с белым зонтиком.

— Ага! вижу, только мне его лица не разобрать.

— Ростом и фигурой он что-то мне напоминает Ямато, который нас недавно обогнал, когда мы ехали в Булонский лес.

Хризанта прищурила глаза и стала следить за Ямато.

Тот снова взглянул на балкон.

— Ямато… конечно, он, — воскликнула Хризанта. — Но что он тут делает?

— Кажется, он следит за нами.

— Очень может быть…

— Мы, значит, в осадном положении. Но я сейчас тоже приму свои меры…

С этими словами барон сел за письменный стол и принялся писать.

Хризанта продолжала поодаль от окна следить за тем, что делает Ямато.

— Ну, вот и готово, — сказал барон, запечатывая конверт. — Я сейчас написал моему другу Канецкому. Он храбрый малый и сумеет нас освободить из осады.

Барон позвонил.

— Рассыльного!

Появился рассыльный.

— Вы этого господина сейчас найдете у Пайяра. Он, наверно, еще там. Если же нет, то пройдите в улицу Кадег, дом 17, номер 75, где живет его дама.

— Будет исполнено, — сказал комиссионер, удаляясь.

— Смотри, смотри, — крикнула Хризанта барону, — к Ямато по-дошли еще два японца.

Барон взглянул в окно и заметил, что Ямато отдавал какие-то таинственные приказания одному из японцев, указывая на большой подъезд гостиницы с улицы Риволи. Тот почтительно наклонил голову и перешел через улицу. Тогда Ямато, указав глазами на балкон, что-то сказал другому японцу, а сам, повернув за угол улицы Кастильон, исчез.

Написав письмо Канецкому и отправив его по назначению, барон свободно вздохнул.

— Теперь будем ждать, что скажет Канецкий. Это — опытный человек. Он наверно выручит нас…

— Кто мог указать послу наше убежище? — удивленно спросила Хризанта.

— Кто? Полиция, кто же больше!

— Что им от меня надо? — с грустью воскликнула Хризанта.

— Как что? Разве ты не слышала, что сам микадо и маркиз Ито высказывают тебе соболезнование? Ясно, как Божий день, что ваш посол уже испросил всякие инструкции, а к тому же письмо твоего брата к послу…

Хризанта грустно поникла головой.

— Как все это печально… и так скоро… и моя встреча… и мое счастье с тобою… быть может, смерть или разлука.

— Ты не печалься, дорогая! Покуда я жив — ты будешь со мною. Только смерть может нас разлучить.

— Ах, дорогой! — воскликнула Хризанта. — Когда ты говоришь, я тебе вполне верю, но… меня мучают тяжелые предчувствия… я сама не понимаю, отчего так сильно бьется мое сердце и грустно становится на душе.

— Это нервы… Успокойся, милая. Лучше приляг, отдохни. Тебе так нужен отдых.

Барон взял Хризанту за руку и повел ее к дивану.

— Вот так, дорогая, ляг, усни! — сказал барон, поправляя подушку.

Хризанта действительно была сильно утомлена. Она притихла, как птичка перед бурей.

Барон на цыпочках вышел из-за драпировки и сел на балкон.

Но вскоре громкий стук прервал его размышления.

Он вскочил и, крикнув на пути: «Войдите!» — направился к двери.

— А! Эдмунд, здравствуй, дай тебя обнять, — пьяным голосом прохрипел Канецкий, запирая за собою дверь.

— Не кричи, пожалуйста, тут спят! — указывая глазами на драпировку, сказал барон.

— Прости, не знал, — шепотом проговорил Канецкий.

Барон взял Канецкого под руку и повел его на балкон.

— Рассказывай, дружище, — начал Канецкий, — что случилось?

Барон рассказал Канецкому, в чем дело.

— Видишь, тут напротив стоял японский шпион, теперь его что-то не видно.

— Где? — спросил Канецкий.

— Да вот, у ювелира… тут, тут, перед нами.

Никого из японцев не было видно. Они как в воду канули.

— Знаешь, Эдмунд, — сказал Канецкий после некоторого размышления, — было бы недурно перебраться ко мне на квартиру! Там ты будешь в полной безопасности.

Барон обнял Канецкого.

— Я никогда не сомневался в твоей дружбе. Но, как ты думаешь, когда лучше перебраться к тебе?

— Рано утром, часов в шесть или в семь.

— Отлично!

Не желая стеснять барона, Канецкий еще раз обнял своего друга и тихонько удалился.

XXX. В Нагасаках

Нагасакская бухта была переполнена мелкими шхунами, китайскими джонками.

Вдали, на главном рейде, виднелись крупные двухтрубные коммерческие пароходы и военные суда.

К ним беспрестанно подъезжали кули на сампанах, перевозя на берег огромные тюки и ящики.

Пассажиры перевозились на японских шлюпках и маленьких паровых катерах.

К английскому коммерческому кораблю «Георг I» подъехала шлюпка с тремя переодетыми японскими офицерами, в которых мы узнали тех чейтов, которым глава Чей-И дал секретное поручение.

На трапе их встретил вахтенный помощник капитана.

— Что вам угодно?

— Мы желаем поговорить с вашим капитаном, мистером Гролем, — последовал ответ.

— Идите за мной.

Вахтенный повел их между рядами ящиков и тюков.

Миновав машинное отделение, он почтительно остановился у двери рубки и пригласил незнакомцев в каюту.

Капитан сидел у открытого окна рубки и спокойно курил огромную сигару.

— Чем могу служить? — спросил он при виде посетителей.

— Мы узнали в таможне, что вы завтра поднимаете якорь и уходите на Суэц.

— All right! — сказал капитан.

— Хотя ваш пароход не занимается пассажирским транспортом, все же мы просили бы вас довезти нас до Порт-Саида.

— Господа, у меня лишних кают нет, но если вы согласны довольствоваться палубным навесом, то пожалуйста, хотя, откровенно говоря, вам бы лучше дождаться пассажирского парохода японско-британского общества, который отойдет в конце этой недели.

— Нет, мы покорнейше просили бы не отказать нам в этой услуге, — возразил один из офицеров, — и мы заранее соглашаемся на те условия, которые вы нам поставите.

Капитан лукаво улыбнулся.

— Возьму с вас по шести фунтов, — улыбаясь, сказал он. — Это недорого?

— Нисколько, — воскликнули посетители.

— В таком случае, не опоздайте и с вещами приезжайте сегодня же с вечера, так как с зарей выхожу в море.

Капитан и посетители ударили по рукам и тем же путем вернулись к трапу.

Вскоре в рубку вошел вахтенный, доложивший капитану, что посетители благополучно отбыли.

— Это три пассажира до Порт-Саида. Поместите их где-нибудь под навесом.

— Есть! — ответил вахтенный.

Увидя, что вахтенный не уходит, капитан вопросительно взглянул на него.

— В чем дело, Вилли? — спросил капитан удивленно.

— Господин капитан, я считаю своим долгом обратить ваше внимание на этих японцев. Я их видел в форме японских офицеров в приморском чайном доме, где они расспрашивали одного из здешних лоцманов о Порт-Саиде.

— Что же из этого следует?

— Должно быть, они очень богаты, — заметил вахтенный, — так как гейшам платили английским золотом, а лоцману дали фунт стерлингов.

— Тем лучше для нас, пусть они нам платят за продовольствие таким же золотом; нам оно пригодится, — смеясь, добавил капитан.

Вахтенный замялся.

— Господин капитан, эти пассажиры едут с какой-нибудь военной целью, о чем в Порт-Саиде придется предупредить наши военные суда. Не пробираются ли они в Гибралтар или в другие английские укрепления?

— На здоровье. Взять их на борт нам все таки выгодно, — сказал капитан и вместе с вахтенным вышел, направляясь к лебедкам.

Судовая команда энергично работала, готовясь к путешествию.

Крики команды сменялись грузными ударами падающих в трюм ящиков и тюков.

XXXI. Нападение

На всем протяжении набережной Орсе в шесть часов утра царила тишина.

Аристократические отели этой роскошной набережной не проявляли в столь раннее время дня никаких признаков жизни.

Лишь изредка по панели виднелись рабочие, пробираясь на фабрики и заводы. Не слышно было ни шума колес, ни громкого говора, ни хлопанья бичей.

Но вот из-за угла показались четыре человека маленького роста в рабочих блузах. Они остановились у дома № 31, принадлежащего барону Муррею.

Блузники о чем-то совещались.

К ним подошли еще двое в таких же блузах.

Поговорив некоторое время, двое вошли в подворотье № 31, двое других спрятались за решеткой строящегося № 83 и, наконец, двое остальных по одиночке стали ходить по набережной взад и вперед.

Издалека донесся стук копыт.

Подъезжал экипаж на резиновых шинах.

В это же время с противоположной стороны навстречу карете показался английский доккарт.

Момент и… и доккарт преградил карете дорогу.

— Ошалел, что ли? — крикнул кучер кареты. — Дорогу! Saligot!

Из кареты выскочил барон.

— Что это за безобразие? Не умеете править, — крикнул он господину в синих очках, сидевшему на доккарте.

В мгновение ока выбежавшие с разных сторон шесть человек в блузах набросились на барона и сбили его с ног.

При виде этой картины Хризанта упала в обморок.

Двое рабочих вскочили к ней в карету и приказали кучеру повернуть.

— Вы в наших руках, — сказали по-японски мнимые рабочие принцессе.

Два дула шестиствольных браунингов смотрели на Хризанту из рук шпионов.

Она хотела вскрикнуть, но один из шпионов заткнул ей рот шелковым платком, а другой моментально связал ей руки.

Карета с опущенными занавесками мчалась с неимоверной быстротой.

Принцесса лишилась чувств.

XXXII. На авеню Марсо

Авеню Марсо неожиданно огласилась шумом подъезжавших к посольству экипажей.

Подъехала карета, из которой бережно вынесли принцессу, находившуюся в полузабытье.

За каретой подъехал доккарт.

Пленницу внесли в кабинет посла.

— Доложите сейчас послу, что привезли принцессу, — промолвил брюнет, соскочивший с доккарта и поспешно вошедший в кабинет вслед за шпионами, несшими принцессу.

Посол в первый момент не мог сообразить, что ему говорил камердинер.

— Кого привезли… зачем, когда? — спросил он с удивлением.

— Ее высочество принцессу Коматсу, — почти крикнул камердинер.

Посол вскочил и сел в кровати, глядя бессмысленными, мутными, сонными глазами.

В комнате царил полумрак.

Камердинер подошел к окну и одним движением руки приподнял обе шторы.

Тут только, под влиянием яркого света наступившего дня, посол пришел в себя.

— Ее привезли? Молодцы! — говорил он. — Скорее одеваться.

— Но принцесса в обмороке, у нее заткнут рот. Ваш Ямато, кажется, уже перестарался, — пробрюзжал старик-камердинер, угрюмо и вопросительно глядя на своего господина. — Не позвать ли доктора?

— Подождите, я сейчас встану.

Камердинер принялся помогать послу одеваться.

Никогда еще посол так не торопился, как теперь.

Одевшись, он побежал в кабинет.

Хризанта лежала все в той же позе на диване. Веки ее с чудными, длинными ресницами слегка вздрагивали и эта дрожь каждый раз передавалась всему телу.

Правая рука принцессы беспомощно повисла. Грудь слегка была обнажена, так как в порыве борьбы в карете крючки лифа расстегнулись.

Можно было заметить трепетное биение молодого сердца.

— Дайте сюда нашатыря, — сказал посол, обращаясь к камердинеру.

— Благодарю вас, Ямато, за вашу услугу, — начал он, увлекая Ямато в чудную нишу аванзалы. — Расскажите, как это случилось?

Ямато с самодовольным видом рассказал, как ему удалось осуществить смелый план.

— Благодарю вас еще раз, — проговорил посол, пожимая руку Ямато.

— А принцесса не будет на нас жаловаться?

— Пусть себе жалуется, мы исполняем предписание…

— Вот спирт, — сказал камердинер, подавая послу элегантный золоченый флакон.

Посол вернулся в кабинет.

Подойдя к Хризанте, он поднес к ее лицу флакон.

Принцесса вздрогнула всем телом и медленно подняла веки.

Когда ее взор остановился на Ямато, ее лицо приняло страдальческое выражение, на ресницах сверкнули слезы.

— Дайте воды, воды скорей, — крикнул посол.

Принесли сифон.

— Успокойтесь, принцесса, — начал посол. — С вами ничего дурного не будет! Его величество микадо, согласно просьбе, вернее, последней воле вашего покойного брата, приказал вам вернуться на родину.

— Я не хочу, я не могу уехать отсюда, — сквозь слезы возразила Хризанта.

И, как бы опомнившись, поднялась и окинула комнату диким беспокойным взором.

— Где барон, где он?.. Вы его убили… разбойники, убийцы, кровопийцы… пустите меня…

Принцесса бросилась к выходу.

Ей преградил путь Ямато.

— Негодяй! — крикнула Хризанта, с поднятыми руками бросаясь на Ямато.

Тот быстрым движением уклонился от удара.

— Успокойтесь, принцесса, барон жив и невредим! Его только связали для того, чтобы он не мешал нам исполнить высочайший приказ.

— Где он, где он? — кричала Хризанта, ломая руки.

— Принцесса, вам не следует забывать вашего высокого происхождения, также и того, что барон вас компрометирует.

— Оставьте меня в покое с вашими нравоучениями. Я хочу видеть барона. Мне его надо видеть…

Она громко рыдая, бросилась на диван.

Ямато подошел к послу и что-то ему шепнул на ухо.

— Успокойтесь, ваше высочество, я постараюсь устроить свидание с ним!

Хризанта горько заплакала.

Ямато, стоя рядом с послом, в почтительной позе ожидал его распоряжений.

— Я уступлю принцессе свою спальню, — сказал посол камердинеру, — а меня вы устройте где-нибудь в комнатах для почетных гостей.

Затем посол снова обратился к Хризанте.

— Ваше высочество, быть может, вам более понравится помещение для почетных гостей, а не моя спальня? Это зависит вполне от вас.

— Позовите сейчас барона или пустите меня к нему, — продолжала настаивать Хризанта, волнуясь.

— Принцесса, ваша настойчивость в данном случае не совсем удобна! Об этом мы с вами поговорим наедине.

Хризанта, не обращая внимания на слова посла, продолжала рыдать.

— Уходите! — сказал посол, обращаясь ко всем присутствующим.

Все вышли из комнаты, оставив наедине посла с рыдающей принцессой.

— Мы теперь одни. Успокойтесь, будем говорить с вами спокойно, по-товарищески. Вы любите барона, он любит вас. Он может жениться и должен это сделать, если на то согласится микадо. Не правда ли?

Хризанта притихла. Вкрадчивый голос посла и его ласковые слова произвели свое впечатление.

— Вы будьте спокойны, поживите у меня денек-другой и мы тогда все постараемся устроить к общему удовольствию, но главное — мы должны в точности исполнить волю нашего монарха.

Хризанта перестала плакать и умоляюще взглянула на посла.

— Ну, вот, так. Вы теперь немножко успокоились.

— Где барон? Когда я его увижу?

— Не знаю.

У посла блеснула демоническая мысль.

— Вот что, принцесса, напишите ему сейчас письмо, пригласите сюда. Я ничего против этого не имею и даже не буду подслушивать вашего соловьиного дуэта, — с улыбкой закончил посол.

— Это хорошо, это отлично, это замечательно! — крикнула она. — Вы не шутите, вы, правда, так добры!

И Хризанта умильно и доверчиво взглянула на посла.

— Нисколько, принцесса. Вот бумага, чернила, перо. Пишите, а я пока оставлю вас на полчаса.

Посол вышел на площадку лестницы, приказав следить за принцессой.

Долго писала принцесса.

БИБЛИОГРАФИЯ

Роман графа Амори (И. П. Рапгофа) «Тайны японского двора» печатается по изданию: СПб., тип. В. В. Комарова, 1904 в современной орфографии.

notes

Примечания

1

Агенты-провокаторы (фр.). (Прим. изд.).

2

Кавасы — здесь: вооруженная охрана; от турецк. «кавас», означающего жандарма или полиейского, приставленного к иностранному посольству (Прим. изд,).

3

Здесь: прислужница, компаньонка (Прим. изд.).

4

Сиденье, на котором сидящие располагаются спина к спине (фр.). (Прим. изд,).

5

Козетки (фр.). (Прим. изд.).

6

Складчатые (фр.). (Прим. изд.).

7

Древнеримский полководец Квинт Фабий, прозванный «Кунктатором» (медлительным). Его «фабианская» тактика военных действий сыграла исключительную роль во Второй Пунической войне (Прим. изд.).