Annotation

Оченков Иван Валерьевич

Оченков Иван Валерьевич

Смоленский поход

Зимний день короток, а путь впереди далекий. Потому встать надо затемно, усердно помолиться чтобы господь не оставил в дороге своим заступничеством и отправляться в путь. Подниматься Федьке не хотелось, потому как пришел он поздно, но в дядином доме это не у родной матушки и пожалеть его никто не собирался. Так что все что он успел, это перекрестить лоб и, схватив краюху хлеба со стола, по быстрому одеться и запрыгнуть на сани. Дядя Ефим посмотрел строго, но ругаться на сей раз не стал, а накрыл Федьку полой тулупа и крикнул: - "С богом!" Маленький обоз тронулся. Дядина жена привычно завыла, провожая хозяина. Федька знал, что едва они скроются за околицей, тетушкины слезы высохнут и она, взявшись за неисчислимые хозяйственные дела, забудет об уехавшем муже до самого вечера.

Федор Панин был сиротой, мать его умерла едва он родился, а отец еще осенью погиб в ополчении, выгоняя ляхов из Москвы. Об этом ему рассказал дядя Ефим, вернувшись из похода. Строго говоря, никаким дядей он Федьке не был. Просто жили два боярских сына по соседству, иной раз водили хлеб-соль, да нередко правили службу вместе. А когда усадьбу Федькиного отца сожгли лихие люди в смуту, парня приютили в семье Ефима. Нахлебником тот, впрочем, не был, ибо присматривал дядя не только за Федей, но и за поместьем его отца. Впрочем, и сам он сызмальства неплохо стреляя из лука, был добытчиком. Да чего там, лисий воротник на теткиной шубе не сам собой появился, да и бобровые шапки на дяде Ефиме и самом Федоре не с неба упали.

Сейчас дядька Ефим ехал на службу. На санях помимо его самого, Федьки и боевых холопов лежал припас, а боевые кони шли следом привязанные к саням чомбурами*.

- Оно конечно рано тебе в новики, - рассуждал дядя Ефим, - да куда деваться? Отец погиб, того и гляди поместье кому другому отдадут, а так, глядишь, за тобой останется. Сброю** да коня я тебе привез, покажешься полковому боярину не хуже других. Оно конечно, надо бы тебе еще и трех холопов боевых выставить, да где же их столько взять? Хотя и так ладно будет. Многие дворяне и дети боярские, только что не босиком в ополчении были. Ни оружия, ни брони справной, не говоря уж о конях, а ты же все-таки и в кольчуге будешь и с луком и с саблею.

Дядя Ефим был кругом прав, пятнадцатилетний Федька был довольно росл и крепок для своего возраста и вполне мог справлять государеву службу. Кроме того боярский сын привез сироте доспехи и оружие его отца, которые, Федька это хорошо понимал, мог бы оставить себе. Так что как ни крути, а дядя Ефим был ему благодетелем, потому что без коня и кольчуги не поверстаться. Разве в стрельцы возьмут, что боярским детям уж совсем невместно.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Чомбур - ремень предназначенный для привязывания лошадей.

**Сброя - здесь военное снаряжение, доспех.

Сани на ухабе ощутимо тряхнуло и совсем было заклевавший носом под монотонный говор дяди новик встрепенулся и захлопав глазами стал озираться.

- Тут на дорогу бывает лоси выходят, сам следы не раз видал, - проговорил Федька вопросительно глядя на Ефима.

- Так натяни тетиву, чтобы наготове быть, - согласился тот и велел холопам, - а ну-ка придержите коней ребятки, пусть Федька лук наладит, заминка невелика, а при удаче с мясом будем.

Федька с готовностью откинул полу шубы, вытащил свое излюбленное оружие и, зажав ногами, нижнее плечо лука, стал натягивать тетиву.

- Эх, после такого похода нам бы и не в очередь, - продолжал рассуждать Ефим после того как сани снова тронулись, - да оскудела земля после смуты, а государь собрался Смоленск у ляхов отвоевывать и повелел смотр поместной коннице устроить. Вот и придется опять от хозяйства отрываться и идти с холопами в поход.

Боевых холопов у дяди Ефима было трое, да еще один Федькиного отца. Двое Истома и Пахом уже не раз ходили со своим хозяином в походы и ратное дело знали, а вот Семка, молодой паренек чуть старше Федьки одел военную сброю в первый раз. Кольчуги на него впрочем, не нашлось, и снарядили его в плотный тягиляй* с нашитыми там и сям железными пластинами. В такой же тягиляй был одет и Федькин холоп Лукьян. Он был постарше Семки с Федькой и участвовал в походе ополчения на Москву вместе с Федькиным отцом и именно он вытащил его едва живого из свалки, после того как боярского сына срубил какой-то целиком закованный в железную бронь литвинский боярин. Впрочем, это не помогло Федькиному отцу, и после боя он отдал богу душу едва успев наказать Ефиму и Лукьяну сберечь единственного сына. Федька, посмотрев на Лукьяна, невольно скосил глаза на собственное снаряжение. В мешке подле него лежала отцовская кольчуга скованная из плоских колец закрывавшая все тело и руки до локтей и спускавшаяся до середины бедер. Как объяснял ему дядя Ефим была бы кольчуга подлиннее называлась бы байданой, а так только полубайданьем. Там же лежал шлем и наручни, вещь совершенно необходимая в сече. К широкому поясу новика, набранному из железных пластин была прицеплена тяжелая отцовская сабля в простых ножнах и чекан - здоровый железный молоток с острым клювом предназначенный проламывать прочные панцири вражеских ратников. А под руками лежал саадак** с луком и полным стрел колчаном. Лук был предметом гордости Феди, тяжелый составной, склеенный из слоев рога и дерева. Это был подарок отца, заметившего, что отпрыск удачлив в охоте и перестрелял всех зайцев в округе. На первых порах отрок не мог даже натянуть тетиву, но прилежно занимаясь, настолько овладел грозным оружием что стал бить бобров и лис без промаха попадая им в голову тупыми, чтобы не портить шкурку, стрелами.

- Коли все ладно будет, - не прекращал свой монолог дядька Ефим, - то так и быть отдам за тебя Фроську! Ну, а чего, ты нам не чужой, а коли выйдет с тебя толк, так чего бы и породниться?

Надобно сказать, что тема эта была для Ефима больная. Так уж случилось, что жена его исправно рожала ему дочерей и лишь последний ребенок оказался мальчиком. Впрочем, Мишка, так назвал сына Ефим, был еще очень мал, а четыре дочери подрастали и обещали скоро стать невестами и разорить родителя на приданном. Старшая Ефросинья была ровесницей Федьки и была по понятиям родителей вполне взрослой для замужества, вот только женихов вокруг не наблюдалось. И то сказать, круто смута прошлась по Руси, кто погиб, кого в полон угнали, кто и вовсе неизвестно куда делся.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Тягиляй. - самый дешевый доспех из стеганной в несколько слоев ткани, подбитый ватой или пенькой.

**Саадак - набор вооружения из лука и стрел, сами стрелы хранились в колчане или туле, а лук в отдельном футляре - налучье.

Так что Федька был вполне подходящим женихом, особенно если отцовское поместье за ним останется. Мысль же что у сироты может быть на этот счет свое мнение к Ефиму и в голову не пришла. Федор же помалкивал и виду не подавал что в округлившейся и, чего уж там, похорошевшей Ефросинье видит скорее сестру, а не будущую жену. Хотя, конечное дело, против воли опекуна не попрешь, а только сердцу ведь не прикажешь. Так уж приключилось с новиком, что пришла беда откуда не ждали. Еще летом, когда в церкви шел молебен о ниспослании одоления над безбожным супостатом, заприметил новик, молившийся вместе с семейством Лемешевых, так прозывались его опекуны, пригожую девицу стоящую подле совсем старой уж боярыни, и пропало сердце молодецкое. Тетка Лукерья заметив интерес парня пояснила ему после церкви что это старая боярыня из рода Вельяминовых, некогда сильного и знатного, а ныне совсем захиревшего. От многочисленных и богатых вотчин осталась у них одна лишь деревенька в семи верстах, в которой она и проживает вместе со своей племянницей, единственной уцелевшей из всей ее многолюдной когда-то родни.

- А девица-то сия, - продолжала тетка, - сказывают, горда вельми и своенравна. Люди говорят, грамоту знает и книги читать любит, а на что оно бабе-то? Хоть за князя, выйди, хоть за боярина, хоть за сына боярского, а доля-то у бабы все одно бабья!

- И что же, они совсем одни живут? - спросил, не утерпев новик.

- Что Феденька, али приглянулась девица? - Пропела певучим голосом вредная Фроська и все сестры дружно засмеялись над сконфузившимся парнем.

- Цыц вы оглашенные! - строго прикрикнула на дочек мать и продолжила - одни Федя. Сказывали люди, что у брата боярыни окольничего Ивана Дмитриевича был кроме Аленушки еще и сын старший, да сгинул где-то.

Так ее Алена зовут, сообразил Федька, но вслух ничего говорить не стал, чтобы не нарваться снова на ехидство Ефросиньи. С тех пор настала у парня на душе такая болезнь от которой и снадобий не хочется. Целыми днями, сказавшись, что ушел на охоту, кружил он вокруг Вельяминовки в надежде увидеть Алену. Дворня скоро заметила Федьку и за малым делом не спустили на него собак, но он, поняв, что обнаружен, пустился наутек.

Познакомится ему все же удалось когда боярышня пошла вместе с деревенскими девками по малину. Как это не редко бывает, хохочущим неизвестно от чего девушкам внезапно почудилось, что в кустах сидит какой-то зверь, и они с визгом кинулись в разные стороны. Единственная кто сохранила хладнокровие была Алена, внезапно выхватившая откуда-то небольшой, но ладный пистоль и направившая его на кусты. Федьке, который собственно и был этим зверем, пришлось снять с себя шкуру подстреленного еще по зиме волка и крикнуть девушке.

- Не стреляй скаженная, подстрелишь еще!

- И подстрелю! - подтвердила Алена, - ты почто озоруешь?

- Пошутить хотел, - вздохнул Федька.

- Дурак! - заявила ему девица.

-Дурак, - обреченно согласился он и тут же добавил, - а меня Федей зовут.

- Знаю, - усмехнулась она ему в ответ.

- Откуда?

- Да дворовые тебя признали еще давеча, когда ты вокруг терема нашего кружил.

- Понятно.

- Слышь, понятливый, не ходи здесь более! Другой раз разбираться не буду, пальну.

- А ты умеешь?

- Хочешь спытать?

Испытывать, как девушка стреляет, Федька не захотел, но ходить не перестал. Заметив, что живут обедневшие бояре не слишком гладко, стал заносить то зайца, то подстреленного глухаря. Оставит на крыльце и деру. Охотник он был удачливый, так что добычи ему хватало. Так продолжалось до конца лета, когда внезапно в Вельяминовку нежданно-негаданно нагрянул вернувшийся с чужбины, где был в плену, брат Алены - Никита Вельяминов. Да как нагрянул, иные возвращались после плена убогие, да калеченые, бывало, что и в рубище с чужого плеча, а он приехал разодетый в богатый кафтан на заморский манер, на хорошем коне да вместе с двумя сотнями ратных так хорошо снаряженных, что и царю впору, не то что боярину. Сказывали что, будучи на чужбине, Никита сумел попасть в войско заморского королевича, да так ему хорошо служил, что тот наградил его казною без меры и отпустил на родину наказав биться с ляхами и литвой. В ополчении Вельяминов сразу стал большим человеком, шутка ли две сотни кованой рати привести. Вскоре после приезда боярича жизнь в Вельяминовке круто переменилась. Вокруг начавшего ветшать терема появился крепкий тын, а сторожили его вместо древних старцев молодые и дюжие холопы. Ходить кругом стало небезопасно, а в Федькиных поминках*очевидно нужды уже не было.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Поминок - подарок. (Устар.)

С тех пор видел Федор Алену только в церкви. Боярышня приоделась и ходила теперь не в простеньком сарафане, а в красивом атласном летнике* и душегрее. На ногах у нее вместо поршней** были красные сапожки, а на девичьем уборе*** блестел скатный жемчуг. Помимо тетушки, сильно сдавшей в последнее время, рядом с ней всегда были мамки и другая прислуга, так что и подойти к такой красоте Федору было немыслимо. Только в последний вечер перед отъездом, парень, набравшись духом, попытался пробраться к знакомому терему, чтобы перед разлукой хоть одним глазком взглянуть на лишившую его покоя девицу, но ничего кроме конфуза из этого не вышло, потому как, сторожа его заметили и подняли тревогу, отчего парню пришлось бежать как зайцу застигнутому собаками. Именно поэтому новик явился домой поздно, выспался плохо и сейчас согревшись под шубой придремывал, слушая в пол уха негромкий говор дядьки Ефима.

Из состояния полудремы Федьку вырвал резкий громкий свист. Открыв глаза новик недоуменно увидел как огромная ель, скрипя падает сверху и неизбежно придавила бы его, но дядька Ефим мгновенно сообразивший в чем дело выпихнул его из саней вместе с саадаком, и выпрыгнул с другой стороны сам на лету выхватывая из ножен саблю. Угодивший в сугроб лицом новик мгновенно проснулся и увидел как к их маленькому обозу со всех сторон бегут какие-то непонятные мужики с дубьем в руках. Некоторые из них, впрочем, были снаряжены не хуже чем Федька с Ефимом и размахивали не ослопами****, а саблями и рогатинами. Новик, поначалу, тоже пытался схватиться за саблю, но как видно при падении пояс сбился на бок и никак не получалось схватить ее за рукоять. А между тем, один из татей увидев запутавшегося в своей сброе новика, кинулся на него размахивая здоровенным дрыном. Внутри у парня похолодело, но вместе с тем в голове возникла небывалая ясность ума, и Федька не делая более ни одного лишнего движения, вынул из саадака лук по счастливой случайности готовый к бою. Вскинув свое оружие, новик одновременно с этим выхватил из колчана стрелу и, оттянув тетиву до уха, пустил ее в нападавшего и тут же повалился набок, спасаясь от его дубины. Над головой парня со свистом пронеслось орудие разбойника недоуменно смотрящего на стрелу пробившего его грудь. Постояв еще немного, тать неловко завалился на спину и, выгнув в страшной конвульсии спину, затих. Но окончательно пришедший в себя Федька уже не смотрел на него, а встав на одно колено, пускал одну за другой стрелы в разбойников, выбирая бездоспешных.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Летник - род платья.

**Поршни - обувь из сыромятной кожи.

***Убор - украшения.

****Ослоп - дубина. (устар.)

Впрочем, бой продолжался недолго, дядька Ефим с холопами ожесточенно рубился с татями, когда снова раздался громкий свист и разбойники резко как по команде бросились врассыпную и исчезли в лесу, оставив на снегу своих побитых. Ратники недоуменно оглядывались, ожидая нового подвоха, но ничего не происходило. Наконец Истома, прислушавшись, произнес: - "Мнится мне, скачет кто-то". И действительно скоро всем стал слышен шум скачущих всадников, а затем показались несколько десятков конных ратников, окруживших место побоища. Главным у подскакавших ратников, как ни странно, был одетый в тулуп поверх рясы, монах с густой ухоженной бородой и властным взглядом. Встретившись с ним глазами, дядька Ефим вздрогнул и, стянув с головы шапку, поклонился.

- Здрав буди боярин...

- Иеромонах Мелентий перед тобой Ефим, - прервал боярского сына монах.

Ефим внимательно посмотрев на него покачал головой и, вздохнув, проговорил.

- Благослови отче.

Мелентий перекрестил Ефима и его ратников и посмотрев на Федьку хмыкнул.

- А новик что же в сброе запутался?

- Первый бой, отче, но не растерялся и взялся за лук, да пострелял татей немало, - заступился за Федьку дядька.

- Сын?

- Не мой, отче, Семки Панина, - отозвался Ефим и тут же отвечая на невысказанный вопрос пояснил, - погиб когда ополчение с Ходкевичем билось.

- Вот оно как, - вздохнул монах, - царство небесное православному воину. Ладно собирайтесь вместе поедем, а то шиши лесные обнаглели совсем - на ратников нападают.

Ефим с холопами оглядели друг друга, может поранен кто, а в горячке боя не заметили. Но все, слава богу, обошлось, и можно было продолжать путь. Федька тем временем собрал свои стрелы и наскоро обшарив тела татей собрался сесть в сани, но монах остановил его.

- Ну-ка парень садись ка на моего коня, а мне с твоим дядькой потолковать надобно.

Новик, не переча вскочил в седло настоящего боевого коня, на котором путешествовал святой отец и увеличившийся отряд тронулся в путь.

Во время привала заинтересовавшийся таинственным монахом Федька стал приставать с расспросами к дядьке Ефиму, но тот обычно словоохотливый почему-то отмалчивался, а что бы новик ему не надоедал нагрузил его всякой работой. Федькино любопытство от этого только раззуделось, и он зашел с другого бока. Рубя лапник вместе с дядиным холопом Истомой, он стал одолевать уже его. Старый ратник таиться не стал и рассказал новику, что Мелентий в былые времена был, ни много ни мало, вторым воеводой в полку, где служили Ефим и Федькин отец. Что потом случилось, и отчего воевода оказался в монастыре он не знал, да и парню посоветовал не выспрашивать. Дескать, много будешь знать - скоро состаришься. Дальнейшее путешествие проходило без приключений. Чем ближе к Москве, тем больше увеличивался их обоз от едущих на смотр боярских детей. Отряд получился большой и тут уже не только тати, но и сам гетман Ходкевич, случись ему оказаться рядом, десять раз подумал бы, прежде чем напасть. Федька все время оживленно вертел головой, то разглядывая новоприбывших, то желая рассмотреть величественные храмы и богатые боярские хоромы, о коих он был наслышан. Однако как прибывающие отовсюду ратники мало чем отличались от дядьки Ефима, так и пригороды Москвы не поражали воображения. Деревня она и есть деревня, разве что побольше чем Панино или Лемешевка. В саму столицу, впрочем, въехать сразу не получилось. Еще на заставе дворянам и детям боярским объявили государеву волю встать на Поганом поле и готовиться к смотру. Именно туда бояре с дьяками из разрядного приказа приедут смотреть, как помещики к службе государевой изготовились. Еще велено было на скудость и разорение не жаловаться, а показать себя лицом, великий государь де, знает о бедах земли русской и паче меры ни с кого не спросит, а исправно справляющих службу пожалует.

Готовясь ко сну новик спросил у дядьки Ефима отчего поле где они собрались называют поганым.

- Немчина тут какого-то собирались казнить, - отвечал ему он, запахиваясь плотнее в шубу, - сказывают грех он совершил великий, а какой неведомо. А в ту пору как раз ляхи в кремле сдались и немчина того на радостях помиловали, так он сам не смог с такой тягостью на душе жить и удавился. С той поры поле здешнее Поганым и зовут.

- Дядька Ефим, а ты царя видел? - продолжал расспрашивать неугомонный Федька.

- И ты завтра поглядишь, сказывают, как богомолья вернется, заедет на поместную конницу поглядеть. Спи давай, неслух!

На следующее после прибытия утро затрубили трубы и дворяне и дети боярские помолясь богу и, снарядившись, выехали на смотр. Вот тут Федору было на что посмотреть, многие помещики, еще вчера выглядевшие не лучше любого крестьянина, вытащили из сундуков богатые одежды и блестящие брони, сели на чистокровных аргамаков и красовались пред своими товарищами пышным видом. Другие напротив остались в чем были, надев поверх драных зипунов худые тягиляи оседлали неказистых лошаденок, а то и вовсе стояли пешими потупив взоры от стыда за свое убожество. Таких как дядька Ефим и Федька середняков было явное меньшинство. То есть не мало было тех, кто беднее и значительно больше таких ,что выглядели куда богаче.

Тут еще раз прогудели трубы, и на поле выехали несколько богато одетых бояр верхом в сопровождении закованных в железо ратников.

- Гляди ка, - пихнул Федьку кулаком в бок Ефим, - князь Пожарский сам приехал! Сказывали недужится ему, а вишь-ты не утерпел.

Новик во все глаза уставился на прославленного воеводу, но тот быстро проскакал мимо, окруженный со всех сторон свитой. Тем временем начался смотр, несколько бояр с дьяками, держащими в руках списки помещиков, стали по очереди выкликать проверяемых. Услышав свое имя, помещик выезжал вместе с холопами и предъявлял себя и свое снаряжение боярину, а дьяки записывали, все ли выставил государев ратник, что от него полагалось. Не вызванные еще, обратились в слух, пытаясь по обрывкам долетающих до них фраз определить строги ли проверяющие бояре и нельзя ли их разжалобить.

- Гляди-ка Федор, - скрипнул зубами дядька Ефим, - вон красуется сосед наш Телятевский, и сам оборужен справно и холопов привел в двое от положенного. А вот в ополчении я его что-то не упомню, всю смуту дома просидел и всегда так, как смотр, так он из первых, а как поход или еще что, так вечно или больным скажется или еще чего удумает! Поклонится аспид полковому боярину поминком справным, тут его служба и кончилась. Мнится мне, что вели ему боярин саблю достать, так не сможет, ибо приржавела!

После Телятевского выкликнули какого-то убогого боярского сына на худой крестьянской лошадке бездоспешного и с рогатиной. Хотя из-за дальнего расстояния слов его не было слышно, сразу стало понятно, что помещик жалуется на скудость и разорение, унижено кланяясь при этом.

- Вот еще чучело! - сплюнул Ефим, - оно конечно всякое бывает, но до такого разора дойти это еще постараться надо! К тому же помещиков на смотр не всех зараз вызывают, так что можно хоть у соседей или родни было сброю занять, чтобы показать себя. А там может война или поход какой, глядишь и разживешься.

Тут пришел черед дядьки Ефима и он велел Федьке с Лукьяном не отставать. Подъехав и поклонившись боярину они стали слушать дьяка нараспев читающего что он должен выставить на службу.

- А сыну боярскому Ефиму Лемешеву быть на службе на коне в кольчуге и при саадаке и сабле, а с ним трем холопам в тягиляях и шапках железных при саадаках и саблями.

- Эва как, да ты Ефим паче положенного привел, - одобрительно прогудел боярин.

- Нет, боярин, - почтительно отвечал ему помещик, - я привел сколько мне расписано, однако сам видишь вои мои в кольчугах, да и помимо саадаков еще и огненный бой есть. А отрок сей дружка моего Семки Панина, в ополчении живот положившего, сын. Приехал верстаться на службу снаряженный и с холопом.

- Погоди сын боярский! - перебил дядьку Ефима дьяк. - Семке Панину надлежит быть в железной броне с саадаком и саблей и тремя холопами.

- А новик тебе в чем? - окрысился вдруг на дьяка боярин, разве полубойдана тебе не бронь? А что холоп у него только один, так Семка и холопы его погибли, я сам в том деле был и все видел. А отрок, несмотря на скудость и сам снарядился и холопа привел.

- Нельзя государеву делу проруху допускать, - продолжал упорствовать дьяк, а ну как поход, а у Панина боевых холопов недостача?

- Это у тебя, чернильная твоя душа, недостача! А мы свои долги кровью платим, - строго глядя на не уступающего дьяка проговорил боярин.

Неизвестно сколько бы еще они проспорили, но вдруг раздался какой-то шум и по рядам пронеслось: - "Государь пожаловал"! Прямо напротив Федьки остановился небольшой возок разукрашенный узорами и письменами в окружении нарядных воинов в белых кафтанах, на белых же скакунах. Несколько бояр наперегонки кинулись к возку и, открыв дверцу, вывели под руки из него какого-то молодого человека в богатой шубе.

- Кланяйся, дурья твоя башка, царь! - почти прошипел на новика дядька Ефим и вместе со всеми повалился в ноги.

????---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Говорят, некоторым людям снятся хорошие добрые сны. Посмотрев эти сны, они просыпаются в прекрасном настроении и всем улыбаются. У меня иное дело, сны мне снятся всегда со значением, причем значение это не всегда понятно. Помню как-то матушка-герцогиня привиделась перед встречей и я смог ее узнать, а то бы конфуз приключился. Последнее время мне снится исключительно земский собор. Знать бы еще к чему? Может быть, чтобы намекнуть что все сделал не так? Не знаю. Но как говорится, делай что должно, и будь что будет!

Вообще-то я и так прекрасно помню все, что происходило на том соборе, но сны показывают мне все происходившее как бы со стороны. Вот Вельяминов тащит меня за руку к насмерть перепуганным боярам и митрополиту. Есть, конечно, люди и попроще, но они стараются жаться по краям и не отсвечивать. Вот дьяк объявляет собравшимся, что тянуть далее не получится и надо что-то решать. Бояре жмутся друг к другу и стараются сделать вид что их тут нет. Наконец Иван Никитич Романов не выдерживает и начинает говорить, постепенно возвышая голос почти до крика.

- Вот что люди, я вам скажу! Нет более времени думать, а посему предлагаю вам избрать на московский престол королевича Карла-Филипа! А покуда он из Швеции приедет, то пусть местоблюстителем царства побудет его родственник князь Иван Жигимонтович Мекленбургский. Он и воровским казакам нас в обиду не даст и державу не позволит разорять...

- Правильно, - начинают кричать сторонники шведского принца, и крик их постепенно подхватывают остальные, - Пусть царствует королевич, только сперва пусть православие примет!

- Послушайте меня, - поднимаю я руку, и шум мгновенно смолкает, - к великому моему горю, получил я известие о том что королевич тяжко заболел! Не ведаю, жив ли он сейчас, ибо от Стокгольма до Москвы путь не близкий. А потому король Шведский извещает вас, что брат его царем вам быть не сможет. О чем мне только что гонец его сообщил. Простите меня бояре и ты Владыко, не думал я так что дела сложатся...

Наступившая тишина настолько осязаема, что ее, кажется, можно резать ножом. Вот ко мне подходит с серьезным лицом Вельяминов и начинает что-то говорить... и тут я просыпаюсь от того что возок остановился. Открываются двери и мое царское величество под руки выводят из возка самые знатные из случившихся на поле бояр. После ночного бдения в монастыре спать хочется невозможно, но я стряхиваю с себя оцепенение. Сейчас бы снегом умыться, сразу бы полегчало, но невместно. Еще хочется погнать пинками обступивших меня бояр, но тоже нельзя. Пока нельзя.

- Коня!

- Коня государю! - кричит во все горло Никита Вельяминов и мне подводят статного аргамака.

Расстегнув богатую соболью шубу крытую драгоценной парчой, вскакиваю в седло, проигнорировав пытавшихся меня подсадить бояр. На коне я чувствую себя куда лучше, чем в наглухо закрытом от внешнего мира возке. То есть в нем, конечно, имеются окошки, но они забраны тканью сквозь которую ничего толком не видно, а открывать занавески невместно, да и самому не хочется смотреть на мир украдкой. Вместо привычного рейтарского камзола на мне теперь надет нарядный зипун из тонкого сукна подбитый ради холодного времени мехом. Одежду теперь хочешь-не хочешь надо носить русскую, но это полбеды. Отвечающие за мое платье постельничьи и стряпчие так и норовят одеть своего царя как попугая. Перед поездкой в монастырь мне на полном серьезе предлагали сочетание из ярко-желтого зипуна, небесно-голубых портов, красных сапог и все это с зеленым шелковым поясом и красной же шапкой. Причем все это хозяйство максимально украшено золотым шитьем и прочими излишествами. Пришлось сдвинуть брови и строго глядя на ставшего главой постельничьего приказа Шереметьева напомнить ему, что еду я не куда-то, а на богомолье. Только так удалось настоять на более скромном варианте, выдержанном в темных тонах. Вообще, конечно, лучше Шереметьева на это место никого не найти. Сидя вместе с поляками в осажденном кремле он сделал все, что бы сохранить царские сокровища и вполне в этом преуспел. Кроме того именно он руководил поисками того что ляхи припрятали перед сдачей и тоже много чего нашел. К вящему моему сожалению сохранил он и немалое количество царских носильных вещей, оставшихся от прежних самодержцев, которые перманентно пытается на меня напялить. По хорошему, вещи царю должны шить новые и никому другому их носить не полагается, кроме, разве что, какого-то количества специально сшитых кафтанов и шуб предназначенных для награждения особо отличившихся. Однако молодой государь скромен и бережлив и сразу повелел копеечку экономить и на пустяки не тратить.

Вскочив на коня, делаю знак своему телохранителю Корнилию, и он цепляет на меня пояс со шпагой. Что делать без оружия я чувствую себя голым, а на царской парадной одежде даже мест для него не предусмотрено. Разве что пистолет хорошо прятать. Шереметьев, правда, пытался выделить мне на такой случай парадную саблю с рукоятью и ножнами, богато украшенными золотом и буквально усыпанными драгоценными камнями, но я заявил что шпага моя есть подарок короля Густава Адольфа, а потому здесь вам не тут. Подарок царствующего монарха это дело серьезное и от меня отстали.

- Вставайте, а то чего доброго простудитесь, - командую окружающим застывшим в снегу, - все ли ладно с ратниками?

- По-всякому государь, - степенно отвечает мне Пожарский, - оскудел нынче народ. Кто пришел снаряженный как положено, а кто и наг и бос.

- Да что-то совсем голых, я не вижу.

- А вот князь Телятевский вдвое больше людей конных, да оружных привел против положенного ему, - встревает в разговор дьяк разрядного приказа, сын же боярский Панин всего одного холопа вместо трех представил.

Первое время меня удивляло, что всеми делами в приказах ведают дьяки, а не вовсе бояре или окольничие, поставленные ими руководить. Как оказалось, бояре в приказах осуществляют судебную власть, то есть решают тяжбы между людьми находящимися в их ведении. А всю канцелярскую работу ведут дьяки и подчиненные им подьячие. Ведут, кстати, как бог на душу положит. Никаких нормативных актов не существует в природе, и чиновники ведут дела в меру своего разумения. Писаных законов тоже почти нет, кроме разве что судебника принятого шестьдесят лет назад стоглавым собором. Вообще, система управления государством очень запутанная и неповоротливая, а за время смуты пришедшая в совершенный упадок. По-хорошему, надо бы разогнать всех к чертовой матери, но во первых других взять негде, а во вторых я сам пока тут на птичьих правах. Выслушав ябеду дьяка, внимательно смотрю на боярина делавшего осмотр помещикам.

- Дозволь молвить великий государь, - тут же отзывается тот и, дождавшись кивка, продолжает, - новик сей первый раз приехал верстаться на службу, а отец его Семка Панин погиб в ополчении вместе с холопами.

Уже другими глазами разглядываю боярского сына, уставившегося на меня во все глаза. Судя по лицу лет ему не более шестнадцати, ибо бороду еще не бреет, (хотя их русские пока вообще не бреют) выглядит довольно крепким и жилистым, однако кольчуга на его юношеской фигуре откровенно висит. К седлу его прикреплен саадак. Эх, надобно поместную конницу перевооружать огненным боем, но денег у дворян и боярских детей нет, а у меня и подавно.

- Луком владеешь ли вьюнош?

- Владею государь.

- Ну, покажи, - и показываю на столб оставшийся напоминанием о печальной судьбе Золтана Енеке.

Парень тут же вынимает из саадака налучье и достает неожиданно очень хороший и дорогой боевой лук. Споро натянув тетиву, вопросительно смотрит на меня и после кивка одна за другой пускает три стрелы, которые вонзаются в столб одна рядом с другой. Увидев ловкость показанную новиком, окружающие разражаются радостными криками.

- Изрядно, а на скаку эдак сможешь?

- Смогу, государь.

- Охотник?

- Да.

- Следы, поди, умеешь читать?

- Умею, государь

- Грамотен?

- Да, государь, - с некоторой заминкой отвечает новик.

- Что на моем возке написано?

В глазах парня на секунду замирает отчаяние, но потом он бойко отвечает, что там написан титул моего царского величества.

- Ну, ты посмотри какой способный вьноша! - восклицаю я, и обращаюсь к Корнилию, - видал, какие самородки по тверским лесам прячутся. Приглядись хорошенько, может и сгодится в твою сотню?

- Сгодится, отчего же не сгодится, - степенно отвечает Корнилий.

Я повелел бывшему лисовчику собрать сколько сможет ловких людей для проведения разведки и выполнения различных щекотливых поручений. Дело это не простое, Михальский хоть и мой телохранитель и пожалован мною в благородное мекленбургское дворянство, но для русских человек почти безродный и добром ему под команду никто не пойдет, разве казаки. Но казаки люди себе на уме и нанимаются целыми станицами, да и изменяют точно так же, так что не для всякого дела годятся. А набрать да обучить боевых холопов у Корнилия нет ни времени, ни возможности.

- Решено, отрока сего поверстать на службу в дети боярские и батюшкино поместье оставить за ним, ради того что положил отец его свой живот за отечество. А пока пусть послужит в сотне Михальского. Бесчестья в том нет никакого, ибо Корнилий Михальский мой телохранитель. Покажет себя, пожалую в жильцы, а там, глядишь и в полк Вельяминова попадет.

Стоящий рядом с новиком боярский сын недовольно хмурится, но возражать не смеет, парень же кланяясь, благодарит. Подхожу ближе и, поманив пальцем к себе шепчу: - А написано на моем возке, "Если с нами бог, то кто же на ны!" За то, что боек, хвалю, а будешь еще царю врать, не помилую! Внял ли? А грамоте чтобы научился!

Оставив покрасневшего как алый мак Панина подхожу к дьяку и, поддавшись наитию, спрашиваю:

- А что князь Телятьевский только на смотры холопов боевых с излишком приводит, или в походы так же? Сколько он людей в ополчение привел?

Сконфузившийся дьяк пытается отговориться неведеньем, но Пожарский усмехнувшись говорит как рубит:

- А не было его в ополчении и вовсе!

- Эва как! Ладно, то дело прошлое, однако запомни Дмитрий Тимофеевич, коли Телятевский, когда на Смоленск пойдем, в нетях скажется - останется без поместий, а если из войска сбежит, то и без головы. Попомни, мое слово твердое.

После смотра мы верхом мчимся в кремль, распугивая прохожих. Возок не спеша трясется за нами. Я в него садиться отказался наотрез, сказавшись, что помру от голода, если буду ехать в нем.

Поесть русскому царю не такая простая задача. Во первых одному садиться за стол совершенно невместно. Сесть со своими ближниками как раньше, тоже нельзя, будет смертельная обида боярству. Боярская дума теперь для меня больше чем семья. С ними я ем, хожу в баню, молюсь. Слава богу, хоть сплю один, хотя думцы, как правило, спят неподалеку, особенно днем. Дневной сон, вообще статья особая. Пропустить его никак нельзя, на этом Лжедмитрий I и прогорел. Впрочем, он, очевидно, манкировал многочисленными молебнами, в которых должен участвовать православный государь и потому, стервец этакий, не уставал. Я же часто и густо к послеобеденному времени просто валюсь с ног. Подремать, впрочем, не всегда удается поскольку времени катастрофически не хватает и я, запершись в царской опочивальне, читаю отчеты присланные из приказов, делая для себя пометки. Лучше всех из моих приближенных к этим обстоятельствам приспособился Вельяминов. Он стал моим кравчим и во время обеда следит чтобы стольники своевременно подавали блюда и лично обносит всех напитками. Он же подсказывает мне кого из бояр, каким блюдом следует угостить, чтобы показать благоволение или, напротив, проигнорировать раздачей, дабы намекнуть на неудовольствие. Для меня это темный лес и без Никиты я тут как без рук, так что бывший шведский полоняник метит прямиком в ближние бояре.

Утолив голод я, натянув на лицо благожелательную улыбку, наблюдаю за жрущими в три горла боярами и тихонько беседую со своим кравчим, потягивая из кубка напиток. Все уверены что у меня там дорогое фряжское вино, каким я потчую своих бояр, но на самом деле там клюквенный морс. Припомнив, что многие из членов царской семьи страдали от цинги, я велел давать мне этот напиток. Сахар в России еще не изготавливают, так что вкус у моего напитка ужасно кислый. Но я понемногу отхлебываю из кубка тренируясь держать улыбку, когда улыбаться не хочется совершенно.

- Государь, а что ты давеча о моем полку говорил? - вполголоса спрашивает Вельяминов, видя что я сыт.

- Что слышал, велю твой регимент* развернуть в рейтарский полк из пяти эскадронов по две роты в сто человек в каждом. Командиров для эскадронов и рот сам выберешь, да мне потом доложишь. Наберешь из дворян, жильцов и детей боярских. Учить крепко, проверю.

- Слушаю государь...

- Не перебивай, у тебя ведь не все из дворян и детей боярских?

- Нет, государь, есть и казаки и из холопов боевых...

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Регимент - здесь отряд.

- Вот, вот. Напишешь список, да подашь Пожарскому. Я ему говорил, что их испоместить надобно, да к детям боярским приписать. Люди они испытанные и верные, таких беречь надобно. Прочих же смотри так, у кого если поместья пропали или запустели, решай сам. Кому деньгами, кому новые выделить. У тех же, у кого паче чаяния все хорошо, тоже награди деньгами, или припасом каким. Главное чтобы мои люди знали, что я о них забочусь и к службе ревностно относились. Внял ли?

- Все исполню государь.

- Еще найдешь Анисима, да передашь ему, чтобы так же стрельцов набирал. Жалко роду он худого и нельзя его командиром стремянного полка сделать. Ну да не беда, чего-нибудь придумаем.

- Да чего тут думать государь, мало ли у тебя бояр глупых, да спесивых. Назначь любого полком этим командовать, а службы они все едино никто не знают, так что Анисим как ведал всем, так и будет.

- Не перемудрить бы, как он там, кстати, поживает?

- Да что тут перемудришь, сам, поди, ведаешь, государь, что Анисим такая хитрая сарынь* что любого вокруг пальца обведет коли надо будет. А живут они твоей милостью хорошо. Авдотья раздобрела, видать забрюхатела. Лавку он поставил, да торговлишкой какой-никакой занимается.

- Лавка дело хорошее, главное чтобы служба не страдала.

- А что служба? В лавке сидельцы сидят, торгуют. За ними Авдотья приглядывает, так что лавка службе не помеха. Иной раз даже помогает, поскольку за товаром разный народ приходит и разговоры тоже ведет разные. А сидельцы с Дуней слушают, да Анисиму когда что важное узнают и говорят. Так что от лавки одна сплошная польза и никакой помехи.

- Ты, что ли, его слова мне повторяешь? Ладно, а дочери его, богоданные, как?

- Все, слава богу, государь, учатся как ты велел. Марьюшка скучает по тебе шибко, бывает плачет.

- Что поделаешь, я тоже скучаю, но если я ее во дворец возьму, сам понимаешь, слухи пойдут, что я невесть что тут творю с детьми малыми. Пусть так пока, а что от Рюмина вестей нет?

- Покуда нет.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Сарынь. - Почти то же что и сволочь.

Рюмина я отослал с письмами в Стокгольм сразу после избрания меня на царство. В первом письме сообщал своему шурину - королю Густаву Адольфу что, дескать, так, мол, и так, до того хорошо справился с твоим, разлюбезный брат мой и друг, поручением, что когда выяснилось что принц Карл Филип заболел, распропагандированные мною московиты потащили меня на царский трон вместо него. Уж как я упирался, а ничего не вышло, пришлось царствовать. Вот будет номер, если королевский брат выздоровел! Однако бог не выдаст, а свинья не съест. Хочешь ни хочешь, а отношения с Густавом Адольфом налаживать надо, поскольку Новгород занят его войсками и его надо возвратить. Лучше миром, потому что воевать на два фронта никак не получится. Оно и на один может не слишком хорошо получится, потому как сил для взятия Смоленска маловато. Одна надежда на то, что сейм как всегда денег королю Сигизмунду на войну не даст, а сам он без денег посполитого рушения, с одним кварцяным войском, много не навоюет. Второе письмо жене - принцессе Катарине. Плачусь в нем горькими слезами, что не могу приехать к счастью всей моей жизни дорогой и любимой супруге. Так уж случилось, что дикие московиты, о коварстве которых любезной моему сердцу принцессе рассказывают разные прохиндеи вроде викария Глюка, прониклись таким уважением к шведскому королевскому дому, что не захотели никакого иного государя. Ну, а когда кандидатура вашего брата принца Карла Филипа снялась по состоянию здоровья, выбрали его ближайших родственников, то есть меня и ваше прежде королевское высочество, а ныне царское величество. С чем, собственно и поздравляю. Так что люблю, жду и надеюсь на скорую встречу. Помимо писем с Рюминым отправился целый обоз подарков в основном меха. Другая часть писем и подарков предназначена родне в Германию. Перво-наперво, разумеется матушке герцогине Браунгшвейг-Вольфенбютельской Кларе Марии. Порадуйтесь, матушка, каких высот достиг ваш непутевый сын, шутка целый царь! Плюс к счастью называться матерью государя диких московитов (во всем равного императору!) вот вам матушка соболей, куниц, лис и белок вдобавок к тем, что ранее присылал. А вы уж, будьте любезны, не обделяйте и дальше меня многогрешного заботами своими. То есть и за вотчинами приглядите, и Марту с дочкой не оставьте. Такого же рода письма и подарки для тетки герцогини Софии и кузену-тезке герцогу Иоганну Альбрехту. Последнему, правда, поскромнее. Еще у Рюмина доверенность на получение моей законной ренты для закупки всяких крайне необходимых моему царскому величеству вещей. Список прилагается.

Ну и напоследок подарки и письма к померанской родне. Во первых забывать грех, а во вторых чтобы они не забывали.

- Дозволь слово молвить, государь! - подал голос Шереметьев, оторвав меня от воспоминаний.

- Говори.

- Не вели казнить, великий государь, своего нерадивого холопа - начал волынку боярин, - а только прошло уж и венчание твое на царствование и миропомазание, а не приготовили мы тебе платно* для парадных выходов. Уже и совестно мне и перед боярами и перед митрополитом, а что делать? Повели, государь, начать работу.

- Какое к богу платно, боярин? Посмотри вокруг, в великокняжеском дворце запустение, окна многие доселе досками забиты, а по иным горницам ветер гуляет. Крыши текут, и починить их некому! У царя крыша течет, ты понимаешь хоть какой ужас в этом? Вот по глазам вижу, что не понимаешь! Я сейчас каждый грошик, каждую копеечку, каждую чешуечку** серебряную на войско откладываю! А ты говоришь, платно! Ты представляешь, сколько будет стоить парча да шитье золотое? Да ты, видать, хочешь по миру меня пустить и царство мое!

- Дозволь и мне слово молвить, великий государь, - поднялся с другого конца Пожарский.

- Говори князь Дмитрий Михайлович.

- Все мы знаем, государь, что ты скромен и в отличие, от многих иных склонен не к излишествам греховным, а к сугубому воздержанию и даже паче того аскезе почти иноческой. И оттого не устаем денно и нощно благословлять господа нашего, пославшего нам столь благочестивого монарха. Однако мы есть третий Рим и царю нашему без пышности и благолепия никак нельзя ибо без того будет умаление царства твоего. Оттого говорю тебе, государь, послушай верных слуг твоих и не противься, когда мы о блеске твоего платья радеем. Нельзя русскому царю без того, а деньги, что же, деньги дело наживное.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Платно. - царская одежда для торжественных выходов, сплошь покрытая золотым шитьем, отчего очень тяжелая. Собственно поэтому наших царей бояре водили во время торжественных церемоний под руки.

**Чешуйка. - Мелкая серебряная монета.

- Понял я тебя, Дмитрий Михайлович, и согласен с каждым твоим словом, но вот какая незадача, князь. Был я, как ты ведаешь, на богомолье и так меня проповедь отца Аврамия проняла, что дал я обет господу нашему не касаться ни жены, ни пить вина и не носить парчи, затканной золотом, покуда не отобьем у безбожных латинян Смоленска. Так что с платном погодить придется.

Услышав про мой обет, бояре озадаченно задумались и только Василий Бутурлин, с сомнением смотрел на мой кубок. Мысленно чертыхнувшись, я обернулся к Вельяминову и велел отнести окольничему свою чашу.

- Василий-су, царь жалует тебя своей чашей, - громко провозгласил Никита подойдя к Бутурлину.

Тот встал и, поклонившись, принял из рук кравчего мой кубок. Потом провозгласив здравицу в мою честь, в один мах вылил себе в рот его содержимое. Скривившаяся морда Бутурлина стала мне наградой и я, улыбнувшись, участливо спросил:

- А ты Василий, верно, думал что я мед пью?

- Государь, - раздался голос с другого конца стола, - не изволь гневаться на своего холопа, а скоро ли жена твоя и сын прибудут?

Я медленно обернулся в сторону говорившего и увидел подобострастно улыбающегося Бориса Салтыкова. Первым моим побуждением было спросить его: - "а какое твое дело, собачий сын?", и кинуть чем-нибудь тяжелым, но вместо этого я лучезарно улыбнулся и спросил помягче.

- А тебе какая беда, честной дворянин?

Салтыков смешался, он действительно был только московским дворянином и его, строго говоря, за моим столом быть не должно. Правда, в последнее время думцы усилено домогались, чтобы Бориса пожаловали чином окольничего, какой был у его умершего лет пять назад отца, и я был склонен в этом вопросе уступить. Салтыков был двоюродным братом Миши Романова и принадлежал к старинной московской аристократии, враждовать с которой было опасно. Троюродный брат его отца Михаил Глебович сейчас находился в Польше при дворе короля Сигизмунда. Короче, семейка была подлая и влиятельная.

- Да как же, великий государь, терем великокняжеский вельми ветх. Стыдно будет что царица наша и царевич в таком гладе жить станут. Вели своим холопам за работу приниматься, да поправить его, а не то всем нам бесчестие случится.

Бояре встретили заявление Салтыкова с явным одобрением. В общем, их можно понять, дворец действительно обветшал и изрядно разорен. Говоря о забитых окнах, ветхой крыше и гуляющем ветре, я вовсе не преувеличивал. А все члены боярской думы тоже живут в этом дворце и отсутствие всякого намека на комфорт им вряд ли нравится.

- Чинить этот дворец только деньги на ветер кидать, - отвечаю думе с тяжелым вздохом, - вот, даст бог, отвоюем Смоленск, тогда можно будет о новом дворце подумать, каменном. В таком чтобы и жить и послов принять не стыдно было.

- А какой веры у тебя жена, государь?

Вопрос на самом деле тяжелый. Все прекрасно знают, что принцесса Катарина лютеранка и никому это в православной стране не нравится. Я, конечно, еще во время собора перешел в православие, публично исповедовавшись митрополиту Ионе с прочим клиром, на глазах всех присутствующих отрекшись от католических и лютеранских заблуждений. Но вот, поступит ли так же Катарина, я, по совести говоря, не уверен. И что делать если она заартачится не представляю.

- Что о Заруцком слышно? - задаю вопрос боярам, игнорируя Салтыкова.

- Совсем распоясался проклятый, - сокрушенно вздыхает Пожарский, - доносят что в Коломне укрепился и многие городки вокруг разорил.

- Так надобно унять вора, пока он чего горшего не натворил. Дворянам моим, как я посмотрю, заняться нечем вот пусть, и идут в поход. Коли побьют вора, так я и награжу и пожалую, а нет, так и нет.

Салтыков понимает намек с полуслова и тут же делает вид, что его тут нет. Бояре сокрушенно качают головой, послать войско для того чтобы побить вора, а главное захватить Марину Мнишек и воренка конечно надо, но нет ни людей, ни денег, ни оружия.

- Ладно бояре утомился я, пойду передохну чуток.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

После царского смотра Федькина жизнь резко переменилась. Сотник Корнилий сразу велел ему, не мешкая ехать с собой, взяв холопа и оружие с припасами. На первое время поселили его с Лукьяном в большом деревянном остроге вместе с остальными ратниками сотни Михальского. Впрочем, всего в этой сотне кроме Федора было едва ли три десятка человек. Половина из них были казаки, несколько татар, а прочие и вовсе невесть кто. Единственным боярским сыном среди этого сброда оказался сам Панин.

В первый же день сотник проверил, на что способен Федька. Собрав всех своих людей перед острогом, он показал им нового товарища и велел ему показать, как тот стреляет из лука. Федор, не прекословя, взялся за лук и одну за другой поразил все мишени.

- А теперь с коня, - потребовал Михальский.

С коня Панин отстрелялся не хуже, отчего наблюдавшие за упражнением татары довольно зацокали языками: - "чек якши". Корнилий же ничего не сказал и велел принести лозу для рубки с коня. Это вышло у боярского сына куда хуже, но, в общем, он справился. После чего его проверили, как он бьется саблей пеший. А вот тут парень оплошал, как оказалось любой из сотни владеет специально затупленной для поединков саблей лучше него. Посмотрев, на нахватавшего синяков и шишек тяжело дышавшего боярского сына, Корнилий велел дать учебную саблю ему и вызвал против себя сразу троих. Федька как завороженный смотрел, как лихо сотник отбивается от нападавших на него казаков. Клинок, казалось, был продолжением его руки, не секунды не оставаясь на одном месте, сотник кружился между противниками как волчок, заставляя их сталкиваться и мешать другу. Наконец вдоволь наигравшись Михальский, перешел в атаку, выбил саблю у одного, сбил с ног с другого и обратил в бегство последнего.

- Вот как надо! - наставительно сказал он Федьке, - ну да не беда, научим.

Учеба началась на следующий день, и небо сразу показалось отроку с овчинку. Поднявшись рано утром и коротко помолившись, ратники брались за сабельное учение. Сначала Корнилий показывал сабельный прием и все должны были его повторить, причем сотник придирчиво смотрел за чистотой его исполнения. После этого разбившись на пары, до седьмого пота звенели саблями в учебных поединках.

После учений воинам давали передохнуть и позавтракать, а потом седлали коней, и начиналось учение конное. До сего дня Федор думал, что умеет управляться с лошадьми, но быстро осознал глубину своих заблуждений. Просто верховой езды было недостаточно, надо было брать препятствия, поднимать на всем скаку с земли, нарочно брошенные предметы, уметь соскакивать с коня на ходу и обратно прыгать в седло. Но кроме индивидуальной подготовки была еще и групповая. Учились атаковать врага строем, а потом по команде разворачиваться и, не теряя своего места, отступать. Иногда это делали вместе рейтарами Вельяминова, но чаще Корнилий выводил их одних и учил их ходить крадучись лесными тропами, читать чужие следы и прятать собственные. Хотя похоже прочие Федькины сослуживцы и без того все это умели.

К вечеру парень валился с ног от усталости, но на этом его мучения не кончались. Михальский, как видно, слышал, что сказал Федору царь на смотре и велел ему заниматься грамотой. Хочешь не хочешь, пришлось боярскому сыну браться за учение. Занимался с ним старенький попик с дребезжащим голосом и неожиданно твердой рукой, которой он выводил безупречные буквицы и нещадно бил своего великовозрастного ученика при малейшем подозрении на нерадивость. Нет ничего удивительного, что при таком учении Федька враз вспомнил все буквы и научился хотя и по складам, но довольно бойко читать. Писать получалось хуже, но святой отец решил что ходить ему на старости лет стало трудно и надобно завести палку. Услышав таковые рассуждения, Федор сразу же, елико возможно, увеличил рвение к учебе. Отдыхать удавалось лишь, когда ратников из сотни Корнилия назначали патрулировать город вместе с рейтарами. Конные разъезды патрулировали основные улицы Москвы, для поддержания порядка. Панина часто отправляли в них, возможно для того чтобы он лучше изучил столицу.

Были, впрочем, и положительные стороны. Если Федька был усерден всю неделю в воскресенье его отпускали в увольнительную и боярский сын бродил по оживленному городу глазея на прибывающий на торги, богомолье или еще по каким делам народ. Кроме того боярскому сыну и его холопу выдали по изрядному отрезу ткани с наказом построить форменные кафтаны вроде тех какие носили царские рейтары. Заказать их оказалось делом совсем не простым. Кафтаны, в которых щеголяли ратники Вельяминова были диковиной для московских портных. Более короткие чем привычные стрелецкие, с отложными воротниками и накладными карманами. Борта должны были быть украшены шитьем и иметь гербовые пуговицы. Портные, узнав, что требуется молодому боярскому сыну, заламывали совершенно несусветную цену в не менее как полтину серебром за каждый. Денег таких Федька, которого до сих пор обшивала тетка и названные сестры, отродясь не видывал и потому вздыхая, прекращал сговор. Выручил молодого человека его командир. Узнав о затруднениях своего подчиненного, он отвел его в лавку стрелецкого сотника Анисима Пушкарева, оказавшегося приятелем Михальского. Торговали в ней всяким товаром, в котором может случиться нужда у служивого человека, то есть всем подряд.

Анисим оказался дома и встретил гостей радушно, усадил на почетные места, угостил, чем бог послал и приготовился слушать. Корнилий поговорив для приличия прежде о всяких пустяках, перешел к делу и показал на Федора, дескать, надо бы приодеть молодца.

- А чего в мекленбургский кафтан, - спросил стрелецкий сотник, - он вроде в твоей сотне, а не в вельяминовских?

- А нет теперь вельяминовских сотен, государь повелел целый полк рейтар набрать для охраны своей персоны. Моя же сотня будет при том полку для разведки и прочего. Так что со временем всех переоденем, а начали с сего вьюноша, того ради что ему, бугаю деревенскому, и надеть-то нечего, стыдно в караулы назначать.

Федька, услышав, что сказал Михальский по поводу его, приличного как ему думалось, наряда, запунцовел, но помалкивал.

- Понятно, а ко мне-то чего пришли, мало ли портных на Москве, или дорого просят?

- По полтине за кафтан, а у меня еще и холоп боевой, - отвечал насупившись Федор.

- Эва как! - воскликнул в ответ стрелецкий сотник, - совсем осатанели ироды. Хотя конечно работа не малая и требует тонкости.

- Анисим, не набивай цену, - прервал излияния приятеля Михальский, - всем ведомо, что твоих стрельцов в таковые кафтаны еще в Мекленбурге переодели, а как приписали к стремянному полку, так дали новые - красные и шапки таковые же. А прежние кафтаны ты сказывают, прибрать велел.

- И что с того, нешто боярскому сыну прилично будет со стрельца кафтан носить?

- Боярскому сыну может и неприлично, а боевому холопу в самый раз, а хозяину его уже на полтину легче!

Тут в горницу с выпученными глазами влетел один из сидельцев и, подбежав к хозяину, зашептал что-то на ухо. Сотник, выслушав его, поднялся, но сказать ничего не успел, потому что в широко распахнувшуюся дверь стремительно вошел царский кравчий.

- Тебя Анисим, государь еще в бояре не пожаловал, чтобы я доклада дожидался, - громко проговорил он, - о, да у тебя гости?

Присутствующие встали и степенно поклонились важному посетителю.

- Да, вот Никита Иванович, пришли по нужным делам, - ответил ему Корнилий.

- Здравствуй Корнилий, это хорошо что я тебя встретил. Поговорить надобно о некоем деле, а это кто, Панин?

Федька еще раз поклонился в ответ, радуясь что Вельяминов его признал.

- А ты ведь, боярский сын, тетушке моей сосед, не так ли?

- Так господине.

- Это хорошо, земляк что родственник, что к Анисиму-то пришел, али нужда, какая приключилась?

- Да вот...

- Не забивай голову, Никита Иванович, невелико горе вьюноша, поможем ему как не помочь. - Перебил Федьку шустрый Анисим, - ступай-ка парень со слугой моим, он проводит тебя до мастера. Он и мерку снимет, он и одежу тебе построит. А мы тут пока потолкуем о делах с господином царским кравчим.

Слуга отвел Панина к живущему неподалеку стрельцу промышляющему портняжничеством и вскоре тот пошил ему форменный кафтан, да такой ладный, что глаз не отвести. Девки, во всяком случае, из-за заборов едва дыру в Федьке глазами не протерли. Холоп его тоже принарядился в почти такой же, но перешитый из стрелецкого. А главное стоило это все весьма недорого и обошлось боярскому сыну едва в две гривны. Зато службу он теперь справлял одетый и снаряженный на зависть многим. Сабли и саадаки, а также прочее оружие ему с холопом разрешили оставить свое, но плюс к тому Федору дали еще пистолет с пороховницей и прочими потребными припасами. Михальский сам обучил его управляться с новым оружием, а на вопрос, отчего пистолет дали только ему, пожав плечами, ответил: - "ты же шляхтич". С пистолем сим Федька также немало помучился покуда овладел мудреным искусством обращения с огненным боем, но оно того стоило.

Однажды утром вместо учения Корнилий велел им сразу седлать лошадей и, надев доспех, быть готовыми к выступлению. Как оказалось, царь собрался ехать на очередное богомолье, и им надо было идти впереди царского поезда, дабы уберечь государя от возможных злоумышленников.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда я объявил собору о нездоровье королевича Карла Филипа, в соборе наступила гробовая тишина. Я уже собрался выйти вон, но дорогу мне преградил митрополит Иона. За моей спиной Вельяминов, обращаясь к собравшимся говорил о том, что раз так случилось что королевич занемог, то и думать нечего, а надо выбирать князя Мекленбургского. Но митрополит поднимает руку и Никита замолкает.

- Вижу в сем перст божий! - разносится под сводами его сильный голос, - в последний момент узнали мы о недуге королевича и о том, что не может он быть нашим государем. Но господь не оставил нас и послал нам знак что будет все по воле его. Кто мы такие чтобы обсуждать промысел божий? Потому спрашиваю тебя, Великий Князь Мекленбургский будешь ли нашим царем?

- Владыко, что вы говорите? - оторопело отвечаю я на его велеречие и отчего-то перехожу на церковнославянский, - недостоин аз.

- Просите его, бояре!

Бояре, как и митрополит получившие этой ночью массу острых ощущений, все как один начинают просить меня.

- Не погуби, стань царем нашим!

- Не могу, бояре, ослобоните!

Митрополит снова поднимает руку, и все смолкают.

- Яко предки наши призвали твоего пращура со словами, земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет, так и мы говорим тебе - бери царство под свою руку! Сбереги его и народ наш!

Собравшиеся подхватывают этот крик, а я растерянно кручу головой, но возникший за моей спиной Вельяминов тихо шепчет мне: - "по обычаю более трех раз не отказываются"...

В этот момент я снова просыпаюсь, от того что возок остановился. Открывается дверца и меня встречает игумен очередного монастыря со всем клиром. Звонят колокола, пахнет ладаном и пока все кланяются я могу немного размять затекшую за дорогу спину. Надо сказать лица у Игумена и Келаря не слишком радостные. Как видно им сообщили о моей манере молиться святыням. В каждом монастыре я честно высиживаю службы с самым постным лицом, на какое только способен. Причем, именно высиживаю, на специальном царском месте. Кроме меня сидеть при богослужении может только патриарх, но он сейчас в плену. После службы я делаю монастырю вклад в виде какой-нибудь драгоценной святыни, в которых, по счастью, в царской казне нет недостатка. Потом следует немедленная расплата и монастырь, и его братия нагружается государственной службой. Проблем в царстве немерено, а потому без дела не останется никто. Вот и сейчас отец келарь вздыхая прикидывает сколько монахов и трудников надо будет отправить на восстановление московских стен снабдив их крепкими лопатами, топорами и прочим инструментом, не говоря уж о пропитании. Кроме того в монастыре непременно должна появится школа в которой отроки будут постигать грамоту и закон божий. И наконец, я объявляю, что хорошо бы если бы в монастыре завели типографию с тем дабы печатать священное писание, потому как книг в стране кот наплакал. Игумен в совершенном расстройстве начинает жаловаться на скудость и незнание этого дела, и получает полное мое сочувствие и обещание всяческой поддержки. Ну, а пока нет возможности открыть типографию, мое царское величество совершенно не возражает, чтобы потребные книги братия писала в ручную. Надо хотя бы три сотни в год, успеете? Хотя, а нет ли в монастыре умельцев литейного дела? Умелец, по счастью, есть, как и литейная мастерская. (А то я не знал!) Ладно, так и быть, с типографией и книгами подождем, а вот не отольет ли ваш литейщик несколько пушек по образцу? Естественно не за так. Я за вас денно и нощно молиться буду! Ну, а кому легко? Да немного, не более десятка. Землицы прирежем, но не ранее чем испытаем пушки.

С пушками дела обстоят неважно. Да, еще жив и имеет немало учеников старый мастер Андрей Чохов. Есть довольно внушительный арсенал, или как его называют - наряд различных орудий. В нем огромные затинные пищали, тюфяки, мортиры и внушительные бомбарды, а также масса других орудий, названия которых я и не знаю. Осматривавший их по моему приказу Рутгер Ван Дейк от некоторых из них пришел в совершеннейший восторг, на другие посмотрел с усмешкой, но, в общем и целом, пришел к выводу, что имеется в наличии недурной осадный парк, который было бы не стыдно иметь любому европейскому государству. Но, вот, полевая артиллерия отсутствует как класс и самое главное моим пушечных дел мастерам достаточно сложно объяснить, зачем нужны такие ничтожные, по их мнению, пушки. Можно, конечно, просто приказать, но результат может получиться соответствующий. Пока же царские пушкари готовят модели для отливки и втихомолку бранят бестолковых иноземцев придумывающих разные несуразности вроде конической каморы. Отцы-деды наши такого не делали и жили, так что и нам не к лицу. Именно поэтому я и ищу мастеров на стороне, которые отольют по образцу то, что им велено, не рассуждая при этом. Из того что я заказываю часть пушек на стороне вовсе не следует что литейный двор в Москве останется без работы. Во первых осадных орудий хоть и немало, но совсем не переизбыток. Нужны и большие пушки для пролома стен, и мортиры с бомбардами работать по супостату навесным огнем и бомбы, картечь и ядра к имеющимся орудиям. Это, кстати, тоже дело не быстрое. Во вторых основную часть новых полевых орудий, а также модели по которым будут лить сторонние мастера тоже придется изготовить им.

Пушки должны получиться одинаковые четырехфунтового калибра, на легких лафетах, числом не менее трех десятков. И что самое главное надо получить их как можно скорее, чтобы иметь время на обучение расчетов новой тактике. Если все успеем, то можно не бояться в чистом поле даже хваленую польскую гусарию. Эх, мечты - мечты!

- Государь, а может, возьмешь пушки из монастыря? - отрывает меня от мечтаний голос отца-келаря, - у нас их не мало...

Ну, что же идем смотреть пушки, я вас за язык не тянул. Арсенал, который предъявили мне святые отцы, поразил меня до глубины души. Главным образом размерами, ассортиментом и ... бестолковостью. Пушки, гафницы, мортиры, тюфяки и черт его знает что еще (прости господи, что в святом месте!) всех размеров и форм. Медные, бронзовые, железные, возможно даже чугунные, хотя из него, кажется, еще не умеют отливать. Орудия пригодные для перевозки по полю битвы встречаются, но смешного калибра. Ну что это полгривенки! Или гривенка с четвертью!* К тому же часто в таком состоянии что стрелять из них более опасно для собственных пушкарей, а лафеты больше похожи на деревянные колоды с салазками. Кажется, такие называют "собаками".

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*гривенка, - русская мера весов около 200 грамм. Вообще 1 фунт= 1 гривна=2 гивенки.

- Ну вот, преподобные отцы, а сказывали метала у вас нет. Из сего вот хлама и отольете. Деревянную модель вам для образца уже везут, жду от вас по весне семь пушек. Ну, ладно пять! Нет, три никак не возможно, разве что если к каждой пушке по пять десятков ядер и столько же картечей. Ну, вот и договорились.

Провожают меня, едва ли не радостнее чем встречали. Ничего привыкнете. Едва монастырь скрывается из виду стучу вознице чтобы остановил.

- Вельяминов, коня!

- Сей же час, государь, далее куда поедем?

- В Москву, куда же еще?

- Так Вельяминовка рядом, государь, нешто не погостишь?

- Чего я там не видал?

- Как повелишь государь, а то бы поохотились...

- Поохотились, говоришь, а что косолапых в ваших лесах еще не всех переловили?

- Скажешь тоже, царь батюшка, разве же их всех переловишь, медведей - то.

- Ладно, поехали, уговорил языкатый, проживут без меня дума с собором пару дней.

Вельяминов начал раздавать распоряжения, но тут появился Михалкин со своими головорезами в одном из которых я узнал давешнего боярского сына, которого видел на смотре.

- Государь, - начал сотник, - в местах сих сказывают, разбойники озоруют. Не случилось бы беды.

- Откуда знаешь?

- Да вот, Федька Панин толкует, что неподалеку отсюда на них шишы лесные напали, едва отбились.

- А это ты грамотей! - Внимательно вглядываюсь в лицо парня, - это что же у меня за дворяне такие, что на них лесные тати нападают? Однако раз ты передо мной стоишь, значит отбились. Или как?

- Нас всего семеро было государь, - обстоятельно отвечает он, - а их не менее двух десятков. Оно может и худо бы пришлось, да нас отец Мелентий с ратными людьми выручил. Тати услыхали что они скачут, да и разбежались.

- Отец Мелентий говоришь, да еще с ратниками? Ну-ка опиши вьюнош, как сей святой отец выглядит?

- Ну, как выглядит. Ростом высокий, телом крепкий, брода черная, да густая - лопатой. На коне сидит так, будто всю жизнь рати за собой водил.

- И давно ты этого святого человека видел?

- Да как на смотр ехали.

- А потом?

- Более не видал государь!

- Ладно, только если увидишь еще, дай знать сотнику своему.

- Все исполню государь!

Внимательно слушавший наш разговор Вельяминов подзывает Корнилия и шушукается с ним, потом командует:

- Корнилий, ты со своими впереди, а мы с государем следом. Смотреть крепко, дабы не вышло прорухи. А Федьку с парой-тройкой конных пошли вперед в Вельяминовку, пусть готовятся. Если все ладно сделает, пусть и своих проведает. - Потом оборачивается ко мне, - все ли верно говорю царь-батюшка?

- Верно, верно, ты Никита когда говоришь эдак, до того на Анисима похож, что удавить тебя хочется. Поехали уж, а то все разбойники с медведями от тоски передохнут нас не дождавшись.

_________________________________________________________________________

В который раз видит Федька знакомый терем, только теперь скрываться ему не надо и он громко стучит рукоятью плети по крепким тесовым воротам.

- Кого там нелегкая принесла? - раздается простуженный голос сторожа.

- Открывай быстрее, известия от боярина Никиты Ивановича привез!

Слуга, как видно разглядел на приезжих знакомые кафтаны и ничего более не спрашивая кинулся отворять ворота. Федька, спешившись, пошел к высокому крыльцу с замирающим от сладкой тоски сердцем. Поднявшись, стуча каблуками, он у двери почти столкнулся с боярышней и застыл как громом пораженный.

- Федя, - недоверчиво протянула она, узнав незадачливого ухажера, - откуда ты взялся?

- Из Москвы Алена Ивановна, известия у меня от брата вашего.

- Вот как, нешто мой брат обычай письма писать завел? Ну, коли так, то давай свою грамоту.

- Нет у меня грамоты, боярышня, просто он на словах велел передать что скоро будет у вас с дорогим гостем и велел все приготовить чтобы с честью встретить.

- Вот как, а я то думала. Что же за гость к нам такой пожалует, что брат мой такого сановного гонца как ты, боярский сын, послал?

- Царь.

- Как царь?

- Ну, так, государь наш.

- Феденька, - с сомнением в голосе проговорила она, - а ты здоров ли?

- Здоров.

- И что тебя из самой Москвы прислали, чтобы мы готовились царя встречать?

- Да нет, боярышня, государь тут неподалеку в Кирилловском монастыре был на богомолье. А теперь, видать, отдохнуть хочет, да и решил к вам заехать.

- А ты их надолго ли обогнал?

- Да, пожалуй, что на час-полтора...

- Федька! - всплеснула руками боярышня, - да что же ты сразу не сказал окаянный! Да когда же мы все успеем, мыслимое ли дело царь едет!

- Да я же...

Но Алена уже не слышала Федькиных оправданий и как вихрь умчалась внутрь терема. Буквально через мгновение внутри его раздался шум, забегали люди, началась суматоха. Боярский сын постоял еще немного и с обидой подумав: - "могла бы и попить вынести с дороги", собрался было уходить. Однако Алена уже как видно раздала все необходимые поручения и вспомнила об обязанностях гостеприимной хозяйки.

- Куда собрался, боярский сын? - спросила она его, снова выйдя, - заходи, согреешься с дороги. Может ты или твои ратники проголодались?

- Да..., - начал было Федька, но отказаться было выше его сил, а Алена велев кому-то из дворни позаботится о его провожатых, повела парня в дом.

- Что за шум, Аленушка, - встретила их старая боярыня едва они вошли, - ой, а что это за человек с тобою?

- Гонец от братца приехал, тетушка, сказывает, что Никита скоро в гости приедет, да с дорогими гостями.

- Охти мне! Да как же это, я же и не успею ничего...

- Полно тетушка, я уж обо всем распорядилась.

- Что бы я без тебя делала, умница ты моя. Прибрал господь моих деток, пропала бы я и вовсе без тебя Аленушка, - запричитала было старушка, но тут же развернулась к Федьке, - а ты из чьих будешь?

- Сосед ваш, - поклонился боярыне парень, - Федор, Семена Панина сын.

- Федор, Федор, - проговорила она, будто пробуя его имя на вкус, - уж не тот ли ты Федька, что девок в лесу пугал одевшись в шкуру звериную?

- Каких девок, госпожа? - пожал плечами боярский сын, - если тех, что по малину ходили у гнилой пади, то не я. Я человек смирный и богобоязненный.

- Я ж и вижу, - задумчиво протянула старушка, но более Федьку ни о чем не расспрашивала.

Не прошло и часа, как раздался шум у ворот, и хозяевам стало не до Федора. Во двор въехали верховые и, неизвестно когда успевшая принарядится, Алена вышла встречать дорогих гостей, держа на руках серебряную чару со сбитнем. Федька во все глаза смотрел на преобразившуюся девушку. На голове ее был высокий кокошник расписанный серебром. Одетые на нее ярко-голубой летник и соболья душегрея, придавали ей вид просто сказочный и смотреть без восхищения на юную сестру царского кравчего было нельзя.

Государь, впрочем, глядел на красавицу почти печально. Отведав сбитня, он пока дворовые девки обносили горячим напитком прочих гостей, осторожно будто боясь повредить расцеловал девушку в обе щеки и что-то негромко сказал, видно поздоровался. Что ему ответила Алена Федька тоже не расслышал, но после они пошли в терем и парень увидел как она смотрит на царя. Какое-то странное чувство кольнуло боярского сына и он, доселе видевший в молодом государе лишь что-то вроде чудотворной иконы, разве что говорящей и могущей казнить за оплошность, вдруг понял, что царь высок и строен. Черты лица его правильные и приятные глазу, а голос умеющий быть железным, бывает и бархатным. И что если бы они с ним вместе ехали мимо дворов в Замоскворечье еще неизвестно на кого девки глазели-бы больше.

Неизвестно сколько бы еще стоял он в замешательстве, но тут перед ним появился Корнилий.

- Ну и чего ты застыл, - обратился он к Федьке, - тебе что Вельяминов сказал? Как все справишь, можешь к своим заехать, али не соскучился? Давай двигай, да скажи дядьке своему, чтобы окрестным помещикам весть отослал, что де гостит тут государь и завтра желает охоту устроить. Пусть приезжают все царя потешить. Внял ли?

- Понял господине, все исполню, - поклонился ему парень и собрался идти прочь, но сотник снова остановил его.

- Погоди, ты подарки-то родным догадался привезти, али как?

- Да я и не думал, что попаду к ним, - остановился в замешательстве сообразивший, что неладно получилось Федька.

- Да, я-то думал, что ты только на сабле слаб, а ты и вовсе дурень получаешься. Ладно, что с тобой делать, держи вот. - И с этими словами сотник вынул из-за пазухи сверток и подал Федору. - Сколько говоришь, у дяди дочек?

- Четыре...

- Значит хватит.

- А что там?

- Платков там цветных полдюжины, вот каждой и подаришь, да про тетку не забудь, бестолковый. Еще и невесте один останется.

- Да нет у меня невесты, - вздохнул Федька.

- Я же и говорю, дурень! Да не благодари, отслужишь еще.

После недолгой скачки боярский сын с холопом были возле дома, который он привык считать родным. Дядька с теткой встретили его радостно, а девчонки и вовсе увидев какой он стал красивый в новом кафтане с визгом повисли у него на шее. После чего парень поклонился опекунам так кстати полученными от сотника подарками. Тетушка растрогалась и даже всплакнула. Прежде вредная и языкатая, а теперь еще больше похорошевшая Ефросинья застеснялась и убежала к себе, а прочие сестры кинулись целовать Федьку еще раз. Дядюшке парень преподнес выменянную по случаю у одного татарина из сотни разукрашенную серебром камчу*, а маленькому Мишке во все глаза уставившегося на его пистолет, презентовал свинцовую пулю. Дядька Ефим был явно доволен подарком, но тут Федор некстати вспомнил рассказы сослуживцев-казаков, что плеть у них по обычаю подносят отцу невесты на сватовстве. Покрасневший до корней волос Федька совсем смешался и чтобы унять волнение стал говорить о приезде царя и о поручении данном ему сотником Корнилием. Дядька встревожился и тут же велел холопам седлать коней и ехать по соседям, оповещать о царской забаве.

----------------------------------------

*Камча - татарская плеть.

_________________________________________

Все в соборе как один кричали: - "да здравствует наш царь Иван Жигимонтович на многие лета"! Но тут в всеобщую симфонию диссонансом влез одинокий выкрик - "Горе нам, царь-то не православный!" Только что безмерно радовавшиеся люди сконфужено замолчали и застыли в неловком напряжении. Разве что Вельяминов напряженно всматривался будто желая найти глазами кричавшего и теребил пояс забыв что, как и все пришел в храм без оружия.

Но тут вперед выступил Авраамий Палицын и стал громко зачитывать чин покаяния. Лица присутствующих посветлели, и все стали внимательно прислушиваться к моим ответам на вопросы келаря, вопрошавшего меня о грехах. Я, в общем, ему и не врал. Трагическая смерть Насти так на меня подействовала, что я стал вести почти монашеский образ жизни. Не стало в ней ни женщин, ни пирушек с друзьями. Военные действия вокруг Москвы прекратились, так что смертоубийством я тоже не занимался. Отец Авраамий же отпустив мне грехи громко запел: - "Господи боже исповеди, призри на раба своего..." и все присутствующие подхватили молитву будто всю жизнь были певчими. После этого присоединившийся к таинству митрополит вопрошал меня о неправых учениях и требовал отречения от них. Отрекшись, я прочитал символ веры и митрополит начал вопрошать о православной вере и требовал исповедовать ее и хранить. Потом было пение псалмов и чтение молитв, после чего последовала Великая Ектения и меня миропомазали.

Наконец надо было провозгласить мое имя, и Аврамий и Ионой почти одновременно спросили, как меня наречь по имени и отчеству. Вопрос был не простой, если имя вполне соответствовало ожиданиям моих новых подданных, то отчество, увы, нет. Времени на раздумья не было, и я спросил: кто был последним законным государем в Москве. Святые отцы сами не раз приводившие народ к присяге самозванцам, замялись, но я спросил еще: кого нынче поминает православная церковь и все присутствующие заулыбались ибо в день сей поминали Федора Стратилата.

- Последним законным нашим царем был Федор Иоаннович! - крикнул на весь храм Вельяминов и тут же продолжил, - Многая лета государю Иоанну Феодоровичу!

Проснувшись, я какое-то время лежал, прокручивая про себя снова и снова день моего избрания на царство и миропомазания. Захотев пить протянул руку за ковшом оставленным с вечера, но вместо того чтобы достать неловко уронил его, переполошив лежавших на полу Никиту и Кароля игравших сегодня роль моих спальников. Вообще, обычно спальники мои спят дальше, за ширмами, но вельяминовский терем не велик и все в нем с должным порядком не помещаются.

- Что случилось, мой герцог, ой простите ваше величество, - сонно спрашивает по-немецки Лёлик никак не могущий привыкнуть, что я из герцога стал царем.

- Да ничего страшного, спите, - пытаюсь я успокоить своих ближников.

- Испей государь, - подает мне ковш с квасом успевший проснуться и все сообразить кравчий.

Пока я пью мои приближенные быстро приводят себя в порядок, показывая всем видом что готовы служить своему господину. Увы, как я не старался, но прежних отношений между мной и фон Гершовым нет. Известие об измене брата продолжает угнетать Кароля и, хотя с всячески подчеркиваю свое к нему доверие и приязнь, мы все больше отдаляемся друг от друга. Он как я и обещал, командует моей гвардией, в смысле продолжает командовать моими драбантами драгунами, просто повышен в чине до полковника. Драгун тоже стало больше, за счет влившихся в их состав русских дворян и боярских детей. Хочется развернуть этот регимент в драгунский полк и иметь к началу похода на Смоленск полноценное боевое соединение. В прочем в драгуны, узнав что там учат еще и пешему бою, дворяне идут не так охотно, как в рейтары. Видимо их тактика боя кажется им более приличной для людей благородного сословия.

- Ну, что? Раз все проснулись, так давайте умываться! - весело командую своей банде и мы гурьбой несемся на улицу чтобы натереться снегом.

Пока мы Вельяминовым получаем изобилие свежести при полном отсутствии калорий, фон Гершов с нескрываемым ужасом смотрит на наши процедуры. Бедолага Кароль никак не привыкнет к этим варварским забавам, и с ужасом смотрит как Никита, зачерпнув своими лапами целый сугроб, начинает растираться снегом. Я не могу не воспользоваться тем, что он потерял бдительность и, подкравшись сзади, сыплю померанцу изрядную горсть снега за шиворот. Бедолага Лёлик начинает орать благим матом, а Никита просто киснет от хохота. Это, определенно непорядок, и я, слепив снежок, запускаю его в своего кравчего. Такой подлости Вельяминов не ожидал, но быстро ориентируется и отвечает мне той же монетой.

- Кароль, какого черта ты стоишь, не видишь разве в твоего сюзерена стреляют? Лепи снежки и кидай в Никиту! - кричу я вконец обалдевшему фон Гершову.

Из амбаров и подклетей начинают вылезать ночевавшие там холопы и рейтары и недоуменно смотрят как царь и его ближники играют в снежки. Наконец немного уставшие и довольные мы вбегаем в терем, где нас ждут с рушниками Алена и несколько служанок. Вытираясь и подшучивая друг на другом мы готовимся к завтраку.

Ни чай ни кофе нам пока недоступны, так что мы пьем горячий сбитень с вкуснейшим ржаным хлебом. Тем временем вокруг вельяминовской усадьбы начинают собираться местные помещики с холопами приехавшие на охоту. Первым приезжает Телятевский, а за ним начинают подтягиваться и прочие. Никита одевшись и снарядившись выходит к ним, а я оставшись наедине с Каролем, спрашиваю его:

- Что тебя тревожит, друг мой?

- О чем вы, ваше величество?

- Брось парень, я не худо тебя знаю. Тебя что-то беспокоит, но ты молчишь и мучаешься, я же вижу. Скажи мне, что у тебя на душе.

- Все хорошо, ваше величество, лучше и быть не может.

- Вот как?

- Конечно. Посудите сами мой кайзер (теперь Лёлик называл меня так), два с небольшим годом назад я нанялся к принцу изгнаннику, у которого не было ни кола ни двора. Теперь вы властелин огромной страны, а я полковник вашей гвардии. Чего я еще могу желать?

- Ну, в этом смысле ты, несомненно, прав. Мы и впрямь много добились, но все же ты не весел и я спрашиваю тебя почему?

- Как вам сказать, ваше величество, это может прозвучать странно, но я скучаю по тем временам, когда у нас с вами ничего не было. Помните, вы любили тогда графиню Спаре, а мы с братом сопровождали вас когда вы отправлялись к ней на свидания. Мы были молоды, но веселы и беззаботны.

- Помню, как не помнить, вы тогда с Болеком тоже не оставались в накладе. У служанок графини были такие довольные лица, что этого трудно было не заметить. Да веселое было времечко. Ты, верно, скучаешь по брату?

- Да, скучаю. По брату, по Манфреду, по той жизни, которую мы вели...

- Ну, прекрати дружище, я тоже по ним скучаю, но почему ты о нашей молодости говоришь в прошедшем времени? Нам нет еще и двадцати, мы молоды, сильны и если раньше мы могли рассчитывать только на себя, то теперь у нас есть целая армия!

Услышав мои слова Кароль встал, прошелся, явно нервничая, а затем снова опустился на лавку и решительно произнес:

- И это тоже беспокоит меня, ваше величество.

- Объяснись.

- Видите ли, мой кайзер, у вас действительно появилось много сторонников или людей, которых вы таковыми считаете. Но я очень боюсь, что ваше доверие к ним напрасно. Дьявол силен и даже мой несчастный брат, обязанный вам всем, не смог устоять перед его посулами. А эти люди, которые вас теперь окружают... я не знаю чего от них ждать. Они непонятны мне и я боюсь опять не успеть, как это случилось в том чертовом лесу под Псковом.

- У тебя есть какие-то подозрения, по поводу окружающих меня людей?

- О, нет! Если я и уверен в ком то, то это Вельяминов и Казимир которого все теперь почему-то называют Корнилием. Они, да еще, возможно, этот хитрый стрелецкий сотник Анисим, вот люди, которые вам никогда не изменят. Но рядом с вами теперь не только они. Все эти князья, бояре и думные дьяки. Среди них есть, конечно, люди достойные и благородные, вроде Пожарского, но их меньшинство. А остальные когда вы отворачиваетесь, ваше величество, смотрят так, как будто примеряются куда ловчее ударить. И я боюсь, что не успею встать между ними и вашим величеством.

- Ты ждешь измены?

- Да! Вы для них слишком молоды, слишком удачливы, слишком умны. Впрочем, в последнем они еще не уверены и только поэтому вы до сих пор живы. Многие из них надеются что вы просто удачливый искатель приключений ничего не понимающий в политике и хозяйстве. Но я-то знаю что вы не таковы. Когда-нибудь они тоже обнаружат что ошибались на ваш счет и тогда берегитесь! Я просто сердцем чую опасность, и схожу с ума от того что не могу ничего предпринять.

- Я понял тебя дружище. Будь спокоен, я думаю про своих новых подданных точно так же. Но я не сделаю ничего, чтобы их встревожило, пока не буду готов к схватке. Они видят во мне удачливого наемника? Не будем их разочаровывать! Сначала мы пойдем и отвоюем у поляков этот чертов Смоленск, а когда вернемся, многое изменится! Ну, а пока... может тебе жениться? Ну, а что посмотри какая красавица сестра у Никиты, хочешь просватаю?

Если бы я еще раз сыпанул бедному померанцу снегу за шиворот, это не произвело бы на него большего действия. Лицо его побледнело, рот приоткрылся, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

- Благодарю ваше величество за заботу, но боюсь я не смогу сделать эту благородную девушку счастливой, - залепетал обескураженный моим заявлением Кароль.

- Ну, смотри, как знаешь. Но все же подумай, хорошенько. Правда не долго, такие красавицы долго в девках не сидят. Ладно, этим, я думаю, мы сможем заняться позже, а сейчас найди мне Корнилия. Что-то от него нет вестей, если бы все было ладно, он бы давно сообщил.

Фон Гершов с поклоном вышел вон, а я начал одеваться к выходу. Можно было кликнуть слуг, но хотелось побыть одному и поразмыслить над услышанным от Кароля. Однако, остаться одному не удалось, тихонько скрипнула дверь и я, резко обернувшись, увидел Алену Вельяминову. Лицо девушки было неестественно бледным и казалось, она вот-вот заплачет. "Черт бы меня взял", - с раскаянием подумал я, - "она ведь понимает по-немецки!"

- Почто государь, - только и спросила она меня, глядя широко распахнутыми небесно-васильковыми глазами.

- Что, почто? - попытался я прикинуться, будто ничего не понимаю.

- Государь, не погуби, не отдавай замуж за нелюбимого!

- Да не кричи ты так, никто тебя замуж не отдает, пошутил я.

- Не надо так, государь, одна у меня судьба и не хочу другой, - залилась девушка слезами.

- Да что ты Аленушка, не плачь! - Только и смог я проговорить, чувствуя полную беспомощность перед женским плачем, - ну, пошутил я. Да и Кароль вон, погляди, сбежал от меня как от огня.

Увы, если девушка собралась поплакать, то прекратить это действо совсем не просто. Пришлось обнять ее и, гладя по волосам говорить ей, что она умница и красавица и что больше я никогда так шутить не стану, вот тебе крест. А фон Гершов и вовсе любит другую, и обещался быть ей верным и что никогда ни на кого не глянет. Так что о сватовстве не может быть и речи, и это я так все, шутейно. И вот несу такой бред, пытаясь остановить потоки слез и молясь про себя, чтобы Никиту черт с улицы не принес или еще кого, потому как объяснить ему эту картину никак не получится. Наконец слезы немного поутихли, я отправляю девушку с наказом умыться и привести себя в порядок. Та послушно уходит, но напоследок оборачивается и твердым голосом заявляет:

- А захочешь выдать меня за другого, так и знай - утоплюсь!

Вот тебе раз! Я стесняюсь спросить... А тот, который "не другой" это, вообще, кто?

--------------------------------------------------------------------------

Поутру Федька вместе с дядькой Ефимом и другими окрестными помещиками прискакал к вельяминовской усадьбе. Вскоре к ним вышел сам царский кравчий и объявил что государь желает позабавиться медвежьей охотой. Помещики задумались, после чего вперед выехал Ефим Лемешев.

- Никита Иванович, - начал он, поклонившись, - мы государю услужить завсегда рады, но что если не сыщем берлоги? Сам, поди, ведаешь, что косолапый не под каждым кустом зимует. А ну как если не сыщем?

- Ну, это ты хватил Ефим, не сыщем! Места тут на дичь богатые, должны быть и медведи. А если паче чаяния не сразу найдем, так и не беда. Мало ли иной дичи в лесу? Сам знаешь, государь в иной земле урожден и нашей охоты и не видывал. Если для начала лося на него выгоним, или волка затравим, так ему и тем потрафим. А там, глядишь, и медведь сыщется, вот и потешим царя-батюшку.

На том и порешили, помещики со своими холопами разбились на несколько групп и поскакали в разные стороны, трубя время от времени в рожки. Федька вздумал было отправиться вместе с дядькой, но увидел, что ему призывно машет татарин Ахметка, тот самый у кого он выменял камчу.

- Поедем, бачка, Корнилий шибко ждет, - заявил тот ему и парень, скрепя сердце, попрощавшись с соседями и дядькой, тронул коня.

- Другой раз поохотишься, - заявил ему сотник, когда они с Ахметом поравнялись с ним, - а у нас нынче иная забота.

Иная забота, заключалось в охране его царского величества. Оно, конечно, государь не один. С ним и кравчий Вельяминов с рейтарами, и немец фон Гершов с драгунами, а только береженного бог бережет. Так что Михальский повел своих людей в поиск, а Федьку кликнул ради того что он местный, да еще охотник, так что места знать должен.

- А кого ищем-то? - спросил Федька у сотника.

- Как найдем скажу, - усмехнулся тот, - сам ведь говорил что в ваших лесах тати озоруют.

- Говорил, а только как их найдешь, татей-то?

- А как медведя собирался?

- Так по приметам, косолапые то не во всяком месте зимуют.

- Во-во, разбойники точно так же. Сам как думаешь, где их зимовье?

- Известно где, там где добрые люди не ходят. На болоте или еще в каком месте.

- А есть у вас болота?

- А как же, за гнилой падью, только там трясина, туда никто не ходит.

- И зимой трясина?

Федька озадачено покрутил головой и повел отряд к гнилой пади. Скоро им попался след, ведущий прямо в то место где по Федькиным словам была самая трясина. Корнилий приказал спешиться и одеть на ноги снегоступы. После чего ратники, оставив лошадей коноводам, пошли по следам. Шли довольно долго, стараясь держаться друг за другом и без нужды не разговаривая. Наконец, вышли на поляну окруженную со всех сторон уродливыми и кривыми, какие бывают только на болотах, деревьями. На поляне стояло изрядное зимовье, с курившимся над крышей дымом, окруженное невысоким частоколом. Некоторые колья были украшены черепами животных, а над воротами висели и человеческие. Увидев этот ужас, Федька начал креститься, но остальные его товарищи во главе с сотником и ухом не повели.

Быстро окружив зловещее жилище, татары и казаки приготовились к штурму. После чего сотник, критически оглядев переодетого ради охоты в свое Федьку, велел ему подать голос, вроде как заблудился.

- Эй, есть тут кто-нибудь? - попробовал крикнуть немного струхнувший парень, но предательский голос сбился, и получилось почти плачуще.

Корнилий услышав Федькин голос, довольно закивал головой и знаками велел продолжать.

- Помогите, люди добрые, - продолжал звать боярский сын заходя за страшную ограду, - не оставьте христианскую душу на погибель.

- Кого это черт принес? - раздался скрипучий голос, и из дверей зимовья показался неопределенного возраста мужик, заросший седой бородой с самострелом в руках.

- Пожалейте Христа ради, добрые люди, заплутал я в лесу, не дайте пропасть, - продолжал причитать Федор жалостным голосом.

Мужик настороженно глядя на непрошеного гостя, направил на него самострел и спросил:

- Ты откуда такой взялся?

- Житель местный, - продолжал причитать Федька, - заплутал, явите божескую милость не дайте пропасть!

- Что-то я тебя не припомню, телятевский холоп?

- Нет, я из Панино...

Неизвестно сколько бы еще мужик допрашивал Федора, но за его спиной как призрак появился Ахмет и уперся в жилистую шею лезвием ножа.

- Тихо, - зашептал ему на ухо улыбающийся татарин, бачка положи самострел, только шибко не ложи - тихо ложи.

Отложивший самострел мужик во все глаза смотрел на окруживших дом ратных, не смея лишний раз дыхнуть.

- Есть еще кто в доме? - Тихо спросил Корнилий, и, увидев, что тот осторожно мотает головой, стараясь не порезаться при этом, велел все кругом осмотреть.

- Вот что, раб божий, - обратился к мужику сотник, - изба тут большая на одного, да и котел ты немалый варишь. Стало быть, ты не один и ждешь своих. Следов тут на полтора десятка конных, а на боярских детей вы, уж не обессудь, не похожи. Так что вы тати, и если ты хочешь до разбойного приказа дожить, то рассказывай мне все будто на исповеди.

- Все одно казните, - буркнул в ответ мужик.

- Помереть тоже по-всякому можно, - не стал его разубеждать Михальский, - так что не томи. Облегчи душу, а там может и поживешь еще.

- Спрашивай, - вздохнул тать.

- Сколько вас?

- Сам же сказывал что десяток и еще половина.

- Вооружены как?

- Кто как, у кого сабля, а у кого и ослоп.

- Брони есть?

- У восьмерых кольчуги, да тягиляи, прочие же в чем есть.

- Луки, огненный бой?

- Луков нет, самострелов вроде моего пара, а огненный бой есть, как не быть. Только к нему зелья* нет. Так лежит без дела в сундуке.

- Сундук покажешь?

В здоровом окованном железными полосами сундуке со сломанным замком и вправду лежали три пищали и пара турецкой работы пистолей, а также неизвестно откуда взявшаяся древняя гаковница.**

-----------------------------------------------------

*Зелье - здесь порох.

** Гаковница - старинное огнестрельное оружие с крюком, который зацепляли при выстреле за стену, чтобы гасить отдачу.

- Как говорит государь, нам на бедность все в кассу. - Хмыкнул, осмотрев трофеи Корнилий, - так этого связать, и сидеть тихо. Скоро пожалуют те, кому он кашу варил.

Ждать пришлось недолго. Едва успели доварить кашу в котле, как притаившиеся вокруг зимовья в засаде ратники подали знак и сотник велел всем молчать. Тати не сторожились и, подъехав гурьбою, стали спешиваться, привязывать коней к коновязи и снимать с них вьюки.

- Сыч! - Закричал один из разбойников одетый богаче других и не учавствующий в общей суете, - где ты черт старый?

Связанный старик вздрогнул, и замотал было головою, но Корнилий показал ему кинжал и тот затих.

- Кашу сварил ли упырь седой? - продолжал разоряться разбойник, а то я тебя самого съем, только кости останутся.

- Что ты кричишь Косач? - одернул его другой тать, - разве не слышишь, какой дух от каши? Верно, сварил, а его самого есть - только зубы об мослы испортить.

- А если сварил, так отчего не выходит?

- Так боится, что его Косач съест! - дурашливым голосом прокричал под всеобщий смех один из привязывавших коней и решительным шагом отправился к двери.

Но едва он успел войти, как раздался свист и разбойников окружили, схоронившиеся вокруг ратники. А внезапно появившийся в дверном проеме Михальский, одним ударом сбил татя с ног и направил на оставшихся пистолет.

- Сдавайтесь!

Услышавшие это разбойники попробовали схватиться за оружие, но не тут то было. Со всех сторон их окружали вооруженные люди, а юркий как бес Ахметка незнамо как оказавшийся среди них, повыбивал у немногих успевших взяться за ножи или сабли их камчою. Один из татей взялся было за самострел, но поймав Федькину стрелу, упал и, немного поскребя ногами снег, затих.

Остальных татей быстро разоружили и, связав им руки за спиной, приступили к дознанию. Допрашивали разбойников порознь, так чтобы прочие не слышали, что говорят их сообщники. Первым разговорили того которого называли Косач. Лишившийся нарядного зипуна тать попробовал было запираться, но Корнилий только мигнул своим татарам и те подвесили его голыми пятками над костерком. После чего Косач враз признался и в татьбе и в душегубстве и в прочих винах. Прочие разбойники слишком не запирались и вскоре Михальскому и записывавшему показания Федьке стало известно что разбойничает эта шайка давно, но окрестные села грабить стережётся, а выходит на татьбу на большую дорогу. Правят разбой они не одни, а с некоторыми крестьянами из окрестных деревень, а в сбыте награбленного им помогает некий помещик лица коего они, впрочем, никогда не видели. Хранят награбленное в ухоронках, которые тут же и показали. Слишком ценного, однако, среди награбленного не оказалось. В основном разное тряпье и некоторое количество разного оружия. Как объяснили тати, львиная доля добычи уходила к неизвестному помещику, а за то он разбойников снабжал продуктами и прочим припасом. По словам Косача, такая жизнь им давно обрыдла, и они ждали только случая, чтобы взять большой куш и уйти подальше из здешних мест.

- И куда же уйти собирались? - спросил Косача заинтересованным голосом сотник.

- На Волгу, - отвечал тот, сплюнув кровь.

- Зря не ушли.

- Зря.

- А помещика вас скрывавшего узнаете?

- Да как же его анафему узнаешь, он без личины скоморошьей нам и не показывался, - вздохнул разбойник.

- А по голосу?

- Ну, разве по голосу...

- Ладно, поглядим как быть, а пока собираемся, - задумчиво проговорил Корнилий.

Не смотря на скудость ухоронок добыча ратников Михальского была не плоха. Помимо кучи тряпья было полтора десятка коней, восемь сабель, три добрые кольчуги и пять тягиляев и еще несколько топоров, кистеней и прочего оружия, включая невесть откуда доставшийся татям богатый шестопер украшенный серебряной насечкой и чернением. Найденное ранее огнестрельное оружие и пару коней получше были объявлены неделимым достоянием сотни, считай что сотника. Прочее же было тут же раздуванено между ратниками, за исключением лошадей. Их было решено продать позже и поделить деньги. Пока же Федьке достался тюк с разной одеждой, наконечник для рогатины и сабля, правда, не слишком хорошая.

Выбрались из чащи ратники уже ближе к ночи и двинулись в сторону вельяминовской усадьбы, где повстречались с участниками царской забавы. Охота, как видно, удалась на славу. Окрестные помещики расстарались и затравили для царя несколько волков и лисиц. Добыли лося и под конец подняли из берлоги медведицу с медвежатами. По обычаю надо было разъярить зверя с тем, чтобы погнать его на царя с рогатиной. Однако медведица, защищая детей, пошла не на государя, а на оказавшегося рядом Телятевского и едва его не заломала. Спас дворянина сам царь, доставший откуда-то большой двуствольный пистолет и подстреливший зверя. Государь, впрочем, нисколько не расстроился и пожаловал помятому Телятевскому большой кубок водки из своих рук. Потом принюхался и велел со смехом везти пострадавшего в баню - лечить медвежью болезнь. После чего задумчиво смотрел на пойманных медвежат, но ничего никому не сказал, а велел везти сироток в Москву где устроить зверинец.

Все это рассказал Федьке дядька Ефим, разгоряченный и немного пьяный, потому как ему государь тоже налил чару, как, впрочем, и всем помещикам принимавшим участие в охоте. Он бы продолжал рассказ и далее, но тут появился царский кравчий Никита Вельяминов и сказал, что царь жалует всех еще доброй чарой водки. Возле терема поставили затянутый со всех сторон рогожей навес. Подле него сел в резном кресле государь и все помещики по очереди подходили к нему и кланялись. После этого Вельяминов подавал подходившему чару и тот, провозгласив здравицу государю, выпивал и снова кланялся. Федька сначала глядел на развернувшееся действо с недоумением, а потом догадался, что за рогожей прячут связанного Косача с тем, чтобы он опознал голос своего таинственного покровителя. Потом прямо во дворе расставили наспех сколоченные столы и лавки и устроили пир. Угощали тут же приготовленною лосятиной и медвежатиной и многими наливками. Наугощавшихся паче меры помещиков, не выдержавших царской милости, растаскивали по амбарам, где укладывали спать на сене, укрыв шубами. Некоторых, впрочем, увезли по домам холопы. Федька весь пир вертелся рядом с теремом, рассчитывая хоть одним глазком увидеть Алену, но вместо этого наткнулся на царя, вышедшего из-за стола и о чем то, на ходу, беседовавшего с сотником и кравчим.

- А, и ты тут охотник, - сказал государь, увидев склонившегося боярского сына, - ну и как поохотился?

- Хорошо ваше величество, - ответил ему тут же вместо Федьки Михальский, - ни в чем не оплошал, а напротив делал все бойко и по уму.

- Что он боек я ведаю, грамотен вот только не больно...

- Листы опросные что я подавал, писал сей вьюнош, - почтительно возразил ему Корнилий.

- Вот как? - удивился царь, - весьма изрядно. За такое усердие грех не наградить! Ты же местный? Сейчас езжай к своим, попрощаешься. Завтра поутру чтобы на месте был, выезжаем, а то загостились. Все, ступай!

Погрузив вместе с холопами захмелевшего дядьку на сани, Федька отправился домой, так и не увидев нигде Алену. Приехав и перетащив Ефима в терем, он отдал тетке тюк с доставшейся ему добычей. Тетушка, побурчавшая для порядка на своего благоверного, оживилась и тут же перебрала добычу. Оставшись весьма довольна увиденным она зачастила:

- Ой, Феденька, сколько всего то. Есть, правда, и порченные вещички, а есть, ну просто загляденье! Это куда ж теперь?

- Найдется куда, - ляпнул не подумав Федор, - вон сколь девиц на выданье. Нешто на приданное не сгодится?

Услышав о приданном, тетка с дочерями поняли все на свой лад. Если младшие захихикали, а Фроська донельзя смутилась, то тетка внимательно посмотрела на воспитанника что-то для себя решив, запела медовым голосом:

- И то Феденька, мы чай не чужие, а будем и вовсе родными. Ты привози если еще что будет, у нас ничего не пропадет, все сохраним.

Готовый провалиться сквозь землю парень, выскочил на крыльцо с пылающими щеками. Хотелось броситься с головою в сугроб, а сквозь неплотно прикрытую в сени дверь слышно было, как тетка высказывает дочерям.

- Чего зубы скалите дуры? Порадуйтесь за сестру, каковой ей жених достался! И молод, и пригож, и в службе удачлив. Ваш отец не из каждого похода столько привозил, а он и в походе еще не был, а с добычей приехал. Да не прогулял по молодецкому обычаю, а все в дом, да о приданном для невесты и сестер названных позаботился...

Встав до свету и быстро оседлав коня, Федор собрался уезжать. О том, что его ждет служба, он предупредил еще с вечера, так что можно было не прощаться. Сил видеть семью дядьки не было никаких. "Им что не скажи, все к сватовству приведет" - думал в отчаянии парень, выводя коня и едва не налетел вместе с ним на хрупкую девичью фигурку укутанную в дядькин тулуп.

- Фрося!?

- Я, Федя, уезжаешь?

- Служба...

- Храни тебя господь!

Федька немного помялся и, не зная что делать, наклонился к девушке чтобы поцеловать ее на прощание в щеку как, случалось, делал прежде уезжая с дядькой. Однако Фрося подставила ему вместо щеки губы, и горячий поцелуй обжег его в темноте. Замерев от неожиданности стоял Федор пытаясь унять бьющееся как колокол на Иване Великом* сердце, а девушки уж и след простыл. Наконец уняв дыхание, парень вскочил в седло и дико, будто татарин, гикнув, погнал коня вскачь.

-----------------------------------------

Иван Великий* - самая высокая колокольня в Москве.

Подлетев на всем скаку к вельяминовскому терему боярский сын наткнулся на всю сотню Михальского во главе с, донельзя взбешенным, Корнилием.

- Ночью Косача зарезали, - буркнул он в ответ на Федькин вопросительный взгляд.

- Кто? - охнул в ответ парень.

- Вот и мне интересно.

- Следы искали?

- Да какие следы! - Вызверился сотник, - тут вытоптано все, будто вся рать хана крымского прошла!

Федька сконфужено замолчал, но в голову тут же мелькнула иная мысль и он снова спросил:

- Господине, а тать признал кого, когда государю здравицу говорили?

- Ишь ты, догадался, нет, не признал. Хотя все помещики здешние тогда голос подали.

- А Телятевский?

- Что Телятевский?

- Ну, его же государь в баню отослал?

- Тьфу ты, пропасть, а ведь и верно!

- Хотя...

- Что хотя?

- Господине, может с татями помещик не сам дело вел, а через приказчика, или еще кого. Разбойникам что, одет хорошо, да голос властный, стало быть, боярин или помещик.

- Федор, тебе бы не сыском заниматься, а защитником в суде быть. Ладно, сейчас все одно уже ничего не поправить. Поехали дозором вперед, а государь следом поедет. Вон собирается уже.

- Государь знает?

- А ты думаешь чего я тут такой радостный?

------------------------------------------------------------

Вернувшись в Москву, я снова с головой окунулся в государственные дела. Первоочередной проблемой в моем богоспасаемом царстве было отсутствие денег. Причем отсутствие полное. Страна была разорена, хозяйство пришло в упадок, налоги или как их еще назвали подати, не поступали. Беспрерывно заседающий земский собор пытался найти решение, но ничего кроме предложенного Мининым сбора пятины придумать так и не мог. Пятина это экстраординарный налог на все население царства, пятая часть всего имущества имеющегося у подданных, в денежном выражении. Мера эта была сколь необходимой, столь и опасной. Претерпевшее многие муки за время смуты царство могло и взбунтоваться от очередного побора. Однако другого выхода все равно не было, разве что позвать одного рыжего баронета. Как мне доносили, представитель английской московской компании Барлоу был в столице, однако аудиенции не просил и встречи с моими доверенными лицами не искал. Что-то затевал поганец, знать бы еще что.

Другой проблемой, решить которую нужно было немедленно, был местнический спор между Василием Бутурлиным и Борисом Салтыковым. Сии достойные воеводы, несмотря на то что войско, снаряженное на последние деньги для похода на Коломну занятую Заруцким от имени "царицы" Марины Мнишек было готово, затеяли очень интересную и занимательную игру. Выясняли, кто из них родовитее и, стало быть, должен быть старше в предстоящем походе.

Я, говоря по совести, не придал поначалу никакого значения. С моей точки зрения все было просто. Бутурлин стольник, а Салтыков только московский дворянин. Стало быть, чин Бутурлина выше и вопрос о том кто начальник совершенно излишен. Оказывается, не тут то было. Отцы обоих воевод были равны по чину, но что еще более важно, так уж получилось, что среди их предков никто ни у кого в подчинении не был. Так что настал момент истины, кто сейчас окажется сверху тот, равно как и все его потомки, так и будут начальствовать над потомками неудачника. Хотя у последнего был шанс отбояриться, отказавшись идти в поход вовсе. За это, конечно, будет опала, но это дело житейское и на положение в дальнейшем не влияет. Мое благоволение или полное отсутствие такового ни малейшего значения не имели, ибо "царь жалует землею, а не отечеством!" По-хорошему, за назначениями должен был следить разрядный приказ, ведущий как раз на такой случай подробные записи кто, где и у кого в подчинении служил. Но после смуты часть архивов пропала, часть находилась в небрежении и вообще, царь-батюшка, вас выбрали, вот вы и думайте.

Так ничего для себя и не решив, я в сопровождении думских бояр отправился в Успенский собор. Другого здания способного вместить делегатов земства в столице все равно не было, так что заседания по-прежнему проходили в нем. Впрочем, участников явно стало меньше. Одни отъехали для выполнения различных поручений, другие просто вернулись домой, исчерпав средства к существованию. Для меня было неожиданностью узнать, что никакого жалованья делегатам не полагалось. Участие в соборе было государственной службой, причем, довольно обременительной. Началось заседание, как обычно, с богослужения. Затем, думный дьяк Траханиотов зачитал что-то вроде проекта постановления о сборе пятины. Как мне успели доложить, земцы обсуждали этот проект, все время пока я был на богомолье. Обсуждали бурно, даже пару раз подрались, но все-таки сошлись на том, что мера эта необходима.

- Что скажет дума? - обратился я к боярам.

- Что тут скажешь, государь, - вышел вперед Шереметьев, - на святое дело не жалко.

- Ну, коли так, значит с богом.

Траханиотов с поклоном подал мне свиток начинавшийся словами: - "Собор вся земли решил, бояре приговорили, а государь повелел". Особенно бросался в глаза писаный золотом большой царский титул с перечислением всех княжеств и царств, входивших в государство, включая Великое Княжество Мекленбургское. Другой дьяк принес золотую чернильницу с пером, и я затаив дыхание начал выводить под документом латынью IOAN. Слава тебе господи, на сей раз, обошлось без клякс, и заулыбавшийся дьяк тут же посыпал подпись песком, после чего князь Мстиславский приложил печать.

Первое дело было сделано и вперед вышли Бутурлин с Салтыковым. Первым начал говорить Бутурлин.

- Государь, ты повелел мне вместе с Бориской Салтыковым идти на вора что сидит в Коломне и разоряет окрестные земли. А оный Бориска, твоей государевой воле перечит и оттого твоему царскому делу урон превеликий...

- В жизни того не бывало чтобы Салтыковы под Бутурлиными ходили! - визгливым голосом прервал его спич второй ответчик, - помилуй государь, невместно мне под Васькой ходить! Мы, Салтыковы, завсегда выше Бутурлиных сидели.

- Это когда же ты пес смердящий, выше меня сидел? - распалился в ответ стольник. - Еще отец мой бывал первым воеводой и в большом и в сторожевом и полку правой руки. А в твоём роду выше второго воеводы николи не поднимались!

- Ах ты, аспид брехливый, - не остался в долгу дворянин, - да как у тебя бельма не повылазят от того что ты царю врешь! Отродясь отец твой не бывал первым воеводой в большом полку, а токмо вторым!

- А твой и таковым не был!

- А ты... а ты....

- Унять лай! - приказал я строго глядя на спорщиков, - вы, когда должны были выступить? То-то что неделю назад, а за сию неделю сколь войску жалованья, да кормов, да прочего ушло, а дела ни на полушку не сделано! Паче того, сколько вор Ивашка Заруцкий за время сие погубил душ христианских, да иного разору принес земле? Чей грех будет, я вас спрашиваю? Того ради, что не желаю в начале своего царствования объявлять своим подданным опалы, велю в походе сем быть без мест. Все ли ясно?

- Прости государь, но все одно невместно Салтыковым под Бутурлиными ходить! - продолжал перечить московский дворянин.

Услышав это дерзкое заявление присутствующие ахнули и в наступившей тишине обернулись ко мне ожидая реакции.

- Государь дозволь слово молвить? - Подал голос Иван Никитич Романов, ведающий разбойным приказом, очевидно желая разрядить обстановку.

- Говори.

- Не гневайся государь, а только может войска не надо посылать?

- Это как же?

- Да тут такое дело, поймали намедни лазутчика на Москве, а при нем письмо.

- Что за письмо, прелестное* поди, к бунту и смуте подбивающее?

- Да нет государь, к тебе то письмо от жены самозванца, Маринки Мнишек.

- Вот как, и чего пишет?

- Да кто же его знает, государь, нешто мы могли без тебя его прочитать? Но, мыслю, может она повиниться хочет и смуту прекратить?

Иван Никитич, - понизил я голос, - ты ополоумел поди? Надо же было хоть предупредить, а то мало ли что там написано! Ладно, читайте.

------------------------------------------------------

*Прелестное письмо. - От слова прельщать. Прокламация, призывающая к бунту или иным противоправным действиям.

Вперед снова вышел дьяк, приносивший мне чернильницу и, сломав на письме печать, развернул его. Дальше случилась заминка, послание было писано на латыни, а ее дьяк не знал. Я хотел было взять письмо в руки и прочитать сам, но к дьяку вдруг бестрепетно подошел какой-то монах и вопросительно глядя на меня произнес:

- Коли дозволишь, государь, зачту. Я грамоте латинской вельми горазд.

Мне ничего не оставалось, как согласится и тот начал чтение попутно переводя.

Великому Герцогу Мекленбургскому Иоганну Альбрехту, ложно именующему себя русским царем.

Вот уже несколько лет, как я венчаная жена последнего законного русского государя скрываюсь от своих бунтующих подданных, пытаясь спасти его законного наследника царевича Иоанна Дмитриевича. Одному богу известно, сколько претерпели мы с сыном разных лишений в наших скитаниях. Самые верные наши сторонники предавали нас, но едино лишь заступничеством святой девы Марии спасались мы от наших врагов. Но горше всего было нам узнать, что великий и славный рыцарь, каковым мы всегда почитали ваше королевское высочество, забыв о шляхетской чести, употребляет все силы, чтобы лишить живота и достояния бедную вдову и сироту. Разве не ведомо вам Иоганн Альбрехт, что не можно выбирать на царство иного человека, когда жив законный наследник? Разве можно доверять выбор царя в такой стране как московское царство черным крестьянам и разбойникам, как это случилось на балагане который назвали земским собором?

Молю вас, если осталась в вас хоть капля рыцарства, употребите ваши силы не на разбой и узурпацию власти, а отказавшись от ложного титула царя, провозгласите государем единственного законного наследника московского престола Иоанна Дмитриевича.

Царица Московская и всея Руси Марина.

В наступившей в соборе тишине казалось было слышно, как потрескивают свечи перед образами святых. Все собравшиеся вопросительно повернули головы в мою сторону, ожидая ответа. Я, матеря про себя последними словами Романова, изобразил глубокую задумчивость. Тем временем действо еще не закончилось, читавший послание Марины монах покачнулся и, издав нечленораздельный звук, опустился на пол. Из уст собравшихся одновременно вырвался крик ужаса, а следом то же самое случилось с дьяком, сломавшим печать. То, что произошла попытка отравления, стало очевидно.

- Всем стоять! - закричал я собравшимся. - Грамоту подденьте кинжалом и со всем бережением отправьте к моему лекарю ОˊКонору. Заседание на сегодня закрыто, всем молиться за своего государя, потом проверю! Иван Никитич, а ты куда?

Вечером в грановитой палате собрались все думцы. Бояре встревожено кучковались по разным углам, потихоньку шушукаясь. Некоторые сочувственно, а иные злорадно поглядывали на сидящего с потерянным лицом Ивана Никитича Романова. Когда я зашел все вскочили с лавок и повалились в ноги.

- Встаньте бояре, пол холодный.

Думцы подняли головы и едва не охнули. За моей спиной стояли не привычные рынды, а вооруженные драбанты.

- Послушайте меня бояре! - начал я свою речь, - завтра утром я выступаю на Коломну со своим полком. Войско которое собрано для того, поведет Василий Бутурлин с тем дабы перехватить воров коли попытаются уйти из Коломны. Бориса Салтыкова сегодня же выдать головою стольнику Василию на бесчестье. А за то, что он государева повеления не исполнил, да местничество затеял, то наложить на него штраф в две тысячи рублей серебром. А деньги те положить в казну большого дворца, и употребить на снаряжение государева полка к походу на Смоленск. Все ли на сей счет понятно?

- Понятно государь, - поклонился Мстиславский, - кому прикажешь Москву ведать в свое отсутствие?

- Тебе князь, а в помощь у тебя будет князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Вы то хоть с ним местничать не станете?

- Как можно государь...

- Тебе, князь, велю ведать делами земскими, - прервал я его, - а Пожарскому ратными. Боярину же Шереметьеву поручаю все дела о сборе пятины с царства, а в товарищах у него велю быть думному дворянину Минину. Пусть разошлют во все концы верных людей с тем, чтобы делу государеву убытка никакого не было. Однако и разорения никакого допускать не велю. Паче положенного, чтобы ни одной деньги не взяли.

- Сделаем государь, - поклонились Шереметьев и Минин.

- Теперь ты Иван Никитич, - обратился я к Романову, - сам ведаешь, что за такую промашку с тебя шапку боярскую впору снять, да вместе с головою. Однако, вижу в случившемся перст божий, который правоту дела моего лишь и показывает. По сему, никакой опалы на тебя накладывать не буду, но впредь знай, за следующий недогляд вспомню и про сегодняшнее. Внял ли, боярин?

- Спасибо государь, - рухнул на колени Романов, - я отслужу....

- Отслужишь, куда же ты денешься.

Надо сказать, что последняя сцена была спектаклем. Все что считал нужным, я высказал боярину еще днем в разбойном приказе с глазу на глаз. Допрос разбойника ничего не дал, если он и знал чего о попытке отравления, то унес с собой эти знания в могилу. То, что Иван Никитич не причастен к покушению, тоже было очевидно. Случись надобность, этот жук придумал бы чего похитрее. Разумеется, произошедшее проходило по списку как преступная халатность, но Романов был одним из самых преданных моих сторонников. Пристроить его на плаху дело не хитрое, но на его место придется ставить другого боярина, и не факт что тот будет умнее или преданнее. Так что мы договорились, что я его для порядку немного накажу, а он пусть сделает вид что кровно обиделся. Глядишь, недовольные результатами выборов царя и объявятся. Так что попытаемся извлечь из случившегося максимум пользы. И острастки немного, и наживка для недовольных, и Романов, глядишь, другой раз поумнее будет. А других Талейранов у меня нет.

Расстояние от Москвы до Коломны невелико. Отдельные отряды воровских казаков в поисках добычи нередко набегали на окраины столицы, пользуясь недостатком сил у законной власти. По донесениям лазутчиков у Заруцкого и примкнувших к нему атаманов под командой было около шести тысяч казаков. Впрочем, более-менее верных тушинскому вождю было никак не более двух с половиной тысяч. Остальные просто примкнули к удачливому атаману в надежде пограбить и отвернутся от него при первой же неудаче. Отряд Бутурлина должен был изначально состоять из тысячи человек поместной конницы и трех тысяч наемных казаков. Сил этих было, скорее всего, недостаточно для полного разгрома воровских шаек. Однако, планируя этот поход, мы надеялись, что Заруцкий как всегда отступит, не принимая боя. Теперь задача изменилась, после публичного вызова сделанного мне Мариной и Заруцким мне нужна была только полная победа. К тому же, поразмыслив, я пришел к выводу, что отступление воровских казаков может быть хуже нашествия. Ограбят и разорят то что еще не успели. Займут, чего доброго, какой-нибудь город на Волге или даже Астрахань и перекроют мне всю торговлю. Ее, собственно, и так пока нет, но такими темпами еще долго не будет.

Состав моих войск был довольно пестрым. Основу составили три сотни мекленбургских драгун, восемьсот конных стрельцов во главе с Анисимом Пушкаревым и шестьсот рейтар Вельяминова. Среди последних, впрочем, было много новичков не слишком хорошо обученных и вооруженных. Плюс к ним шел, так называемый, государев полк из московских дворян, стряпчих и жильцов. Когда-то их было довольно много, и этот полк назывался избранной тысячей. Сейчас их было никак не более пятисот человек, довольно хорошо, впрочем, снаряженных. И последними в мой импровизированный отряд влились служилые татары, недавно пришедшие из Касимова и Мещеры, числом около полутора тысяч. Потомки кочевников, некогда наводивших ужас на Русь, давно осели и верно служили Москве со времен Ивана III. К воровским казакам у них за время смуты накопилась масса претензий, так что на их счёт можно было быть спокойным. Возглавлял их Сибирский царевич Арслан. С ним мы познакомились еще, когда ополчение осаждало Москву. Был он внуком хана Кучума, того самого у которого казачий атаман Ермак отвоевал Сибирь. Хотя Кучуму и удалось впоследствии убить знаменитого атамана, ханства своего он себе не вернул, а в многочисленных стычках его дети попали в плен и были перевезены в центральную Россию. Там они были испомещены, в конце концов, прижились, но природной живости характера не растеряли, участвуя во всех больших и малых войнах и смутах. Многие из них со временем крестились, после чего окончательно обрусели. Сам Арслан, впрочем, был ревностным мусульманином и вырос в Касимове в семье, погибшего от рук Лжедмитрия II последнего Касимовского царя. Не знаю, поэтому или нет, но царевич был решительным противником самозванца, и, соответственно, Марины и Заруцкого. Приведенная им рать пришлась как нельзя кстати. Привел он ее, впрочем, не от великой любви к Мекленбургскому дому, а желая выслужиться с тем, чтобы занять вакантное место Касимовского хана.

Выступили мы ранним утром, сначала пошли служилые татары, потом государев полк, рейтары, драгуны, изрядный обоз и десять разных пушек установленных на полозья, следом за которыми бодро маршировала наемная пехота. Едва выйдя за околицу, я подал знак, и моя конница двинулась вперед, оставляя за собой обоз, артиллерию и наемников. Все это я взял с собой, чтобы их видели возможные лазутчики Заруцкого. Не сомневаюсь, что они доложат пославшему их, что царь настроен решительно и пошел в поход всеми наличными силами, отчего будет добираться до Коломны не менее недели, а то и больше. Расчет был простой, Коломна город, весьма хорошо укрепленный и с наскока ее не взять. Однако надежных войск у сторонников Марины мало и узнав о приближении царской армии они, рубль за сто, попытаются уйти, пользуясь своей мобильностью. Вот тут-то я и буду их ловить, а штурмовать высокие стены Коломенского кремля или гоняться за ними по всему дикому полю дураков нет.

__________________________

Неделя у Федьки выдалась сумасшедшей, не успели они вернуться в Москву, как сотник Корнилий послал его за Анисимом Пушкаревым, позвать его в кремль для какой-то надобности. Что поделаешь, хочешь-не хочешь, а дело служивое. Хозяина в лавке не оказалось, но сидельцы, признав боярского сына, приняли его с вежеством и сказали, что сотник, де, сейчас будет надобно только обождать. Выйдя во двор, Федор увидел как две девочки лет примерно семи и десяти пытаются лепить снежную бабу. Получалось у них, прямо скажем, не очень и парень решил, что не будет большой беды, если он, ожидая Анисима, поможет им. Быстро скатав большие шары снега и поставив их один на другой, Федька слепил большого снеговика, приведя девочек в бурный восторг.

- А тебя как зовут? - важно спросила боярского сына та что помладше.

- Федя, - отозвался он, - а вас как?

- Меня Марьюшкой, а это Глаша, - последовал ответ.

- А вы верно дочки господина сотника?

Младшая в ответ фыркнула, но сестра ее тут же ответила:

- Да, его! - И сказав это, отвела Марьюшку в сторону.

Тем временем вернулся сотник и, услышав о деле, с каким к нему прибыл боярский сын, стал собираться. Федька, раздумывая над странным поведением девочек, пошел к своему коню и, вдруг, увидел, как по другой стороне улицы идет, шатаясь и запинаясь, пьяный монах. Дело это, надо сказать, было не так чтобы редким, но все же и нечастым. В старые времена, сказывали, для таких забывающих всякий стыд служителей церкви была даже особая патриаршая стража, подбирающая нечестивцев и отправляющая в монастырскую тюрьму. Однако патриарх пребывал в плену, а у местоблюстителя были, как видно, иные заботы. Лица его боярский сын не разглядел, но вот фигура отчего-то показалось ему знакомой. Тем временем сотник вышел из терема вскочил в седло подведенного ему слугами коня, и они с Федором поскакали в кремль.

Выполнив поручение, боярский сын отправился к караульной избе в надежде перехватить чего-нибудь горячего. Перед избой он застал тренирующихся в сабельном бое товарищей, добрую половину которых составляли пойманные на болоте разбойники. Сотник Корнилий руководствуясь одному лишь ему ведомыми резонами, часть из них, недрогнувшей рукой, отправил в разбойный приказ на расправу, других же похолопил заключив с ними ряд. Сейчас новоявленных боевых холопов нещадно гоняли, обучая биться конными и пешими, а те хорошо понимая, что чудом спаслись от дыбы, старались из-за всех сил. Покачав головой, Федька зашел в избу и наткнулся еще на одного новоявленного холопа, а прежнего разбойника по прозванию Сыч. Для того чтобы быть ратником он был довольно стар, но Михальский, проявив не слишком ему свойственное милосердие, нашел для него работу по хозяйству. Это уж, для Федора было совсем удивительно, но его мнения никто не спрашивал. Для Сыча цель прихода боярского сына была, как видно, понятной и он ни слова не говоря с поклоном подал ему большой корец с горячим сбитнем. Выпив напиток, Федор замялся, по-хорошему надо было поблагодарить, но язык не поворачивался. Сыч как видно, понял заминку парня, и, приняв назад корец, еще раз поклонился.

- Ну что ты на меня смотришь, ровно на прокаженного, - не выдержал он наконец Федькиного взгляда, - холопа не видел?

- Да чудно, только вот разбойники и душегубы были, а теперь холопы.

- Эх, господин мой, разве же мы были разбойники? Так голь перекатная, да горькая! Да и душегубы из нас так себе.

- Эва как, а кто же, по-твоему, душегубы?

- Не изволь гневаться господин боярский сын, а по сравнению с нашим теперешним господином, а твоим сотником, что я, что Косач покойный, что любой из тех, кто сейчас саблей во дворе машет, и не разбойник вовсе, а котенок слепой супротив волка.

- Для слепого котенка ты больно много мяукаешь, - раздался голос неслышно вошедшего Корнилия, - подай-ка лучше сбитня, а язык попридержи!

Пока Сыч выполнял распоряжение, сотник обернулся к Федору и спросил:

- Отдохнул уже? - и, не дожидаясь ответа, продолжил, - сейчас возьмешь Ахмета, и еще кого похочешь с десяток, и поедете с приставами во двор к московскому дворянину Борису Салтыкову.

- Имать*?

- Да нет, приставы сами все сладят, вы там, чтобы кто сдуру драться не учинил. Государь велел Бориса за местничество неуместное с головою выдать стольнику Василию Бутурлину.

- Это как, голову сечь?

- Типун тебе на язык! Приставы его отведут во двор Бутурлина на бесчестие, а вы следить будете, чтобы кто драться не начал.

- А чего не стрельцы?

- Много будешь знать - скоро состаришься! У стрельцов своих забот хватает, к походу готовятся или не слышал, чего приключилось?

- Нет, а чего?

- Ну, ты даешь! Государя вор Заруцкий с его потаскухой Мариной Мнишек извести хотели, а ты и не ведаешь. Теперь поход будет на Коломну, государь сам поведет войска. Мы тоже пойдем, а еще московский полк, немцы и большой наряд**. Так что как управитесь с государевой службой, возвращайтесь не мешкая.

Федька поклонившись вышел, но уже подходя к коню остановился как вкопанный. В голове молоточком застучали слова сотника: - "Государева служба". Круто развернувшись, он побежал к Михальскому.

- Чего тебе еще?

- Господине, - зашептал он ему, - а я видел монаха давешнего!

- Какого монаха? - сначала не понял тот, но тут же спохватившись, спросил, - Мелентия, где?

- Да у двора Пушкарева, я его не признал поначалу, он пьян вельми был.

- Нашел таки черт в рясе, - забормотал, не слушая его, сотник, - ладно ступай куда велели, да я зыком не трепи где ни попадя!

--------------------------------------

*Имать - арестовывать.

** Большой наряд. - здесь артиллерия.

Прискакав к хоромам Салтыковых, боярский сын со товарищи застали удивительную картину. Царские приставы стояли пред воротами, и ругались на чем свет стоит с многочисленной дворней, ни в какую не желающей им открывать. Поняв в чем дело, Федька подъехал к воротам и грозно потребовал отворять. Ответом ему было еще одна порция брани, на что он, недолго думая, пообещал закидать терем горящими стрелами. К такому повороту осажденные оказались не готовы и ворота со скрипом отворились. Столпившимся во дворе, ратники показали плети, после чего те уже безропотно пропустили приставов. Через некоторое время те вывели за руки упиравшегося Бориса Салтыкова и потащили его по улице. Как видно прослышав о развлечении, все окрестные улицы заполонила городская чернь падкая на зрелища. Зеваки толпились на улице, залезали на деревья и заборы, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как будут бесчестить представителя одной из богатейших и знатнейших фамилий на Москве. Увидев что любопытствующие мешают проходу приставов Федор тут же направил коня на толпу поигрывая плетью. Намека оказалось достаточно, и процессия двинулась к дому Бутурлиных. Идти пришлось не слишком долго, а там их уже ждали. Когда красного от злости и стыда Салтыкова завели во двор, по лестнице спустился преисполненный важности стольник Василий и стоя на крыльце, принялся осыпать своего соперника бранью. Слушая диковинные извивы его речи, боярский сын только дивился, а сидящий рядом на коне Ахмет приговаривал, цокая языком: - "Чек якши!" Наконец экзекуция была закончена, и Салтыкову позволили уйти. Федька тоже собирался поворотить коней, но Бутурлин прислал слугу, который попросил государевых слуг не побрезговать и принять от воеводы за труды. Боярский сын не побрезговал и все бывшие с ним ратники стали богаче на полтину, а сам он на рубль. Учитывая что годового жалованья ему следовало всего десять рублей, дар был довольно щедр.

На другой день сотник отправил Федьку вместе прочими, включая холопов из разбойников, к рейтарам, и они целый день объезжали улицы и рынки, наблюдая за порядком. Боярскому сыну было чудно, что с одними татями должно имать других, но он помалкивал. Сам же Корнилий отобрав самых ловких из своих подчиненных, куда-то усвистал, не говоря никому зачем. Караул в тот день прошел на редкость спокойно, разве что один купчина поднял крик, что ему подсунули фальшивое серебро. Царевы ратники тут же окружили купца и покупателя, которых потом сдали подоспевшим ярыжкам из разбойного приказа. Сотник заявился только на следующий день и тут же велел Федору одеться понаряднее, и идти с ним в кремль. Когда они, спешившись у заставы, вышли к ивановской площади там уже толпился народ, слушавший царский указ о подготовке похода на Коломну.

- Ништо, успели, - непонятно буркнул Михальский, но пояснять маявшемуся от любопытства Федьке ничего не стал.

Тем временем глашатай, закончив чтение одного указа перешел у следующему.

- Великий государь всея Руси, царь и великий князь, за верную службу жалует своих холопов, - громко выкрикнул дьяк.

Собравшиеся оживились и стали подвигаться ближе к читающему царский указ.

- Царевичу Сибирскому Арслану, за многие службы три сорока соболей, сто рублей сверх жалования и шубу с царского плеча. Князю Енгалычеву сорок соболей и пятьдесят рублей и серебряный кубок...

Выкрикиваемые люди выходили из толпы, и царские приставы вручали им царские награды.

- Вовремя татары пришли, - непонятным тоном проговорил сотник, - видать станет Арслан царем Касимовским.

Тем временем глашатай от князей и бояр перешел к служилым людям поменьше.

- Стольника Никиту Лопухина государь жалует сорок соболей и ковш серебряный, да велит ведать ему стременной стрелецкий полк и быть в оном полку головою. Стрелецкого сотника Анисима Пушкарева за многие службы, государь жалует штукою сукна и десятью рублями денег сверх жалования и велит ему быть полуголовой того же полка и службу править как и прежде.

- Вот и Анисим выслужился, - снова подал голос Корнилий, - да ты слушай, а не ртом ворон лови, бестолочь!

- Боярскому сыну Федьке Панину, за ведомые государю заслуги, жалуется пять рублей деньгами сверх жалования и штука сукна, - прокричал дьяк.

Подталкиваемый сотником парень на негнущихся ногах вышел впереди получил от стоящего рядом подьячего приказа большой казны все ему причитающееся.

- Ну что, сын боярский, - с усмешкой обратился к нему Михальский когда они вместе вышли из толпы и направились к коновязи, - с тебя причитается.

- За тем дело не станет, - солидно, как ему показалось, отвечал Федор, - хоть сейчас пойдем...

- Сейчас не надо, нам в поход.

- Как же это, указ только объявили? - изумился парень.

- А вот затем и объявили, чтобы все так думали, вечером выходим. Вот как вернемся тогда и погуляем.

- Господине, а что тебя не наградили?

- А с чего ты взял, что меня не наградили, не о всяком деле Федя на Ивановской площади кричат. Тебе, кстати, тоже еще не все, держи вот, - проговорив это, Михальский сунул руку за пазуху и вытащил небольшой узелок, который протянул Федьке.

- Чего это? - удивленно переспросил боярский сын.

- А я знаю? Государь велел передать тебе, сказал, что бы невесте подарил. Уж я не стал ему говорить, что у тебя пока нет. Невеста дело наживное, а отличиться не каждый день выпадает.

Панин развернул узелок и увидел дивной работы золотые серьги - тройчатки, украшенные самоцветом и двумя жемчужинами каждое. От увиденного парень только охнул, а сотник восхищенно присвистнув только и сказал:

- Ну, брат, перед таким подарком ни одна боярышня не устоит, смотри только выбери с умом.

________________________________________________

Первый отряд воровских казаков попался нам еще в двадцати верстах от Москвы. Сотен пять верховых казаков рыскали по окрестным деревням в поисках добычи и были замечены татарами царевича Арслана. Получив это известие, внук хана Кучума долго не раздумывал и с небольшой свитой выехал прямо к воровскому разъезду. После недолгих переговоров было выяснено кто против кого дружит, и передовой дозор был без затей посечен стрелами, после чего, сверкающие золотом парадных доспехов, мурзы и сеиты царевича показались основному отряду казаков. Некоторое время противники в обалдении смотрели друг на друга, а затем татары, взвизгнув, пустили в казаков по нескольку стрел и бросились наутек. Увидев, что богатая добыча нагло ускользает из рук, разбойники, взвыв от разочарования, бросились следом. Хотя кони их были похуже, чем у царевича, казаки не отставали ровно до той поры, пока не оказалось что они со всех сторон окружены касимовскими и мещерскими всадниками. Казалось вот-вот начнется резня, но поняв что положение безнадежно разбойники стали бросать оружие, сдаваясь на милость победителя.

Впрочем, не все казаки поддались на нехитрую татарскую уловку, нашлись среди них люди бывалые сумевшие сообразить, что разодетые как павлины татарские мурзы так просто в заснеженных полях не разъезжают, и что коней не худо бы и попридержать. Пока большая часть кинулась в чаянии зипунов в погоню, примерно полторы сотни остались стоять на месте, а увидев развязку, развернулись и попытались дать деру. Занятые их опрометчивыми товарищами, татары даже не пытались их задержать, однако уйти им все же не удалось. Едва узнав об обнаружении воров, Вельяминов повел свой полк в обход и попытавшиеся скрыться казаки безошибочно вылетели на готовых к бою рейтар. Прижатые кованой ратью к лесу казаки попытались скрыться в нем, бросая коней и захваченное ранее добро.

Преследовать их не стали, а по-быстрому собрав трофеи, двинулись дальше.

- Сабли то хоть доставали, - спросил я Вельяминова, когда он разгоряченный от погони вернулся ко мне.

- А как же, я троих срубил! - тут же ответил тот.

- Врешь поди?

- Вот тебе крест государь!

- Ладно, троих, так троих. Ты мне вот что скажи, а не соберутся воры вновь?

- Нет, они сейчас отсюда уходить будут. Потом может и пристанут к кому, а сейчас нет. Повелишь оставить ратников чтобы переловили воров?

- Недосуг сейчас, да и сил мало.

- Да кто же тебя государь гнал то из Москвы с малыми силами, да еще на такой город как Коломна? Ее изгоном взять дело мудреное.

- Как воры побегут, так город сам сдастся. Надо только чтобы они побежали, думая что я с пехотой, да большим нарядом иду.

- Хитро, государь.

- Посмотрим, хитро или нет. Слушай Никита, а отчего у меня такое ощущение будто я что-то неладно сделал? Вроде войско быстро собрали, идем в порядке, бить вот уже начали, а на душе не спокойно.

- Известно что, государь, с Салтыковым неладно вышло.

- Не понял?

- Да чего же тут непонятного? Оно, конечно, ты государь повелел в походе без чинов быть, и не след Бориске хвост поднимать, однако бесчестить его не следовало. Нет, опалу он всяко заслужил, за то разговору нет. А вот выдал ты его Василию зря.

- Ты же мне сам про порядки рассказывал...

- Я то рассказывал, да ты, царь батюшка не больно слушал. Вот если бы Бориска в поход пошел, да Бутурлина в походе не слушал, да лаял и бесчестил всяко и прилюдно, вот тогда в самый раз. А за то, что отказался от похода, следовала ему опала, вотчины отобрать тоже можно.

- А чего же не удержал?

- Удержишь тебя, к тому же тут это покушение с письмом случилось.

- Злобиться бояре будут?

- Сейчас нет, больно их эта грамота отравленная напугала, а потом припомнят!

- А прочие Салтыковы?

- Да пес, с ними. Кляузная семейка, да дядя его сейчас у короля Жигимонта... самое время всех их придавить, чтобы и не пискнули. Опять же, ты его на Заруцкого посылал, а он не шел и Бутурлину не давал, под это дело сыск надобно учинить.

- Полагаешь, найдется чего?

- Это как искать, государь.

- Тоже верно. Кстати, о сыске, Мелентий далеко?

- Да как ты велел государь, с нами и под присмотром, о чем-то с лекарем твоим беседует...

- С ОˊКонором, а по-каковски они беседуют?

- А я знаю, прикажешь позвать?

- Ага, только порознь.

Через некоторое время со мной поравнялся мой старый знакомец, иеромонах Мелентий с коим мы вместе обороняли Вологду. Святой отец был снова в драной рясе как при первой нашей встрече и смотрел без на своего царя хотя и не враждебно, но и без малейшей приязни.

- Здравствуй, честной отче, - поприветствовал я его.

- Здравствуй государь, - сдержано поклонился он мне в ответ.

- Что-то вид у тебя, батюшка, опять неказистый, нешто опять разбойники ограбили?

- Да какие разбойники, государь, слуги твои верные помяли чуток, это было, а более ничего.

- И чего же ты святой отец, в таком разе, как бродяжка одетый, по Москве ходил?

- Да выгнал меня отец-настоятель из монастыря, хожу вот теперь неприкаянный. Негде мне голову приклонить сиротинушке, подаянием одним и живу. Чем добрые люди пожалуют, тем и сыт.

- Ну этому горю легко помочь, помнишь я тебя на службу звал? Приходи, хочешь в рейтары возьму, а хочешь в духовники пожалую, мне добрые ратники да верные люди везде нужны.

- Грех тебе государь смеяться над иноком убогим, - скорбно провозгласил монах, услышав мои слова.

- А тебе, пес бородатый, не грех царю своему лгать столь бессовестно?

- Государь, что ты меня пытаешь? Ведомо ведь тебе что искал я.

- Ребенка убить не дам.

- Господь с тобой государь, и в помыслах того не было!

- Опять лжешь.

- Государь, смута может быть. Отродье Бориса и Самозванца...

- Кончилась смута монах! Вот как меня царем выбрали, так сразу и кончилась. И чего там раньше было никакого значения не имеет. Не знает про то никто и, слава богу, пусть дальше не знают. Вырастет девочка, выдам замуж за хорошего человека и дело с концом.

- Ой ли, государь, а идешь ты сейчас походом куда? Там ведь тоже дитя невинное?

- Не трави душу! Честно скажу не знаю что сделаю. Пусть господь решит.

- Все вы на волю божью надеетесь, а паче того что его воля с вашей совпадет.

- Тоже верно, так ты чего, пойдешь ко мне на службу?

- Я государь, нынче только богу служу.

- А я что против? Говорю же, иди ко мне в духовники, а то мне Иона надоел хуже горькой редьки. Ну, а чего? Роду ты хорошего, насколько я знаю, грамоте учен, латынь вот знаешь. Ты же по латыни с лекарем моим беседы вел?

Пока татары и рейтары "развлекались" с казаками основная часть моего импровизированного войска продолжала движение. Теперь впереди шел "государев полк", следом за ним я с драбантами, а замыкали движение по-прежнему конные стрельцы Анисима. Темнеет зимой рано и примерно в двадцати верстах от Бронниц я приказал остановиться на привал. Ночевка в зимнем лесу дело для русского человека в сию пору почти естественное. Одни ратники кинулись рубить лапник, для лежек, другие разводить костры для того чтобы сварить кашу. Третьи, тем временем, обихаживали лошадей. Я немного переживал за своих мекленбуржцев, которые, как мне думалось, были непривычны к таким спартанским условиям. Однако я ошибался, стараниями фон Гершова и моей щедростью у каждого драбанта была хорошая шуба, шапка и сапоги, а сами они были людьми тертыми и неприхотливыми. Так что русская мудрость о солдате, который дымом греется, а шилом бреется, сработала и тут. Единственным кого ночлег в лесу привел в ужас, оказался мой лекарь. Бедняга ОˊКонор смотрел на приготовления солдат с округлившимися от ужаса глазами и казалось вот-вот упадет в обморок.

- Ваше величество хочет моей смерти, - жалобным голосом проговорил он, топчась в снегу.

- Пьер, какого черта вы жметесь в стороне, идите сюда к костру, - позвал я его, - кстати, а где ваша шуба, которую я подарил вам, как только вы приехали?

- О ваше величество так добры ко мне, - с благодарностью залепетал полуфранцуз-полуирландец исполнявший роль моего лейб-медика, - но эта шуба столь дорога, что я не стал надевать ее в дорогу полную опасностей.

- Вы с ума сошли, друг мой, шубы существуют для того чтобы их носить.

- О, да, мой государь, но ее соболиный мех столь прекрасен... в наших краях таких мехов нет даже у герцогов!

- В ваших краях, Пьер, нет и таких морозов. Что же с вами делать, не могу же я допустить, что бы вы замерзли, вы мне еще нужны.

- Увы, ваше величество, мне так и не объяснили, зачем я нужен вам в такой экспедиции?

- Вы, дружище, единственный человек в моем окружении разбирающийся в химии, и мне очень интересно кто и, самое главное как, изготовил такой ужасный яд. Вы ведь провели необходимые опыты?

Наш разговор прервал Никита Вельяминов, вытащивший откуда-то тулуп и накинувший его на дрожащего от холода лекаря. При этом мой кравчий бурчал про себя, что хитрый немец специально забыл шубу в надежде, что царь сжалится и пожалует со своего плеча. Почувствовав на себе тяжесть тулупа, лекарь блаженно улыбнулся и почти счастливым голосом ответил:

- О, государь, человек изготовивший этот яд - гений! Или же заключил сделку с дьяволом, что почти одно и тоже. Я при всем своем искусстве так и не понял что это за яд и из чего он приготовлен. Ах, если бы этот человек не тратил свой талант на столь низменное дело как изготовление ядов, а занялся алхимией, он бы обессмертил свое имя.

- Кстати, об алхимии, если бы вы меньше занимались ей, а обратили свое искусство на лечение, к примеру, местных бояр, вы извлекли бы из своих знаний куда больше золота. И у вас было бы, по меньшей мере, дюжина таких шуб, так что утрата одной вас бы нисколько не побеспокоила. Так вы говорите это необычный яд?

- Совершенно необычный, sire, он настолько не похож на все что я видел до сих пор что я просто теряюсь. Что же касается местных бояр, то они...

- Очень богаты Пьер, и если вы хорошо помните историю своего ремесла, то должны знать как именно ваши коллеги зарабатывали свои богатства. Впрочем, если вас интересует только чистая наука, то очень скоро вы познакомитесь с человеком изготовившим яд и пропитавшим им письмо.

- Вы полагаете, ваше величество, письмо пропитано сразу после написания?

- А у вас есть основания думать иначе? - насторожился я.

- Не то что бы основания, просто это вполне могли сделать и в Москве. Яд довольно нестабилен на воздухе, и хотя футляр заключавший его весьма плотен, я бы предположил что его обработали незадолго до того как оно попало в руки несчастных.

- Проклятье, что же вы раньше молчали?

- Ваше величество, во первых вы были так заняты подготовкой к походу, что к вам было не пробиться. Во вторых я полагал, что вы догадываетесь об этом и потому стремитесь покинуть Москву как можно быстрее. А в третьих я пришел к такому выводу перед самым отъездом.

- Пьер, вы хотите жить?

- Э... - залепетал ОˊКонор огорошенный моим вопросом.

- Никому не говорите о ваших подозрениях, пока я сам вам этого не прикажу. Даже под пыткой, даже на исповеди, даже оставаясь наедине с женщиной... да какого черта, особенно женщинам, иначе я не дам за вашу жизнь и медного фартинга! Слава богу, вокруг не так много латинистов, и вряд ли нас кто-нибудь понял. Разве что... вы говорили об этом отцу Мелентию?

- Этому бородатому монаху... кажется, нет.

- Кажется, или нет?

- Нет, sire.

- Хорошо коли так. Давайте ужинать и ложиться спать, вы любите кашу?

- Удивляюсь вам, ваше величество, как вы можете есть столь варварскую пищу?

- С удовольствием, друг мой, я все стараюсь делать с удовольствием. А уж гречневую кашу с салом...

Ранним утром мое войско двинулось дальше. Впереди снова шли широкой дугой татары, обшаривая окрестности в поисках возможных лазутчиков. То ли на счастье, то ли на беду, никого нам не попадался и мы, обходя встречные городки и деревни, стремительно двигались дальше. Еще одна ночевка была уже вблизи Коломны, на сей раз мы остановились подле недавно разоренной ворами деревни. Впрочем, ограбив донага местных жителей, казаки против обыкновения не сожгли ее. Как не настаивал Вельяминов, чтобы мы остановились в одной из изб, осмотрев ее, я пришел к выводу, что клопы прекрасно проживут, не отведав царской крови. Да и отопление по-черному не добавляло энтузиазма. Осмотрев двор, мое величество остановило свой взор на сеновале.

- Много сена запасли, как погляжу, - проговорил я.

- Воры корову со двора свели, а лошадь еще прежде с хозяином пропала, вот и осталось сено то, - устало проговорила хозяйка, довольно красивая еще женщина с маленькой девочкой на руках.

- Как же вы теперь?

- Как бог даст, - пожала она плечами, - мы то еще ничего, коза осталась, не пропадет дите, да Сенька взрослый уже прокормимся.

- Помещик есть у вас?

- Нет, боярич, мы люди вольные, не прогневайся, что угостить тебя нечем.

- Ничего страшного, мы люди не гордые, а харч у нас есть. Можем и с вами поделиться.

- Спаси Христос.

Наскоро поев и разогнав царедворцев, дескать, без вас дышать нечем, я отнес хозяйке половину каравая хлеба и мешочек крупы с куском сала. Женщина приняла дар с благодарностью, но без подобострастия, чем сразу расположила к себе. Младший брат ее, лет двенадцати парнишка, тот самый которого она назвала уже взрослым, напротив взглянул волчонком, но ничего не сказал.

- Спасибо тебе добрый молодец за доброту, нечем только отблагодарить тебя.

- Молись за нас добрая женщина. Завтра нам в бой идти, божье заступничество в таком деле никому лишним не будет.

- Ты бы, боярич, не шел на сеновал. Там баня рядом, каменка топилась нынче, до утра не замерзнешь.

- А вот за это спасибо.

Пожелав хозяевам покойной ночи, я отправился на сеновал и завернувшись в шубу сразу заснул. Впрочем, сон мой был недолгим, каким то шестым чувством я почуял движение рядом с собой и еще не открыв толком глаза, схватился за рукоять допельфастера.

- Тише ты боярич, воев своих разбудишь, - услышал я шепот хозяйки.

- Ты чего, скаженная, тут же люди кругом.

- Спят твои ратники что сурки.

- А ты чего?

- Али не знаешь чего? Полгода вдовею при живом муже, а тебе в бой завтра идти...

- Как при живом, ты же сказала - пропал?

- Ага, вместе с лошадью к ворам и подался ирод, еще по осени. Казаком вольным похотел стать аспид. А ты молодой, красивый, жалко если убьют...

- Не убьют, я фартовый.

- А раз фартовый то чего ждешь?

В кромешной темноте я почувствовал, как ко мне под шубу скользнули немного загрубевшие от работы, но ласковые и теплые женские руки. Губы встретились с губами, и нас охватила страсть. Торопливо срывая друг с друга одежду мы сплели наши тела в немыслимый клубок и растворились друг в друге без остатка. Потом обессилившие, но довольные лежали рядом и болтали о каких-то пустяках. Потом как-то само собой перешли на ее жизнь.

- Не хотела я за него идти, да родители сговорились, куда денешься. Потом дочка Танечка родилась, а мои родители померли разом. И вовсе некуда стало деваться, да еще братишка вот сиротой остался, с нами жить стал. А он не любил меня, бил бывало, а потом и вовсе ушел. Тошно с ним постылым жить было, маетно, братика каждым куском хлеба попрекал. Может, убьют, прости меня господи!

Я слушал безыскусный рассказ молодой красивой женщины, которой захотелось немного тепла и ласки в серой беспроглядной жизни и помалкивал. Наконец ее рассказ подошел к концу, и она переключилась на меня.

- А ты из Москвы?

- Да.

- Никогда не бывала, а теперь и вовсе не погляжу с этой войной проклятой, да смутой. Когда она хоть кончится?

- Теперь скоро, царя вот выбрали, значит смуте скоро конец.

- А сказывали, что царем какого-то немца-басурманина выбрали, правда ли?

- Нет, он православный, - хмыкнул я.

- А ты его видел?

- А как же, как тебя. Да и ты, поди, видала, он же с нами сейчас пришел. Ты как рассветет, ворон не лови, а смотри во все глаза. Так царя и увидишь.

- Ой, да как же я его узнаю?

- Ну, это просто, у кого рожа самая злая тот и царь.

- Правда?

- Конечно, правда, посмотри на меня, разве эти глаза могут соврать?

- Ой, врешь ты все!

Утром, осторожно высвободившись из объятий, я быстро оделся и вышел во двор. Сладко потянувшись, я услышал скрип снега и, обернувшись, увидел невозмутимые лица Никиты Вельяминова и Анисима Пушкарева.

- Вы чего тут?

- Так сон твой охраняем, царь батюшка, - ответствовал стрелецкий полуголова.

- Я вижу как вы охраняете, - пробурчал я, - того и гляди лихие люди украдут государя вашего, а вы лиходеи и знать не будете.

- Грех тебе говорить такое Иван Федорович, нешто тебя потревожил кто, али помешал чему, - скроил умильную рожу Анисим.

- Видел все?

- А чего, дело молодое, а я не такой дурак как твой кравчий или стольники со спальниками-дармоедами. Скоро из царя схимника сделают!

- Анисим! - повысил голос Вельяминов.

- А чего Анисим? Я уже тридцать пять годов Анисим! Когда государыня из Стекольны* приедет, так то совсем другое дело будет, а сейчас оно и не грех вовсе!

- Так все, прекратили базар! Лучше расскажите, от лазутчиков вестей нет?

- Тихо все, государь, не знают воры о том, что мы идем.

- Тогда седлайте коней, нечего засиживаться!

Никита с Анисимом бросились выполнять распоряжение, а я обернулся и увидел, как на меня изумленными глазами смотрит хозяйка двора.

- Чего ты красавица смотришь так, будто чудо какое увидела?

- Они тебя государем назвали, - прошептала она еле слышно.

- Ну, вот видишь, и царя повидала.

- Прости государь, - кинулась молодая женщина в ноги.

- За что простить, али неладно получилось? Поднимайся, давай, застынешь чего доброго. Как зовут то тебя, красавица?

- Настею...

Услышав ее имя, я будто окаменел. Перед глазами проплыли картины прошлого, кабак на окраине Новгорода, схватка с его хозяином, наша жизнь в тереме, потом острог у поганого поля, рассказ Ксении и перекошенное от ужаса лицо Золтана Енеке. Наверное, вид мой в это время стал страшным, и Настя, невольно вскрикнув, отшатнулась от меня и прижалась к бревенчатой стене избы. В этот момент отворилась дверь, и из нее кубарем вылетел растрепанный и босой Сенька и опрометью бросился между нами, загородив сестру.

- Береги сестру, парень, - грустно усмехнулся я и на негнущихся ногах пошел прочь.

Вскочив в седло, я обернулся к своим спутникам и махнул рукой, дескать, трогаемся. Потом, проглотив, наконец, ком в горле спросил у Вельяминова.

- Никита, а коней у воров давеча много ли отбил?

- Да есть маленько, кони вправду сказать неказистые, но с паршивой овцы хоть шерсти клок, а чего?

- А ничего, оставь в сем дворе какую-нито лошаденку, покрепче, потом сочтемся. Будет чем пахать людям по весне, и за-ради Христа, не спрашивай меня ни о чем, а!

- Как скажешь государь, а может...

- Не может!

_____________________

*Стекольна - Стокгольм.

Еще несколько часов скачки и наступит момент истины. Коломна хорошо укрепленный город с мощными каменными стенами. В нем успешно оборонялся от войск Болотникова воевода князь Долгоруков, а когда тот отступал от Москвы еще и разбил его. Правда через пару лет город изгоном взял полковник Лисовский и пленил князя, так что еще посмотрим кто кого. У Заруцкого примерно от трех до шести тысяч казаков. У меня же всего около четырех с половиной. Правда мои лучше вооружены и обучены. Кроме того я сделал все чтобы возможные соглядатаи мятежного атамана видели как я выступил из Москвы с пехотой и артиллерией. Если я все правильно рассчитал, он попытается уйти.

Впереди рассыпавшись на несколько мелких отрядов, идут служилые татары Арслана. С ним идет Корнилий со своей сотней, в которой по-прежнему нет и половины. Впрочем, его задача приглядывать, за царевичем и его воинами и присылать ко мне донесения. А вот и гонец, легок на помине, знакомое лицо, ах да, это Федька Панин. Новик которого я велел поверстать на службу в сотню своего телохранителя. Михальский его хвалит, говорит что парень старательный и исполнительный. Правда любопытный, но это не всегда недостаток. К тому же он ловок, внимателен к мелочам и смел.

- Государь! - кричит гонец соскакивая с коня и кланяясь, - послание от царевича Сибирского.

- Говори.

- Государь, татары, доносят что из Коломны вышел большой отряд казаков.

- Куда идут?

- На полдень.

- С обозом?

Вопрос, на самом деле, очень важный. Если казаки пустые, то возможно идут в очередной набег, если с обозом, то, скорее всего, тащат с собой награбленное. К тому же беглая царица Марина налегке путешествовать не будет, наверняка если не карета, то возок у нее должен быть. Плюс припасы, вещи и всякая утварь.

- Обоз невелик, но есть, а самих воров около трех тысяч.

- Они! - довольно восклицаю я, - вот что парень, скачи назад к царевичу и скажи ему, чтобы он окружил воров и держал их со своими татарами, как собаки кабана. В бой пусть не лезут, а никуда не пускают!

Проводив гонца взглядом я командую и мы прибавляем аллюр. Через некоторое время начинает доноситься шум боя. Мы еще пришпориваем коней, и вскоре перед нами открывается картина боя. Довольно большой казачий отряд сгрудился вокруг набитых добром саней время от времени пытаясь контратаковать кружащихся вокруг них татар. Саней, кстати не так уж и мало. Касимовцы и мещаряки мечут на всем скаку в противника стрелы, но едва видят, что их атакуют, пускаются наутек. Казаки время от времени палят из ружей, но как видно, огнестрела у них немного. Хотя возможно дело в недостатке пороха. Пока они так развлекаются, Вельяминов строит своих рейтар и московских дворян для атаки и после взмаха моей руки ведет их в бой. Топот копыт и ржание коней сливаются с яростными криками бросающихся в схватку людей и частой пальбой, и над полем боя поднимается гул. Вот противники сходятся грудь в грудь, и к какофонии звуков присоединяется сабельный лязг. Ожесточенная схватка длится уже несколько минут, хотя казаки хуже снаряжены, но их больше и они начинают теснить московских дворян. Звучит труба и Никита вместе с остальными поворачивает коней и начинает отступать. Приободрившиеся казаки начинают преследование и с размаха выскакивают прямо на спешившихся стрельцов Анисима. Бородатые стрельцы, в красных кафтанах, построившись втыкают в снег ратовища* своих бердышей и, выставив на них мушкеты с зажжёнными фитилями, ждут команды. Казачья лава несется на них как ураган, но в самую гущу ее как молот ударяет дружный залп. Взвиваются на дыбы кони, с проклятиями падают с них всадники, а стрельцы, перестроившись, делают еще залп, потом еще и атака отбита. Уцелевшие казаки разворачивают коней и, нахлестывая их, откатываются прочь, а вслед за ними уже мчат, размахивая саблями, московские дворяне и рейтары. Увидев, что в сражении наступил перелом, царевич Арслан также дает команду и на казаков со всех сторон бросаются его татары. Впрочем, казаки как оказалось, тоже не лыком шиты и пока одни бились с дворянами и рейтарами, другие сдвинули сани в круг и засели за ними. Между тем бой конных едва не превратился в резню, дворяне, рейтары и татары рубят, стреляют и ловят арканами своих противников. Те отчаянно отбиваются, но лишь немногим удается отойти под защиту импровизированного вагенбурга.

-------------

*Ратовища - древки на которые насажены топоры бердышей.

Выкурить их оттуда будет непросто и чтобы не терять людей, готтовых в горячке боя ринуться на штурм, я приказываю начать переговоры.

- Эй, казаки, - кричит обороняющимся Вельяминов, - выдайте Заруцкого и его шлюху Маринку и мы вас отпустим!

Стрельба стихает и видно что казаки переговариваются, наконец, один из них глухо кричит в ответ.

- Мы бы с радостью, да нет их у нас!

- Не лгите, казачки, побьем, порубим!

- Вот тебе крест, боярин, нету!

- А где же они?

- Дык в Коломне остались!

- Как в Коломне, а вы что же?

- Так мы как узнали, что на нас царь со всем войском идет, так взяли свое добро, да и наладились уходить. С Иваном Мекленбургским воевать и раньше дураков не было, а теперь то и вовсе.

- Вот что казаки, - кричу им уже я, - коли так, то сдавайтесь без всяких условий. Бросите сабли - будете жить! Ну, а поможете Коломну взять, да Заруцкого с Мариной пленить, то и свободны. Я сказал.

- А ты кто таков, будешь?

- Я ваш царь богоданный! Посему велю немедля сдаваться, а то мне недосуг.

- Государь, побожись, что убивать нас не станут, - закричал кто-то из казаков.

- У меня одно слово и я его уже дал, - пожал я плечами, - а не верите, то как хотите!

- А добро нам наше оставишь? - кричит чей-то звонкий голос, - сказывают немцам что в Москве сдались, оставил!

- Не о том думаешь казак. Кабы вы Коломну сдали и схватили Заруцкого, да Марину и выдали мне, я бы и зипуны ваши не тронул, и сверх того пожаловал. А так я вас яко татей в лесу прихватил, и коли вы кобениться не перестанете, то всех велю побить и на деревьях развесить. Ну чего, добром сдадитесь или стрельцов в дело пускать?

- Хорошо государь, сдаемся!

С этими словами трое казаков поднялись из-за возов и помахав руками, дескать безоружные, пошли к нам. Я, вздохнув с облегчением, тронул коня вперед, и хотел было отдать команду, но в последний момент что-то показалось мне странным. Все вышедшие сдаваться, были людьми весьма преклонного для их образа жизни возраста. Нет я слышал, конечно, что все важные вопросы у казаков решают старики, но... не такие у сдающихся бывают лица. И еще не до конца понимая что происходит я пригнулся и соскользнул с лошади, неловко завалившись при этом набок. В тот же момент загремели выстрелы, оказывается, у седоусых бандитов за пазухами были спрятаны пистолеты и они, подойдя поближе, открыли по мне огонь. Когда я поднялся казаки уже лежали на снегу утыканные стрелами и нашпигованные свинцом, а мои приближенные толпились вокруг меня с встревоженными лицами.

- Чего вылупились? - выругался я, - вы, что же думаете эти оглоеды просто так сюда выперлись! Смотрите, мать вашу, что творится!

Действительно стрельба пошедших на верную смерть казаков была сигналом для остальных. Вскочив на коней, они дружно ударили на татар царевича Арслана в надежде саблями проложить себе дорогу в Коломну. Если бы мои воеводы не толпились вокруг меня, а сразу атаковали то ворам, скорее всего не удалось бы уйти. Но пока они смотрели, что с царем, стараясь при этом попасться на глаза и продемонстрировать усердие, часть казаков в яростной схватке прорвались сквозь ряды касимовцев. Впрочем, таких было немного, тех же кому не посчастливилось вырубили начисто, а немногих уцелевших, не тратя времени развесили на деревьях. Если не считать того что примерно пяти сотням воров удалась уйти, победа была полная. Нам достался их обоз, много лошадей и оружия. Поняв что одержали верх мои подчиненные кинулись делить нажитое непосильным трудом имущество и как я не ругался и не грозил воеводам то хлыстом, то шпагой пока все не поделили бардак не прекратился. Наконец я плюнул и в окружении своих драбантов, единственных не принимавших участие во всеобщей вакханалии, двинулся в сторону Коломны. Навстречу мне уже ехал царевич Арслан в окружении своих нукеров. Соскочив с коня он подбежал ко мне и рухнув на колени забормотал на ломаном русском языке протягивая плеть:

- Накажи мене бачка, я глюпий! Ушли шайтаны. Не догнал их Арслан!

- Ну чего ты придуриваешься, царевич? - хмуро отозвался я, - ты же по-русски лучше меня говоришь. Вставай давай, простудишься еще, а у меня и так верных людей мало. Мои воеводы больше твоего виноваты, а если я их плетью вздумаю поучить, так и не поймут за что.

- Добрый ты, - отвечал, вскочивший как не в чем ни бывало, чингизид, - вот и не поймут. Чаще бей и задумываться не станут за что.

- Так и сделаю, - хмыкнул я, - что много казаков ушло?

- Не много, бачка государь, никак не более пяти сотен.

- Ну и ладно, теперь будем Коломну осаждать. Окружи весь город разъездами своими царевич, да так что бы мышь не проскочила.

- Сделаем бачка государь, - сверкнул белозубой улыбкой Арслан.

Коломна за годы смуты пришла в упадок. Посады ее неоднократно разграблялись, наружные валы совсем обвалились и лишь кремль, несокрушимой громадой высился перед нами. Кремль этот, кстати говоря, очень напоминал московский. Такие же кирпичные стены и башни, такие же зубцы буквой М. Пока мы двигались к городу, нас догнали наши основные силы с донельзя довольным Вельяминовым во главе.

- Ну чего, все трупы обшарили? - неприветливо встретил я его.

- А как же государь, нельзя промашки государеву делу допустить. - Похоже, не понял моего настроения искренне удивившийся Никита. - Все что на твою долю положено все собрал и сохранил!

- Чего там собирать-то, хлам поди один.

- Грех такое говорить, государь, не польский лагерь конечно как в Мекленбурге, но нам ведь, сам говоришь, на бедность все сгодится. А там и утварь церковная и узорочье всякое и меха и оружие драгоценное имеется.

- Да ладно!

- Да вот, сам посмотри, - проговорил мой кравчий и протянул мне изукрашенный золотом и драгоценными камнями пистолет с кремневым замком.

- Ух ты, - удивился я, - это где же такие делают, интересно?

- Известно где, - отозвался Никита, - в московской оружейной палате таковые пистоли и пищали прежде ладили. Воевать с ними не больно способно, это верно, а вот на поминки государям иноземным и воеводам в самый раз.

- Ну, ладно, угодил. Чего с Коломной теперь делать будем?

- А чего с ней делать? Станем в осаду, а ворам предложим выдать Маринку с Заруцким. Если сразу и не выдадут, то через неделю другую, точно сдадутся!

- А коли не сдадутся?

- На приступ пойдем!

- Без пехоты и артиллерии такую крепость не взять, - вмешался в разговор, едущий рядом фон Гершов.

- Велика беда, подождем немцев из Москвы, за неделю то всяко доковыляют.

- А где Михальский?

- Здесь я государь, - отозвался Корнилий.

- Хорошо, что здесь, не расскажешь нам как эту крепость Лисовский взял?

- Известно как, налетели нежданно, а ворота не закрыты были, а там в сабли.

- Ну, нам так точно не получится, вон ждут нас на стенах.

И действительно, видно было, как из-за зубцов выглядывают головы защитников, и поднимается дым от костров, запаленных под котлами с водой и смолою. Похоже, наше внезапное появление и впрямь произвело на врагов ошеломляющее впечатление, и они ждали теперь немедленного штурма. Что же, не будем их разочаровывать.

- Кароль, ну-ка спешивай драбантов и строй, чтобы пехоту видели. А ты Никита, распорядись чтобы лестницы готовили. Да все равно какие, лишь бы видели что вы суетитесь.

Наши приготовления не остались незамеченными, а то что мы не высылаем парламентеров, как видно и вовсе озадачило защитников. Наконец нервы у осажденных не выдержали и на стене замахали белым флагом прося согласия на переговоры. После получения согласия из ворот вышли пять человек и их тут же окружили мои драбанты. После обыска их препроводили ко мне. Я как раз проголодался и с аппетитом хлебал ложкой только что сваренный кулеш из серебряной миски, одной из тех что отбили у казаков в лесу.

Пришедшие бухнулись в ноги, но я и ухом не повел продолжая трапезу. Разговаривал с посланцами от моего имени Вельяминов.

- Государь не вели казнить, - начали они с обычной формулы.

- Государь милостив, - с достоинством отвечал им мой кравчий, - и коли вы в винах своих повинитесь, да выдадите вора Заруцкого с ложной царицей Мариной, то казнить вас не станут.

- Ослобони государь, - завыли посланцы, - нет у нас ни атамана, ни Маринки чтобы им обоим пусто было!

- То есть, как нет? - едва не выронил я ложку.

- Да так государь, - заговорил частя и запинаясь старший из них, - как пришло известие, что ты идешь на нас с войском, так буча случилась. Атаман Киря повздорил с Ванькой Заруцким и потребовал свою долю от добычи. Ванька-злодей хотел его зарубать, да большинство казаков за Кирю встали и Заруцкий отступил. Сам отдал ключи от подвалов где добыча нераздуваненая хранилась и велел разделить по чести.

- И дальше что?

- А что дальше, мы пошли в подвалы, вытащили добро, честь по чести его поделили по числу сабель. Киря со своими казаками долю получив, снарядились и в скорости и уехали. Вот.

- А Заруцкий?

- А пропал Заруцкий!

- Как пропал?

- Как сквозь землю провалился, анафема! Не гневайся государь, только как Киря уехал мы рассудили что и прочее добро раздуванить надобно, да так и сделали. А потом кинулись нет нигде Ваньки. Мы сначала думали, что он у царицы в покоях, ан нет! Нет ни его, ни Маринки, ни царевича ее, ни монахов латинских что с ней были. Пропали проклятущие! Тут у нас совсем разлад случился, сначала искали, потом вспомнили что мы и на их долю добро делили. А уж коли они пропали, так не след добру пропадать, надо же поделить по-христиански, чтобы без обиды. Только поделили, а тут Киря вернулся, только без добра и почти без казаков.

Выслушав сбивчивый рассказ парламентеров, я замысловато выругался. Это же надо так хитроумно продумать план, героически разгромить врага, а затем эпичнейшим образом сесть в лужу!

- Вот что казаки, - устало проговорил я, - если хотите жить, то сдавайтесь. Выдадите мне Кирю и тех кто с ним вернулся. Они на меня покушались, их простить не могу, а прочих помилую. Все добро что у вас осталось, сдадите без обману до полушки, за то что намеревались от своего царя обороняться. Кто не хочет к себе домой возвращаться голым и босым, пусть идет ко мне на службу. Я по весне пойду Смоленск воевать, так что возьму всех. Кто не хочет пусть убирается, только пешком и без оружия. Я все сказал, ступайте.

Проговорив это, я отвернулся от парламентеров и выдохнул еле слышно: - "Михальского ко мне!"

---------------------------------------------------

Первый настоящий боевой поход у Федора выдался удачным. Сотника Михальского со всеми его людьми присоединили к татарскому полку царевича Арслана. Корнилий был в сем полку царским приставом. Не потому что татарам не доверяли, а просто исстари так повелось, чтобы при них был доверенный человек от государя. Службу всю правили сами татары, так что ни в дозоры, ни в прочие службы люди Михальского не ходили. Когда под Москвой наткнулись на воровских казаков, то в сечу они ходили как и все, да не без прибытка. В бою Федька ссадил с седла стрелою казака, а его холоп Лунька ловко заарканил оставшуюся без всадника лошадь. А когда сцепились с ворами под Коломной, то нашлось и чем ее навьючить. Потерь люди Михальского не понесли и узнав что осажденные казаки запросили пощады были очень довольны и походом и добычей. Но тут прибежал как ошпаренный сотник и велел, бросив всю хурду на коноводов, идти за ним. Пройдя в открытые ворота Корнилий повел их к угловой башне и, велев остальным ждать, зашел внутрь взяв с собой Панина. Помещения в башне были как видно жилыми и покинутыми в спешке. Всюду лежали вещи, многие из которых были женскими и детскими. Сотник внимательно все осматривал, заглядывал под лавки, стучал в стены. Заметив Федькино удивление, сотник пояснил, но так что стало еще не понятнее.

- Мы когда Коломну взяли, то захватили первого воеводу здешнего князя Долгорукова и епископа, а второй воевода заперся в этой башне. Мы двери выломали, а его здесь и нет. Думай Федя, примечай, как то ведь он ушел?

Федьке было, хоть убей непонятно, с кем это его сотник брал Коломну, да еще захватил Долгорукова, которого недавно назначили воеводой в Казань, но он помалкивал и искал. Вскоре его поиски привели к успеху. В углу каменной клети служившей как видно спальней для беглой царицы была маленькая дверь, ведущая в крохотный чулан. Сотник осмотрел его, но, не заметив ничего подозрительного, пошел искать дальше. Федор же приметил крохотный клочок ткани, зацепившийся за щепку между грубо тесаными половицами и хорошенько приглядевшись, обнаружил люк. Вместе с Корнилием они поддели его лезвиями кинжалов и приподняв, увидели подземный ход, в который, хотя и не без труда, мог пройти взрослый мужчина. Кликнув остальных, они запалили факелы и шагнули навстречу неизвестности. Шли довольно долго, так что факелы почти успели прогореть, и вышли за посадом у ничем неприметного куста ракиты. Корнилий и Ахмет внимательно осмотрели следы на снегу и пришли к выводу, что они принадлежат пятерым мужчинам и двум женщинам. Дальше следы привели их в небольшую балку, укрытую со всех сторон от посторонних глаз. На дне этой балки лежал присыпанный снегом мертвец. Вокруг было много следов от лошадиных копыт.

- Надобно лошадей, - задумчиво произнес сотник и неожиданно достал пистолет и выпалил в воздух.

Федор удивился было поступку Михальского, но скоро появились их холопы с лошадьми, и можно было продолжать преследование. "Заранее условились", подумал парень, но ничего ни говоря, вместе со всеми вскочил в седло. Следы, оставленные беглецами, четко выделялись на снегу, и ратники пришпорили лошадей. Скакали долго, пока не начало смеркаться. Не чего было и думать, чтобы продолжать поиски в сгущавшихся сумерках, к тому же все устали и хотели есть. Корнилий ругнулся, и приказал было оставить поиск до утра, но проголодавшемуся Федьке внезапно почудился запах дыма. Ни слова не говоря он тронул сотника за плечо и показал ему направление. Тот поначалу не понял, но потом как видно тоже услышал запах и кивнул. Дальше шли пешком пробираясь в сугробах пока не вышли к ложбине, на дне которой мерцал огонек. Похоже, беглецы готовили что-то на костре. Слышался чей-то говор и, тихонько хныкал ребенок. Повинуясь взмаху руки сотника, преследователи разделились и, не говоря друг другу ни слова, стали окружать беглецов. Вскоре плач прекратился, как видно ребенок уснул. Прекратился и говор взрослых, жмущихся в попытке согреться к костерку. Вокруг сгустилась непроглядная тьма, и лишь неровное пламя освещало лица усталых людей неподозревающих, что они окружены. Федька был уже совсем рядом с ними и, затаив дыхание, ждал сигнала к атаке. Несмотря на напряженное ожидание свист сотника раздался внезапно, и боярский сын вместе с остальными ратниками кинулся вперед. Хотя беглецов застали врасплох, они оказали отчаянное, хотя и безнадежное, сопротивление. Кто-то бросился на Панина в темноте, и по кольцам его байданы звякнуло лезвие. Федька резко отшатнулся махнув чеканом в ответ и тот с противным чавканьем вошел в чью то плоть. Раздался истошный женский крик и тут же заплакал ребенок. Наконец кто-то подбросил сучьев в огонь, и Федор увидел связанного и залитого кровью казака в богатом кафтане, двух католических монахов, и двух валяющихся на снегу убитых, один из которых был с пробитой Федькиным чеканом головой. Еще там было две женщины, одна из которых с ужасом смотрела на них, прижимая к себе плачущего ребенка, а вторая лежала без чувств.

- Пани Марина, - поклонился сотник женщине с ребенком, - обещайте, что не станете бежать, и мы не станем вас связывать.

Та ничего не сказала в ответ, лишь судорожно кивнув. Корнилий как видно счел, что этого довольно и они потащили связанных врагов к лошадям. Перекинув их через седло, они двинулись в Коломну, с трудом отыскивая в темноте собственные следы.

Вернувшись в город уже утром, донельзя усталые и измученные они представили своих пленников перед царем. Государь, поняв кого ему привели, очень обрадовался. Обняв и расцеловав сотника, он снял с себя шубу и накинул ему на плечи. Потом посмотрев на Федьку, усмехнулся и нахлобучил на него свою шапку.

- Никита, - закричал государь своему кравчему, - неси вина и денег награждать буду!

Вельяминов тут же стал наливать вино в серебряные чаши и передавать государю, а тот подавать их всем участникам погони. Те в ответ кланялись и, поблагодарив, выпивали, причем хитрый Ахмет, тут же сунул чару себе за пазуху.

- И правильно, - засмеялся государь, - берите все, жалую!

Каждому участнику погони, включая холопов, достались чаши разного размера и ценности, тут уж кому как повезло. Федьке и Корнилию видимо как начальным людям поднесли золотые, причем сотнику целый кубок. Помимо этого все получили награду деньгами, рядовые по пяти ефимков, Федька десять, а сколько получил сотник, государь не объявлял. Все это время он не обращал на пленников ни малейшего внимания, будто их и не было тут. Наконец, закончив с награждением царь бегло посмотрел на них будто они не вызвали в нем никакого интереса. Так ни слова не сказав, ни Заруцкому, ни Марине государь собрался выйти, и лишь проходя мимо стоящего последним монаха с низко опущенной головой, что-то произнес на каком-то тарабарском языке. Если бы Федька знал латынь, он удивился бы еще больше, потому что государь сказал:

- Падре Игнасио, вы не представляете, как я рад вас видеть!

----------------------------------------

Узнав, что Заруцкому с Мариной удалось бежать, я не отчаивался. Татары хорошие следопыты и должны настичь беглецов. На худой конец, если они избегнут Арслана, то должны наткнуться на войско Бутурлина, которое я специально отправил на такой случай. Но когда утром меня известили что Михальский захватил Заруцкого и Марину я вздохнул с облегчением. Мне с самого начала было ясно, что бояре в думе будут стараться преувеличить любой мой промах и преуменьшить успех. Особенно после того как я жестоко по их меркам наказал Салтыкова. Так что если бы Мнишек с сыном удалось бежать, никто бы и не заметил разгрома воровских казаков. Так что радость моя была неподдельной, а щедрость искренней. Чаша вина из царских рук это очень большая награда, даже боярам на пиру жалуют не из рук, а со стола. Плюс к тому сама чаша и деньги. Вельяминов немного кривился, глядя как я раздаю добро. Будь мы в Москве, он нашел бы для такого дела посеребрённые кубки, какими жалуют крымских послов. В принципе в другое время я бы с ним согласился, но сегодня скопидомничать нельзя.

На пленных стараюсь не смотреть, делая вид, что они мне не интересны. Однако интерес у меня есть. Сейчас их разведут по разным камерам, и мы начнем следствие. Везти их в Москву пока рано. Там от боярских забот пленники и помереть могут безвременно, а мне это пока не надо. Все же взгляд нет-нет скользит по их согнутым фигурам. Справа стоит на коленях связанный и окровавленный Заруцкий, ни смотря ни на что взгляд его не сломлен. Интересно как он оказался один, без сторонников и помощников? Должны же у него были быть верные люди. Марина стоит прямо, прижимая к себе ребенка, и пытается держаться с достоинством. Воренок по малолетству ничего не понимает, но куксится. Впрочем, это понятно дети они иногда как животные чуют недоброе. Кстати, мамаша его дама, скажем так, на любителя. Я ее раньше представлял себе больше по советским экранизациям "Бориса Годунова" где актрис приглашали весьма фактурных. Реальность же имела маленькие глаза, крючковатый нос и крайне не выразительную внешность. Впрочем, поспешное бегство и отсутствие времени для прихорашивания из любой красавицы может сделать серую мышку. Ну, почти из любой, так что я понимаю, почему первый Лжедмитрий закрутил с Ксенией. Я бы на его месте не сомневался ни минуты. И уж точно между ним и этой шляхтянкой вряд ли могла случиться любовь, нет там что-то иное. Там любовь с интересом.

Однако, на счет глаз я, кажется, погорячился. Да они не велики, но в них горит огонь. Полячка не сводит с меня глаз и, кажется, вот-вот прожжет дыру в моем зипуне, но я не обращаю на это ни малейшего внимания. Во первых надеюсь это выведет ее из равновесия, а во вторых есть среди ее свиты люди лично для меня куда более интересные. Придворная дама ее, меня не занимает, а вот монахи очень даже, потому что кто-то из них, скорее всего, и изготовил яд. Особой пикантности этой ситуации добавляет то что одного из монахов я уже встречал.

- Падре Игнасио, вы не представляете, как я рад вас видеть! - произношу я вкрадчивым голосом.

- Не сомневаюсь ваше величество, - распрямляется спина бывшего духовника моего кузена, - вы можете мне не верить, но я тоже рад видеть вас в добром здравии.

- Ну как я могу сомневаться, - отвечаю я своему давнему знакомому, и обернувшись к стоящим на строже стрельцам командую, - этого ко мне. Да отца Мелентия кликните.

Через некоторое время в моих покоях появляется кандидат в духовники, и я отпускаю стражу приказав развязать иезуита. Стрельцы мнутся, но не смеют перечить и, исполнив мой приказ выходят.

- Как вы здесь очутились падре?

- Превратности судьбы ваше величество, - пожимает плечами монах, - ваше эффектное появление в Мекленбурге два года назад испортило большую игру и мою карьеру. Впрочем, я не жалуюсь, меня ведь вполне могли отправить куда-нибудь к великим моголам или в Патагонию.

- Да бывает, - посочувствовал я ему, - а здесь вы давно?

- Увы, совсем недавно.

- Почему, увы?

- Потому что братья, бывшие при царице Марине совершили множество опрометчивых поступков и я не имел возможности отговорить их от них.

- Вы нашли такое обтекаемое определение... "опрометчивый поступок". С каких это пор так стали называть попытку убийства помазанника божьего?

- Убийство? - Воскликнул неподдельно удивленный иезуит, - тогда становится понятна ваша реакция. Впрочем, вы, ваше величество, всегда отличались быстротой действий.

- Вы хотите сказать, что непричастны к отравлению посланного мне письма?

- Письмо царицы Марины, оно было отравлено?

- Да и довольно сильным ядом, монах читавший его умер на месте, а следом и дьяк разворачивавший послание.

- Это невозможно, такого сильного яда просто не существует!

- Ну, не надо так картинно восклицать, святой отец, я верю в человеческий гений. К тому же свидетелями этому были несколько сотен человек в соборе.

- Господи Иисусе, я же читал это письмо перед отправкой...

- Вот как, а кто же вложил его в футляр?

- Брат Бартоло... господи, ну конечно, брат Бартоло прибыл с востока. Он побывал в Индии, Персии и много где еще и привез оттуда немало всяких редкостей.

- Кто этот Бартоло и самое главное, где он?

- Увы, он погиб в ту ночь, когда на с схватили ваши альгвазилы в лесу. Ему размозжили голову клевцом.

- А его вещи и эти, как вы выразились, редкости?

- С ним был большой дорожный сундук, но его отобрали казаки.

- Казаки? Кстати, а как случилось, что атаман и пани Мнишек остались совсем одни, неужели у них совершенно не было сторонников?

- О, это очень печальная история. Когда войско атамана взбунтовалось, его сторонники для вида присоединились к этим негодяям под предводительством того казака с варварским именем...

- Киря?

- Да ваше величество, именно так его звали. Так вот выйдя из Коломны, его сторонники должны были покинуть Кирю и ждать в условленном месте своего атамана и царицу.

- И что же случилось?

- Ну, ничего особенного, дождавшись, они отобрали у нас все мало-мальски ценные вещи, а затем бросили на произвол судьбы. Один из сторонников атамана попробовал возражать, но его тут же убили. Впрочем, нам оставили несколько лошадей, но, как вы уже поняли, скрыться они не помогли.

- Печально, но я все-таки не понимаю, почему вас прислали именно сюда. Вы не знаете ни здешних обычаев, ни языка и у вас нет здесь знакомых. Неужели для вас не нашлось дела в Империи?

- Трудно сказать, ваше величество, наш орден требует от своих членов безусловного послушания. Так что, как только я получил приказ, мне не оставалось ничего другого как повиноваться. Что же до связей, то я немного знаком со здешним царем.

Услышав заявление иезуита, сделанное с самым невинным лицом, я расхохотался.

- Падре Игнасио, вы мне положительно нравитесь, ей богу жаль будет вас повесить!

- А вы непременно собираетесь меня повесить? - печально вздохнул монах.

- Ну, вы же не забыли, что еще в Мекленбурге пытались меня убить?

- Ваше величество, я говорил вам тогда и повторю снова, я совершенно непричастен к этому ужасному злодеянию! Как раз напротив, я выслеживал тех людей из этого богомерзкого сообщества. И если бы у меня было еще хоть немного времени, я бы вывел их на чистую воду.

- А заодно получили бы контроль надо всем моим княжеством?

- Ну, тогда оно не было еще вашим. К тому же вы совершенно ясно показали, что не являетесь адептом этой организации. Так что тут мы с вами на одной стороне, и я полагаю, мы вполне могли бы поладить.

- Это вряд ли, после того как меня собиралась немного поджарить ваша инквизиция я очень плохо отношусь к папистам.

- Это досадное недоразумение, ваше величество, к тому же наш орден не имеет отношения к священному трибуналу. Там издавна заправляют доминиканцы, отношения с которыми у нас, скажем так, оставляют желать лучшего.

- Ладно, у нас будет еще время поговорить. Кстати, позвольте вам представить отца Мелентия. Он мой духовник, и в некотором роде ваш коллега.

Монахи смерили друг друга взглядами и довольно учтиво поклонились. Впрочем, все ограничилось знакомством, поскольку я кликнул стражу и велел им увести иезуита.

- Что скажете, батюшка? - спросил я иеромонаха, когда они вышли.

- Этот латинянин очень опасен, - задумчиво проговорил он в ответ, - а еще он много знает. Государь, ты и вправду думаешь его повесить?

- Вряд ли, во всяком случае, не сейчас. Он действительно много знает и может быть полезен.

- А что это ты говорил об инквизиции, да о костре?

- О, ваше преподобие, у меня очень плохие отношения с католиками. Когда-нибудь я расскажу эту историю, но не сейчас. Сейчас же, вы друг мой отправитесь к другому захваченному монаху и допросите его. Возьмите с собой дьяка, пусть записывает все что он скажет, я потом почитаю. Если то что он поведает, будет сильно отличаться от того что сказал падре Игнасио дайте знать немедленно.

Следующей ко мне на допрос привели Марину Мнишек. Она немного успела привести себя в порядок и умыться, впрочем, красоты у нее от этого не прибавилось. Сын ее по-прежнему был у нее на руках и с любопытством озирался по сторонам. Едва войдя, бывшая царица с пафосом произнесла:

- Ваше королевское высочество, перед вами единственный законный наследник русского царства!

- Ma dame, вы и вправду такая дура или прикидываетесь?

- Что!

- К чему этот дурацкий пафос? Вы прекрасно знаете, что единственный законный царь здесь я. Я государь божьей милостью и по праву рождения, а вы сударыня сами поставили себя вне закона этим глупым покушением на убийство помазанника божьего.

- Каким покушением, я ничего не знаю ни о каком покушении, - воскликнула Марина.

- Прямо таки и не знали, - саркастически ответил я и тут же решил сгустить краски, - а то, что бедный монах читал ваше письмо на соборе в присутствии иностранных послов, вы тоже не знали? Так что когда он упал пораженный вашим ядом, вся Европа узнала что у Екатерины Медичи, появилась достойная подражательница.

- Что, - залепетала она, - там не было никаких послов...

- Так значит, ничего не знаете? Ладно, теперь перейдем к этому несчастному ребенку. Я понятия не имею, кто его отец, но это явно не тот человек, которого венчали на царствие в Москве, ибо для этого он слишком мал. Кто бы ни был этот Дмитрий, его убили. У вас же сударыня была возможность вернуться домой, но царский венец вскружил вам голову. В тщетной надежде стать царицей вы прыгнули в постель другому проходимцу, который ко всему еще был евреем. С тех пор вы интригуете, воюете, подкупаете... кстати, а чем вы подкупаете своих сторонников? Молчите? Ну и ладно. Все что у вас осталось это этот мальчик, которого вы, несомненно, погубите. Скажите вам хоть немного дорог ваш сын?

- Вы негодяй!

- А вы дура! Будь у вас хоть немного мозгов, вы бы сейчас у меня в ногах валялись, вымаливая себе прощение.

- Царицы не валяются в ногах!

- Ma dame, на Руси только одна царица, это моя законная супруга принцесса Катарина шведская.

Неизвестно долго ли мы еще припирались бы, но раздался стук и в горницу вошел Вельяминов.

- Государь, гонец из Москвы прибыл с вестями, - тихонько проговорил он мне на ухо, косясь на бывшую царицу.

- Мы уже закончили, распорядись, чтобы пани Марину с сыном увели, да покормить не забудь, а то вон как отощали, кожа да кости. Потом позовешь гонца.

Бывшая царица вспыхнула от моих слов и, подхватив сына, собралась было выйти, но встретившись глазами с Никитой вздрогнула.

- Я тебя знаю, - проговорила она, - ты служил моему мужу... изменник! Ты же ему крест целовал!

Взъярившаяся женщина, оставив ребенка, подступала к моему кравчему, кляня его при этом последними словами и потрясая руками. Тот немного опешивший от такого напора пятился и наконец, кликнул стражу чтобы те увели озверевшую Марину.

- Вот ведь ведьма, - выдохнул он, когда брыкающуюся шляхтянку увели.

- И не говори, - усмехнулся я, - что там стряслось?

- Да я не сам не знаю, вроде как Рюмин вернулся из Стекольны.

- Понятно, а что там Заруцкий, говорит чего?

- Молчит пес, да еще ругается. Ты же его государь, на дыбу не велел пока, вот он кочевряжится.

- Успеем еще на дыбу. С Кирей что?

- А чего с Кирей, кается и просится отслужить вину.

- И что думаешь?

- Да ну его, ненадежный человек. Заруцкого с Маринкой предал, и тебя государь предаст.

- К тому же еще и дурак!

- Почему?

- Потому что обратно в Коломну кинулся. Прорвался бы в лес, может и не нашли, а так...

- Как повелишь с ним государь, в петлю или на кол?

- Слушай, вот не надо этих извращений восточных. Как по мне, так петли вполне станет.

- Добрый ты государь.

- А то! Ну чего мнешься, спросить чего хочешь?

- Государь, а что такое извращение?

- Тьфу ты, прости меня господи, сколь годов мужику, а он не знает что такое извращение! Изыди нечистый, иди вон у Анисима спроси, он точно знает.

Послание и впрямь было от Рюмина, он коротко сообщал, что вернулся от Густава Адольфа с хорошими вестями и личным посланником шведского короля. "Надо возвращаться", - подумал я. Вот только с этой царицей липовой надо что-то придумать.

На следующий день в собор Коломны по моему приказу привели Заруцкого и Марину в сопровождении стражи. Увидев атамана Мнишек, кинулась было к нему, но повисла на руках стрельцов.

- Не так быстро пани, - сказал я глядя на это, - у вас будет время.

Встречавший нас вместе с настоятелем и прочим клиром отец Мелентий встревоженно спросил:

- Что ты задумал государь?

- Ничего особенного, святой отец, повенчай их.

- Что?!

- Повенчай, говорю!

- Но она же царица...

- А будет атаманша. Ну, делай же, что тебе царь велит.

- Грех ведь...

- Батюшка!

Мелентий вздохнул и начал чин венчания. Заруцкий сначала попытался вырваться, но потом обмяк.

- Не можно, - хрипло сказал он, повесив голову.

- Чего тебе не можно?

- Не можно венчаться, мы уже венчаны.

Услышав это собравшиеся ахнули, а Марина закричала: - "Молчи!"

- Продолжай, - велел я атаману.

- Венчаны мы государь, уже год как, - обреченно выдохнул он.

- А Ивашка?

- Мой. Не убивай его государь.

- Поклянешься о том перед святыми образами?

- Клянусь.

- Все слышали, - громко спросил я, - Марина, ложно называвшая себя царицей, на самом деле венчаная жена казака и разбойника Ивашки Заруцкого и сына своего от него прижила!

- Мекленбургский дьявол, - простонала Мнишек, опускаясь на пол собора, - проклинаю тебя, и род твой до седьмого колена проклинаю!

- Совет да любовь, - бросил я, через плечо, проходя мимо нее.

Выйдя из собора, я велел седлать лошадей, пора было возвращаться в Москву. На этот раз ехали не торопясь. Впереди опять шли татары, но сам царевич Арслан ехал вместе со мной. Заруцкого и Марину везли следом, его в клетке, а ее с сыном на санях в окружении стрельцов. Вообще саней было много, на одних везли отбитое у воров добро, на прочих взятые с собой припасы. На ночь окружали этими санями лагерь и расставляли шатры. Проезжая знакомую деревню, Анисим с Никитой вздумали было повернуть, но я сделал страшное лицо и показал им плеть. Вельяминов смутился, а стрелецкий полуголова как ни в чем ни бывало завел разговор.

- Эх, государь, что же за жизнь пошла такая не радостная!

- Чего это ты так?

- Ну, как же, я то думал, хоть у воров на свадьбе погуляем, а они видишь как, венчаны уже.

- Нашел беду, - усмехнулся я в ответ, - что сильно хочешь на свадьбе погулять?

- А чего, дело хорошее!

- И то верно, а где Корнилий?

- Здесь я государь, - поровнял со мной коня Михальский.

- Вот что друг ситный, ты когда свадьбу играть будешь?

- Какую свадьбу?

- Нет, вы посмотрите на него! Я ему девицу у дворян Шерстовых просватал, а он в отказ?

- А ведь и верно, - засмеялся Вельяминов, - я тоже на том сговоре был. Неужто передумал Корней?

- Да нет, - смутился бывший лисовчик, - только за службой все недосуг. Да и у меня ни кола, ни двора, куда жену вести?

- Ну, это дело поправимое. Вон пока мы под Устюжну да под Вологду с Никитой ходили, Анисим с Климом целый острог поставили, а тут делов-то, терем! Все решено, как воротимся в Москву, первым делом поставим тебе терем, да играем свадьбу. Не спорь с царем!

Москва встретила нас колокольным звоном и радостными толпами встречающих. Наверное, все столицы таковы - любят победителей, а мы вернулись с победой. По моему указу на всех углах глашатаи кричали о том, что называвшая себя царицей Маринка на самом деле обвенчана с казачьим атаманом и прижила своего сына в блуде с ним. Узнав об этом пикантном моменте, бояре пришли в ярость и потребовали лютой казни для самозванки с сыном и Заруцкого. Однако я этому воспротивился.

- Бояре и вы представители земли русской! - Заявил я собору, - вы выбрали меня на царство это верно. Но верно так же и то, что я веду свой род от старшего сына Рюрика, и потому никто более меня прав быть государем всея Руси не имеет. Нет мне дела до того от кого она прижила своего сына, ибо я государь по праву рождения! Посему велю обойтись с Мариной и ее отродьем милостиво. Саму ее, за то что посмела называться русской царицей, будучи казачьей женкой держать в темнице. Коли покается в грехе своем и примет православие, то быть ей по великой моей милости в монастыре. А я сам в тот монастырь вклад сделаю с тем, чтобы содержали ее там достойно. Не захочет, что же пусть свой грех сама в темнице отмаливает. Сына же ее Ивашку Заруцкого по прозванию Воренок отдать в монастырь, где он отмолить сможет вины родителей своих. Отца сего воренка атамана Заруцкого облыжно именующего себя боярином за многия его вины, воровство и разбой велю предать казни.

- Прости государь, что перечу тебе, - заговорил в ответ Мстиславский, но если не казнить сейчас воренка прилюдно, то смуты не миновать. Будут и дальше появляться самозванцы и вносить разлад в христианские души. Кроме того все мы были свидетелями что оная самозванка марина имела злодейский умысел отравить тебя. А таковое дело никак спустить не возможно!

- Я тебе больше скажу князь Федор. Даже если мы его казним, самозванцев нам не избежать. Сам ведь знаешь что истинный царевич Дмитрий еще в детстве погиб. Однако покойника мало того что ухитрились царем выбрать, так еще и снова убили. После чего Марина не постеснялась от дважды покойного сына родить. А потому мы сей казнью только грех лишний на душу возьмем, а пользы не будет никакой. Что же до яда, то доподлинно известно, что яд сей латинские монахи, бывшие при Марине, изготовили и грамоту тайно отравили. Она же обо всем этом не ведала по своей бабьей глупой природе, а сын ее и вовсе к тому причастен быть не может по малолетству.

Мстиславский и прочие бояре выслушали меня со всем вниманием и, порадовавшись про себя, что я не сказал прямо, что и выбирали и убивали покойника именно они, согласились со всеми моими доводами. Единственно в чем они уперлись это в определении казни Заруцкому. Как не возражал я против сажания на кол, именно это пришлось испытать атаману. Впрочем я приказал ОˊКонору дать ему яду.

На другой день в грановитой палате кремля состоялся первый в мое царствование торжественный прием иноземных послов. Как выяснилось помимо шведского посланника Георга Брюно, прибыл еще и гонец от короля Речи Посполитой Сигизмунда. Гонец, конечно не посол, но почему бы и нет?

Встречу устроили максимально торжественно, Мое величество в полном царском облачении, которое я успел возненавидеть, чинно восседало на троне. Как ни странно, ни державы, ни скипетра в руки мне не дали, видимо обычая такое еще нет. За спиной моей стояло целых шесть рынд в белых кафтанах и с серебряными топориками. Одним из них, кстати сказать, был юный Миша Романов. Еще перед походом на Коломну я намекнул его дяде Ивану Никитичу, что пора бы молодцу и послужить. Ну, а поскольку принадлежал он к старинному московскому боярству, то начинать ему службу менее как стольником и царским рындой было неприлично. Надеюсь, он мне свой топор на спину не уронит.

Бояре в парадных ферязях и высоких горлатных шапках стояли по краям палаты, в соответствии со своей знатностью. За ними теснились окольничие и дворяне. Два думных дьяка заняли позицию перед троном, один должен будет вести протокол, и уже чинил перья, как будто не имел времени сделать это раньше. Второму полагалось переводить речь посла.

Георг Брюно бывший прежде лишь адъютантом Делагарди, сделал как видно блестящую карьеру, после того как привез в Стокгольм весть о выборах нового царя. В палату он зашел вместе с тремя своими офицерами и в сопровождении четырех стольников. Склонившись в почтительном поклоне он передал через стольника верительную грамоту.

- Как здоровье моего брата Густава Адольфа? - спросил я посла.

Дьяк-переводчик тут же старательно, хотя и не слишком толково перетолмачил мои слова на немецкий. Впрочем, Георг вполне понял вопрос и тут же ответил.

- Его величество находится в добром здравии, чего желает и своему любезному брату Иоганну Альбрехту.

- Что пишет мне мой брат?

Услышав это Брюно тут же развернул послание и начал нараспев читать.

- Мы, Густав II Адольф ,божьей милостью король шведов, готов и вендов, весьма счастливы были узнать что трон Великого государя, царя и великого князя Московского и всея Руси, царя Казанского, Астраханского и Сибирского занял любезный нашему сердцу Великий герцог Мекленбурга Иоганн Альбрехт III и сердечно его с тем поздравляем. Да прибудет между нашими тронами братская и христианская любовь и мир. - Начал читать нараспев Брюно по латыни.

Я благосклонно слушал послание своего друга и не сразу обратил внимание что дьяк которому полагалось переводить, делает это, мягко говоря, не точно.

- Ты чего несешь дурень? - спросил я его тихонько.

- Не вели казнить великий государь, - взмолился тот, - кто же знал, что он аспид заморский на латыни читать станет? Николи такого не бывало прежде, а я этому языку не больно горазд. По-свейски знаю, по-немецки тоже и ляшский ведаю, а латынь эту еретическую не доводилось ранее!

Судя по выражению лиц никто из внимательно слушавших бояр и окольничих латыни тоже не знал, хотя слушали внимательно.

- Ох, дьяк, моли бога, чтобы посол нашей речи тоже не понимал и не пришлось тебя наказывать за то что его лаешь бесчестно! Отвечай ему, что мое царское величество Государь и великий князь, - да смотри здесь в титуле ничего не напутай, - сердечно рад поздравлению шведского короля и заверяю его в своей дружбе.

Притихший после моей отповеди дьяк перевел все это послу, после чего тот, преклонив колено, передал королевское послание дьякам. Я в ответ милостиво кивнул и максимально любезно проговорил:

- Передайте послу, что я буду рад его видеть на пиру.

Посол, откланявшись, ушел, а я тем временем подозвал к себе Рюмина и стал расспрашивать о поездке.

- Как король воспринял мое избрание?

- Как-как, удивился конечно, и все спрашивал точно ли это все случайно вышло?

- А ты?

- А что я? Все как уговаривались, дескать, знать не знали - ведать не ведали, а на трон ваше королевское высочество едва ли не силой затащили, отчего вы и стали величеством.

- Поверил?

- Да вроде поверил, только ведь сами знаете, "доброжелателей" у вас при шведском дворе больше чем крыс на "Благочестивой Марте". Так они королю при всяком случае на ваше величество клепают.

- Это верно, а как там, кстати, Петерсон поживает, да корабли мои?

- Все благополучно, ваше величество, Ян свое дело крепко знает. Корабли ваши в порядке полном, возят грузы и прибыль приносят.

- Прибыль это хорошо, а что еще говорят?

- Да по-разному. Оксеншерна, к примеру, почти рад что так все обернулось, а Юленшерны со Спаре злобятся.

- Ну, то что Аксель рад это понятно, я теперь далеко и его дружбе с королем не мешаю. А что принцесса?

- Супруга ваша, не то чтобы огорчилась, но и радостной ее не назовешь. А ехать в Москву раньше лета наотрез отказалась, дескать, дитя не брошу, а его зимой не потащу.

- Что же разумно, хотя и грустно. Ты сына то моего видел?

- Которого?

- Климушка не гневи!

- Видел государь, как не видать, крепкий такой мальчонка, горластый. Я как Катарине Карловне подарки отдавал, так она пожаловала - дозволила посмотреть.

- Подаркам то рада?

- Да какая же, не в обиду будь сказано, женка не обрадуется мехам столь ценным? Княгиня Агнесса тоже радовались, а брат ваш двоюродный уже ходить начал.

- Ладно, хорошо коли так. Ты вовремя вернулся Клим, много дел у нас. Завтра объявлю, что жалую тебя думным дьяком и велю ведать посольский приказ. Мы тут готовим посольства к султану османскому Ахмету и шаху персидскому, да еще кое-куда. С одним из них и ты поедешь.

- Помилуй государь, я дел турецких, али персианских и вовсе не ведаю!

- Испугался? - усмехнулся я, - нет, ты дружок к датскому королю отправишься, а как от него вернешься в Мекленбург, да в Брауншвейг заглянешь. А в Царьград, да Исфахан другие люди поедут. С персами торговля нужна, без нее денег нет вовсе, а турок и татар вместе с ними надо на поляков натравить. Иначе не видать нам Смоленска как своих ушей. Такие вот дела.

Закончив с Рюминым, я поднял глаза на бояр усиленно пытавшихся хоть краем уха услышать о чем я говорю с Климом.

- Что скажите бояре?

- Помилуй государь, что тут скажешь, вроде все хорошо писано, только непонятно...

- Да чего там понимать? Брат мой король Густав Адольф поздравляет меня с занятием престола и желает долгого царствования и всяческого процветания державе моей.

- А про Новгород король ничего не пишет?

- Пишет как же. Зовет в гости летом, там говорит и решим дело наше полюбовно. Ну, кто там еще?

- Посланник короля Ляшского Жигимонта! - Закричал распоряжавшийся приемом Вельяминов.

В палату вошел довольно молодой шляхтич, разряженный в пух и прах, в сопровождении двух слуг, и такого же количества стольников.

- Как здоровье моего брата короля Сигизмунда? - спросил я шляхтича.

- Мой король здоров, - отвечал он, подбоченившись, - но брат ли он вашей милости?

Проговорив это, посланник вытащил грамоту и без поклона подал ее дьяку. Тот развернул ее и повинуясь моему кивку начал читать.

- Мы Сигизмунд III Божьей милостью король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский, а также наследный король Шведов, Готов и Венедов пишем к тебе герцог Мекленбургский называющий себя также московским царем...

При этих словах в палате поднялся ропот, а дьяк сообразивший что именно он читает замолчал.

- Господин посланник, как ваше имя? - спросил я шляхтича ничего не выражающим тоном.

- Меня зовут Кшиштов Чаплинский, я шляхтич герба Дрогослав ...

- Мне нет дела до вашего герба, господин наглец. Единственная причина того что вы до сих пор не болтаетесь в петле, это то что вы посланник. Передайте вашему королю, что я искренне печалюсь о его бедственном положении.

- Что, то значит? - удивился Чаплинский.

- Боже мой, как же обнищал мой добрый брат Сигизмунд, во всей Речи Посполитой не смог он найти умного человека и прислал своего шута

- Будь я при сабле, никто бы не посмел... - начал было шляхтич, но я его перебил.

- Да где это видано, чтобы шутам сабли давали? Насмешил ты меня убогий. Жалую тебе за то кафтан скомороший, да шапку с бубенцами, а теперь пошел вон отсюда!

К наглому шляхтичу тут же подскочили стольники и, не забывая время от времени награждать его, будто ненароком, тумаками и пинками, поволокли к выходу.

- Себе запишите, - продолжал я говорить уже дьякам, - что грамоту королевскую государь принимать не велел, а приказал вернуть с наддранием. А гонца велено без чести гнать из Москвы и кормов ему на дорогу отнюдь не давать!

Выходка поляка ничуть меня не расстроила. На самом деле король Сигизмунд крупно подставился. Признает он меня царем или нет, это его личное дело, князем Священной Римской Империи я от этого быть не перестаю. И вот тут он и оплошал, документ не по форме, с титулованием его гонец напутал, и все это можно сказать в присутствии дипломатического корпуса. Бывало и за меньшее войны объявляли. Окончив прием, я распустил думу и пошел к себе в покои. Со всех сторон ко мне кинулись стряпчие и постельники и стали помогать разоблачаться. Золотой венец принял и убрал сам Вельяминов. Поскольку знаменитая шапка Мономаха вместе со скипетром большого наряда находились в Польше, увезенные Ходкевичем во времена семибоярщины, моим парадным головным убором была так называемая Казанская шапка. Наконец переодевшись, я отослал всех лишних прочь. Остались со мной лишь Рюмин и Вельяминов.

- Ну что скажете? - Обратился я к ним.

- Зарвался Жигимонт! - рубанул воздух рукою Никита, - не иначе хочет войны. Ничто, ищущий да обрящет, попомнит еще, как таковые послания слать!

- Сигизмунд, конечно, поступил неучтиво, - задумчиво потянул Клим, - даже мне ведомо, что так государям в чужие земли не пишут, но отчего он так поступил. Может умысел какой имеет?

- Ты полагаешь, что он хотел меня спровоцировать?

- Пожалуй, да. Ваша решительность известна, ваше величество, а уж после того как вы расправились с Заруцким и Мариной, то можно ожидать от вас немедленного похода.

- Не мог Жигимонт проведать о походе на Коломну, - заявил Вельяминов, - когда он Чаплинского посылал, еще и письма от самозванки не было.

- Вот-вот, а написано в обоих письмах одно и тоже, причем разом, - не смущаясь, подхватил Рюмин, - и с чего бы король с бедной шляхтянкой так согласно мыслят?

- А яд?

- Не знаю государь, но полагаю, так дело было. Иезуитам что при Маринке были велели надоумить ее на письмо сие, а для чего им никто не объяснял ибо не зачем. А уж о яде они сами могли додумать, или и вовсе послание тут в Москве отравили.

- Отчего ты так думаешь?

- Да толмач меня сегодня на мысль навел. Вся Европа, чтобы ей пусто было, переписку между государями на латыни ведет. Так мыслимое ли дело чтобы в посольском приказе не нашлось дьяка хорошо разумеющего ее? Но вот, поди же ты, случилось, а в соборе давеча как Маринкино письмо пришло так и вовсе не нашлось. А то, что ты многие языки превзошел, государь, то многим ведомо. Ой государь, не во гнев будь сказано, но худо тебя охраняют, уж и непонятно куда твои фон Гершов с Казимиром смотрят.

- Но-но-но, ты Клим Патрикеевич, говори, да не заговаривайся! Мы за государя жизни не пожалеем, если придется. А Казимира теперь Корнилием кличут!

- Да хоть Навуходоносором! Ты сам Никита Иванович посуди, сколь раз государь наш еще герцогом будучи по над краем прошел? А ведь божье долготерпение не вечно, так может и мы об сем задумаемся!

- Ладно, уймитесь! - Прервал я своих ближников, - давайте лучше думать чем отвечать будем.

- А чего тут думать, - воскликнул Вельяминов, - собирать войско да в поход!

- А не того ли король Сигизмунд от нас ждет? - отозвался Рюмин, - может только мы из Москвы, а нас пан Лисовский поджидает?

- Может быть, может быть, а что царевич Арслан с мурзами своими здесь еще?

- Да где же ему быть? - удивился кравчий, - его же обнадежили тем, что касимовский стол свободен, вот он караулит его точно лис курятник.

- Тогда так, пусть его люди Москву со всех сторон широкой дугой обойдут, а особливо на смоленской дороге поищут. Если ляхи какую каверзу затеяли, то где-нибудь да прячутся. Кстати, а что там с пушками?

- Пушкарев давеча докладывал что первые четыре штуки готовы.

- Испытывали?

- Нет, государь, тебя ждали.

- Ну что же завтра и проверим, распорядись чтобы поутру все готово было.

Мое утро, как всегда в Москве, началось с молебна в соборе вместе со всей думой и клиром. Отдав богу богово, я озадачил думу и собор очередной проблемой и усвистел за город к пушкарской слободе для испытания пушек. Надо сказать, проблема боярам и "лучшим людям всея земли" досталась тяжелой. С самым постным лицом я посетовал на оскудение веры в людях и в отсутствии в связи с этим божьего заступничества. Поначалу моя речь не вызвала в присутствующих никакого беспокойства. Дело в том, что все речи согласно протокола начинаются либо словами об оскудении веры, либо с краткого экскурса во времена Владимира Святого. Но затем я свернул к тому, что господу было бы явно более угодно, если бы православные службы справлял не местоблюститель, а патриарх.

- Так в плену патриарх, - насторожился боярин Шереметьев.

- Это давно ли митрополит Ростовский патриархом стал? - усмехнулся Мстиславский.

Вопрос был с подвохом, патриархом Филарета провозгласил тушинский вор, когда был еще жив прошлый патриарх Гермоген. Но Федора Ивановича (полного тезку Мстиславского) так просто было не смутить.

- Покойный патриарх Гермоген, упокой господи его душу, на митрополита Филарета никакой хулы и опалы не возложил за его тушинское пленение.

- Вот что бояре и вы лучшие люди, поелику когда патриарха Гермогена злым обычаем уморили гладом поляки митрополит Флиларет был в плену, то патриарха у нас нет. Ибо нельзя того допустить, чтобы католики нам патриархов устанавливали. Так что велю вам обдумать, стоит ли устроить выборы патриарха сейчас, или же обойтись покуда без патриаршего благословления.

Дальнейшие препирательства проходили уже без меня. Потому как на большом пустыре за пушкарской слободой уже ждали меня "новодельные", как их называл старик Чохов, пушки. Три из них стояли просто на деревянных колодах или "собаках" накрепко привязанные к ним к ним толстыми веревками. Эти предназначались для испытания на прочность. Четвертая была уже на полевом лафете, который так же следовало испытать помимо самого орудия. Подле орудия с лафетом были выстроены подчиненные Анисима, некоторых из них начинали служить мне еще в Швеции. Подле прочих толпились мастера во главе самим Чоховым. Увидев меня и те и другие повалились в ноги. Первое время это бесило, потом стал привыкать. Приказав подняться командую начать испытания. Для начала пушки проверяют обычным зарядом, затем полуторным и наконец двойным. Когда все пушки с честью выдерживают испытание я подхожу к ним и придирчиво осматриваю. Анисим подает мне нечто вроде калибра или лекала и я проверяю канал ствола. Придраться не к чему, все пушки абсолютно одинаковы по размерам. Довольно улыбнувшись, киваю дьяку, и тот зачитывает указ о награждении мастеров. Каждый получает сверх жалования по рублю и по отрезу сукна. Чохову как руководителю полагается соответственно три рубля, сукно и еще лисью шапку. Старик растроган, но все равно ворчит про себя что таковую награду за столь малое дело получать не приучен. На что я усмехаюсь и велю Пушкареву показать что можно делать пушкой на лафете. Тот командует, и шестеро пушкарей начинают катать пушку по укатанному снегу. Потом заряжают и, выпалив катят в иное место.

- Видал старинушка, - показываю я Чохову на их упражнения, - а если по полю так?

Тот озадаченно чешет макушку, как видно идея что артиллерия может быть мобильна не приходила ему еще в голову. Пушкарям тоже объявляется награда, после чего я приказав отправить возок в кремль вскакиваю на лошадь и еду смотреть на постройку терема для Михальского. Его самого я, как и договорились сразу по приезду, отправил к Шерстову в сопровождении царских стольников, чтобы дворянин не вздумал финтить. Дело это как ни странно довольно распространённое. Здешние отцы семейства могут запросто на смотринах показать одну дочь, а под венец отправить другую. Особенно если та другая с каким-нибудь изъяном. Терем для Корнилия и его молодой жены, чтобы не вызывать зависти, ставили недалеко от двора с лавкой Анисима. Селились вокруг люди служивые и не бедные, но не бояре. Жить он все равно будет в кремле рядом со мной, но свой двор это уже совсем другой статус. Работа шла споро, подрядившаяся на стройку артель плотников уже вывела сруб и принималась ладить кровлю. Не обращая на меня внимания, скорее всего, потому что не узнали, трудники работали, иногда беззлобно переругиваясь между собой.

- Государь, не побрезгуешь зайти, - спросил меня негромко Пушкарев.

- Зайду, отчего не зайти, - отозвался я. Надо же узнать чем ты тут торгуешь и на какие шишы эдак развернулся. Небось обкрадываешь меня сиротинушку.

- Господь с тобой государь, все от твоих щедрот и едино твоей милостью! - скроил умильную физиономию Анисим.

У ворот нас, как водится, встретила раздобревшая и похорошевшая Авдотья с большим ковшом сбитня. Едва я успел отведать угощения и поблагодарить хозяйку непонятно откуда вылетела как молния Марьюшка и, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, повисла на мне.

- Почто долго не приходил? Я скучала, - было заявлено мне. - Пойдем в горницу, покажу тебе как мы с Глашей читать научились.

Делать нечего, пришлось идти и, усадив егозу на колени, с улыбкой слушать как они с сестрой читают. Поскольку успехи были неоспоримы, немедленно последовал подарок обеим ученицам в виде бус. Получив украшение девочки с поклоном поблагодарили и умчались его примерять. Все это время Анисим с Никитой почтительно стояли рядом делая вид что им все это очень интересно. Наконец, после того как сестры ушли, Анисим выложил передо мной лист бумаги и мы втроем внимательно склонились над ним разглядывая что на нем изображено. Сам лист был разделен на четыре части. На левой верхней четверти был нарисован возок из окна которого выглядывала женщина и католический монах. Надпись над возком гласила: "Марина едет в Москву на свадьбу с самозванцем и везет с собой латинян". Рисунок рядом изображал бояр убивающих самозванца и прячущуюся женщину и монаха. Надпись подсказывала, что речь идет о свержении Лжедмитрия. На нижней половине рисунки изображали Марину с ребенком на руках венчающуюся с казаком, обряд проводил естественно католический патер. Подписано было так: "Марина нагуляла дитя и чтобы прикрыть грех венчается с казаком Заруцким". Наконец последняя часть изображала Марину в деревянной короне которой католический монах нашептывал на ухо чтобы она провозгласила себя царицей. Для пущей наглядности на деревянной короне был дубовый листок, а у монаха рога. Идея такого черного пиара возникла у меня, когда мы возвращались из похода. То, что самозванцев будет еще много, сомнений у меня не было, но если распространить такую наглядную агитацию, то рассказывать о "чудесном спасении" и "природном царевиче" будет сложнее. Первый набросок я сделал сам, но увы талантом художника господь обделил меня, причем в обеих жизнях. Однако, когда я обмолвился о своей задумке Никите с Анисимом, они неожиданно этой идеей загорелись и нашли подходящего специалиста. Технология производства лубка совершенно не сложна, на липовой доске художник рисует некую картинку. Потом резчик долотом удаляет древесину там где краска не нужна и с полученной основы делается оттиск. Потом все это раскрашивается и подписывается вручную. Идут такие лубки на ура, ибо информационный голод в данное время просто жуткий, а тут и картинка и информация. То что население неграмотно, особой роли не играет. Немногие грамотеи текст прочтут, а прочие зазубрят на память. Главное нововведение это то что картинок несколько. Такой своеобразный комикс. До сих пор картинка была только одна, и рядом текст, рассказывающий об изображенном святом или Бове-королевиче.

- Надобно наделать таких картинок побольше, да по всему царству разослать, дабы каждый мог видеть о неправде самозваной царицы, - удовлетворенно проговорил я, - а если получится хорошо, то и о прочем лубки сделаем.

- Еще и денег заработаем, - радостно подтвердил Анисим.

- Ты это серьезно? - удивился я.

- А как же государь, цена то копеечная, а расходиться будут как пироги с вязигой в базарный день.

- Слушай, а это мысль. Ты сказывал, что умелец сей не ведает на кого работает?

- Не ведает, государь, - подтвердил Пушкарев.

- Вот и славно, наберешь еще сколько то, людей. Не найдешь умельцев, не беда возьми сирот с улицы, да обучи. Дети быстро учатся, особенно когда от этого в животе от голода урчать перестанет. Соберешь умельцев сих в тихом месте, и пусть работают. Картинки с Бовой, да со святыми угодниками делают. А опричь таких картинок будут такие как с Маринкой, но про иных злодеев. Про неправды боярские, про то как семибоярщина землю русскую едва католикам не продала. Я потом подскажу чего умельцам малевать.

- Ежели про бояр поносные картинки рисовать, вся дума на дыбы поднимется, - задумчиво проговорил Вельяминов.

- Конечно поднимется, - согласился я, - я тебе больше скажу, как бояре жаловаться начнут, я велю Романову сыск учинить.

- Это как же?

- А вот так, а потому у тебя Анисим картинки в открытую будут делать только те что с Бовою, да с угодниками. А про Марину и прочее только избранные и в ином месте.

- Хитро, государь, только не пойму для чего хитрость сия?

- А чего тут понимать Анисим, - вмешался Никита, - бояр у нас вон сколько, а государь один. И по-настоящему верных слуг у него раз-два и обчелся, тут Рюмин прав. А картинками такими глядишь с боярина али князя можно спесь сбить, а государь-то и не при чем.

- Правильно, Никита Иванович, понимаешь, кроме того полагаю что как мы сие дело начнем, найдутся и подражатели, дело-то нехитрое лубок сделать. Вот их пусть ярыжки и ищут, а мы будем дело делать, а если еще и денежку малую заработаем, то и вовсе хорошо. Я то серебро для мастера буквально от сердца оторвал, до того в казне пусто. Кстати, мастер сильно пьет?

- Государь, а ты откуда о том что он пьет ведаешь? Ты же его не видел никогда.

- Ох, Анисим, судьба такая у художников на Руси, либо с горя пить когда работы нет, либо с радости когда есть. Так вот, сами поди ведаете что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Потому думайте как быть чтобы делу урона не было.

Разговор наш был прерван слугой, который опасливо поглядывая на меня, что-то зашептал хозяину на ухо.

- Рюмин с аглицким немцем приехали, - пояснил мне Анисим, - прикажешь позвать?

- Ты тут хозяин, - усмехнулся я в ответ.

- Ну что ты такое говоришь, царь-батюшка, все что у нас есть все токмо от щедрот твоих, - залился соловьем стрелецкий полуголова делая между тем знаки слуге, зови мол.

Вскоре дверь в горницу отворилась и перед нами предстали Клим Рюмин и представитель английской московской компании рыжий баронет Джеймс Барлоу.

- Рад приветствовать ваше царское величество, - склонился в поклоне Барлоу.

- Здравствуйте Джеймс, давненько не виделись. Вы почему-то не навестили меня как обещались. Признаться я был лучшего мнения об английской пунктуальности.

- О, прошу прощения, sire, но тогда произошли, как вы помните, некоторые события. Я счел что вы чрезмерно заняты и без меня и не стал утруждать вас...

- Короче, вы ждали чем все кончится, - перебил я рыжего баронета, - не так ли? Бросьте не надо изображать смущение, которого не испытываете. Я вовсе не в претензии, это означает в моих глазах лишь то, что вы человек осторожный. С такими людьми иногда приятно иметь дело и я полагаю, вы не станете исключением.

- Рад служить вашему величеству.

- Конечно, конечно. Скажите Барлоу кто сейчас главный в вашей компании, здесь в России?

- Сказать по правде sire, смута привела к упадку в торговле и изрядному беспорядку в делах. Несмотря на то что у меня есть определенные полномочия...

- Остальные участники компании не торопятся признавать ваше положение, не так ли?

Рыжий баронет помялся явно выбирая слова, но я не стал дожидаться ответа.

- Итак, друг мой, мы с вами находимся в сходных условиях. И у вас и у меня есть определенный статус и затруднения связанные с реализацией своих прав. Так давайте придем друг другу на помощь.

- Э ваше благоволение есть высшая награда, - пролепетал еще ничего не понимающий англичанин.

- К черту мое благоволение, Барлоу. Есть вещи и получше этой химеры. Итак, я полагаю выше руководство извещено уже, что вы оказались провидцем и вовремя поставили на никому неизвестного до сих пор кандидата на русский престол.

- Ну, навигация еще не началась, однако...

- Однако, письма уже отправлены и их адресаты узнают все сразу.

- Да, ваше величество.

- Пусть они заодно узнают что именно вы и только вы, тот человек, с которым новый русский царь будет иметь дело. И именно благодаря вам он подтвердит все договоры заключенные прежними правительствами с вашей компанией.

- О благодарю вас ваше величество, клянусь вы не пожалеете о вашем решении, - пылко вскричал взволнованный до глубины души англичанин, - клянусь, это будет самая выгодная сделка для вас.

- Бросьте Барлоу, мы оба знаем что эти договоры не равноправны и не выгодны ни мне, ни моему царству. По большому счету я иду на это вынужденно. Деньги мне нужны здесь и сейчас, а убытки от реализации этого договора я буду нести потом.

- О, sire, о каких убытках вы говорите? В вашем царстве сейчас просто нет коммерсантов которые могли бы заменить нас в организации торговли...

- Пока нет, мистер Барлоу, но когда-нибудь они появятся, и будут платить подати в мою казну, в отличие от вас, чем сразу же заслужат благоволение, мое или моего преемника не суть важно. Но пока эти благословленные времена не наступили, я буду вести дела с вами.

- Слушаю вас ваше величество.

- Итак, в эту навигацию я должен получить в Архангельске товары согласно этого списка. Не тушуйтесь, список совсем не велик и вы получите за них деньги, просто не сразу. Там мушкеты, порох, свинец, олово, а также медь, железо и ткани...

- Вы собираетесь воевать...

- А то вы не знаете! Да собираюсь, и эта война кончится не завтра, так что все что привезет ваша компания найдет свой спрос. Но это еще не все, мне нужна информация.

- Какого рода информация?

- Во первых о положении дел в моей стране. Ваши купцы наверняка знают много интересного о боярах и воеводах. Кто притесняет купцов, кто берет посулы и так далее...

- Все, sire!

- Что все?

- Увы, sire, практически все ваши воеводы и прочие должностные лица делают это. К сожалению, вы стали государем в довольно варварской стране.

- Все равно, если я не могу наказать их всех разом, найдутся особенно наглые и жадные с которых я и начну чтобы запугать прочих. Что бы пройти тысячу миль нужно начать с первого шага. Кстати, предупреждаю сразу, ваши данные будут проверяться, так что не ограничивайтесь сведениями счетов.

- О, как можно...

- Далее, или во вторых. Мне нужна информация и о делах в Европе. Скажем, поляки покупают оружие у голландцев. В ваших кругах такие вести разлетаются быстро, и мне они могут быть полезны. Одно дело, когда они начнут воевать с турками, другое дело со мной.

- Понимаю, sire.

- Прекрасно, и последнее на сегодня. Мне потребуются специалисты в различных областях знаний. Много специалистов. Оружейники, инженеры, военные, врачи возможно еще кто-то. Кого-то я найду в родном Мекленбурге, кто-то приедет из Голландии. Англичане подойдут не хуже иных и прочих.

- О, можете рассчитывать на содействие компании.

- Не сомневаюсь, поскольку если человек приедет сам это одно. А если ваша компания поручится за него это совсем другое. И поверьте мне на слово Барлоу, если приедет какой-то мошенник или неуч, я найду как компенсировать убытки.

- Не сомневаюсь, ваше величество, но я хотел бы уточнить...

- Что именно?

- Навигация в Архангельске не слишком долго длится и может статься так, что мы просто не успеем доставить грузы.

- Это будет очень печально, Барлоу, однако повторюсь, эта война не так быстро закончится.

Проводив англичанина, я вместе со своими ближниками вернулся в кремль. Было интересно узнать что решила дума по поводу выборов патриарха. Как и следовало ожидать, бояре вдоволь по собачившись решили что от добра - добра не ищут, а Федор Никитич роду старинного, так пусть все будет как было. Короче, ворон ворону в очередной раз ничего не выклевал. Мнения представителей духовенства разделились. Одни стояли за Филарета, благо митрополитом он уже стал и успел себя проявить на этом поприще не с самой худшей стороны. Тем более что были иерархи, измазавшиеся в измене куда больше чем он. Другие прекрасно помнили, как вел себя боярин в первое время после пострижения, и считали его более мирянином, нежели монахом. И, наконец, была и третья сила, иерархи сообразившие что Филарет новому царю неугоден, а стало быть, открывается вакансия и вместе с ней потрясающие перспективы. Правда представители этой третьей силы пока помалкивали и приглядывались, решая кто с кем и против кого будет дружить. Ну и земство решило все традиционно. Дескать, ты Иван Федорович, царь и тебе виднее. Как ты скажешь, так мы и сделаем.

Все это мне почтительно доложил Иван Никитич Романов, дождавшись моего возвращения.

- А ты боярин за что высказался? - спросил я его, выслушав.

- Ну, так ты мне государь на сей счет не повелел ничего, так я и промолчал.

- Правильно, Иван Никитич, хочешь и честь соблюсти, и капитал приобрести. Ну, а чего, и царь жалует и брат в патриархах.

- Государь, кабы ты мне повелел, - начал оправдываться Романов, но я его перебил.

- Да все нормально, боярин, я не сержусь. Война не завтра кончится и до ее конца брат твой все одно не воротится. А как воротится, так я может с ним еще и полажу. Но сейчас я хочу знать, кто за него драться готов непритворно, а кто лишь для вида поддерживает.

- Да как же про то узнаешь?

- Да так, сейчас ведь те бояре что его руку держат, кинутся ему отписывать об сем деле, не так ли?

- Так, государь.

- Вот, а нам надо знать кто и, хорошо бы еще, что именно напишут.

- Гонцов перехватить?

- Нет, все одно всех не перехватим, но вот знать, кто отправил нужно. Ну, а если гонец, устанет дорогой и кто-то сие письмо прочтет да список сделает, так совсем хорошо будет.

Переговорив с боярином, я отправился в свои покои, благо время было послеобеденное. Еще у Пушкарева я немного перекусил, так что есть, не хотелось совершенно. Бояре же мои, люди и без того за редким исключением тучные им и вовсе попостится не грех. Спать я разумеется не собирался, вместо того хотелось спокойно обдумать проект первого учебного заведения. Поначалу я предполагал, что это будет что-то вроде Славяно-Греко-Латинской Академии, какую у нас завели только в конце века. Начать со светского университета было абсолютной утопией. Большинство моих подданных меня бы просто не поняло, а духовенство и вовсе встало бы на дыбы. Учредить ее я собирался сразу после похода на Смоленск. Сначала там будут готовить священнослужителей, а со временем появятся и светские дисциплины. Но последние события привели меня к мысли, что с толмачами из посольского приказа надо что-то делать. То что два раза не смогли найти переводчика на латынь, это еще полбеды. Слышали бы вы как они переводят на немецкий! Короче, первым учебным заведением будет школа толмачей. Название пока еще не придумал, но как вариант - гимназия. А что, слово сие по происхождению греческое, так что попы возмущаться не должны. Располагаться она будет в одном из монастырей, благо недостатка в них нет. Остаётся вопрос, как организовать учебный процесс. Ну, для начала общая грамотность, с этим должны справиться монахи. Затем перейдем собственно к языкам. Во первых латынь. Мало того что это сейчас язык межнационального общения, так еще и добрая половина европейских языков напрямую происходят от нее и знающим латынь куда проще выучить французский или итальянский, с испанским. К тому же латынь это еще и язык науки, так что без нее никуда. Второе направление северная Европа и тут нам нужен, прежде всего, немецкий. Затем шведский, голландский и английский. Ну и нельзя забывать о наших заклятых друзьях поляках. Польский язык тоже нужен. И кто же будет обучать студиозов всей этой премудрости? Дьяки полагающие что знают эти языки не годятся однозначно. Мало ли чему они научат, красней потом на приемах. Остается привлечь иноземцев, которые здесь давно живут, либо пленных, благо в последних недостатка нет. Теперь остается решить кто это все будет контролировать. Все-таки учение процесс непростой. Может Мелентий? А что мужик грамотный, латынь опять же знает. И тут у меня в голове помимо моей воли возникло лицо падре Игнасио. А что если... нет, попы если узнают, что иезуита допустили до такого дела как обучение юношества, то меня со свету сживут. Не-не-не, чур, меня! Хотя, а чего я загоняюсь? От того что стал русским царем, я не перестал быть мекленбургским герцогом. И у меня ведь в Ростоке есть целый университет! Надо выписать оттуда несколько преподавателей, да и дело с концом. Тем более что протестанты не вызывают у моих русских подданных такой жгучей ненависти как католики. Решено, озадачу Рюмина еще и этой проблемой, пусть везет учителей. А местные ученики, если за это время писать-читать толком научатся, да еще по паре десятков слов на немецком запомнят, так и хорошо для начала.

Отодвинув в сторону перо и бумагу, я растянулся на кровати и бездумно уставился в потолок. В последнее время у меня редко была возможность побыть одному. Постоянно рядом кто-то есть, то спальники, то стольники, то бояре с дьяками. Скорее бы, что ли разлюбезная моя Катарина Карловна заявилась. Ну, а что построим потихоньку новый дворец и будем жить долго и счастливо. Прикрыв глаза, пытаюсь вызвать в памяти лицо жены и хотя представить как выглядит мой сын. Увы мне, вместо серьезного лица суровой шведской принцессы в голове возникает сестра моего верного кравчего Алена. Это так неожиданно, что я некоторое время во все глаза смотрю на нее и... просыпаюсь. Я что заснул? Господи и приснится же!

После обеденного сна, снова собирается боярская дума, только уже со мной. Зная от Романова решение собора, я выслушиваю его с самым невинным видом. Ничего, это заседание не последнее и война не завтра кончится, а там может тушинский патриарх и не доживет до мира то?

- Как скажите бояре, если вас оскудение веры в народе не беспокоит, то и я об сем переживать не буду. Я сейчас вот о чем говорить хочу. Посылал я от себя посланником к брату моему королю Густаву Адольфу Клима Патрикеева сына Рюмина, чтобы известил он короля о счастливом моем избрании на царство. Он у меня давно служит и в Стокгольме себя хорошо показал. Теперь же думаю послать его к брату моему королю датскому Кристиану, но уже послом. Того же ради чтобы умаления чести нашей не было, и за многия его службы рассудил я за благо пожаловать Рюмина чином думного дьяка, а чтобы он содержать себя мог прилично чину своему, то велю вернуть ему вотчину отца его Патрикея Рюмина. Что скажете бояре?

Бояре задумались, чин думного дьяка был наименьшим думским чином и никто из знатных потомков князей и бояр им просто не жаловался. Дьяки вообще были отдельной корпорацией в русском служилом сословии, ничуть не менее замкнутой для людей со стороны нежели, скажем, боярская.

- Это не того ли Патрикея Рюмина сын что в походе на Ревель сгинул безвестно? - подозрительно глядя на стоящего тут же Клима проговорил старый окольничий Буйносов.

- Да, это мой батюшка, - твердо и с достоинством отвечал ему Рюмин.

- И где же твой батюшка? - последовал новый вопрос.

- Погиб ото многих ран полученных на царской службе.

- А ты где с той поры пропадал?

- На чужбине я вырос бояре, а государь наш меня на службу взял. С ним и вернулся в родное отечество.

- Стало быть, службу ты столь годов не правил, а чести хочешь по отеческому?

- Я честно и доблестно служу своему государю и не хочу иной чести, нежели той, что он меня пожалует!

- Ишь каков, стыда у тебя нет! Бесстыжий ты!

- Стоп бояре, - поспешил прервать я разгорающийся спор, - скажите мне я царь или не царь? Разве я не вправе жаловать за службу верного человека чином и землею? Разве честный сын честных родителей, оттого что на чужбине побывал, теряет право на вотчину? Я ведь не требую, чтобы он выше вас в думе сидел?

- Государь, - поднялся с места Мстиславский, - ты наш царь, а мы твои холопы. И ты волен каждого из нас казнить или миловать. Однако ты сказал что он честный сын - честных родителей, а так ли оно? Если Клим в законном браке родителем своим прижит, то и говорить не об чем, его вотчина. Но так ли оно?

- Государь, дозволь слово молвить? - взволновано произнес Рюмин.

- Говори.

- Урожден я в славном городе Ревеле, иначе Колывани. Отец мой и матушка венчаны были и меня там же крестили, в том крест целую.

- Это откуда в Ревеле православный поп взялся, чтобы родителей твоих венчать? - закричал кто-то из задних рядов.

- Тихо! - прикрикнул я на думу, - порешим так. Поелику город Ревель находится под рукою брата моего короля Густава Адольфа с коим мы прибываем в дружбе и братской любви, то полагаю с первой оказией послать туда верных людей дабы о деле сем разузнать. Однако дела государственные ждать не могут и потому в посольство Рюмин поедет и чин получит. Если выяснится что он лгал нам, то с него за сию вину спросится полной мерой. А если нет, то пусть вам бояре стыдно будет! На том и порешим, а теперь если дел больше никаких нет, то не задерживаю.

Выходя из палаты, я обернулся к Климу и тихонько спросил:

- Ты мне ничего рассказать не хочешь? А то смотри, прилепится к фамилии прозвище "бесстыжий" или "Бестужев"*.

______________

*Судя по всему, родоначальники этой фамилии носили распространённые прозвища "Рюма" и "Бестуж(ий)", то есть "бесстыжий"[2]. "Генеалогия семей Бестужевых очень запутана, и их родословные точно не установлены"[3]. У исследователей нет даже уверенности в том, что все Бестужевы (и Бестужевы-Рюмины) одного корня.

На следующий день пришли хорошие известия. Василий Бутурлин посланный перехватить Заруцкого и Марину Мнишек в том случае если им удастся улизнуть из Коломны, не терял времени зря. После взятия нашими войсками Коломны он развернул свой отряд и пошел на Воронеж. Взяв с ходу эту небольшую еще крепость и захватив неожиданно большую добычу, воевода, разгромил несколько мелких шаек и послал гонцов известить о своей победе. По-хорошему бы ему не задерживаться, а рвануть прямиком на Астрахань. Но до нее почитай тысячу верст, и ни одного города по пути. Ни одного, потому что и Царицын и Саратов и прочие города за время смуты совершенно разорены, а многие и сожжены дотла.

- Откуда в Воронеже таковые запасы взялись? - спросил я у бояр.

- Вестимо откуда, государь, - отвечали мне, - тушинский вор с Заруцким их загодя собирали. Чаяли там отсидеться, если что, да стакнуться с казаками или татарами с ногаями для войны. Но не попустил господь воровству сему.

Список, присланный Бутурлиным, и впрямь впечатлял. Значительные запасы пороха, оружия и продовольствия были как нельзя кстати. Одних пушек разных калибров более сотни.

- Не прикажешь ли государь, чтобы запасы сии сюда прислали. В походе на Смоленск куда как пригодятся.

- Нет, не прикажу. Пусть запасы сии охраняются пуще глаза. Летом надо будет рать посылать на Астрахань против тамошнего самозванца. Вот запасы сии и пригодятся. Опять же крепости восстанавливать, царицынскую, саратовскую, самарскую и прочие. Нужны будут туда пушки.

- Как повелишь государь, а что прикажешь с казачьей челобитной делать?

- С какой еще челобитной?

- Ты тоже Иван Федорович, скажешь казачьей! - встал со своего места Романов, - если холопы от хозяев по убегали, да разбойничали где ни попадя, так уже и показачились?

- Так бояре, ну-ка с этого момента по подробнее что за холопы, почему показачились, и что за челобитная?

Дело как выяснилось, заключалось в следующем. Во время смуты в цетральную Россию кинулись как мухи на мед разного рода банды из казаков и людей называющих себя таковыми. К ним как водится, пристало не мало сторонних людей из разных слоев общества, от боярский детей, до холопов включительно. Еще до освобождения Москвы вожди ополчения стали предпринимать попытки наведения порядка, одной из которых стал мой поход на Железный Устюг и далее на Вологду. После выборов царя таких усилий стало больше и самые умные из казаков стали потихоньку сворачивать свою деятельность и убираться подобру-поздорову, кто на Дон, кто на Волгу, кто еще куда. И вот тут толпам показачившихся стало ясно что нигде их не ждут и никому они не нужны. Ну, разве что бывшие владельцы холопов были бы не прочь увидеть их в своих деревнях отбывающими повинности. Что характерно, государство было с вотчинниками и помещиками вполне солидарно, поскольку нуждалось в налоговых поступлениях. Тоже казалось примкнувшим к казакам посадских и черносошных людей. Оглядев бояр я понял, что большинство из них ничтоже сумнящеся ожидают что их царь, задрав хвост, побежит лично разгонять бывших холопов по их вотчинам. Некоторые более адекватные были согласны чтобы царь послал воевод. То что на носу война и войск тупо нет, не беспокоит вообще никого.

- Скажите мне любезные, а много ли сиих "казаков" и хорошо ли они вооружены? - осторожно спросил я собравшихся.

Бояре помявшись ответили что непосредственно под командованием атамана Матвея Сомова чуть менее трех тысяч человек, делившихся, впрочем, внутри на более мелкие отряды. Лошади есть примерно у половины, огнестрельное оружие у трети. То или иное холодное оружие есть у каждого.

- Замечательно, а где челобитная?

Дьяк вздохнув достал документ и нудным голосом принялся зачитывать. Если коротко, то казаки били челом и хотели послужить моему царскому величеству в чаянии того что я их пожалую. Надобно сказать, что челобитная была составлена довольно грамотно, в том смысле, что присутствовали все необходимые для казенного делопроизводства обороты, а мой титул приведен полностью и написан золотыми чернилами. Которые, кстати сказать, довольно большая редкость.

- Это кого же они там такого грамотного нашли, для челобитной? - Хмыкнул я когда чтение закончилось.

- А чего искать, - отвечал дьяк, - когда Матвейка Сомов, покуда не утек к вору лжецаревичу Петру, в Постельничем приказе служил в подьячих.

- Эва как, надобно бы встретится, да потолковать с сим атаманом.

Такая возможность представилась через несколько дней. Вообще встречаться с царем людям такого ранга как бывший подьячий пусть даже и ставшим атаманом не положено. Их удел вести переговоры с назначенными мной людьми, причем не слишком высокопоставленными. К тому же инцидент со стрельбой в мою сторону под Коломной сыграл свою роль, и мои приближенные в последнее время делали всё, чтобы подобное не повторилось. Однако Сомов меня заинтересовал. Все-таки, при нелюбви народа вообще и восставших в частности, к государственной бюрократии, он сумел выдвинуться в первые ряды. Что говорило об определенной харизме и лидерских качествах. Кроме того ему удалось объединить несколько отрядов и убедить их посвятить жизнь не разбоям, а служению государству. Такая позиция заслуживала если не уважения, то внимания. Вызывали интерес и люди составляющие его отряд. У меня поход на носу, а ратников кот наплакал. Тут же люди худо-бедно вооруженные и воинскому делу привычные. Надо только их энергию в полезное русло направить.

Принимать казачьих лидеров по моему приказу должны были мой кравчий Вельяминов и неразлучный с ним Анисим Пушкарев. Сам я хотел устроиться где-нибудь поблизости, чтобы наблюдать за ходом переговоров, однако, к моему удивлению подходящего помещения в кремле не нашлось. Ну что поделаешь, буду строить себе дворец озабочусь. Пришлось ограничиться строгими инструкциями. Первым пунктом было, во чтобы это ни стало разделить казаков, чтобы они перестали быть монолитной силой. Из имеющих хоть сколько-нибудь справных лошадей создать конный казачий полк. Вооруженных огнестрелом поверстать в стрельцы, а прочих либо в пикинеры, либо еще куда. Отдельно нужно было выявить знающих пушкарское дело или кузнечное ремесло. И тех и других не хватает катастрофически, кадровый голод просто дикий. Во вторых надо было постараться отделить от основной массы людей потенциально склонных к бунту. Особенно из числа бывших атаманов, есаулов и прочих вождей. Не хотелось бы в походе иметь проблемы с дисциплиной. Работа, впрочем, найдется и им. Дела в Сибири идут не шатко не валко, людей там мало, сгодятся и такие. К тому же это для обычных людей Сибирь это место ссылки, а для казаков самое место подальше от бояр и государственной администрации. Поставят остроги, будут собирать ясак. Ну, а начнут озоровать, что поделаешь. Сибирь она большая, закон там тайга, а прокурор медведь. Ну, и в третьих мне было интересно узнать что за человек Матвей Сомов и где можно его использовать.

****

Масленицу Федька встречал в Москве. Все более оживающую после ухода оккупантов столицу охватило безудержное веселье. На всех углах слышали веселые шутки и смех, на площадях веселя народ, скоморохи давали представления. Впрочем, глазеть на все это у боярского сына времени не было. Государь не то наградил, не то наказал сотника Михальского повелев ему жениться на девице Ефимии Шерстовой. Как оказалось, сговорились он еще до освобождения Москвы причем на сговоре был сам государь. Однако тогда в спешке все было сделано второпях и не по обычаю, отчего отец невесты кривил рожу. К тому же Михальский из приблудного иноземца с той поры превратился в царского телохранителя, которого государь ко всему пожаловал в постельничие. Короче решено было провести чин сватовства заново со всеми положенными обрядами, не говоря уж о том, что масленая неделя для венчания не хороша. Вот после Великого Поста на Красную горку самое оно! Поскольку родни или близких друзей у жениха на Москве не было, то сватами выступили царский кравчий Никита Вельяминов и думный дьяк Клим Рюмин. Панина, как водится, тоже привлекли, не то дружкой жениха, не то еще кем.

Федор впервые участвовал в сватовстве, и ему все было интересно. К тому же о обстоятельствах сговора и роли в нем государя ходило так много слухов, один чуднее другого, что поневоле за любопытствуешь. Вельяминов с Рюминым ради такого дела разоделись в нарядные кафтаны шитые золотом и богатые шубы. Федька тоже приоделся и бедным родственником не выглядел, хотя конечно, до царских любимцев ему было далеко. Со стороны Шерстовых была их многочисленные родственники, тоже приодевшиеся и важные. Ради такого дела как будущая свадьба царь даже помиловал опального Бориса Салтыкова приходившегося Шерстовым довольно близкой родней. Впрочем, тот на глаза царевым ближникам не лез и держался в тени.

На другой день после сватовства отец невесты вместе с многочисленной родней отправился смотреть дом жениха. Как оказалось родственники невесты не знали что государь подарил Михальскому терем и были приятно удивлены размерами и качеством постройки. Этого Федька впрочем, не видел, поскольку был занят службой. То что у сотника было сватовство никак не отменяло ни учений, ни караулов, ни разъездов по Москве и окрестностям. Сказывали что государь каждое утро начинал с того что узнавал сколько на Москве случалось за ночь разбоев и татьбы. Поскольку лихих людишек во время смуты развелось с избытком то случаев таких хватало. Государь от того гневался и потому дьяки, ярыжки и сам первый судья Разбойного приказа боярин Романов трудились не покладая рук. На масленой неделе приказы впрочем, были закрыты, что, однако, не отменяло необходимости патрулирования. А найдутся тати, так и в темнице подождут, пока праздник кончится.

Пока сотник был занят, замещал его Панин. Хлопот вправду сказать было много. Когда Федька только поверстали в службу, в сотне Михальского было едва три десятка человек. Но прошло совсем немного времени и количество ратных увеличилось почти в пятеро. Сам Корнилий не упустивший ни одной возможности увеличить свой отряд называл его не иначе как хоругвей. Люди в нем подобрались разного толка. Михальский не чурался переманивать к себе казаков, служилых татар, иногда просто откровенных разбойников. Впрочем, брал далеко не всех. Почему Корнилий одних бывало спасал от расправы, одевал и вооружал за свой счет, а от других отворачивался хотя бы они и были хорошо снаряжены, Федька долго понять не мог. На расспросы же Михальский только усмехался, да приговаривал: - "Смотри мол, да учись, пока я жив".

Однажды Панин искавший по какой-то надобности сотника и не застав его дома отправился на пушкаревский двор. Привратник признавший боярского сына запустил его в ворота и принял поводья коня. Другой слуга проводил Федьку внутрь, и попросил обождать, пока доложит хозяину о приходе гостя. Пока тот ходил, парень с любопытством осматривался. Федька и раньше бывал у стрелецкого полуголовы и не переставал удивляться как у него все устроено.

Горница где ждал боярский сын была просторной и светлой, а стены ее были завешаны коврами и лубочными картинками. На одну из них и уставился боярский сын. Надо сказать, картинка была весьма занимательной. Изображена на ней была схватка трех человек с целым полчищем ляхов. Один из них был в железных латах с большим двуручным мечем. Второй с саблей, а третий со стрелецким бердышом. Вокруг толпились враги, но видно было, что три витязя одолевают. Надпись в углу картинки гласила: "Государь Иоанн Федорович бьется с Ходкевичем".

Пока Федька глазел на диковинную картинку, дверь отворилась и к нему вышли хозяин, сотник и царский кравчий.

- Что сосед, и ты на сей лубок не налюбуешься? - усмехнулся Вельяминов, - смотри-смотри, может и признаешь кого.

Спохватившийся Федька почтительно поклонился вошедшим, а тот продолжал.

- Эх, Анисим, Анисим! Вот проведает государь, что ты за картинки велишь делать, ужо будет тебе.

Хозяин дома, хитро улыбаясь словам гостя, кликнул жену и та вместе со служанками, стала накрывать на стол.

- Садись с нами Федор Семенович, - обратился к боярскому сыну Пушкарев, - гость в дом - радость в дом!

- Да я, - начал было Панин, но Вельяминов перебил его.

- Садись, садись успеешь еще с сотником своим потолковать. Проголодался поди на службе, так угостись пока угощают.

Тут двери в отворились и в горницу почти вбежали дочки стрелецкого полуголовы в сопровождении какой-то девушки.

- А я тебя знаю, - бесцеремонно заявила младшая, - ты нам снежную бабу лепил!

Федька хотел было ответить что тоже ее знает, но застыл как громом пораженный. Потому что вместе с девочками в горницу вошла Алена Вельяминова.

- Прости братец и ты Анисим Михайлович, - смущенно проговорила она, - никакого сладу с этими разбойницами, особенно с Машей.

- Это ты прости меня боярышня, - кинулась к ним Авдотья, - не обижайся что оставила тебя одну с этими негодницами!

- И вовсе мы не негодницы! - важно заявила в ответ Маша, - мы шли читать учиться на картинках, а они только в этой горнице висят. Государь велел мне чтобы я училась, сказал проверит!

Впрочем, жена Анисима со служанками тут же увели девочек, а Вельяминов улыбнувшись на весь этот переполох проговорил:

- Что же ты Аленушка с соседом не поздороваешься?

- Федя? - удивилась девушка.

- Здравствуй Алена Ивановна, - степенно поклонился справившийся с волнением Федор. - Давно ли прибыли, поздорову ли тетушка?

- Здравствуй, Федор Семенович, - так же степенно отвечала она, - померла тетушка, вскоре как государь уехал. Братец и забрал меня, чтобы одна не оставалась, уже третий день как в Москве. Родные ваши велели кланяться.

- Царство небесное... благодарствую, - невпопад забормотал снова смутившийся парень вслед вышедшей девушке.

Никто впрочем, не обратил на его смущение особого внимания, потому что собравшиеся продолжили свой разговор.

- Сказывал я тебе Никита, - говорил Пушкарев, разливая по стопам из глиняной сулеи вино, - поставь себе терем, дело не великое, а пригодится. Мне то что, только честь таковых гостей принимать. Но ты у нас в бояре метишь, прилично ли тебе с сестрой у меня жить?

- Ничто, - буркнул в ответ царский кравчий, - когда ляхов только выгнали, бывало бояре и дворяне на собор приехавшие у посадских гостили. Вот приедет Катарина Карловна и определим Алену на службу. В эти... как их... камер-фрау, вот.

- В камер-фрау замужние женки служат, - поправил его Корнилий, - а твоей сестре по чину во фрейлины, те девицы.

- Хрен редьки не слаще!- отвечал ему кравчий, поднимая стопку, - давайте выпьем да мне в кремль пора.

Собравшиеся дружно выпили и немного закусив стали расходится.

- Федя, а ты чего меня искал? - Спросил сотник Панина когда они вышли.

- Да, я это... - забормотал парень, начисто забывший, по какой надобности ему был нужен Михальский.

- Феденька, - протянул участливо Корнилий, - я тебя как брата люблю, а потому добром прошу, не смотри так на боярышню Вельяминову. Не будут с того добра!

- Да я понимаю, что ей не ровня, - вздохнул парень.

- Нет, братец, ни черта ты не понимаешь! Ты даже себе представить не можешь насколько не ровня. И поверь мне, нет никакой разницы, приедет Катарина Карловна или нет. - Продолжал немного захмелевший сотник.

- Это почему? - удивился ничего не понявший из этих слов Федор.

- А не почему!- Спохватился, что сболтнул лишнего Корнилий. - Просто судьба такая.

Федька понял что ничего больше не добьется и какое-то время молчал. Потом набравшись духа спросил.

- Корнилий, а кто там на картинке с государем?

- Какой картинке? Ах, на том лубке... а ты присмотрись внимательнее. Может и признаешь.

На другой день Федька вместе с прочими ратниками надзирал за порядком на кулачных боях, проходившими на льду Москва реки. Дома боярскому сыну приходилось участвовать в таких забавах, но оказавшись в столице, он был поражен их размахом. Казалось на игрища пришел народ со всего города. Одни показать удаль молодецкую, другие посмотреть на других. Отдельно на берегу встали возки государя и больших бояр приехавших потешиться забавой. Панин видел что государю вынесли большое кресло и застелили его богатой шубой. Когда царь сел, вокруг него стеною стали рынды, только не с серебряными топориками как на приемах, а с обнаженными саблями. Следом теснились бояре, но близко к государю не пускали никого. Отдельно стоял возок свейского посла также приехавшего полюбопытствовать.

По знаку государя игрища начались. Сначала бойцы показывали свою удаль в поединках один на один. Разбившись на пары, они вставали друг против друга и награждали соперника кулаками, пока один из них не падал. Каждую победу зрители отмечали громкими приветственными криками и радостным улюлюканьем. Царь внимательно следил за бойцами иной раз хлопая в ладоши, показывая что бой ему по нраву, а иной раз посылая особенно угодившему в награду чашу вина. Вскоре из числа бойцов выдвинулся один в богатой красной рубашке побивавший одного за другим всех отважившихся бросить ему вызов. Присмотревшись, Федька с удивлением узнал в нем Бориса Салтыкова. Когда желающих померяться с ним силой не осталось, московского дворянина пропустили к государю, где тот наградил его чашей из своих рук и подарил нарочно приготовленные для такого случая бойцовые голицы. Внимательно смотрящему на все происходящее Панину было хорошо видно как кланяется царю Салтыков и как тот похлопывает его по плечу говоря что-то одобрительное. Затем, должны были сойтись в бою стенка на стенку, но пока удальцы готовились к схватке, государь повелел устроить новую забаву. Служившие у него иноземцы стали показывать свое искусство владения шпагами. Собравшиеся вокруг русские с усмешкой наблюдали за тем, как царские наемники машут железными вертелами, притоптывая при этом. Некоторые отпускали при этом такие шутки, что впору было епитимию накладывать, но немцы как видно не понимали русской речи и лишь улыбались. Наконец один из наиболее разошедшихся зрителей стал делать совсем уж оскорбительные знаки царским солдатам. Тогда командовавший немцами Кароль фон Гершов подошел к шутнику и на довольно сносном русском языке проговорил:

- Языком трепать любой дурак сможет, на попробуй.

Слова иноземца были встречены всеобщим хохотом, и сконфузившийся шутник вышел вперед подталкиваемый своими товарищами. Ему дали шпагу и он встал против фон Гершова. Тот взмахнул шпагой и красиво отсалютовал сопернику, на что шутник отвечал поклоном. Потом прозвучало: - "ангард!" и поединщики скрестили оружие. Русский был на голову выше немца и гораздо шире в плечах, но Федька видевший фон Гершова как-то на учении хорошо знал, что померанец силен и ловок и если кто может сравниться с Михальским в сабельном бою, так это командир царских драгун. Клинки весело зазвенели друг о друга, пока немец неуловимым движением не выбил шпагу из рук своего противника. Тот недоуменно посмотрел на улетевшее оружие и неожиданно попросил:

- А можно мне саблю?

Ему не чинясь принесли требуемое и он взяв ее в руки неожиданно ловко стал крутить саблю как будто выстраивая вокруг себя стальное кольцо. Собравшиеся вокруг восторженно зашумели видя его искусство, но померанец ничуть не смутившись ждал его держа шпагу у бедра острием вниз. Спокойно дождавшись когда противник перестанет тешить зрителей своей ловкостью и перейдет в нападение он раз за разом отразил его яростные атаки. С недоумением глядя на невозмутимого немца шутник бросился еще раз, но фон Гершов неожиданно вновь выбил саблю у нападавшего и скользнув в сторону уперся в его бок затупленным жалом своей шпаги. Победа была чистой и зрители только что подбадривавшие своего товарища криками разочарованно замолчали. Государь с интересом наблюдавший за поединком велел позвать обоих, наградил победителя и поднес его противнику чашу вина и что-то сказав, похлопал по плечу после чего отпустил обоих.

Тем временем кулачные бойцы были готовы к бою стенка на стенку. Внимание зрителей немедленно оборотилось к ним и после сигнала они сошлись стена на стену. Некоторое время побоище шло на равных, но вскоре стало видно, что замоскворецкие одолевают своих противников. Увидев это, зрители стали кричать, подбадривая тех за кого радели, или что быстрее на победу которых поставили заклад. Однако победить в сей раз замоскворецким не судилось. Не участвовавший до сих пор в бою Салтыков, увидев что его сторонники проигрывают снова скинул шубу и кинулся в самую гущу драки. Быстро пробившись сквозь ряды, он резко сбил с ног одного противника, затем другого и казалось, один одолел всех врагов. Правда внимательно следивший за схваткой Панин подивился что вступление в схватку Бориса побудило некоторых бойцов, до того бившихся в пол силы, воспрянуть и ринуться в схватку вслед за своим предводителем. После этого сторонники Салтыкова уверенно победили замоскворецких под приветственные крики собравшихся. Бойцы, бившиеся рядом с Борисом, подняли его на плечи и понесли к месту, где сидел государь в чаянии награды. Однако к царю тем временем подошел Вельяминов и что-то зашептал на ухо, после чего тот с озабоченным лицом вскочил в седло подведенного ему коня и уехал. Наградить Салтыкова остался один из стольников протянувший ему кафтан и поднесший в награду чашу с вином. Федор видел, как перекосилось лицо Бориса, когда тот понял что государь уехал, и даже объявление стольника что его приглашают на завтрашний пир, не обрадовало дворянина. Нехорошее предчувствие кольнуло боярского сына и он велел Ахмету проследить куда направится Салтыков после кулачных боев и с кем будет встречаться.

Когда гуляние закончилось, Федька увел своих людей в острог, где они стояли и задумался что делать дальше. Ахмет все не появлялся, а самого Панина неудержимо потянуло к знакомому дому с лавкой. Умом он понимал что Михальский дал ему хороший совет, но желание увидеть Алену было сильнее. Хорошенько подумав, парень скинул нарядный мекленбургский кафтан и одел обычный полушубок. Сабля с такой одеждой не вязалась, и он оставил ее. Сунув за пазуху пистолет и пристроив под полой подаренный Михальским длинный кинжал, боярский сын опоясался кистенем, и направился в слободу где проживал Пушкарев. Совсем без оружия ходить по улицам Москвы было сущим безумием. Тати хотя и притихли последнее время, но совсем свой промысел не забросили и поутру стражники частенько продолжали находить раздетые донага трупы запоздалых путников. Ради праздника улицы еще не перегородили рогатками и Федька без помех добрался до заветного дома. Лавка, разумеется, была закрыта, но Панин туда и не собирался. Еще в один из прошлых приходов он заприметил не вырубленное до сих пор дерево, стоявшее вровень со стрелецким теремом. До тына от дерева было далеко, потому его как видно и не срубили. Но вот окошки женской половины пушкаревского дома смотрели как раз в эту сторону, и парень решительно полез вверх. Как и следовало ожидать, в маленькие оконца забранные слюдой видно ничего не было и Федор почувствовал себя последним дураком. Собравшись уже слезать, он услышал топот многих копыт и притих в надежде, что его не заметят. Всадники, подъехавшие к стрелецкому дому, ничего замечать и не подумали, а заехали внутрь в гостеприимно распахнутые им ворота. Похоже, к стрелецкому полуголове приехали гости. Кто это Панин не знал но обладая от природы острым зрением различил что среди приехавших были люди и в русской и в немецкой одежде. Рассудив что это кто-то из царевых людей с которыми Анисим Пушкарев водил дружбу, или даже сам Вельяминов, парень решил уходить. Скользнув с дерева, он быстро побежал вдоль заборов, стараясь уйти как можно быстрее. Отбежав на изрядное расстояние и повернув за угол, боярский сын едва не налетел на прятавшихся за ним людей.

- Чахлый, нечистая сила! - выругался в полголоса один из них, очевидно приняв Федьку в темноте за кого-то другого. - Ты чего прешься как скаженный еще тревогу поднимешь. Как там, у лавки стрелецкой все тихо?

- Все, - односложно буркнул Федор, сообразивший, что дело не чисто.

- А эти, приехали? - продолжал расспрашивать незнакомец.

- Приехали.

- А что у тебя с голосом? - подозрительно воскликнул второй и тут же продолжил, - да это же не Чахлый!

То что перед ним тати, боярский сын догадался сразу, а теперь когда один из них схватился за кистень, а второй выхватил нож сомнений и вовсе не стало. Если бы раньше на Федьку напали два вооружённых человека, вряд ли бы он с ними сладил, однако Корнилиевы уроки не прошли даром, и прежде чем разбойники успели что-то сделать, он выхватил кинжал и воткнул его в бок одному из противников, увернувшись тут же от кистеня. Второй тать попробовал было позвать на помощь, но узкое лезвие с хрустом пробило гортань и он, так и не успев ничего крикнуть, упал захлебываясь собственной кровью. Убив разбойников, Панин на мгновенье задумался. Было очевидно, что тати набрались наглости и собрались напасть на лавку стрелецкого полуголовы известного своей удачной торговлей. Собравшись возвращаться Федька услышал как за углом скрипит снег под ногами спешащего человека. Видимо возвращался из разведки тот самый Чахлый. Едва тот показался из-за угла парень накинул ему на горло как удавку ремешок своего кистеня и прижал к тыну.

- Жить хочешь? - Спросил он соглядатая, - говори что за татьбу затеяли.

- Не убивай, - заскулил тот, - все скажу, только не убивай.

- Говори!

- Подрядили нас, стрелецкую лавку и двор ограбить. Да всех кого в доме найдем убить.

- Кто подрядил?

- Не ведаю! Вот тебе крест не ведаю. Боярин какой-то с атаманом уговаривался, да своих людей на подмогу обещался привести.

- Какой боярин?

- Да я почем знаю, я с боярами в думе не сиживаю.

- А ему какая в том корысть, неужто обнищал так что за разбой взялся?

- Да иные бояре до татьбы более нас охочи, только на сей раз сказано было, что все добро, какое только не сыщем наше. А у стрельца сего нынче гость некий будет, так у боярина на него обида великая. Меня и послали следить приехал сей гость или нет.

Услышав все это, боярский сын более не раздумывал, а заколов незадачливого татя бросился обратно к пушкаревскому двору. Замолотив в ворота рукоятью кинжала, он стал вызывать сторожей.

- Кого, прости господи, нечистый принес? - раздалось из-за тына.

- Я Федор Панин, боярский сын, бывал здесь почасту, меня хозяин знает, - сбивчиво стал говорить Федька.

- Какой такой Панин? Иди протрезвей болезный. Разве в такой час по гостям ходят!

Боярский сын в отчаянии оглянулся. Казалось, из темноты со всех сторон тянутся щупальца неведомого чудовища и вот-вот схватят его.

- Слово и дело государево! - Решившись на крайнюю меру, закричал парень.

Такими словами в Москве не шутили, и стало слышно как гремит засов, а перед воротами собираются люди. Наконец одна створка заскрипев приоткрылась и образовавшуюся щель выглянуло дуло пищали.

- И впрямь Панин, - проговорил сторож узнав ночного посетителя, - ну-ка заходи расскажешь какое тут слово и дело.

Протиснувшись во двор Федька к своему удивлению увидел помимо хозяина, царского кравчего Никиту Вельяминова, командира царских драгун немца фон Гершова и своего сотника Михальского. Вокруг них стояло несколько человек с факелами в руках.

- Федя, ты чего? - спросил сотник.

- Тати, напасть хотят, с неким боярином, - выдохнул парень.

- Да ты пьян, что ли?

- Не знаю, пьян ли он, но с его кинжала течет кровь, - тщательно выговаривая слова, произнес фон Гершов и крикнул драгунам. - Alarm!*

_______

*Alarm. - Тревога.

Все тут же начали суетиться и затащили Федора в терем. Там ему налили ковш меду и заставив выпить продолжили расспросы. Еле отдышавшись, он стал подробно рассказывать обо всем, что успел узнать от убитого им татя. Его внимательно слушали, торопливо при этом вооружаясь и подсыпая порох на ружейные полки.

- Ну вот как Гарун аль Рашид по Багдаду неделями шлялся неузнанным? - раздался совсем рядом властный голос, - а тут раз на часок из кремля улизнул чтобы с друзьями посидеть по человечески и на тебе, целый заговор!

Федька машинально обернулся к говорившему и обомлел. На него немного насмешливо смотрел царь, одетый в немецкий камзол.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Решение плюнуть на все и отправиться к Анисиму пришло ко мне внезапно. После кулачных боев и прочих забав, где к немалой моей досаде победил, недавно помилованный по многочисленным и изрядно надоевшим слезным просьбам бояр, Борис Салтыков я отправился в кремль. Вельяминов сообщил мне что прибыл отсутствующий несколько недель Барлоу и я тут же сорвался с места сделав вид что получил важнейшие известия, возбудив при этом жгучие любопытство всех бояр. На самом деле никаких срочных дел у меня не было, просто ужасно не хотелось награждать Бориса. Кто же знал, что этот паразит окажется таким хорошим кулачным бойцом! Поскучав несколько времени в палатах я вдруг решил что надобно вспомнить молодость и закатить пирушку как некогда в случалось в Швеции или Мекленбурге. Тем паче, что почти вся моя компания была пока в сборе. Пока, это потому что Рюмину скоро предстояло отправляться в Данию с посольством к королю Кристиану. Вернется он не скоро, а мы тем временем отправимся отвоевывать у короля Сигизмунда Смоленск. На войне возможно всякое и бог знает, встретимся ли мы еще хоть раз в прежнем составе. Большинство придворных было на гуляниях, и я спокойно переоделся в немецкое платье и, взяв с собою всех своих друзей, отправился к Анисиму. Кроме того захотелось увидеть Марьюшку.... Господи, да кого я обманываю, мне до смерти захотелось увидеть Алену! Всякий раз, когда я прежде встречал эту необыкновенную девушку, она надолго занимала все мои мысли. Теперь же когда она переехала из тверской глуши к брату, я и вовсе не мог иной раз думать ни о чем кроме нее. Господи, скорей бы поход! По опыту знаю, когда вокруг со свистом проносятся вражеские пули, моей голове куда проще сосредоточится на серьезных вещах. Потом приедет моя разлюбезная Катарина Карловна, и я надеюсь, моя семейная жизнь наладится. А то ведь, ей богу, куда не гляну, везде красавицы мерещатся. Впрочем, женщины в России и вправду самые красивые. Ну а пока, успокаивал я себя, не будет никакой беды если я проведу немного времени в приятном обществе. Да и Никита мне после всех наших приключений как брат. Не думаете же вы...

Неожиданный приход Федора Панина и рассказанная им история мгновенно выбила хмель из моей головы. Итак, мы находимся внутри крепкого терема окруженного довольно высоким тыном. Если не считать женщин и детей нас восемнадцать человек вместе со слугами и моим конвоем. Оружия и пороха у нас вдоволь, к тому же уверен у этого прохиндея Анисима найдется изрядный запас. Совсем рядом стрелецкая слобода и если начнется пальба к нам наверняка придут на помощь. Так что надо отбить только первый штурм. Теперь что мы знаем о противнике? Да почти ничего, ни сколько их, ни какому боярину я так оттоптал мозоли, ни кто успел им сообщить, где я буду. Ладно, вряд ли у нападающих будут пушки, а от остального мы отобьемся. Кстати, а что Панин вообще здесь делал?

Пока я так раздумывал, мы лихорадочно снаряжались и готовились к отражению неприятеля. Беременную Авдотью, Алену и девочек вместе со служанками от греха отправили в погреб. Шпага и допельфастеры всегда при мне, а Анисим приволок для меня откуда-то кирасу. Для Никиты тоже что-то нашлось, а Михальский с фон Гершовым, такое впечатление, свои доспехи и не снимают. Откуда начнется нападение пока не ясно. Так что мы, приготовив оружие, вышли из терема и смотрим во все стороны. Рядом с воротами слышна какая то возня и вооруженные пищалями сторожа опасливо отходят в стороны. Это их спасает, потому что звучит взрыв, и ворота слетают с петель. Похоже заговорщики взялись за меня всерьез! Одновременно через тын со всех сторон начинают карабкаться вооруженные люди, а остальные толпой врываются через выбитые ворота. У многих из них в руках факелы которые они пытаются закинуть на крыши терема и служб. Неровный свет этих факелов, да еще луна освещают нашу яростную схватку. Те кто не пострадал при взрыве открывают частую стрельбу по нападающим. Мы с Корнилием и Федькой ведем огонь по рвущимся через тын. Несколько из нападавших удалось подстрелить, но их слишком много и дело тут же доходит до сабель. На наше счастье с этой стороны атакуют разбойники, а не боярские боевые холопы. Из оружия только у них кистени да дубины и владеют они ими не слишком хорошо. Моя шпага и сабля Михальского тут же собирают кровавую жатву. Панин вооружившийся совней из запасов Пушкарева тоже бьется не плохо, хотя опыта ему явно не достает. Втроем мы быстро перебили нападавших с нашей стороны. Тем временем в разбитые взрывом ворота лезут все новые атакующие. Они вооружены гораздо лучше и вскоре занимают почти весь двор. Никита и Анисим встав на крыльце азартно рубят нападающих, один саблей, другой бердышом. Те в ответ пытаются достать их рогатинами, но в них стреляет с верхней площадки Клим. Похоже, стоящие рядом слуги заряжают ему ружья, так что ведет огонь он часто. С другой стороны Кароль и с несколькими драгунами тоже отстояли тын и тут же контратакуют. Мы тоже не остаемся в стороне и дружно вступаем в схватку. Нанося шпагой удар за ударом я пробиваюсь к крыльцу. Рядом прикрывая меня бьется Корнилий, а вот Федька кажется ранен, а может быть и хуже. Оказывать помощь некогда вот отобьёмся тогда. Кажется нападавшие поняли свою ошибку и перестав рваться к крыльцу набрасываются на нас. Возглавляет их рослый воин в кольчуге и иерихонке с личиной. Возможно и вправду боярин, вот сорву личину и узнаю. Он, очевидно, узнал меня и размахивая саблей показывает на меня остальным. Те, послушавшись своего командира, усиливают натиск и нам становится жарко. Кажется, что вот-вот нам придет конец и в это время раздается совершенно дикий свист и визг, и во двор врываются вооруженные всадники. Нападавшие увидев кто пришел нам на помощь начинают разбегаться, но их рубят саблями, бьют стрелами и ловят арканами. Корнилий узнавший своих подчиненных командует, а я прислонившись к бревенчатой стене вытираю пот. Кажется, и в этот раз повезло. Скоро все кончено и Михальский подходит с докладом.

- Откуда тут твои орлы взялись? - перебиваю я его.

- Ахмет привел, - поясняет он, - его после кулачного поединка Федька послал за Салтыковым следить, вот он и выследил. А как смекнул, что тот затевает, так и отправился за подмогой.

- Салтыковым? - переспрашиваю я удивленно, - а где этот...с личиной?

Ко мне подтаскивают связанного вражеского предводителя и я содрав с него шлем встречаюсь с ненавидящими глазами Бориса Салтыкова.

- Ты что же это затеял, пес смердящий? - Спрашиваю я его почти ласково, - ты на кого хвост поднял?

- Не знал я сразу, что ты сам будешь бойцов награждать, - захрипел он в ответ, - а то бы я тебя еще сегодня днем зарезал. Я и потом всех побил, думал возьму нож и подойду, а ты уехал! Через стольника кафтан передал... все одно тебя убьют, не нынче так завтра... не я так другие...

- Может быть, Боря, может быть, - задумчиво отвечаю я ему, - вот только ты этого уже не увидишь. И смерти легкой не проси, не допросишься. А еще знай, Борис, я ведь тебя не просто так помиловал. Я не хотел, чтобы ты убежал куда-нибудь ненароком. Вот и простил, чтобы ты рядом был. На тебя в разбойном приказе уже столько накопали, что троих на плаху пристроить можно. И я бы пристроил, но тебя одного. А теперь весь твой род через тебя пострадает. Под корень может, и не выведу, но и вотчин и первых мест своих вы лишитесь. И виноват во всем ты Борис!

- Будь ты проклят, чёртов немец ...

- Лайся - лайся пес. Только вот скажи мне, как ты прознал, что я здесь сегодня буду?

- Не хитрое дело, - сплюнул кровь Салтыков, - вся Москва ведает, что ты сюда для блуда ездишь. А Никита твой, христопродавец, родную сестру не пожалел и привез ее тебе в наложницы.

Когда Борисов поганый рот произнес все это, на мгновение показалось что вокруг померк свет. Когда ко мне вернулось зрение, я понял что трясу обмякшее тело Салтыкова, а на моих плечах висят Никита, с Климом пытаясь оттащить прочь.

---------------------------------------------------------------------------------

Император Матвей раздраженно прошелся по своему кабинету, сердито поглядывая на Николо Бриндизи служившего у него прежде советником. Увы с той поры утекло немало воды и уехавший в Рим скромный каноник вернулся оттуда кардиналом выполняющим поручение самого наместника святого Петра. Император и раньше подозревал, что этот скромный итальянец совсем не прост, а уж теперь его показное смирение и вовсе никого не обманывало.

- Как вам это нравится? - неопределенно спросил Матвей, отложив в сторону прочитанную им только что депешу и намеренно избегая титулования.

- Что именно, ваше величество? - кротко спросил папский легат.

- Вы прекрасно знаете, что я об этом чертовом герцоге Мекленбургском Иоганне Альбрехте!

- А что с ним не так?

- А с ним все не так! - Разбушевался обычно спокойный император, - Мы искренне надеялись, что он просто беспутный молодой человек, такой же каким был его покойный отец, и он где-нибудь обязательно сломает себе шею. Но он мало того что не сломал, так он еще женился на сестре этого выскочки шведского короля, чем весьма упрочил свое положение. А тот ко всему пожаловал его титулом Великого герцога! И вы, именно вы, убедили меня в необходимости подтвердить указом это смехотворное пожалование!

- Ну, формально его титул подтвердил ваш покойный брат император Рудольф. К тому же вы прекрасно знаете, ваше величество, что сейчас еще не время ссорится с протестантами вообще и шведами в частности, - не обращая внимания на августейший гнев, меланхолично проговорил кардинал. - Когда же обстоятельства переменятся, то вы всегда можете вспомнить о душевной болезни терзавшей вашего бедного брата и объявить этот указ ничтожным.

- Да я знаю, но мало того что этот молокосос не явился лично подтвердить нам свой оммаж, так он еще отправился в эту дикую Московию и стал там царем! И как доносят наши агенты, московиты вполне могли выбрать своим царем нашего брата Максимилиана, но этот несносный мальчишка вмешался и поломал им всю игру. И теперь мой братец вместо того чтобы управлять этими бородатыми варварами строит козни мне!

- Ваши агенты, ваше величество, вам безбожно лгут. Святому престолу доподлинно известно, что московиты не имели намерения избирать своим царем иностранца.

- Но его же они выбрали!

- Да, но сначала он выиграл для них войну.

- Выиграл войну?

- Именно так, он сражался под Москвой с Ходкевичем. Он переловил добрую половину самозванцев в этой стране и именно ему сдался польский гарнизон в их столице. К тому же став их царем он сделал лучшее, что только было возможно в данной ситуации.

- Что вы хотите этим сказать?

- Ну, посудите сами, ваше величество. Представьте, что этот энергичный молодой человек вернулся в империю. У него слава выдающегося военачальника, правда не слишком заслуженная, но тем не менее. Он ни в грош не ставит никого в империи и за одно это его могли бы выбрать депутатом от имперского округа. Не говоря о том, что он и так имеет голос в палате князей. И если бы дело пошло и дальше подобным образом, наши протестанты очень скоро получили бы в его лице такого вождя, каким является Мориц Оранский в Голландии. До сих пор вожди реформации в Империи были скорее проповедниками, нежели воинами, но этот юный герцог совсем не таков! Он не стал бы читать проповеди и произносить речи, хотя говорят, он при необходимости бывает весьма красноречив. Нет, он собрал бы армию и одному господу известно куда бы он ее направил. Так что молите бога за московитов избравших его своим царем. Могло ведь случиться так, чтобы его выбрали королем, ну скажем, чехи.

- Вы полагаете это возможным?

- Я не полагаю это невозможным! Это юный герцог человек не предсказуемый, так что пусть он находится как можно дальше.

- Пожалуй, вы правы, ваше преосвященство, - сменил гнев на милость император, - а как вы думаете, возможно ли его привлечь на сторону истинной церкви?

- Трудно сказать, ваше величество, он определенно не фанатик. Во всяком случае, в схизму он перешел совершенно спокойно, как будто переоделся в другую одежду. Правда он несколько недолюбливает католиков, о чем не раз открыто заявлял.

- В чем же причина этой антипатии?

- Костры инквизиции.

- Можно подумать протестанты меньше жгут тех, кого считают еретиками, - фыркнул Матвей.

- Даже больше, ваше величество. Но они не пытались сжечь самого Иоганна Альбрехта, в отличие от святого трибунала.

- Это действительно так?

- Мы произвели на это счет самое тщательное расследование и вынуждены признать, если бы Иоганн Альбрехт тогда не сбежал, то избежать костра ему бы вряд ли удалось.

- Так он действительно колдун и еретик?

- Ну, еретик он не больший чем все лютеране или восточные ортодоксы. А вот что касается колдовства, то единственное в чем его можно уличить, так это в том, что вокруг него часто беременеют женщины. Правда доподлинно известно что с этим он прекрасно справляется и без заклинаний врагу рода человеческого.

Услышав это, император отрывисто захохотал. Отсмеявшись, Матвей спросил:

- А как быть с тем, что герцог сменил веру, ведь его подданные лютеране, не так ли?

- О, ваше величество, в тот недолгий период пока он единолично правил своим герцогством Иоганн Альбрехт издал один единственный декрет. Теперь в его землях царит полная свобода вероисповедания и единственное что считается безоговорочной ересью это неуплата налогов.

- Хм, весьма разумно, надо признать. Что же вы посоветуете делать, ваше преосвященство?

- Делать? Ну, а что тут можно сделать. Поздравьте его с восшествием на московский престол. Пожалуйте каким-нибудь орденом, да хоть "Золотого руна"*, а лучше "Дракона"**, говорят, он не равнодушен к регалиям подобного рода. Обменяйтесь посольствами и попытайтесь заключить союз против османов. Кстати, я все равно отправляюсь в Московию и мог бы посодействовать, если на то будет воля императора.

--------------------------

*Орден Золотого руна в ту пору принадлежал испанской ветви Габсбургов. Награждались им только католики

** Орден Дракона. - Венгерский орден, кавалерами которого могли быть не только католики. Например валашский князь Влад Тепеш который получил прозвище Дракула как раз за то что был кавалером этого ордена.

- Это все?

- Ну, еще бы я посоветовал вам, ваше величество, если случится отправить армию на север империи, посоветуйте ее главнокомандующему... обходить Мекленбург как можно дальше. Это лучшее что он сможет сделать в сложившейся ситуации.

-Вы это серьезно?

- Более чем, жители этого княжества признали Иоганна Альбрехта своим сюзереном, а он из тех немногих людей кто умеет ценить подобные вещи. И если ему не удастся защитить своих людей, он найдет способ отомстить. Или я ничего не понимаю в людях.

- А что слышно о той организации, членом которой по слухам был его отец? - осторожно спросил император.

- К сожалению, следы ее в который раз потерялись, ваше величество. Так уж случилось, что брат Игнасио, более всех продвинувшийся в изысканиях, был отправлен орденом в Польшу, где и пропал.

- Хм, а за какой надобностью ваш орден это сделал, позвольте спросить, неужели в Польше просто кишащей иезуитами, не хватало еще и этого, как вы сказали?

- Брата Игнасио.

- Да-да, брата Игнасио!

- Трудно сказать, чем руководствовался генерал ордена. Впрочем, возможно наш брат еще жив и мне удастся найти его при выполнении своей миссии.

- Что же, да поможет вам бог!

- Аминь.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Едва подсохли дороги после весенней распутицы, я двинул войско в поход. Когда меня выбирали царем, я обещал своим новым подданным что прекращу смуту и верну Смоленск и Новгород. Пора было платить по счетам. Длившаяся всю зиму лихорадочная подготовка со всей ясностью показала, что силы государства совершенно истощены. Если в это лето не удастся достичь целей, то войну лучше всего немедленно прекратить. Собственно, по-хорошему ее лучше всего прекратить прямо сейчас и сосредоточится на решении внутренних проблем. Приведя же хоть немного в порядок хозяйство, нетрудно будет собрать боеспособную армию и решить задачу возвращения потерянных государством земель. Дайте мне два-три мирных года и... Увы, нет у меня двух лет! Впрочем, с другой стороны обстановка достаточно благоприятная. После того как из-за взорвавшегося пороха поход короля Сигизмунда на Москву сорвался, сейм не дает ему денег. Судя по донесениям лазутчиков гарнизоны в Вязьме, Смоленске и других городах сократились до минимума. Наемникам давно не плачено, а шляхтичи усердно разбегаются по своим маеткам. Шведы хотя и удерживают Новгород, но активных действий против нас не ведут, а понемногу вытесняют поляков из Прибалтики. Надо бы заключить с ними союз против Сигизмунда, но канцлер Оксеншерна ненавязчиво намекает на признание сложившегося статус-кво. То есть отдать Новгород, а хорошо бы еще и Псков шведам. На это естественно не могу пойти уже я, поскольку в этом случае беспрерывно заседающий собор сожрет меня с потрохами и будет прав. Единственное чего удалось добиться посольству Рюмина это договоренность о личной встрече с Густавом Адольфом текущим летом. И чтобы иметь на переговорах хоть какие-то козыри надо до той поры добиться максимальных успехов. По той же самой причине король игнорировал мою просьбу отпустить ко мне на помощь мекленбургский полк, так что воевать придется с тем, что под рукой.

К сожалению, под рукой у меня не много. В поход я поведу помимо своего личного регимента и полка московских дворян только стремянных стрельцов и три полка казаков. Всего около шести тысяч человек и одиннадцать пушек нового образца. Это конечно не все силы, а только авангард. Основные силы выйдут парой недель позже под командованием князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского. Основой, правда, тоже будут казаки, но с ними немецкая пехота и новоприборные стрельцы и поместная конница. А еще с ними пойдет осадный парк. По предварительным прикидкам во втором войске будет тысяч семь-восемь. Еще один небольшой отряд отправится на Волгу под командой Василия Бутурлина, его задача занять Астрахань возобновить товарный транзит.

Конечно, решение разделить силы выглядит на первый взгляд не слишком разумным, но выхода другого нет. Отказаться от Астрахани я не могу, торговля и доходы от нее нужны уже вчера. Впрочем, есть надежда что тамошний воевода Хворостинин узнав о печальной судьбе Заруцкого и Марины одумается и сам разберется с местным самозванцем и прочими ворами. Что же касается направления главного удара, то деление тут мнимое. Черкасский поведет основные силы с осадным парком прямиком на Смоленск, а я со своей кавалерией буду кружить вокруг него и бить небольшие отряды литвин и поляков. Для пущей мобильности у меня минимальный обоз. На десять ратников любого звания, полагается один воз с парой лошадей. Возами этими я озаботился отдельно, во время подготовки похода. Крепкие борта должны если не держать пули, то по крайней мере ослаблять их действие, а большие колеса обеспечивать достаточную проходимость. На каждом возу два вооруженных ратника задача которых при тревоге встроить их вкруг, сцепить один с другим и укрыть лошадей. В прочее время на приготовление пищи и охрана лагеря. Государев полк теперь и довеку рейтарский. Командует им Вельяминов. После похода на Коломну в него поверстали большинство жильцов, стряпчих и московских дворян. Однообразно вооружить и обмундировать всех пока не получилось, но большинство из новоприбранных люди не бедные - справятся. Пока же бахтерец вполне сойдет за кирасу или даже трехчетвертной доспех. Всего получилось восемь эскадронов по две роты в каждом. Основу составили рейтары набранные мною еще в Швеции, они же и младшие командиры. Чтобы дворяне не кривили рожу номинальный командир полка я. Отдельно объявлено, что в походе и, в особенности в моем полку, служат без чинов, однако время службы считается и кто прослужит в полку менее двух лет, то пусть о месте воеводы или стольника и не мечтают. Надеюсь за два года хоть чему-то да научатся. С полком фон Гершова поступили точно так же, хотя из-за недостатка ружей удалось сформировать всего три эскадрона. Следующим идут конные стрельцы Анисима Пушкарева. Всего их около тысячи человек, у каждого бердыш, мушкет и сабля. Конному бою их не учат, они ездящая пехота. Тактически они разделены на два батальона, причем первым командует номинальный стрелецкий голова старый окольничий Троекуров, а вторым сам Анисим. На самом деле ни для кого не секрет что всем в полку заправляет Пушкарев. Он же командует и нашей полевой артиллерией. В расчет каждого орудия вместе с ездовыми входит около двадцати человек. Плюс к каждой пушке по два воза огнеприпасов: пороха, ядер и картечи. К сожалению и то и другое каменные. Чугун конечно уже есть, но лить его пока не умеют. Несколько экспериментальных ядер и картечей, сделанных буквально на коленке Вандейком не в счет. Сам Рутгер, получивший чин царского розмысла сиречь инженера, пойдет вместе с основной армией. Как не хотелось взять голландца с собой там он нужнее. Его задача обеспечить доставку осадного парка.

Вторая половина моего войска состоит из казаков. Они, как обычно, нанялись готовым отрядом, но на этот раз я постарался придать им хоть какую-то организацию. Казаки поделены на полки и сотни. Их атаманы получили полковые бунчуки и теперь зовутся полковниками, под командой у каждого примерно восемьсот сабель. При казаках в качестве пристава находится Михальский со своим отрядом, который литвин упорно называет хоругвей. Еще одно достойное упоминания подразделение составили мои рынды. Говоря откровенно, сначала я не хотел брать этих царедворцев вовсе. По первоначальной задумке они должны были пойти с Черкасским, на случай если появятся послы от Сигизмунда или еще чего. Как это ни странно в дело вмешалась мать Миши Романова. Инокиня Марфа подкараулила меня в Успенском соборе сразу поле очередного молебна об одолении супостата. Бросившись мне в ноги она при всем честном народе стала молить не допустить умаления рода и не оставлять ее Мишеньку без службы. Сказать ей "уйди старушка, я в печали" не получалось. Собравшийся вокруг народ весьма сочувственно отнесся к слезным просьбам инокини забрать на войну единственного сына. То что на войне от ее чада никакого толку не будет, как вы понимаете, тоже аргументом не являлось. Пришлось почтительно поднять старуху с земли и пообещать что уж сын то Федора Никитича страдающего от ляхов в плену, без службы, а стало быть и чести, не останется. Взять с собой одного рынду, и не взять прочих было решительно не возможно. После безвременной кончины Бориса Салтыкова ссориться с московской аристократией было совершенно не с руки. Так что теперь под моей командой кроме всего прочего девятнадцать человек царских рынд не считая помощников, состоящих в разных чинах от спальников до стольников. С каждым идет от полутора до трех десятков боевых холопов, так что всего их более трех сотен. У каждого из рынд свое наименование, добрую половину из которых я и не помню. Есть рында с саблей, есть с саадаком (отдельно большим и малым), есть с шеломом и так далее. Сам виновник переполоха Миша Романов был, ни много ни мало, рындой с рогатиной.

С Борькой, чтобы ему ни дна ни покрышки, вообще получилось как-то особенно нескладно. Хотя чего господь не сделает все к лучшему. Если бы я не свернул ему шею на дворе у Пушкарева, нас бы на другой день, чего доброго, помирили бы. Потому как следующий день был прощеным воскресением. Покушение на царскую особу дело конечно гиблое, но следом сразу же возникал вопрос, а что собственно мое величество забыло во дворе у стрелецкого полуголовы? Тем паче, что у него гостит незамужняя сестрица царского кравчего и вообще все это довольно странно. Так что официальная версия произошедшего была такая. Помилованный царем московский дворянин напился и пьяным полез участвовать в кулачных боях, где ему последний разум и отбили. Ну, а с безумного какой спрос? А за то что он, желая отомстить царскому любимцу, напал на двор где тот гостит, его господь уже покарал.

И все бы кончилось для Салтыковых хорошо (ну почти), если бы не младший брат Бориса - Михаил. Очевидно, он принимал участие в нападении, но ухитрился уйти с места преступления и, не дожидаясь сыска, сбежал из Москвы в Литву. Когда все это выяснилось, защитникам Салтыковых в думе крыть стало нечем, и все имущество обоих братьев было немедленно конфисковано.

Полученные в результате активы были поделены следующим образом, большая часть царю то есть мне. Примерно четверть досталась Вельяминову. Его кстати давно надо было наградить за заслуги в ополчении, но государь скуповат и черносошные земли своим верным слугам жалует весьма неохотно. Деревню которая в свое время была приданным матери Бориса я отдал Михальскому, несколько успокоив, таким образом, Шерстовых. Анисиму в покрытие расходов достался один из салтыковских дворов и еще кое-какое имущество.

Выйдя из Москвы, я повел свое войско на Калугу, где находились ближайшие к Москве польско-литовские отряды. Князь Черкасский и прочие воеводы предлагали мне не торопиться и идти вместе, дескать, прознает Литва про наше многолюдство так и сами уйдут. Но мне не нужно чтобы они сами ушли, я хочу чтобы они тут и остались. Я полагал что у поляков в Москве соглядатаев ничуть не меньше чем у меня в Смоленске. Так что они должны думать, что войско к походу не готово, все кого я позвал еще не подошли и время у них есть. Именно поэтому я разделил свои силы и рванул вперед с наиболее мобильной частью. Кроме того именно под Калугу я велел идти царевичу Арслану с касимовскими татарами, не заходя в Москву. Сам город сильно разоренный за смуту был, тем не менее, свободен от интервентов. Воеводствовал там Федор Жеребцов двоюродный брат знаменитого Давыда Жеребцова убитого в Калязине Лисовским. Сам Лисовский с небольшим отрядом по некоторым данным тоже был где-то рядом. С тех пор как я свел знакомство с паном Муха-Михальским меня не оставляло желание познакомится еще и с его командиром.

По прикидкам путь до Калуги верст примерно двести. Прошли мы его за четыре дня и свалились полякам как снег на голову. Как раз, в этот день командовавший местными поляками полоцкий хорунжий Ян Корсак в очередной раз подошел к стенам города и потребовал от воеводы Жеребцова сдаться. Для чего это ему понадобилось, точно сказать затрудняюсь. Может, хотел сжечь дотла прежде чем отступить, может еще чего удумал, но выйдя со всем своим отрядом к зажатому между двух оврагов деревянному кремлю пан хорунжий оказался в западне. Выставленные им заставы были вырезаны людьми Корнилия Михальского и не смогли предупредить своих товарищей о нашем приходе. Так что известие о том, что русский воевода отказался от сдачи, пришло одновременно с видом разворачивавшихся для атаки эскадронов рейтар. К чести пана хорунжего он не запаниковал, а трезво оценив обстановку попробовал спасти хотя бы часть своих подчиненных и вырваться по дну Березуйского оврага. Однако на другой стороне оврага его уже ждали казаки и Корсаку ничего не оставалось как принимать бой. Под его командованием было шесть хоругвей, две литовских панцирных и четыре казачьих, всего чуть более тысячи сабель и пан хорунжий лично повел их в бой. Видя перед собой превосходящие силы противника храбрецы выровняли ряды и сначала шагом, а затем всё убыстряя аллюр, бросились обнажив сабли в самоубийственную атаку, на приближающихся к ним мерным галопом русских ратников. Казалось, ничто не сможет остановить сближения врагов, и вот-вот бравые шляхтичи врубятся в ряды своего противника. Однако, Корсак с самого начала допустил одну ошибку ставшую для него роковой, он решил что перед ним обычная поместная конница. На его беду это были рейтары обученные по европейски, многие из которых воевали со мной еще в Кальмарской компании и рвущихся вперед шляхтичей встретил ужасающе плотный огонь из пистолетов разворачивающегося на всем скаку эскадрона. Конечно, попасть на ходу из пистолета делая при этом полувольт* на лошади, задача нетривиальная, но и всадник на коне мишень совсем не маленькая. Вот одна лошадь, запнувшись, покатилась по земле, перебросив через голову своего седока. Вот другая, шарахнувшись в сторону от пули оцарапавшей ей бок едва не выкинула своего всадника и сбила аллюр соседу. И наконец, строй их смешался и замедлился, а рейтары как на учебной выездке уже развернулись и уходили от врага в полном порядке.

_______

*Вольт. - Разворот на лошади скачущей галопом на 360╝. Различают большой вольт - 10м. и обычный - 6м. Полувольт - поворот на 180╝.

Вид отступающего противника казалось совсем разъярил шляхтичей и они все более теряя строй, рванулись в погоню. Рейтары отстреливаясь продолжали уходить и вывели атакующую хоругвь прямо на спешившихся драгун фон Гершова и стрельцов Пушкарева. Те построившись уже ожидали вражеской атаки, а в промежутках между ротами пушкари устанавливали заряженные картечью пушки. Когда поляки увидели перед собой готовую к бою пехоту, что-то предпринимать было уже поздно. В последней отчаянной попытке дотянуться до врага и утолить свою ярость его кровью, пришпорили они своих коней, но русские пушкари уже вжимали фитили в затравки пушек. Даже каменная картечь выпущенная в упор произвела ужасные опустошения во вражеских, а драгуны и стрельца тут же довершили начатое и вбили в ослабленный уже строй шляхтичей и почтовых несколько залпов и остановили-таки безумный бег их коней. Выдержать это было уже выше человеческих сил, но когда немногие уцелевшие стали разворачивать коней, на них с двух сторон, подобно железным челюстям капкана обрушились рейтары. Яростные крики атакующих перекрывали жалобные стоны раненых, а лязг сабель казалось, был слышен и на небесах равнодушно взирающих как одни люди безжалостно убивают других, забыв о милосердии и заповедях божьих. Немногие из литвин пережившие этот ужас будут потом говорить о небывалой жестокосердности московитов не берущих пленных и не щадящих сдающихся, забыв при этом, сколько они сами совершили жестокостей в этом несчастном краю. Ибо казалось уже, что не осталось ни храма ими неоскверненного, ни дома не ограбленного, ни женщины не обесчещенной. И павшие в этой жестокой битве лишь платили по своим счетам предъявленным им судьбой.

Впрочем, не все из войска пана Корсака ринулись в горячую схватку. Пока самые доблестные шляхтичи атаковали врага, прочие попытались малодушно спасти свои жизни и спустившись в Городненский овраг прорваться к реке. По дну этого оврага текла к Оке речка Калужка, и он был куда менее проходим чем Березуйский, так что там их не ожидали. Но тут случилось совсем уж неожиданное: открылись ворота и изнемогавшие доселе от осады защитники города сами вышли навстречу бегущему врагу. Впереди взявшихся за оружие посадских и окрестных крестьян бежал прихрамывая и размахивая саблей сам воевода Жеребцов, за ним десятка полтора стрельцов - все что осталось от гарнизона пограничной крепости. Прикрывая вылазку горожан со стен ударили несколько пушек и эта соломинка сломала спину верблюда. Литвины и казаки стали сдаваться, бросая оружие и прося милости. Лишь небольшому отряду врагов удалось ускользнуть оврагом и бросившись в Оку уйти вплавь.

Подскакав к защитникам крепости в сопровождении рынд, я спешился и, подняв с земли бросившегося в ноги воеводу, обнял его и трижды по обычаю расцеловал.

- Федор Жеребцов, за верную службу жалую тебя кафтаном со своего плеча и шапкой! - объявил я ему и выразительно взглянул на рынд.

Помощник одного из них тут же полез в специальный мешок и достав требуемое кинулся вместе с другими надевать награду на воеводу. Помощники эти набираются из дворян родом помельче чем рынды и должны им помогать в службе. В чем эта помощь заключается я так и не понял, но узнав что официальное название помощника - "поддатень" интересоваться перестал.

- Воинов своих сам наградишь, а с посадских и прочих что за оружие взялись, велю в сем году податей не брать.

- Государь, радость какая, - бормотал почти плача воевода пока его одевали, - довелось дожить до светлого дня, а я уж в чистое переоделся, думал не выстоим против супостата.

- Ну, полно воевода, даст бог, поживешь еще, мне такие верные слуги нужны. Ты, кстати, где коня потерял?

- Ой, государь, конь дело наживное. Главное супостата одолели...

Тем временем к нам подтянулись и прочие командиры моего войска и мы приготовились к торжественному вступлению в Калугу.

- А где Анисим? - спохватился я.

- Где-где, - усмехнулся разгоряченный схваткой Никита Вельяминов, - обозом ляшским занялся, поди уж прибытки считает.

В горячке боя мы и вправду не то что позабыли, но как-то выпустили из виду обоз нашего противника. Литвины, конечно, не чета полякам и припасов с собой возят поменьше, однако и тот что имелся у покойного теперь пана Корсака впечатлял. Хозяйственный же Анисим, видя что судьба боя уже решена, окружил вражеские возы стрельцами из второго батальона и пока остальные азартно рубили шляхтичей, он рачительно позаботился об их добре. Ну, что скажешь - молодец.

Войдя в город мы под колокольный звон торжественно проследовали в главный храм Калуги "Покрова Богоматери", где в честь одоления над врагом отслужили благодарственный молебен. Поначалу я не хотел задерживаться в городе и сразу же двигаться дальше, однако сражение не прошло для моего войска даром, хотя потери были не велики. Требовалось позаботиться о погребении убитых и лечении раненых, охране пленных и трофеев, а также послать гонцов в Москву порадовать бояр известием о первой победе. После молебна воевода слезно попросил меня не побрезговать и отведать чем бог послал. Разумеется никаких разносолов в осажденной крепости не было, но отказаться означало кровно обидеть. Выручили нас припасы пана Корсака, спешно доставленные в город и поданные к столу. Впрочем, никаких излишеств я не допустил и сразу после ночевки велел трогаться своему воинству дальше.

- Куда теперь прикажешь государь, - почтительно поинтересовался Вельяминов, едва мы встали из-за стола.

- На Вязьму, - коротко отвечал я ему.

- Опасно государь, - счел своим долгом предупредить меня кравчий, - сказывают отряды ляшские под Можайском стоят.

- Вот и пусть стоят, - хмыкнул я, - а мы тем временем выйдем к Вязьме и встанем между ними и Смоленском, а из Москвы двинется Черкасский с войском. Вот пусть и помечутся между молотом и наковальней.

- Так Черкасский только через три недели выйдет, - озадачено переспросил Никита.

- Ага, и об этом каждая торговка на базаре и каждый нищий на паперти знают, - улыбнулся я и обратился к стоящему рядом Михальскому, - Ведь знают, Корнилий?

- Знают государь.

- Вот и славно, вот и хорошо. Ты, кстати, пленных допросить успел?

- Больно некого допрашивать, государь, начальные люди или погибли как Корсак или поранены сильно. А простые жолнежи и казаки мало что знают...

- Лисовский здесь был? - перебил я своего телохранителя.

- Был, - помрачнел Корнилий, - это его хоругвь оврагом прорвалась.

- Ничего-ничего, - утешил я его, - господь не без милости еще встретимся. Хотя овраг сей можно было и перекрыть. Ну да чего уж теперь, впредь наука будет.

- Государь, - не выдержал Вельяминов, - так что Черкасский раньше чем уговаривались рать поведет?

- Да, Никита Иванович, так уж мы с князем Дмитрием Мастрюковичем уговорились, а если паче чаяния запамятует, так о том я ему с гонцами грамотку отправил. Да ты не сердись, кравчий, раз уж ты про сие не прознал, стало быть и никто не ведает, а значит тайность мы сохранили.

- А сами мы государь между молотом и наковальней не окажемся?

- Как бог даст.

К исходу четвертого дня форсированного марша показались стены старинной русской крепости. Судя по донесениям лазутчиков, местные жители были настроены по отношению к оккупантам резко враждебно, не говор уж о том, что значительная часть местных дворян и боярских детей были участниками ополчения. Поляки и литвины платили им той же монетой и ситуация могла взорваться в любой момент от всякой малости. Такой искрой поднесенной к пороху стало прибытие нашего войска. Увидев, как к городу подходит наша кавалерия, немногочисленный польский гарнизон попытался сначала запереться в деревянной крепости, но случилось непредвиденное. Посланные мною вперед и проникшие в город уроженцы Вязьмы ухитрились загнать в воротную башню воз запряженный быками и заблокировали проход. Упавшая решетка заклинила телегу и не дала страже закрыть ворота. Поняв, что сопротивление бесполезно командовавший польским гарнизоном шляхтич Обнорский приказал своим людям седлать коней и прорываться к Смоленску. Выйдя из западных ворот поляки в полном беспорядке двинулись прочь где и стали добычей поджидавших их казаков во главе с Михальским. С другой стороны в город уже под колокольный звон въезжали ратники Вельяминова.

---------------------------------------------------------------------------------------------------

Федор Панин был в своем первом настоящем походе. Рана полученная им на дворе у Пушкарева была неглубока и быстро затянулась. Государь, как видно, и помыслить не мог за какой надобностью Федька оказался той роковой ночью у стрелецкого терема и сочтя что верный его слуга проявил старательность, верность и разумную распорядительность щедро наградил его. Никому неизвестного боярского сына пожаловали в жильцы, дали хорошего коня из числа бывших в конюшне Салтыковых, а еще государь пожаловал ему богатую бронь, дескать, чтобы больше не ранили. Обещали еще прирезать пятьдесят четей земли под Москвой после похода, но это еще когда будет. К тому же земли избранной тысячи к которой теперь относился Панин были разорены и обезлюдели и радоваться этому пожалованию или нет Федька не знал. Служить новоявленный жилец продолжал в хоругви Михальского. Можно было, конечно, перейти в рейтары к Вельяминову, как прочие московские чины, но парень здраво рассудил что от добра - добра не ищут и остался. Только что женившийся Михальский, мог посвящать службе куда меньше времени и частенько оставлял Федора, к которому относился как к младшему брату, вместо себя.

В бою под Калугой ратники Михальского сняли выставленных поляками часовых, отчего рейтарам удалось загнать врага в западню. В самой сече Панин не участвовал, как и прочие из его хоругви. Дело тогда решила выучка царских рейтар и драгун со стрельцами, а на долю прочих ратников ничего не осталось. Впрочем, мечтавший о славе парень не унывал. Впереди была Вязьма, возможно, будет штурм и он непременно первым взойдет на ее стены чтобы отметивший его безудержную храбрость государь спросил чем его наградить. Что ему попросить у царя Федор знал точно. Когда его раненого занесли в пушкаревский терем, Алена испугано вскрикнула, но тут же взяв себя в руки, кинулась рвать чистую холстину. Потом горячей водою обмыла его рану и, обработав по совету государя хлебным вином, крепко перевязала. Чтобы почувствовать еще раз тепло ее рук парень готов был пролить всю свою кровь до капли. Увы, на штурм города их не послали, напротив Михальский обойдя с казаками город устроили засаду в которую угодили отступавшие ляхи. Спрятавшиеся в лесу по обоим сторонам дороги казаки внимательно наблюдали за понукавшими лошадей врагами. К их сожалению бегущие враги бросили все свое добро в оставленном ими городе и поживится можно было лишь тем что на них. Дождавшись когда отступающие целиком втянутся в лес Михальский подал сигнал. Казаки с криком выскочили из прилегавших к дороге кустов и бросились в атаку. Федька вместе с Ахметом и еще несколькими лучниками посылали во врагов стрелу за стрелой. Деморализованные жолнежи пытались бежать почти не оказывая сопротивления, но всюду натыкались на своих противников. Кое где вспыхивали короткие яростные схватки, а где-то поняв что сопротивление бесполезно ляхи сдавались. Лишь один одетый в богатые доспехи пан собрав вокруг себя гайдуков и жолнежей, продолжал отчаянно рубиться, пытаясь проложить себе дорогу. Увидев вражеского предводителя, Панин пустил в него стрелу, но та лишь бессильно скользнула по блестящему золотом панцирю. Коротко глянув на Федьку, пан выразительно погрозил ему и продолжил рубиться с наседающими казаками. Чувствуя себя уязвленным, парень выхватил саблю и кинулся к своему противнику. Тот как раз срубил очередного казака и собирался продолжать свой путь, когда Федор преградил ему дорогу. Какой-то бездоспешный гайдук кинулся на него с саблей пытаясь освободить путь своему господину, но внимательно следивший за происходящим Ахмет снял его стрелою. Тогда шляхтич, взревев сам кинулся на наглого русского, яростно размахивая своей корабелой. На самом деле Федька не собирался рубиться с паном. Просто стрелять издалека из подаренного ему Михальским пистолета было несподручно, и он решил подойти ближе. Выхватив свое оружие и взведя курок, парень прицелился. Видя его движение шляхтич поднял коня на дыбы, раздался громкий щелчок, кремень высек искру, но порох просыпавшийся с полки в суматохе боя не дал воспламениться заряду и пистолет дал осечку. Поняв что случилось, его противник осклабился и ринулся в атаку. Федька ужом вертелся изворачиваясь от сабли пана и чувствуя что во-вот может не успеть уклониться от рокового удара. Казалось, судьба Панина решена, но тут появилось новое действующее лицо. Михальский заметив что его подчиненный попал в затруднительное положение выскочил вперед держа перед собой легкое татарское копьецо. Таким нечего было и думать пробить доспех знатного шляхтича, однако Корнилий недолго думая уколол своим оружием бок его коня заставив того шарахнуться в сторону от боли. Справившись с лошадью шляхтич развернулся на нового противника, но ловкий как черт Михальский снова увернулся и подсек своим копьецом ноги жеребца. Этого многострадально животное уже не выдержало и грохнулось наземь крепко придавив своего седока. Увидев что их предводитель пал идущие за ним жолнежи стали сдаваться.

- Ты цел? - обратился к Федору Корнилий, когда все кончилось.

Не в силах ответить тот лишь покивал головой. Тем временем подоспевшие ратники и казаки принялись вязать оглушенного пана. Один из казаков с сожалением посмотрев на раненого коня шляхтича с сожалением проговорил.

- Эх, паря, такого справного жеребца покалечил! Просто царь, а не жеребец.

- Ничего, - добродушно отозвался Михальский, - даст бог, выходим, а нет, так будут еще жеребцы.

- Не скажи, - отозвался казак, - такого может уже и не быть, хотя конечно товарища из беды выручить первое дело.

- Чего не стрелял? - Спросил Корнилий у Федьки.

- Осечка, - прохрипел немного отдышавшийся парень.

- Понятно, - вздохнул Михальский, - надобно тебе колесцовый справить. Объяснять же что не надо лезть куда не просят бесполезно, ведь так?

Расправившись с врагами и обобрав убитых казаки двинулись к Вязьме. Связанный пленный висел перекинутый через круп одной трофейных лошадей. Его жеребец был очень слаб, но бежал вслед за хозяином. Михальский пытался перевязать его бок, но тот не давался так и норовя укусить нанесшего ему эту рану.

- Это очень знатный пленник, - задумчиво сказал Корнилий Федору, когда они уже почти подъехали к городу. - Государь, возможно, будет очень рад и может сказать "просите чего хотите". Слезно тебя прошу братец, не попроси у него кусок больший чем сможешь проглотить.

- О чем ты, - непонимающе спросил парень.

- Феденька, пожалуйста, не прикидывайся большим дурнем чем ты есть.

- Но я не понимаю.

- Матерь божья, - вздохнул тот в ответ, - ну, сколько тебе говорить, не смотри ты на Алену Вельяминову, будто голодный на хлеб.

Они еще какое-то время ехали молча, думая каждый о своем. Наконец Федька нарушил молчание:

- Корнилий, а отчего тогда не объявили, что Салтыков на государя меч поднял?

- Как тебе объяснить парень, - печально проговорил сотник, - наш государь, прежде всего рыцарь. Ему ничего не стоит убить врага в бою или казнить провинившегося. Он легко может отобрать вотчину у боярина, если сочтет это необходимым. Он может сделать все что угодно, но он никогда не пожертвует ради своих целей честью женщины.

- Из-за Алены? - спросил, подумав Федор.

- Догадался, слава богу! Уж и не знаю как у тебя это получается. Ты можешь выследить человека или зверя, хоть в лесу, хоть в городе, оставаясь невидимым. Замечаешь то что другим не видно, но сам иной раз как слепец.

- Что же мне делать?

- Не знаю, парень, просто держись от нее подальше.

- Я без нее не могу.

- Нет, ты влюблен, это верно, но такое с человеком может быть много раз. Ты сможешь ради нее убить или даже предать и погубить тем свою душу. Мне не раз приходилось такое видеть. Но скажи мне, ты сможешь ее отпустить ради ее счастья?

- Как это, разве такое бывает?

- Бывает, Федя, не часто, но бывает.

---------------------------------------------------------------

То что Вязьму взяли изгоном было очень удачно. Перерезав дорогу полякам стоящим под Можайском можно было спокойно дожидаться подхода Черкасского, а потом двигаться дальше. Едва заняв город, я лично отправился осматривать городские укрепления. В общем и целом все было нормально, не шедевр конечно фортификации, но пока сойдет. "Если Смоленск отбить не удастся, пограничной крепостью будет как раз Вязьма. Пожалуй, надо будет озаботиться каменной стеной, если не на весь город, то хотя бы небольшой кремль". Так я раздумывал, когда с запада стали подходить казаки. Как выяснилось, затея Михальского удалась на славу. Растянувшиеся в лесу поляки попали в засаду и были почти полностью уничтожены. Сам Михальский взял в плен и притащил какого-то важного шляхтича.

- Как ваше имя? - спросил я пленника по-польски, едва его стащили с лошади и поставили передо мной.

Очевидно, еще не пришедший в себя шляхтич промолчал, бездумно смотря на меня. Не дождавшись ответа, я обратил внимание на его жеребца. Не смотря на печальное состояние вызванное раной в боку было очевидно что передо мной прекрасный образец лошадиного племени.

- Какой славный, - одобрительно проговорил я, - пожалуй даже лучше чем у меня, жалко будет, если сдохнет.

- Ну, иметь лошадь лучше чем у вас довольно просто, - с невинным видом проговорил Михальский. Не в обиду будь сказано, государь, но на вашем мерине вряд ли было бы прилично ездить даже капитану рейтар. Сказать по правде ваш конюший никуда не годится.

- Эко ты непочтительно о Мстиславском, - улыбнулся я, - зато он самый породистый боярин в моих конюшнях.

По правде говоря, конь на котором я объезжал укрепления Вязьмы действительно был не слишком казист. Впрочем, особой вины моего главного конюшего в этом не было. Для парадных выездов у меня был прекрасный буланой масти аргамак, подаренный Черкасским еще до собора избравшего меня царем. А в обычное время я выезжал на спокойном немолодом уже мерине немецкой породы, отбитом у поляков еще во время Московской битвы. Такой же был у меня когда я служил в рейтарах, капрал Шмульке называл эту породу ганноверской. Наверное, поэтому я его себе и оставил, назвав за темную масть Волчком. Но вот захваченный вместе с шляхтичем белоснежно-белый жеребец арабской породы и вправду был красавец. Особенно удивительно было то что он жеребец. В Европу лошади этой породы попадали через Турцию и существовал строжайший запрет султана продавать неверным жеребцов и кобыл. Разрешалось торговать только меринами, так что этот красавец определенно был трофеем, причем очень ценным.

- Охромел, - посетовал Михальский видя мое внимание, - жаль будет, если не поправится.

- Ничего, - беззаботно отозвался я, - кобылу покрыть он сможет и хромым, а если его отпрыски будут, хотя бы вполовину также хороши, то пользы от него будет больше чем от большинства моих бояр. Интересно кто же его хозяин, ты пленных не расспрашивал?

- В этом нет нужды, ваше величество, я узнал этого человека. Не сразу, но узнал.

- И...? - Выразительно посмотрел я на Михальского.

- Это ротмистр Кшиштоф Радзивил.

- Да иди ты! Какая нелегкая затащила в эту глушь такого знатного пана?

- Этого я не знаю.

- Чертовски ценный пленник тебе достался Казимеж, - воскликнул я, назвав его при этом прежним именем.

- Корнилий, государь, - вежливо, но твердо поправил он меня, - и я не один был.

- И кто же тебе помог спеленать этого зверюгу... Федька? Ай да молодец, далеко пойдет! Чего хотите в награду?

Вышедший вперед парень покраснел до корней волос и, тряхнув головой, решительно проговорил:

- Нет для меня выше награды, чем служить тебе государь!

- А ты, как я посмотрю, поднаторел при дворе то, - усмехнулся я глядя на Панина, - эдак ответить не всякий бы стольник сумел. Ладно, за богом молитва, а за царем служба не пропадает. Будет тебе награда!

- Твоя школа? - вопросительно повернулся я к Михальскому, - сам то попросишь чего, или тоже будешь политес разводить?

- Да где мне, - улыбнулся Корнилий, - это вот Федя из молодых, да ранний, а мне чем пожалуешь, то и ладно!

- Ох, разорите вы меня скромники! Будь по-вашему, награжу как сам пожелаю, только чур не обижаться. Пленника сего велю содержать прилично его роду и титулу. Все же не каждый день "имперские князья" в плен попадают.

-----------------------------------

*Радзивилы стали имперскими князьями примерно за сто лет до описываемых событий. То есть для Никлотичей они выскочки.

Едва устроившись в крепости, я велел казакам отправляться на разведку. То что вокруг должны быть польские отряды, это к бабке не ходи. Не хватало еще, чтобы меня так же подловили, как я их. С той же целью стрельцы были направлены на ремонт старых и строительство новых укреплений. Я планировал устроить в Вязьме базу или как их сейчас называют - магазины. Я сам видел, что окрестности вокруг Смоленска разорены, так что если осада затянется, все припасы придется откуда-то тащить. Из Вязьмы всяко лучше чем из Москвы. Местные жители также были привлечены к работам, беда только что осталось их в древнем городе совсем немного. Смута стала для него настоящей катастрофой, в посаде уцелело всего едва ли полторы сотни дворов. Впрочем, те кто выжили, отличались бойкостью и предприимчивостью. Буквально на следующий день ко мне как бы невзначай подошли городские обыватели ломая шапки. Дескать, царь батюшка уж как мы рады что вы нас освободили, а вы точно с шведским королем родня, а то у нас торговля стоит, капиталы не работают. Особую пикантность здешним капиталистам придавало то что один из них был босиком, а второй хотя и в лаптях, но в невозможно драных портах. Моя охрана, понятное дело, этих оборванцев близко ко мне не пропускала, так что сей взволнованный спич, я услышал издалека. Подивившись на бойкость наглых вяземских чичероне, я велел передать что приму лучших людей завтра и если у кого дельные мысли по поводу торговли пусть приходят. Сказав все это, я занятый ворохом разных дел, разумеется, и думать забыл о торговых прожектах местных негоциантов. Каково же было мое удивление, когда поутру мне доложили что городские купцы, откликнулись на зов, и смиренно ожидают моего милостивого внимания. Хмыкнув, я устроился на походном троне, таскать который за собой было еще одной обременительной необходимостью, и велел звать посетителей. Люди, вошедшие по моему зову были уже знакомы, а вот одежда на них определенно нет. Убранство бухнувшихся в ноги купцов наводило мысли если не о богатстве, то уж о достатке совершенно точно.

- Хорош, бородами половицы мести, говорите кто такие и зачем пожаловали.

- Купцы мы здешние государь, - странным образом не перебивая друг друга, зачастили давешние оборванцы,- холопы твои верные, Федька Ермолин, и Матюшка Скоков. А пришли потому что звал ты нас давеча, неужто запамятовал?

- Царь ничего не забывает, - заявляю я негоциантам, строго сдвинув брови, чем тут же повергаю их обратно на пол, - царь может об иных своих многотрудных делах задуматься. А купцов, верно, звал - хотел о торговых делах поговорить...

- Надежа государь, кормилец, как солнце ясное обогрел ты нас своими словами. Пропадаем, государь, разорила нас вконец смута проклятая, да война. Скоро последнего достояния совсем лишимся. Сколь годов товары никуда не возили, а оттого и денег нет на подати...

- Стоп, стоп, стоп, купцы. А если у вас денег даже на подати нет, откуда же вы на товары их возьмете и чем торговать станете?

- Надежа, если война прекратится и торг начнется, то и товар найдется. У купца главный капитал имя его. Если имя есть то и торговля будет, а если нет имени, то и деньги могут не помочь.

- Понятно, тогда слушайте сюда, летом уговорились мы о встрече в Новгороде с братом нашим шведским королем. И я мыслю с собой взять не только бояр, да дьяков, но и купцов. Чтобы предложить шведской короне вместо войны торговлю. Что можно в Швеции закупить я знаю, а что вы можете такого предложить, с тем чтобы купцы шведские всю плешь своему королю проели, но уговорили на мир с державой нашей?

- Радость какая, государь-надежа, раз уж просишь нас послужить, так мы наизнанку вывернемся, а послужим. А товар найдется, посуди сам. Земля у свеев не больно хорошо родит, а у нас хлеб! А еще мед, кожи, воск, сало они хорошо берут. Да мало ли!

- То что товар есть это хорошо, вот только слышал я от негоциантов иноземных, что купцы русские к обману склонны. Чуть, говорят, недоглядишь за вами и вы вместо хорошего товара норовите всякую дрянь подсунуть. То гнилое, то цвелое, то еще чего!

- Поклеп, государь! Не верь иродам иноземным, врут проклятущие!

- Ну поклеп, так поклеп, только учтите, привезете какую-нибудь неподобь не помилую!

- Да нешто мы без понятия государь, само собой на первый раз то товар наилучший... - затарахтел Скоков, пока выпучивший глаза Ермолин не наступил ему на ногу.

- Вот и я об этом купцы!

Посланные на поиск неприятеля казаки не подкачали и довольно скоро обнаружили рыскавший в окрестностях Можайска отряд хорунжего Мотылевского. Получив известие о выходе войск Черкасского, бравый хорунжий не стал ждать неприятностей и отступил к Вязьме. Тут бы пану Мотылевскому и пропасть со своим отрядом, но хитрый поляк как то почуял опасность и, не доходя полпути до города, резко повернул на север к Ржеву. На его несчастье смелый маневр не остался незамеченным и карауливший каждый его шаг Михальский собрал всех кого смог и двинулся следом. Получив сообщение Корнилия, я задумался. По донесениям лазутчиков у пана Мотылевского было четыре хоругви, то есть от пятисот до восьмисот сабель. В захваченном поляками Ржеве тоже был небольшой вражеский гарнизон. А у Михальского под рукой кроме его хоругви, максимум пара сотен казаков. Бывший лисовчик нашел бы конечно способ пощипать пана Мотылевского, но вот разгромить его не смог бы ни при каких условиях. Выпускать же поляков, казалось уже бывших в руках, не хотелось совершенно. Мысль о том что бы рвануть вдогонку с драгунами и рейтарами, казалась все более соблазнительной, но вот куда хорунжий поведет свой отряд?

Среди вяземских помещиков помогавших отбить свой город у оккупантов выделялся бывший стрелецкий сотник Петр Казарин. Вельяминов помнил его еще по ополчению, и когда возник вопрос кого назначить временным воеводой в освобожденной Вязьме, указал на него. Так у ж случилось, что послание от Корнилия я получил как раз тогда, когда верный Никита привел ко мне бывшего сотника. Исполнявший роль секретаря Матвей Сомов, пожалованный перед самым походом в дьяки, повинуясь моему взгляду, прочитал сообщение вслух. Пока мое величество думало, прочие почтительно молчали. Наконец, ничего не надумав, я выразительно посмотрел на приближенных.

- Чего молчите?

- Государь, а может, пес с ним, с хорунжим этим? - спросил помявшись Вельяминов, - Корнилий наш воевода лихой, пощиплет ляхов и ладно.

В принципе Никиту можно было понять, события пока развивались строго по плану. Войско выступило и добилось первых успехов. Сейчас мы в какой-никакой крепости, ждем подхода основных сил, а враг отступает. А если выступить на поимку мелкого вражеского отряда, то царь, рубль за сто, в крепости не усидит и поведет войска сам, а ты Никита Иванович думай, как царскую безопасность обеспечить. А на войне ведь всяко бывает, спаси и сохрани царица небесная! Оттертый на задний план Казарин тем временем вышел вперед и поклонившись проговорил:

- Дозволь, государь, слово молвить.

- Ну, молви, если есть чего.

- Государь, коли поляки пошли к Ржеву то им никак Вазузы-реки не миновать. А она хоть и не Волга, но все же речка не малая и брод в тех местах только один. И если пойти прямо сейчас, да налегке, то можно раньше ляхов успеть.

- Ты, Петр говори да не заговаривайся, мыслимое ли дело туда раньше поспеть, поляки то, я чаю, не на волах? - С досадой заговорил Вельяминов.

- Не на волах, Никита Иванович, - согласился Казарин, - но и не без добычи, и полон поди гонят, так что идут не споро, а я короткий путь знаю. Так что если не мешкать, то за три дня успеть можно.

- А что за река у вас тут такая, что на ней бродов нет и точно ли можно вперед ляхов успеть?

- Я мыслю так, государь, раз Мотылевский так резко повернул, то, стало быть, проведал анафема, что ты тут стоишь. Так что теперь у него только одна дорога чтобы без боя уйти. Брод конечно, на Вазузе не один. Только самый близкий у речки Гдовки, да там болота кругом и к Вязьме близко. Не сунется туда хорунжий, будет опаску иметь. А пойдет он к Волге и переправится там где в нее Вазуза впадает у Зубцовки. Вот тут его и надо брать. А что вперед них поспеем, даже не сомневайся государь. Ляхам по болотам идти, а нам посуху. Ежели не мешкать то на день всяко обгоним.

- Быть посему, ты сотник покажешь дорогу. Перехватим ляхов - станешь в Вязьме воеводой, да не временным, а постоянным. Внял ли?

Если мои странствия чему меня и научили, так это быстро принимать решения. Резко поднявшись, я тут же начал отдавать приказания. Вельяминов, тяжко вздохнув, бросился выполнять и только верный Лёлик сделал попытку отговорить меня.

- Мой кайзер, возможно вам не следует отправляться самому в эту экспедицию. Право, любой из ваших людей справится с этим ничуть не хуже. А у вашего величества наверняка найдется много других дел.

- Кароль, если ты устал, можешь оставаться в Вязьме, здесь и вправду немало работы, - отвечал я фон Гершову.

- Черта с два вы оставите меня здесь mein Herr, - пробурчал тот в ответ, но возражать больше не стал.

--------------

*Мой государь

Выступить немедленно были готовы четыре эскадрона рейтар и все драгуны фон Гершова, всего порядка тысячи восьмисот сабель, при шести пушках. После эффектного применения артиллерии под Калугой я без нее ни куда. Плюс около полусотни вяземских боярских детей и их боевых холопов во главе с Казариным и неведомо как затесавшийся к ним Миша Романов со своей челядью. Последнее я заметил лишь на другой день и отправлять непутевого рынду домой было поздно. Вообще этот поход неплохо повлиял на несостоявшегося царя. Лицо порозовело, руки-ноги окрепли, по крайней мере, теперь была надежда, что мой рында не уронит на меня серебряный топорик во время встречи послов. Двинулись в путь мы одвуконь, взяв с собой минимум припасов, и через три дня оказались в двадцати верстах от Ржева. Там где Вазуза впадала в Волгу и где по расчетам Казарина должны были переправляться поляки. Природная сметка и знание родных мест не подвели бывшего сотника и на следующий день на противном берегу гарцевали всадники хорунжего Мотылевского.

Надобно сказать, дело свое пан хорунжий знал и соваться через речку без разведки не стал. Для начала он дождался, пока соберется весь его отряд с небольшим обозом. Несколько человек тем временем проверили брод, затем придирчиво осмотрели прилегающие заросли и убедились в отсутствии засады. Затем через реку переправились две хоругви, а остальные, приготовив оружие, охраняли свои возы. Я в это время наблюдал за их маневрами в подзорную трубу стараясь определить самый удачный момент для нападения. Наконец, пан хорунжий решил, что пора переправлять обоз и погонщики погнали телеги к речке. Как я и предполагал именно в этот момент Михальский и выбрал для удара по врагу. Сначала раздался нестройный залп казаков подобравшихся к полякам поближе, а затем Корнилий повел свое воинство в атаку. Хотя возы за которыми можно было укрыться были уже в воде, противнику удалось отбить первую атаку казаков. Свою роль сыграло то, что мушкеты поляков были подле них с зажженными фитилями, а казаки чтобы не выдать себя начали атаку только с кремневыми ружьями и пистолетами которых было совсем немного. Впрочем, многие из атакующих стреляли по врагу из луков, осыпая его тучей стрел. Находившиеся на другом берегу ляхи, разумеется, собрались на берегу готовые поддержать своих товарищей огнем и помочь им вытащить из воды телеги с добром. В этот момент я махнул рукой и спешенные драгуны, до поры прячущиеся в близлежащих зарослях, начали движение выставив перед собой ружья, а пушкари выкатили пушки. Убедившись, что все готово я переглянулся с Каролем и тихонько выдохнул: - фоер. Получив команду, пушкари открыли рты чтобы не оглохнуть, и вжали фитили в затравки. Пушечный залп прогремел как гром среди ясного неба и каменные ядра ударили в толпящихся на берегу врагов. Жалобно закричали раненые и покалеченные, испуганные лошади взвивались на дыбы, сбрасывая своих седоков, а по удержавшимся в седле открыли огонь драгуны. И в довершение разгрома на мечущихся в панике жолнежей с ревом налетела кованная рать. Бой мгновенно превратился в резню и лишь небольшая часть поляков попыталась вырваться из западни снова налетев на залп картечью в упор. На другом берегу поляки заметили, что их авангард подвергся разгрому и когда Михальский снова повел своих казаков в атаку стали бросать оружие сдаваясь.

Успех был полный, большинство поляков полегло в бою вместе со своим командиром, а нам достался весь польский обоз, три сотни пленных, много оружия и коней. С обозом, правда, пришлось повозиться, вытаскивая телеги из реки, но мы справились главным образом благодаря пленным. Вытащив припасы можно было обсушиться, отдохнуть и приготовить горячую пищу. Последнее было особенно приятно, учитывая что взятые с собой припасы почти подошли к концу.

- Как дела Корнилий? - Спросил я у Михальского принюхиваясь к запаху доносящемуся от котлов.

- Как видите, ваше величество, мы снова победили.

- Справился бы ты, как же, кабы мы не поспели, - беззлобно подначил его я.

- Я не сомневался, что вы предпримете что-нибудь в этом роде, - пожал плечами он, - но право же, я не ожидал что вы лично поведете ратников. Мне казалось, у вас нет недостатка в толковых командирах на которых можно было возложить эту задачу.

- И ты туда же, - махнул я рукой.

- Я тоже полагаю что вам следовало бы воздерживаться от таких приключений мой кайзер, - поддержал Михальского фон Гершов.

- Удержишь его, как же, - пробурчал на эти слова Вельяминов.

Несмотря на досаду вызванную словами своих ближников, я почувствовал как в глубине души поднимается теплое чувство. Было видно что мои соратники действительно заботятся обо мне и это было чертовски приятно. Надо было что-то ответить друзьям, но ничего не приходило в голову. Наконец затянувшееся молчание прервал какой-то сдавленный крик и всплеск воды, на который мы все дружно оглянулись. Как оказалось, беда приключилась с моим многострадальным рындой. Неясно за какой надобностью пошедший к воде Миша Романов поскользнулся и несомненно утонул, если бы рядом не случился Федька Панин вытащивший бедолагу на берег и не давший пропасть, таким образом, христианской душе.

- Миша, горе ты мое луковое, - проговорил я, - ну какая нелегкая тебя к воде потянула, и где холопы твои? Ладно, чего причитать, ну как кто тут есть разденьте стольника, да натрите вином хлебным, а то занедужит, не дай господи. Ну и внутрь, разумеется, пусть примет и спасителю не забудьте.

Буквально через пару минут все было исполнено и раздетый донага и растертый водкой рында, завернувшись в рядно грелся у костра застенчиво улыбаясь. Его спаситель грелся рядом тоже переодетый в сухое. Впрочем, Панин пострадал куда меньше боярича. Как раз к этому моменту поспела каша и скоро мы все дружно поочередно черпали ложками ароматную кашу из стоящего между нами котелка.

- Эх, - немного удивленно спросил Романов когда мы насытились, - где же такое видано царь вместе со всеми хлебает кашу, будто простой ратник.

- Это все оттого, - отвечал я с набитым ртом, - что кравчий у меня безалаберный.

- Это как же, - изумился Никита.

- Да вот так, кабы он государю своему поднес чарочку, тот бы глядишь и расхрабрился и нагоняя слугам своим нерачительным дал, за то, что чести его царской не блюдут. А по трезвому что же, каши дали и слава богу!

- Государь, да как же я тебе налью чарку, когда ты сам запретил в походе бражничать? - Изумился мой кравчий, - да и кто тебе ее подавать будет, когда у нас один стольник, да и тот голозадый в дерюгу завернулся.

Собравшиеся вокруг услышав что говорит Вельяминов дружно заржали, над смутившимся Мишей. Тот, покраснел, как красна девица и сконфуженно замолчал.

- Хотя Никита Иванович если не пьянства для, а здоровья ради, то и не грех. Ну-ка налей стольнику и спасителю его ради согрева.

Кравчий не чинясь достал сулею и два серебряных стаканчика и на булькал в них вина.

- Михаил-ста и Федор-су, царь жалует вам по чаше вина, - провозгласил он торжественно.

Награжденным ничего не оставалось как подняться и поклонившись в мою сторону выпить их содержимое.

- Однако вина мой кравчий не больно много с собой взял, посему объявляю, что больше никому наливать не будут, пусть в воду не сигают, - продолжил я смеясь.

Собравшиеся вокруг снова встретили мои слова взрывом хохота, а я подвинувшись к Романову пояснил ему вполголоса.

- Так уж у меня заведено Миша, что в походе я от своих ратников никакого отличия не имею. Они сыты, значит и я сыт. У них в сумах пусто, значит разобьем врага, а потом вместе и поедим. Так-то вот.

- Спасибо государь за науку, - поклонился мне рында.

- Да не за что, давайте спать ложится. Завтра вставать надо рано, да в Ржев наведаться, а то там ляхи совсем зажрались... в смысле, заждались нас.

Тем временем, одежда Романова просохла над костром и он конфузясь стал одеваться.

- Эх, Миша - Миша, - покачал я головой. Где же ты такую челядь набрал? Тебя кой час уже нет, а они еще и не хватились! Ладно, ложись где-то здесь, да вон хоть с Федькой рядом, а утром разберемся где твои холопы. А чего, он тебе на ночь расскажет как до девок ходил, по нему видать, он злой до девок-то! Ведь злой Федя?

- Нет, государь, я смирный, - постным голосом отозвался Панин, - сызмальства все больше постом, да молитвою пробавляюсь.

- О как, - протянул я, - тогда понятно как ты ко мне попал. Я ведь сам такой, все больше постом и молитвой. И Кароль вон тоже молитвенник не из последних, а уж если вспомнить как Анисим в Мекленбурге молился, ведь малым делом чуть лоб не расшиб! Ну ладно, раз про девок никто не хочет рассказывать, давайте спать.

Поднявшись рано утром чуть свет, я велел седлать коней. Михальский, правда встал еще раньше меня и успел уже вернуться из разведки.

- Все спокойно, государь, - доложил он.

- То-то что спокойно, надо к Ржеву идти не мешкая, а там и возвращаться. Далековато мы от своих оторвались.

- Всегда бы вы, ваше величество, были так осторожны и рассудительны, - не преминул указать мне мой телохранитель.

- Но-но! я и есть самый осторожный и рассудительный, а как найдется кто-то осторожнее меня - убью на хрен, и снова стану самым осторожным!

Рядом раздалось какое-то причитание и сразу стало понятно, что спохватившиеся наконец холопы Романова после недолгих поисков нашли-таки своего непутевого господина. Оглянувшись, я увидел благообразного, седого, но еще довольно крепкого старика и здоровенного детину ростом с коломенскую версту с глуповатым выражением на лице. Старик шумно радовался нашедшемуся бояричу, не забывая выговаривать детине за то, что тот-де проворонил молодого хозяина. Последний, впрочем, ничуть не гневался на них и лишь глуповато улыбался.

- Вот что любезные, - обратился я к холопам, - за то как вы следите за своим господином следовало бы вас вздернуть на ближайшей осине! Но не ждите что вам удастся так легко отделаться, как вернемся в Москву обязательно расскажу про вашу службу инокине Марфе, вот тогда вам точно небо с овчинку покажется!

Холопы сообразившие что перед ними царь повалились в ноги с криками - "не погуби". Я довольный произведенным эффектом вскочил на коня и крикнул Мише:

- Не отставай, а то и впрямь потеряешься! - и тронул бока Волчка шенкелями.

Ржев некогда бывший столицей отдельного княжества за время смуты совсем захирел. Стоявший в нем небольшой польский гарнизон, как оказалось, давно не получал жолда* и от безденежья, составив конфедерацию в полном составе усвистал куда-то в Литву.

--------------

*Жолд. - Жалованье польских военных. От него же название жолнежь.

Заняв своими войсками город я, наконец, решил, что приключений пока достаточно и надо дождаться подхода основных сил. Выполнившего свою задачу Казарина я послал назад в Вязьму с приказом Пушкареву, как только подойдет армия Черкасского, не мешкая двигаться на соединение со мной. По моей задумке князь Дмитрий Мамстрюкович продолжит наступление на Смоленск, а я пойду севернее, отрезая вражеский гарнизон от Литвы, в направлении крепости Белой где стоял довольно сильный вражеский гарнизон. Пока же мои солдаты приводили себя в порядок и залечивали раны. Только незнающий усталости Михальский рыскал со своей хоругвей вокруг собирая сведения и громя мелкие банды разбойников и мародеров. Оставшиеся в Вязьме войска подошли через двенадцать дней и я с удивлением увидел рядом с Анисимом покачивающегося в седле Петра Казарина. Выслушав доклад Пушкарева о прибытии, я вопросительно уставился на бывшего стрелецкого сотника.

- Невели казнить великий государь, - снял тот шапку, - а только боярин князь Черкасский, воеводой в Вязьме поставил стольника Пушкина, а мне сказал невместно воеводой быть.

- Вот как, - проговорил я напряженным голосом, - а грамотку мою князенька, в которой я тебя воеводой поставил, видел?

- Видел.

- Дозволь слово молвить, государь, - обратился ко мне Пушкарев.

- Говори.

- Князь Дмитрий Мамстрюкович, назначил Пушкина временным воеводой еще до того как Казарин приехал, а ты сотника первым воеводой велел поставить. Пушкину же как он есть в московских чинах, под ним невместно ходить и потому князь просил грамоту твою не оглашать, дабы в делах замятни не было, и об том тебе в грамоте отписал и просил не гневаться.

- Так значит князь, о делах радеет, а до повеления царского ему и дела нет?

- Прости государь, - вступил в разговор Вельяминов, - но следовало ожидать, что взбрыкнут бояре. По древним обычаям ты сотника паче меры наградил.

- Вот же черт, как не поступи сейчас худо будет! И от слова отступиться нельзя и свару затевать не годится. Хотел же Пожарского большим воеводой поставить, а он как на грех занедужил...

- Нельзя было Пожарского государь, - покачал головой в ответ Вельяминов, - уж больно он родом мал перед прочими боярами. Ты его главным оружничим пожаловал и то косоротились, а уж первым воеводой в большом полку и говорить нечего....

- Ладно, князь Черкасский свою судьбу сам выбрал, а делать сейчас чего?

- Государь, ты обещал Казарина сделать воеводой, так сделай. Чем Ржев для того Вязьмы хужее? Городок конечно поплоше, но и к литве поближе, сюда охотников бархатные порты протирать куда как меньше будет. А князя Черкасского можно за поход так наградить, что и порухи чести не будет и он сам, да и любой другой боярин, трижды подумает, как такое допустить.

- Быть посему, - сказал я, немного подумав.

Слава создателю, разговор этот состоялся в узком кругу. Пушкарев и Вельяминов свои люди, а остальным знать про случившееся необязательно.

- А где царевич Арслан?

- Так с большим полком идет, - откликнулся тут же Анисим.

- Как это, Черкасский что совсем ума лишился?

- Не гневайся государь, - вступился за воеводу Вельяминов.- Тут князь Дмитрий Мамстрюкович прав. Касимовцы воины неплохие, но больно своенравные, против них опаску иметь надобно. Будут без пригляду - кинуться грабить, а как награбятся, так уйдут домой. Вот дойдем до Смоленска, тогда и напустим их на литву, а до той поры пусть при большом полку идут.

- Государь, а я тебе гостя привез, - попытался отвлечь меня Пушкарев, когда Казарин ушел принимать хозяйство и мы остались одни.

- Какого еще гостя? Анисим, как бог свят, если ты бабу притащил, я тебе не знаю что сделаю!

- Нет, государь, я же сказал гостя, а не гостью. Хотя если прикажешь, то могу и ... ладно-ладно, не гневайся. Духовника я твоего привез, он вместе с большим полком шел.

- Мелентия? Ну-ка зови.

Иеромонах пришел почти сразу, как будто ждал неподалеку.

- Что отче, устал молиться в одиночестве и решил меня навестить?

- Что делать государь, хоть я и монах теперь, а в стороне от рати тяжело оставаться. Решил, может, я здесь пригожусь.

- А гимназию на кого оставил?

- Так ведь лето теперь, школяров пора на вакации отправлять, да их еще толком и не набрали. Вот осень придет, и наберем учеников, а пока Игнатий твой все к учению готовит.

- Чудны дела твои господи, ты иезуиту души школяров собираешься доверить? А нас с тобой не сожгут на пару, когда мы из похода вернемся?

- А кому ведомо что он иезуит? - не смущаясь, ответил Мелентий, - я ему велел в мирское переодеться, да книги готовить. Едва ты в поход ушел привезли в Москву вещи что воровские казаки у его товарищей отняли когда уходили от Марины с Заруцким. Склянки, правда, побили почти все, но кое-что лекарю твоему осталось, так он теперь из башни своей и не выходит, нехристь. Книги же и прочие бумаги я забрал, да припрятал до времени. А среди них была "Космология" Аристотеля и еще кое-что. Вот я и велел Игнатию твоему русский язык покуда учить, да готовиться к тому что будет латынь преподавать, а еще грамматику латинскую и риторику. Все же он твой подданный, хоть и из немецких земель, так что пусть хлеб не даром ест.

- Стало быть, не боишься иезуитов?

- Да что ты, государь, заладил иезуит, да иезуит! А где прикажешь учителей брать? Я сам на латыни только растолмачивать могу, да и то не шибко, а грамматики и вовсе не ведаю. Можно конечно греков позвать, но там на пятерых православных будет трое тайных католиков, а двое что останутся явных! А этот хоть сразу понятно кто такой и чего от него ждать. Ничто приглядим!

- А то, что он мой подданный, это он тебе рассказал?

- Ага, а что соврал?

- Да-нет, ну почти. Ладно, в моих землях в Мекленбурге есть город Росток, а в нем большой университет. Я через Рюмина, велел прислать ко мне учителей добрых, да учебников сколь потребно. Хватит на гимназию и на академию.

- Это еще зачем?

- Затем, что учиться надо. Среди священников, сам поди ведаешь, дай бог чтобы половина хоть худо читать могла. А уж в чем вера заключается внятно объяснить, разве один из десятка. И что хуже всего, иерархи церковные недалеко ушли. Вот и начнем учить, чтобы если не при детях моих, то уж при внуках такого не подобия точно не было.

- А священное писание тоже твои немцы толковать станут? - подозрительно спросил Мелентий

- Ну, уж на это, я полагаю, православных учителей сыщем.

- Греков позовешь, - вздохнул Иеромонах.

- Только учителями в академию. Такого чтобы епископскую кафедру дали пришлому греку, который все османские задницы перецеловал и всем римским патерам туфли, более не будет.

- Злой ты государь, - не то утвердительно, не то укоряюще сказал Мелентий.

- Был бы злой, кое-кто бы уже на колу сидел, - думая о своем отвечал я ему.

- А ты на Черкасского не серчай, а лучше сам прежде думай, перед тем как повелеть.

- Знаешь об сем деле? - вопросительно посмотрел я на него.

- Знаю, - вздохнул он, - только тут Черкасский прав. Не в том что он тебе перечил, а в том что все тайно сделал и сваре не дал подняться.

- А не ты ли, святой отец, давеча толковал о том что местничество много зла принесло и надобно его уничтожить?

- Говорил, и паки и паки говорить буду, что зло от этих порядков. Только сейчас не время их ломать. Надорвешься и дело не сделаешь, а сделать надобно много. Потому и приехал сюда, чтобы предостеречь тебя при случае.

- Вот значит как..., что еще хорошего расскажешь?

- Расскажу и хорошего, ты государь, про Григория Валуева слыхал?

- А кто это?

- Воевода в Невеле.

- Полякам служит?

- Королевичу Владиславу.

- Не один ли хрен?

- Как сказать, Владиславу в свое время многие присягнули и даже рында твой что в сенях спит. Покойный Гермоген москвичей от клятвы освободил, да Валуева в ту пору на Москве не было.

- И что?

- Да ничего, только воевода он хороший, вместе с покойным князем Скопиным-Шуйским воевал и тот его жаловал. Вот если бы его...

- Переманить?

- А чего бы и не переманить?

- Не знаю, - задумался я, - если сам придет, то приму, чего не принять. Вот только захочет ли?

- А ты меня к нему отпусти, я с ним потолкую, глядишь и захочет.

- Так я вроде и не держу, ты отче, даром, что мой духовник, куда хочешь - идешь, куда не хочешь тебя колом не загонишь.

- Ну и ладно, вот исповедую тебя и отправлюсь.

- Да я вроде и не грешил в последнее то время...

- Не лги отцу своему духовному!

- Вот тебе крест!

- Кайся грешник!

Дав немного отдохнуть новоприбывшим войскам я двинулся со своей маленькой армией на Белую. Михальский с казаками несколько раз настигал по пути небольшие вражеские отряды и рассеивал их в скоротечных стычках. Обычно после них он притаскивал ко мне пленных с целью получения информации. Пока все шло как нельзя лучше, ушедшие из Смоленска конфедераты под командой ротмистра Збигнева Сильницкого стояли в Быдгоше, ожидая выплат. Пока король или Ходкевич не найдут денег их можно было не опасаться. Более того в войске самого Ходкевича было неспокойно, похоже он тоже задолжал своим солдатам. Большой интерес вызвало сообщение одного из шляхтичей прибывшего по его словам из под Заволочья где прежде довольно долго стоял Лисовский со своим отрядом. По его словам, сам Лисовский исчез неизвестно куда, вместе со всеми его людьми. Но что еще более интересно, по словам шляхтича со стороны Великих Лук в нашу сторону двигался довольно большой отряд немецкой пехоты.

- Это отряд служит вашему гетману? - Спросил я пленного.

- Нет, ясновельможный пан, если бы у пана гетмана было столько пенензов, то он бы заплатил бы конфедератам Сильницкого, да и про своих жолнежей не забыл, а они давно не забыли как выглядят гроши...

- Перед тобой русский царь, - прервал Корнилий шляхтича ткнув ему в бок рукоятью плети.

- Матка боска, мекленбургский дьявол! - В ужасе прошептал допрашиваемый.

- Так может это войско короля Сигизмунда? - Продолжал я допрос лишь усмехнувшись на реакцию пленника.

- Скажете тоже, ваше герцогское высочество и царское величество, прости меня господи, кварцяное войско далеко отсюда, а нанять немцев, да еще столько сразу у короля нет денег. Да что там король, столько денег есть разве у Радзивилов, да только с чего бы им нанимать их.

- Хм, Корнилий, дружище, а не тяжкая ли судьба пана Кшиштова подвигла Радзивилов на найм немцев?

- Слишком мало времени прошло с момента пленения пана Кшиштова, к тому же почему они, в таком случае, идут столь странным маршрутом? Может это ваш венценосный кузен послал вам подмогу?

- Густав Адольф, мне, подмогу? Вот уж не думаю. Хотя надо узнать, что это за войско, чует мое сердце, что они доставят нам кучу неприятностей.

- Не прикажете ли разузнать что это за войско?

- Прикажу, дружище, еще как прикажу, - отвечал я Михальскому, - отправляйся немедля вперед и разузнай все об этой рати, а я пойду за тобой. Не следует иметь за спиной какое-т непонятное войско.

----------------------------------------------------

Через три дня упорной скачки хоругвь Михальского оказалась у Жижицкого озера где остановилось на дневку неведомое войско. Федька до сего момента не видел так много иноземных солдат и с интересом наблюдал за ними из кустов в изобилии растущих на берегу. Первое что бросалось в глаза это отличная организация. Лагерь был устроен подле воды, и огорожен вагенбургом от внезапной атаки. Часовые несли службу исправно, и подобраться незамеченным, нечего было и думать. Кроме того две роты постоянно находились в готовности, пока остальные мылись или занимались еще каким делом. Кто бы ни командовал этим войском - дело он свое знал.

Рядом хрустнула ветка и Панин обернувшись увидел что подошли Корнилий с Ахметом.

- Что скажешь? - шепотом спросил Михальский.

- Сторожатся анафемы, - так же тихо отвечал ему Федор, - не подобраться никак.

- На одежу их внимание обратил?

- Одежа как одежа, - не понял парень, - немецкая.

- Немецкая, - согласился Корнилий, - только не все немцы такую носят. Тебе она нечего не напомнила?

- Царевы драгуны в похожих кафтанах ходят и у меня такой для праздника, - подумав, ответил Федор.

- А на стяги их поглядел?

- Свейские у них стяги, - пробурчал ничего не понимающий жилец, - да еще один странный, вроде бычачьей головы в короне.

- А ты такую голову нигде не видал?

- У Анисима на бердыше таковое тавро, - начал догадываться парень, - так они...

- А пес его знает, - остановил Федьку Корнилий, - то есть, это конечно полк, которым государь командовал на шведской службе, да только не ясно за какой надобностью он сюда идет. Не затеяли бы шведы какой каверзы.

- А сказывают король свейский нашему государю родня?

- Родня, только родные братья тоже бывает режутся, а тут... К тому же, вон тот ратник меня смущает.

- А чего с ним не так? - Удивленно спросил Федька глядя на долговязого немца в берете и клетчатой епаче.

- Да с ним-то все так, вот только он шотландец, а не немец. А государь наш, когда герцогом был, свой полк в неметчине верстал.

- Хоть бы один отошел по нужному делу, глядишь бы и расспросили что они за люди и какому богу веруют.

- Хорошо бы, только чисто все надобно сделать, вдруг и впрямь свои. Государь самое позднее завтра подойдет, надобно хоть что-то узнать про сиих ратных.

Однако упрямая греческая девка Фортуна никак не хотела улыбаться русским лазутчикам. Непонятные солдаты упорно не желали выходить из своего лагеря, а если такое и случалось, то выходили не менее как втроем и держали оружие наготове. Наконец наступила ночь и в лагере начали укладываться спать. Часовые, впрочем, бдительности не теряли, но наступившая темнота позволила Федору и Ахмету с тремя бывшими татями подобраться почти вплотную к вагенбургу. Их внимание привлек давешний немец, которого Корнилий назвал шотландцем. Вставший, очевидно, по нужным делам он направился к ближайшей телеге, но возничий, а затем и ближайший часовой заругались на него и заспанный бедолага ворча отправился к берегу. Костры и факелы это место почти не освещали и немец, ослабив завязки на коротких до колена штанах, зажурчал блаженно щурясь. Сделав свое дело он собрался было идти назад, но в этот момент чьи то крепкие руки схватили его и зажали рот. Последнее что успел подумать перед тем как потерять сознание шотландец, это что у схватившего его по меньшей мере три пары рук.

----------------------------------------------------

Качество войска во многом зависит от того может ли оно совершать быстрые маневры. Возможно в смысле выучки и дисциплины мои войска еще не бог весть какая величина, но вот делать скорые переходы они умеют. На четвертый день мы догнали ушедших на разведку быстро конных всадников Михальского обнаружившего неведомою пехоту у небольшого местного озерка.

- Ты выяснил кто они такие? - Спросил я Корнилия, едва он появился передо мной.

- Еще нет, государь, но думаю этот человек нам расскажет, - с этими словами передо мной вытолкнули связанного и растрепанного человека.

Пока его развязывали Корнилий тихонько шепнул мне:

- Государь, вам следует знать что над войском были шведские и мекленбургские флаги.

- Интересно, но что-то этот парень не очень похож на моих солдат.

- Он шотландец.

- Вот как? Все страньше и страньше...

Между тем развязанный и немного очухавшийся пленник поднялся и я с удивлением узнал его.

- Джон Лермонт!?

- К вашим услугам, - немедленно отозвался тот и тоже узнал меня, - ваше королевское высочество, хотя, наверное, величество, вы я слышал стали королем в здешних местах.

- Точно, стал, а вы вообще как здесь оказались, дружище и кто эти люди в лагере?

- Это ваш полк sire.

- В каком смысле... в смысле, что они здесь делают?

- Э... видите ли ваше величество, после того как король Густав Адольф отозвал генерала Делагарди, военным губернатором Новгорода и главнокомандующим шведскими войсками стал граф Спаре. Не могу ничего сказать плохого, про сего доблестного, хотя и пожилого уже государственного мужа, но он, почему-то с самого начала невзлюбил ваш полк. Ваши люди всегда первыми поднимались в атаку и последними получали жалованье. Так что после того как они завоевали шведам почти всю Эстляндию, их осталась едва половина от прежнего состава и это не добавило им любви к шведской короне. Так что когда жалованье перестали платить вовсе и эти невыплаты продолжались целую зиму полковник Гротте под давлением своих офицеров и солдат не нашел ничего лучшего как повести полк к вам.

- Какую занимательную историю вы рассказали мне Джон. И что же много моих солдат уцелело.

- Боюсь не слишком, sire, я помню какую великолепную часть вы привели в Новгород, но от тех блестящих военных мало что осталось. Теперь в вашем полку едва ли восемь сотен пехоты и полторы кирассир

- Печально, но я думаю, что у меня будет еще возможность предъявить счет господину Спаре. - Скрипнул я зубами, вспомнив сколько сил пришлось положить на формирование своего полка. Немного успокоившись, я снова обратил внимание на шотландца, - Ну, хорошо, а что в моем полку делают шотландцы?

- Увы, я единственный шотландец среди них, так уж случилось что мне пришлось бежать из Новгорода после одного щекотливого дела...

- Ну, не скромничайте, дружище, выкладывайте что у вас случилось, дуэль?

- Увы, sire, меня оскорбил один негодяй и пришлось вызвать его на дуэль. К несчастью он оказался родственником губернатора и если бы я не сбежал, то после поединка меня ожидала бы виселица. Но поверьте, мне милорд, это была честная дуэль!

- Охотно верю, но как звали этого родственника господина Спаре?

- Юленшерна, Sire...

- Карл Юхан?

- Да...

- Сэр Джон вы мой кумир! Если вы убили этого негодяя то я навеки ваш должник!

- О, ваше величество, боюсь что я только ранил его, и я не рыцарь...

- Вздор! - решительно прервал я его, доставая шпагу, - преклоните колено сэр!

Обалдевший шотландец немедленно опустился на колено, и я на глазах немного обалдевших от этой церемонии приближенных, немедленно посвятил Лермонта в рыцари.

- Вставайте сэр Джон, вас ждут великие дела, - поприветствовал я новоиспеченного рыцаря и, наклонившись к его уху, тихонько спросил, - дружище, а вы не в курсе, граф Спаре один приехал или с супругой?

Утро в лагере у озера началось с переполоха - обнаружили пропажу шотландца. Поиски ничего не дали, к тому же пора было двигаться дальше и солдаты собираясь немного нервничали. Когда, наконец, закончив сборы, колонна начала движение произошла еще одна заминка. То там то сям перед мекленбуржцами стали появляться небольшие отряды казаков, гарцующих вдалеке, но не подходящих слишком близко. Пикинеры тут же выдвинулись вперед, ощетинившись от возможного нападения частоколом пик, а мушкетёры стали поспешно зажигать фитили. Наконец среди дикого вида всадников появились более привычные европейскому взору рейтары развернувшие мекленбургский штандарт. Озадаченный Гротте послал вперед несколько кирасир с офицером, узнать что происходит. Навстречу им сразу выехало несколько рейтар один из которых, приблизившись, спросил по-немецки:

- Кто вы такие и что здесь делаете?

- Мы солдаты его королевского высочества герцога Мекленбургского и идем к нему на службу, а кто вы такие?

- Клюге, неужели мы так сильно изменились? - Спросил я старшего офицера своего полка.

- Ваше высочество, господин фон Гершов? - изумленно воскликнул тот, - какое счастье что мы вас нашли!

- Ну, кто кого нашел, это еще вопрос, - усмехнулся я, - как дела дружище?

- О, мой герцог, теперь когда мы вместе надеюсь все будет хорошо! Если позволите я отправлю человека обрадовать гера Гротте, он немного нервничает после того как пропал один из наших людей.

- Вы про Лермонта? Сэр Джон покажитесь вашему приятелю.

- О, с гером Лермонтом все в порядке, это приятная новость. Сказать по правде давненько мы не получали приятных новостей. Все же надо сообщить оберсту, - с этими словами Клюге повернул коня и кинулся сам докладывать Гротте.

Пока мы ждали шотландец, немного помявшись, спросил:

- Sire, разрешите мне мои сомнения, я теперь рыцарь, а ваши люди обошлись со мной не слишком любезно когда захватывали... О, я нисколько их за это не осуждаю, они у вас на службе, однако если я не вызову их, не сочтут ли они это трусостью?

- О чем вы Лермонт?

- Видите ли, ваше величество, когда меня тащили, я едва не утонул...

- Расслабьтесь Джон это Россия! В этих краях вообще редко умирают своей смертью, вот увидите, вам здесь понравится.

Пока мы так беседовали, к нам подъехал полковник Гротте и уставился во все глаза, как будто не узнавая.

- Здравствуйте Хайнц, давненько не виделись.

- Черт бы меня побрал, если это не вы, мой герцог!

- Бери выше, старый разбойник, я теперь царь.

- О, ваше величество, прошу прощения! Когда то я нанялся со своей ротой к мальчишке-принцу и мне никак не привыкнуть к вашему бурному росту.

- Ты тоже Хайнц, теперь не капитан мушкетер.

- Верно, ваше величество, я не прогадал тогда когда поступил к вам на службу и служил вам ревностно и честно. Возьмете ли вновь к себе старого наемника?

- Отчего нет, но скажи почему ты ушел от моего брата Густава Адольфа?

- Я служу в наемниках всю жизнь, мой кайзер, и много что повидал. Всякое случалось за это время, в том числе и задержка жалованья. Но никогда и никто не относился к старому Гротте как к пустому месту, подобно этому напыщенному индюку Спаре. И знаете что, пусть меня осыпят золотом, но я не хочу служить такому ничтожеству после того как служил самому герцогу-страннику.

- Неплохо сказано для старого наемника! Только знаешь Хайнц, сейчас война и я не таскаю за собой столько серебра, чтобы заплатить целому полку.

- Я понимаю, мой кайзер, но большинство этих парней ваши подданные. Я думаю, они поверят в долг своему герцогу, хотя он бы он и стал русским царем.

- Стройте своих людей оберст, у нас чертова прорва дел!

Белая крепость, построенная когда-то смоленскими князьями, за свою историю не раз переходила из рук в руки, разорялась дотла и восстанавливалась заново. Сейчас она представляла собой обычное для Руси деревянное укрепление, бревенчатые клети которого были забиты землей и камнями. Гарнизоном в нем служили две роты наемников, шотландская и ирландская и две хоругви литовских шляхтичей. В принципе можно было и обойти эту крепость двигаясь дальше к Смоленску, но оставлять за спиной вражеский гарнизон не хотелось и я двинул свою маленькую армию на нее, рассчитывая застигнуть врага врасплох. По ходу движения конные разъезды казаков и рейтар захватывали и вели с собой всех встречных обывателей вне зависимости от пола и звания. Подозреваю что у моих дворян значительно увеличится количество холопов, однако других вариантов сохранить наш подход в тайне нет. Хотя нет, можно действовать как лисовчики без церемонии отправляя всех встречных в мир иной, но на это я пойти не могу. Мир вокруг и так слишком жесток, к тому же я собираюсь сделать эту землю своей. Не стоит ее разорять. Последний переход мы делали ночью, подкрадываясь к Белой, как волки к добыче.