Annotation

Главный посыл, который старается донести до читателя и слушателя Лариса Рубальская, – заговорить на радость, а если горе уже случилось, то помочь пережить и обрести душевное равновесие, а потом – и счастье. Ведь за плечами жизненный опыт и умение слышать людей! Задушевная искренность и честность стихотворений поэтессы принесли ей заслуженную популярность. В книгу включены и уже полюбившиеся стихотворения и песни, и совсем новые.

Лариса Рубальская

Зато…

Все сначала

Жизнь прожить

Я не помню

Там, на вираже

Похоже на любовь

Белая ворона

Посерединке августа

Растворимый кофе

Лесные пожары

В апельсиновом саду

Возраст любви

Голубой ангел

Давай поженимся!

В день, когда ты ушла

Исход

И стар, и млад

Зимний вечер

Кепочка

Милиция

Новый год

Ну что он смотрит?

Она была с глазами синими

Она любила бланманже

Отечество

Близкая весна

Последний бал

На сеновале

Арифметика простая

Боярышник

До свиданья

Бывает…

Хризантемы

Сезон любви

Курортный роман

Пой, цыганка

Всякое бывает

Кто сказал…

Застольная

Как никогда

Фея

Приходите, женихи!

Разлука для любви

Невеселая пора

Лунный сад

Синица

Отель «Шератон»

Старый трамвай

Время

Посланник добра

Сонет

Во все времена…

Олеша

Петр I

Венецианская серенада

Надежде Бабкиной

Любовь безответная

Пьеро и Арлекин

Ах, маэстро!

Место под солнцем

Новый бойфренд

Хочу! Хочу! Хочу!

Овен

Говорят, под Новый год…

Арине Крамер

Кинотавр

Эдуарду Успенскому

Позади печали

Вызов стюардессы

Капризная

Русь, спасибо тебе!

Судьба такая

Касабланка

Вальс хрустальных колокольчиков

Орешник

В первый раз

Вернулась грусть

Случайная связь

Закатный час

«Я вам пишу, моя любимая певица»

Доченька

На Покровке

Лебединое озеро

Охотница Диана

Куда ты денешься!

Лилии

Золотые шары

Танго утраченных грез

Транзит

Не надо, ой не надо

Вы никому давно не верите

До рассвета

Сбудется – не сбудется. Рассказы о любви

История первая. Примерка

История вторая. Безнадежная надежда

История третья. Таньки-Маньки, или суп с котом

История четвертая. Тихиус!

История пятая. Серые мышки

История шестая. Сбудется – не сбудется

История седьмая. Не в сезон, в начале марта…

История восьмая. Выигрыш

История девятая. Наводнение в Каракумах

История десятая. А был ли Билл?

Прошлогодний снег

По воле волн…

Безнадега

С той далекой ночи…

Прошлое

Осиновый огонь

Жемчужина

Я – как бабочка без крыльев

Бессонница

Обломанная ветка

Ночная фиалка

Огонь

Отпускаю

Фото

Богач

Иду по лезвию ножа

Я забыть тебя, наверно, не смогу

В полуденном саду

Жаль…

Мулатка-шоколадка

Мужская история

В Михайловском

Безумный аккордеон

Романовы

Полет

Золотая нить

Мона Лиза

Служебный роман

Кто сказал, что с годами…

Пародии для театра Винокура «Беби-бум»

Русская тема

Украинская тема. (Ты ж меня обманула)

Цыганская тема. (Спрячь за высоким забором)

Кавказская тема. (Черные глаза)

Еврейская тема. (Бамир биз ду шейн)

Азиатская тема

Итальянская тема. (Мама-Мария)

Китайская тема

Испанская тема. (Бэсамэ мучо)

Бэсамэ мучо

Африканская тема. (Кукарелла – хафа-на-на)

Африканка

Восточная Сибирь – Тихий океан

Марку Розовскому

Кобзон

Игорю Бабаеву

Гурченко

Басков и Волочкова

Офицерская жена

Не сыпь мне соль на рану

Танго «Элеонора»

Чайке

Через года

Шоколадный заяц

Случайный роман

Сургутский вальс

Свадебная

Мой Омск

Ночной ноктюрн

По стопочке накатим

Жизнь прожить

Дорогая

Девочки фабричные

Евгений Онегин

Белый заяц

Вираж

Деточки

Доноры

Легкая атлетика

Очередь за счастьем

Любимый, милый, дорогой

Я не верю своим глазам

Света-Светочка-Светлана

Кучер

Не хочешь, как хочешь…

Лунное затменье

Наважденье

Шаль цветастая

Я сумею забыть…

Лариса Рубальская
Случайный роман

Зато…

Я знаю одно волшебное слово
И поделиться им с вами готова.
Помните, в детстве подружка дразнит
Куколкой новой в платьице красном?
И это ваше сердечко ранит,
И вы расстроены этим ужасно.
И на глазах предательски слезы,
Но вы говорите вполне серьезно:
– Зато у меня от кота царапина,
За то, что отнимала перчатку папину.
Ну а подружка в ответ: – Зато
Я завтра выйду в новом пальто
И даже в кино пройду без билета.
А вы: – Зато кончается лето.
Она – Зато. Зато – вы снова.
Вот это и есть волшебное слово.
По-разному жизнь сложиться может.
Но слово ЗАТО вам всегда поможет.
Примеры долго искать не надо.
Вот вы обернитесь на тех, кто рядом.
Одна некрасива, зато умна.
Другая красива, зато одна.
Зато у нее никаких забот.
Живет, как хочет. Для себя живет.
Зато в день рожденья и в Новый год
Никто ей цветочки не принесет.
Зато без цветов мыть не надо вазу,
А то маникюр весь облезет сразу.
Другая, которая некрасивая,
С мужем живет, такая счастливая!
Зато он все время приходит поздно
И говорит – ревновать несерьезно.
Зато она всем-всем обеспечена,
Но сердце ноет, как зуб недолеченный.
Зато гордится она сыночком,
Хотя на венах заметила точки
И шрамы какие-то незнакомые,
Как будто покусали его насекомые.
Зато он в школе хорошо успевает.
Но она недоброе подозревает.
Зато сын с отцом своим очень дружит —
Сядут вдвоем, и никто им не нужен.
Зато она с книжкой прилечь может.
Зато все равно внутри что-то гложет.
Зато на работе у нее все прекрасно.
Зато она там устает ужасно.
Красивой подружке завидует очень,
Что та свободна, как птичка певчая.
Зато красивая плачет ночью,
Что в жизни счастье так и не встречено.
А ей так хочется кого-то обнять.
Зато не надо ей рано вставать,
И телефонный звонок не разбудит.
Зато уже скоро лето будет,
А ехать в отпуск ей просто не с кем.
Зато тут сюжет меняется резко.
Она на море все-таки едет,
И это не отпуск, а путь к победе.
Да-да, он увидел ее на пляже,
И тут не прошло еще часа даже,
Когда стало ясно, что чудо свершилось
И одиночество отложилось.
Зато это чудо, красавец писаный,
Живет на свете, нигде не прописанный.
Зато у нее квартира большая,
И этот вопрос очень просто решаем.
Зато прогулки ночами звездными
И планы на будущее серьезные.
Подумаешь, что она только деньги тратит.
Зато отпускных на двоих ей хватит.
А та, красивая, замужняя – помните?
К тетке в деревню едет в поезде.
Лето, отпуск, в городе жарко,
А у мужа как раз на работе запарка,
Переговоры важные очень,
И семинар две недели в Сочи.
И он отъехать с женой не может.
Сыночек, скрывая следы на коже,
Где-то торчит у друга на даче,
И эта, красивая, в поезде плачет.
Что-то не так, оба врут, это ясно.
Зато не возникнет красавец опасный,
Который поселится у некрасивой,
И будет она две недели счастливой.
Потом исчезнет и прихватит шубу,
Кулон, сережки и два колечка.
И жизнь за горло так хватит грубо,
Железной хваткой сожмет сердечко.
Она не один прорыдает вечер,
Зато время боль потихоньку излечит.
Черт с этой шубой, все к лучшему даже.
Она постепенно денег отложит,
Курточку купит на распродаже
И будет выглядеть даже моложе.
Зато подонка накажет небо,
Чтоб больше таким он подонком не был.
Он за подонство свое поплатится.
Зато как к лицу ей новое платьице.
И вообще, ей одной хорошо.
Эх, жаль, в день рожденья никто не пришел!
Мне лично тоже есть чем поделиться,
Не так все в жизни сложилось, как хочется.
Зато смотрю я на ваши лица
И забываю про одиночество…

Все сначала

Она подошла ко мне на автобусной остановке, посмотрела внимательно, потом вдруг протянула руку, дернула меня за волосы и печально так сказала: «Ну вот и проспорила».

Хотя я про себя ничего такого особенного не воображала, но все же глупо было бы не отреагировать: «Девушка, почему вы так странно себя повели – подошли к незнакомому человеку, за волосы дернули? Как это понимать?»

А она: «Ой, Ларис, я что-то не подумала, вы так часто по телику, ну совсем своя. А у нас девчонки на работе поспорили – кто говорит, что у вас парик, потому что свои волосы так не лежат, а кто – что просто вы укладку каждый день делаете. Ну я из тех, кто про парик думает. Выходит, мы торт проиграли… Меня Света зовут.

Напишите вот тут что-нибудь, а то девчонки не поверят, что я вас так, на остановке, встретила. Мы думаем, что такие, как вы, только на машинах крутых ездят. Надо же, мне как повезло!»

Пока Света тараторила, я ее разглядывала. У меня вообще привычка такая – разглядывать, расспрашивать. Причем, задавая вопрос, я уже примерно знаю ответ. И почти никогда не ошибаюсь. Наверно, из-за большого жизненного опыта. Сразу вижу – одинока ли, сколько лет (как бы ни была накрашена), откуда приехала – по речи слышу. Одним словом, могу цыганкой наряжаться и промышлять гаданием. Свете было лет двадцать восемь, но выглядела она помоложе. Я разглядела в ней неудачное недолгое первое замужество, после которого последовал роман с женатым мужчиной, недавно закончившийся и до конца еще не отболевший. Еще угадывалось, что не все потеряно и скоро появится новая любовь, в которую Света пока еще не верит.

Мне захотелось проверить свои догадки, и я, сама не знаю почему, позвала ее выпить по чашечке кофе в кофейне неподалеку. Света смутилась, но минут через двадцать мы уже сидели друг против друга и болтали, как старые подружки.

Переворачивать кофейную чашечку, чтоб погадать на гуще, Свете не пришлось, потому что я так точно описала ее прошлое, что в предсказания на будущее она тут же поверила.

На мой концерт Света привела всех своих девчонок, которые тогда на торт поспорили. И они все смеялись, когда после концерта пришли ко мне в гримерку, а я ждала их, напялив специально принесенный парик. Торт уже был нарезан, чай разлит по чашкам. Выходило, что никто не проспорил – и свои волосы лежат хорошо, и парик к лицу.

Они все его по очереди померили и взяли потом на память – мои новые подружки, пять аварийных девчонок, уже переживших, уже настрадавшихся, ожидающих и надеющихся. На прощание я им сказала: «Главное, дождаться мая. А потом само покатит».

Света иногда звонит мне, и я знаю, что УЗИ показало, что у нее будет мальчик, что токсикоз очень измучил и Игорь за нее и будущего сына очень волнуется. Конечно, хорошо, что сынок, а если б девочка была, она бы назвала ее Лариской. Правда, имя сейчас не модное, но ведь это все я ей напророчила, и все сбылось.

Таких историй я могла бы рассказать очень много, и все они были бы со счастливым концом, потому что я хочу вам напророчить радость.

А плохое, и даже очень страшное, бывает в каждой жизни. И никуда от этого не денешься. Но мне-то зачем об этом писать?!

Предупреждаю всех сразу – не будет ни в рассказах моих, ни в стихах ни смертей, ни убийств, ни наркоманов, ни алкоголиков. И воров тоже не будет, и детей никто в доме ребенка не оставит, и друга не предаст.

Правда, разведенки попадаться будут, мужики-паразиты, соседки вредные. Вот и все. Ничего интересного. Но я хочу, чтоб именно так и было. А я просто так ничего не говорю. Про Свету помните? Вот так.

Жизнь прожить

Не закажешь судьбу, не закажешь,
Что должно было сбыться, сбылось.
И словами всего не расскажешь,
Что мне в жизни прожить довелось.

Что мне в юности снилось ночами,
Что ночами мне снится сейчас,
Отчего весел я и печален, —
Это грустный и долгий рассказ.

Я листаю былого страницы,
Все там – дружба, потери, любовь.
Не остаться тем дням, не забыться,
Не вернуться прошедшему вновь.

Пусть мне ветер волос не взъерошит,
И серьезен за здравье мой тост,
Жизнь до срока мне крылья не сложит,
А до срока еще, как до звезд.

А жизнь прожить, а жизнь прожить —
Не поле перейти.

Судьба шептала мне: – Держись!
Кричала: – Отойди!
Судьба меня бросала вверх
И сбрасывала вниз,
Но жить, боясь всего и всех, —
Какая ж это жизнь!!!

Я не помню

Я не помню, сколько осеней назад
Падал под ноги наш первый листопад,
Ты на краешке сгорающего дня
Целовал меня.

Я не помню, сколько зим с тех пор прошло,
Напролет всю ночь за окнами мело,
Ты тогда руками, полными огня,
Согревал меня.

Не забыть былого, не вернуть,
Я одна иду в обратный путь,
Я бреду на забытый свет
Тех далеких, прошедших лет.

Не забыть былого, не вернуть,
Обещаю, что когда-нибудь
Свет забытый я погашу
И тебя отпущу.

Я не помню, я забыла голос твой,
Торопливый звук шагов по мостовой,
Я живу, тебя нисколько не виня,
Ты забыл меня.

Я не помню, но зачем тогда, скажи,
Снова лист осенний так в руке дрожит,
Ветер памяти принес мне на крыле
Мысли о тебе.

Там, на вираже

Я боюсь оглянуться назад,
Там ты южный, я северный полюс.
Видеть твой обжигающий взгляд,
Слышать твой остужающий голос.

Вспоминать я боюсь и забыть
Ночь в холодном, заброшенном доме.
Нам с тобою там больше не быть,
Так зачем я, скажи, это помню?

Там, на вираже,
Ты, как в гонках сложных,
В яростном броске
Мчишь на красный свет.
И в моей душе
Так неосторожно,
Словно на песке,
Оставляешь след.

Я боюсь оглянуться назад,
Снова быть отрешенной и грешной.
Облетает цветущий наш сад,
В зимний сон погружаясь неспешно.

Будут дни холодней и темней,
Мне однажды покажется, может,
Что ты тоже грустишь обо мне
И ту ночь вспоминаешь ты тоже.

Я боюсь, что накатит волной
То, что мне пережитым казалось,
И тебя там не будет со мной,
Только грусть где-то в сердце осталась.

Грусть пройдет, так бывало не раз,
Вспоминать тебя буду без боли.
Только это потом, а сейчас
Сердце бьется, как птица в неволе.

Похоже на любовь

Вдали от ветров вьюжных
В краях приморских южных
На опустевшем пляже
Мы встретились с тобой.
Шептала ты: – Не надо!
Но выдавала взглядом,
Что это очень даже
Похоже на любовь.

Нас опьянил с тобою
Южных цветов дурман.
Был так похож с любовью
Легкий ночной роман.

Летели дни, как птицы,
Листали мы страницы,
И был сюжет не сложным,
Понятным с первых слов.
Но как-то раз однажды
С другим пришла на пляж ты,
И это было тоже
Похоже на любовь.

И было все прекрасно,
Пока не стало ясно,
Что к этой новой роли
Я просто не готов.

Смотрела ты печально,
А я сказал прощально,
Что это было только
Похоже на любовь.

Белая ворона

В обычное время настала весна.
Весна – это время влюбленных.
Росла у дороги простая сосна,
На ней поселились вороны.

И что тут такого? Сосна, как сосна,
Вороны – обычное дело.
Но в стае обычной ворона одна
Была, представляете, белой.

Без белой вороны, скажите мне, кто
Заметил бы серую стаю?
А с неба струился весенний поток,
И снег, представляете, таял!

Посерединке августа

Ты повесил на гвоздь
Бескозырочку белую,
Бросил ты якоря
У моих берегов.

Я теперь не пойму,
Что такого я сделала,
Что уплыл твой корабль
И исчезла любовь.

Посерединке августа
На берегу осталась я.
А ты увел свой парусник
За дальние моря.

Не вспоминай, пожалуйста,
Про серединку августа,
Когда зашкалит градусник
В начале января.

Я забыть не могу
Ту походочку плавную,
Волны сильных штормов
В глубине синих глаз.

Я сейчас поняла,
Что любовь – это главное,
Только жаль, что она
Не сложилась у нас.

Посерединке августа
На берегу осталась я.
А ты увел свой парусник
За дальние моря.

Не вспоминай, пожалуйста,
Про серединку августа,
Когда зашкалит градусник
В начале января.

Я на фото смотрю
И роняю слезиночки.
Сколько ласковых слов
Ты сказал мне тогда.

Ненаглядной назвал
И своей половиночкой,
Поматросил меня
И забыл навсегда.

Растворимый кофе

Сегодня что-то грустно мне,
А к грусти не привыкла я.
Включу негромко музыку
И сигаретку выкурю.

Хоть было все неправдою,
Что ты наговорил,
Но все равно я радуюсь,
Что ты со мною был.

Хоть ты не настоящий,
Как растворимый кофе,
Но действуешь бодряще,
В любви ты суперпрофи.

Считаю жизнь пропащей,
Когда мы врозь, любимый,
Хоть ты не настоящий,
Как кофе растворимый.

Ты не оставил адреса,
Мой сладкий, засекреченный.
Тебя искать отправлюсь я
Сегодня поздним вечером.

У кофе растворимого
Неповторимый вкус.
Тебя найду, любимый, я
И тут же растворюсь.

Лесные пожары

Солнце отпылало жарким шаром
И сгорело где-то в вышине.
Те лесные давние пожары
Снова искрой вспыхнули во мне.

Что со мной случилось, кто мне скажет?
В сердце тлеет серая зола.
Может, я на том пожаре страшном
Жив остался, но сгорел дотла?

Лесные пожары,
Лесные пожары,
Мне снятся и снятся
Ночные кошмары.
Сгорели осины,
Обуглились ели,
В стихии всесильной
Лишь мы уцелели.

На рассвете мы с тобой проснемся,
Ты не плачь, любимая моя.
Никогда мы больше не вернемся
В эти опаленные края.

Только кто пожары в нас потушит?
Мы навек остались в тех лесах.
Искрами взлетают наши души,
Догорая в темных небесах.

В апельсиновом саду

(Моя поздняя радость)

Город мой заснежен,
Я в нем одинок.
Слышу в снах я грешных
Шепот волн у ног.
Остров в океане,
Замок из песка,
Ты мне так близка,
Моя поздняя радость.

Тот день был солнцем переполнен,
И разбивались в брызги волны,
В том апельсиновом саду
В растаявшем году.
А мне не верится, что где-то
Прошло, сгорело наше лето,
В том апельсиновом саду
В растаявшем году.

(Но это лето не забылось,
Лишь в уголок души забилось
В том апельсиновом саду
В растаявшем году.)

На часах песочных
Прежних дней отсчет,
Серебристой точкой
Тает самолет.

Унесла наш замок
Времени волна,
Только в зимних снах
Моя поздняя радость.

Возраст любви

Третий день за окном
Ветер листья кружит,
А со мною третий день девочки не дружат.
Как мне им объяснить,
Что со мной случилось,
Что я первая из них в мальчика влюбилась.

Возраст любви, и Амур-пострел
Тут как тут,
Рядышком.
Возраст любви, и одна из стрел
В сердце попала вдруг.
Возраст любви, он ко всем придет,
Разве с ним справишься?
Возраст любви не обойдет и моих подруг.

Если я расскажу,
Что мне ночью снится,
То девчонки на меня перестанут злиться.
А пока мой секрет
Пусть секретом будет,
А девчонки за спиной пусть жужжат-судят.

Голубой ангел

Когда насмешницей-судьбой
Я опечален безнадежно,
Мой нежный ангел голубой,
Явись ко мне в мой сон тревожный.

Явись, крылом меня коснись,
Чтоб сердца струны зазвучали.
Не торопись обратно ввысь,
Не оставляй меня в печали.

Не оставляй меня в тиши,
Согрей меня своим дыханьем,
В пустынный сад моей души
Опять придут воспоминанья.

И, очарован ворожбой,
Я быть хочу твоею тенью.
Мой нежный ангел голубой,
Мое желанное виденье.

Давай поженимся!

В черных лужах листья кружит
Вечер мокрый во дворе.
Вышло так, что все подружки
Вышли замуж в сентябре.

Говорят они при встрече
Слово новое – семья.
Но одна в осенний вечер
Под дождем гуляю я.

Я вижу свет в твоем окне,
Ты руки тянешь не ко мне,
Не для меня зажег свечу,
А я ведь тоже так хочу.
Хочу, чтоб ты других забыл,
Хочу, чтоб ты меня любил,
Хочу, чтоб мне сказал слова:
Давай поженимся, давай!

У меня на сердце рана
По ночам огнем горит.
В восемнадцать замуж рано —
Так мне мама говорит.

Сохнут слезы на подушке,
Снова ночь прошла без сна.
Вышли замуж все подружки,
Только я хожу одна.

В день, когда ты ушла

В день, когда ты ушла,
Снег засыпал дорогу у дома,
По которой могла
Ты еще возвратиться назад.
В день, когда ты ушла,
Стало все по-другому.
Намело седины
В золотой облетающий сад.

В день, когда ты ушла,
Еще долго шаги раздавались.
Это эхо твое
Не хотело мой дом покидать.
В день, когда ты ушла,
Твое имя осталось
Среди горьких рябин
В облетевшем саду зимовать.

В день, когда ты ушла,
От меня улетела синица.
Я ловил журавля,
А синицу не смог удержать.
День, когда ты ушла,
Больше не повторится.
Снег метет за окном,
И от холода ветки дрожат.

Исход

Солнце жгучим шаром
Нестерпимым жаром
В небе полыхало,
Землю обжигало.
Землю обжигало.
По пескам сыпучим,
Жаждою измучен,
Босиком, в лохмотьях,
Шел народ к свободе.

Шолом, уставший,
Шолом, страдавший,
Не потерявший лучшее, народ.
Живи спокойно,
Живи достойно
И знай – не может вечным
быть исход.

Кто судьбу пророчит?
Дни сменяли ночи.
К ночи жар остынет,
Нет конца пустыне.
Впереди идущий
Знал сердца и души.
Вел и вел народ он
От рабов к свободе.

Шолом, уставший,
Шолом, страдавший,
Не потерявший лучшее, народ.
Живи спокойно,
Живи достойно
И знай – не может вечным
быть исход.

Под звездою желтой
Сколько лет прошел ты?
Мой народ печальный
И многострадальный.
И смывало горе
Мраморное море.
Ты пришел в желанный
Край обетованный.

И стар, и млад

В небе вечернем зажжется звезда,
Свет свой подарит вселенной.
Прямо с афиши, волнуясь всегда,
Звезды выходят на сцену.

Кто-то в кулисах замрет не дыша,
Смотрит восторженным взглядом.
Через секунду он сделает шаг
И со звездой встанет рядом.

И стар и млад, и стар и млад,
Имен известных звездопад
И начинающий талант,
И каждый здесь друг другу рад.
Ударь по струнам, музыкант,
Пусть струны радостно звучат,
И каждый здесь друг другу рад —
И стар и млад.

Если ты стар и от славы устал,
Если ты сыт и не беден,
Тем помоги, кто выходит на старт,
Чтобы пробиться к победе.

Если ты млад, если в сердце азарт,
Если к успеху стремишься,
Смело бери этот первый свой старт
И в суперстар превратишься.

Зимний вечер

Фонари качают свет над улицей,
Снежный вечер путает следы.
Что гадать на «сбудется – не сбудется»?
Ведь, как будет, знаешь только ты.

Дотронься теплыми ладонями,
Согрей меня среди зимы.
Друг другу мы не посторонние,
Друг другу не чужие мы.

На стекле мороз рисует кружево,
Сердце так устало без любви.
Ты забудь обиды все ненужные
И меня, как раньше, позови.

Дотронься теплыми ладонями,
Согрей меня среди зимы.
Друг другу мы не посторонние,
Друг другу не чужие мы.

Посмотри в окно свое морозное
И прочтешь на выпавшем снегу:
Приходи, ведь все вернуть не поздно нам,
Без тебя я просто не могу.

Кепочка

Говорила мне в юности девочка,
Так задумчиво глядя в окно,
Что моя хулиганская кепочка
Не дает ей покоя давно.

Что она совершенно не учится
И зачет не сдала до сих пор,
Что ее заставляет так мучиться
Легкомысленный этот убор.

Ах, кепочка ты, кепочка,
Да нет тебе цены.
У нас в России в кепочках
Гуляют пацаны.
Ах, кепочка ты, кепочка,
Фасончик высший класс.
Носите, люди, кепочки.
Кто в кепках, тот за нас!

Мне хотелось ответить ей: деточка,
Ты подумай немножко сама.
Ведь моя залихватская кепочка
Уже стольких сводила с ума!

Но на тополе хрустнула веточка,
Белый цвет полетел по двору,
И я снял перед девочкой кепочку
И надел ее только к утру.

Милиция

Я живу, закон не нарушая,
На машине лихо не рулю.
Отчего же я, сама не знаю,
Милиционеров так люблю?

Впрочем, что искать в любви причины?
Объясненья будут так просты:
Просто первоклассные мужчины —
Наши драгоценные менты.

Эх, как жаль, что мне давно не двадцать,
Видно всем, что я не на диете.
Не к лицу, не к возрасту влюбляться.
Почему же сны мне снятся эти?

Мне в миллионера бы влюбиться
Иль в звезду эстрадную, к примеру.
Пусть миллионер другим приснится.
Вижу я во сне милиционера.

Снится мне высокий, синеглазый,
Или небольшой, но с карим взглядом.
Даже лысый снился мне три раза.
Все они – ребята то, что надо.

За бандитом, совершившим кражу,
Гнались мы по улицам столичным.
Дал померить мне фуражку даже
Милицейский дядька симпатичный.

Несмотря на шутки, анекдоты,
И не очень добрые подчас,
На плечах милиции забота,
Чтоб была спокойной жизнь у нас.

Женщины в погонах милицейских,
Хоть и строги, очень хороши.
На полях парижских – Елисейских
Нет прекрасней, сколько ни ищи.

Мы, конечно, часто забываем
Говорить вам добрые слова,
А случись чего, мы набираем
Номер ваш спасительный – 02.

Милицейский праздник самый важный.
И концерты лучшие – для вас,
Потому что понимает каждый,
Что вы в жизни значите для нас.

Я желаю вам поменьше риска
И спокойных взглядов, как сейчас.
Чтоб стоял на страже ваших жизней
Светлый ангел, охраняя вас.

Чтоб вы всех преступников схватили
И настал покой у нас в стране.
И чтоб денег больше вам платили,
Вы достойны этого вполне.

А себе желаю снов обычных,
Чтоб опять пригрезился во сне
Милицейский дядька симпатичный
И свою фуражку мерил мне.

Новый год

Торопятся стрелки по кругу,
Готовятся к смене веков.
Давайте же скажем побольше друг другу
Хороших и радостных слов.

Считает минуты планета,
Наметив компьютерный сбой.
И кружится снег над частичкою света,
Где мы проживаем с тобой.

Разливайтесь, шампанского реки,
К нам другие идут времена.
С Новым годом, страна,
С Новым веком, страна,
С Новым тысячелетьем, страна!

Разливайтесь, шампанского реки,
Пьем за радость и счастье до дна!
С Новым годом, страна,
С Новым веком, страна,
С Новым тысячелетьем, страна!

Дней радостных, горьких и разных
Нам строит судьба этажи.
Но, как бы там ни было, все это праздник
С прекрасным названием – жизнь.

Другая эпоха у двери.
Ну что ж, раз пришла, проходи!
Мы в прошлом оставим плохое, поверив,
Что лучшее ждет впереди.

Разливайтесь, шампанского реки,
К нам другие идут времена.
С Новым годом, страна,
С Новым веком, страна,
С Новым тысячелетьем, страна!

Разливайтесь, шампанского реки,
Пьем за радость и счастье до дна!
С Новым годом, страна,
С Новым веком, страна,
С Новым тысячелетьем, страна!

Пускай в двадцать первом столетье
Над злом побеждает добро.
Пусть кто-то отыщет любовь в Интернете,
А кто-то, как раньше, в метро.

Двадцатый, пора нам прощаться,
Мы будем тебя вспоминать.
Но замерли стрелки, часы бьют двенадцать,
Пора новый век начинать!

Ну что он смотрит?

Он жил в высотке на последнем этаже,
Он мне плеснул глоток шампанского в фужер.
На белых стенах кабинета
Портреты женщин неодетых,
И я сама уже почти что неглиже.

Ну что он смотрит сверху вниз,
Исполню я его каприз,
Он птица важная – я вижу по полету.
А я не то что влюблена
И от шампанского пьяна,
А просто так – сопротивляться неохота.

Печальный опыт я имела столько раз!
Вот на часы он должен посмотреть сейчас.
Зевнет и скажет: время – деньги,
Пойдем, хорош глазеть на стены,
И холодком плеснет из светло-серых глаз.

Ну что он смотрит сверху вниз,
Исполню я его каприз,
Он птица важная – я вижу по полету.
А я не то что влюблена
И от шампанского пьяна,
А просто так – сопротивляться неохота.

Он жил в высотке на последнем этаже,
Он так запутал мной придуманный сюжет,
И поняла я, что пропала,
В высотный плен навек попала,
И сам он тоже не торопится уже.

Она была с глазами синими

Она была с глазами синими,
Почти под цвет морской воды.
Благоухая апельсинами,
Цвели приморские сады.

Моя душа взрывалась гимнами,
И белый ангел пролетал.
Она была с глазами синими,
Я о такой всю жизнь мечтал.

Я шептал ей: дорогая,
Не могу я жить без вас.
Я шептал ей: пропадаю
В синих брызгах ваших глаз.
Мы стояли у причала,
Пароход вдали гудел.
Я шептал, она молчала,
Так весь отпуск пролетел.

Окутан дом мой снами синими,
Ведь все кончается, увы.
Исчезла та, с глазами синими,
Предмет моей морской любви.

Мы, мужики, должны быть сильными,
И сам я бросил не одну.
Но, вспомнив ту, с глазами синими,
Слезу невольную смахну.

Она любила бланманже

Она любила бланманже,
Она читала Беранже,
И были все ее движе…
Ужасно грациозны.
Ее увидев неглиже,
Сказал я только – надо же!
И полюбил ее уже
Теперь совсем серьезно.

В ее глазах был скрыт тайник,
В ее словах журчал родник,
Но разговор у нас возник
Про наши отношенья.
Она устроила вдруг крик,
И я, конечно, сразу сник,
Похож стал на пиратский бриг
На краешке крушенья.

Идя по лезвию ножа,
Стоп-кран я вовремя нажал.
Я был услужливей пажа,
Распахивая двери.

Пока ее я провожал,
По пудре от мадам Роша
Текли остатки миража —
Я им уже не верю.

Отечество

В дни удачи и в трудные годы
Мысль одна согревает меня —
Что мы все из Отечества родом,
По Отечеству, значит, родня.

Сердцем чувствовал, где бы я ни был
И куда б меня жизнь ни вела, —
Над Отечеством хмурое небо
Мне дороже чужого тепла.

Живи, Отечество, живи,
Клянусь тебе в моей любви,
И как бы ни было в судьбе,
Клянусь я верным быть тебе.
Прости мне громкие слова,
Пока душа моя жива,
Клянусь тебе в моей любви,
Живи, Отечество, живи!!!

Прилетят к нам и теплые ветры,
К нам дотянутся солнца лучи,
И в потоке весеннего света
Побегут из-под снега ручьи.

Пусть пускает кораблики мальчик,
Он поймет, когда будет большой, —
У него есть Отечество, значит,
Он на этой земле не чужой.

Близкая весна

Вечер синий, одинокий,
Близкая весна.
Путь привычный, недалекий,
Я иду одна.

А могло все быть иначе,
Чья же в том вина?
На краю сосульки плачет
Близкая весна.

Я в троллейбусе пустынном
Сяду у окна.
Тонким льдом на лужах стынет
Близкая весна.

В море грусти закипает
Новая волна.
Что ж она не закипает,
Близкая весна?!

Последний бал

Тронь, скрипач, смычком струну.
Звук разбудит тишину,
И грянет бал ночной,
Летящий и шальной.
К нам звезда летит в ночи,
Эта ночь нас разлучит,
С тобой в последний раз
Танцуем мы сейчас.

Ах, ночка, чаро-чародейка, не спеши,
К рассвету не спеши.
Разлука, мука и злодейка, боль души,
Разлука, боль души.

Все растает, как мираж,
И последний танец наш,
И скрипок нежный звук,
И нежность глаз и рук.
Будь что будет – все судьба.
Ты ночной запомни бал.
В шатре ночных огней
Ты даришь танец мне.

На сеновале

Мы с тобой на сеновале
В небе звездочки считали,
И летели с неба звезды,
Сеновал поджечь грозя.
Мы с тобой на сеновале
Два желанья загадали
И узнали слишком поздно,
Что загадывать нельзя.

Стороной пролетели тучи,
Стороной прошумели ливни,
Стороной прогремели грозы,
Нам дождиночки ни одной.
Может, все бы сложилось лучше,
Может, были бы мы счастливей,
Если б в небе июльском звезды
Не летели бы стороной.

Мы с тобой на сеновале
Вспоминали, горевали
И слова к хорошей песне
Все придумать не могли.
Мы с тобой на сеновале
Даже не подозревали,
Что о пламя звезд летящих
Мы сердца не подожгли.

Арифметика простая

Я к тебе дорогу знаю,
Но идти не тороплюсь.
Все сижу да вычисляю —
Где твой минус, где твой плюс.
Снова вишня расцветает,
Белый май кипит в саду.
Арифметика простая,
Да ответа не найду.

Плюс на минус – будет минус,
Минус к плюсу – будет плюс.
Я б к тебе поторопилась,
Да боюсь, что ошибусь.

Всем суббота с воскресеньем,
У меня одни дела.
В вычитанье и сложенье
Я все время провела.
В синем небе птичьи стаи,
Ветер кружит вишни цвет.
Арифметика простая,
Да не сходится ответ.

Плюс на минус – будет минус,
Минус к плюсу – будет плюс.
Я б к тебе поторопилась,
Да боюсь, что ошибусь.

Небо тучами покрылось,
Дождь грозит: вот-вот прольюсь.
Ты во мне заметил минус,
Зачеркнув при этом плюс.
Ты ребром вопрос поставил:
Мол, душою не криви.
Арифметика простая
Не годится для любви.

Боярышник

Боярин и боярыня под липой пили чай.
А юная боярышня идет, в глазах печаль.
И рвет цветы рассеянно
С куста по одному.
Заметно, что рассержена,
Неясно – почему?

Боярышник цветет,
Ему цвести пора.
И суженого ждет
Боярышня с утра.
На щеках румяный цвет,
Восемнадцать жарких лет.
Сердито ждет,
А он все не идет.

Коса с годами таяла,
Сад грезил о следах.
Надежда не оставила
Боярышню в годах.
Настало утро вешнее,
Как много лет назад.
Окно не занавешено,
В окне сердитый взгляд.

Боярышник цветет,
Ему цвести пора.
И суженого ждет
Боярышня с утра.
Уж давно пора прийти —
Два годка до тридцати.
Сердито ждет,
А он все не идет.

Колючками топорщится
Боярышника куст.
Она сердито морщится,
А сад, как прежде, пуст.
«Не злись, – твердят подружки ей, —
Тогда пройдет печаль».

Боярышник цветет,
Ему цвести пора.
И суженого ждет
Боярышня с утра.
На щеках румяный цвет,
Не узнаешь, сколько лет.
С улыбкой ждет,
И суженый идет.

До свиданья

До свиданья, до свиданья,
Все кончается.
До свиданья, до свиданья,
Мы прощаемся.
Чтоб опять
Встречи ждать,
И сердца любви полны.
Как не хочется прощаться,
Но по кругу стрелки мчатся,
Пусть сегодня вам приснятся
Только радостные сны.

До свиданья, до свиданья,
Новый день придет.
До свиданья, до свиданья,
Пусть вас радость ждет.
Пробил час,
Мы сейчас
Разойдемся по домам.
Нам важней любой награды,
Чтоб теплели ваши взгляды.
Пусть живет удача рядом
И заглядывает к вам.

До свиданья. До свиданья,
На прощание
До свиданья, до свиданья,
Вам желаем мы
Добрых дней,
И ночей,
И счастливых долгих лет.
Чтобы вы спокойно жили,
Чтобы вас всегда любили,
И чтоб ангелы кружили,
Охраняя вас от бед.

Бывает…

Все в жизни бывает, и все может быть,
Из нас только пленник в ней каждый.
И главное – просто кого-то любить,
А все остальное неважно.

И попробуй угадай,
И гадать не стоит,
Свет зеленый – проходи,
Красный свет – замри!
Потому что каждый день
Что-то происходит,
И прекрасна эта жизнь,
Что ни говори!

Зимою мы ждем наступленья весны,
Нам лета весной не хватает.
Бывает, сбываются вещие сны,
Не сбывшись, уходят, бывает.

И кружится жизни незримая нить,
Судьбою ее называют.
И нам не дано ничего изменить,
Бывает, бывает, бывает…

Хризантемы

Бледный лучик света
На подушке замер.
Твоего букета
Я коснусь губами.

В хризантемах белых
Горький привкус боли.
Что же, милый, сделал
Ты с моей любовью?

Хризантемы
Знак измены, знак печали,
Нас (они) венчали, нас и разлучали.
Нас венчали, нас и разлучали.

Хризантемы, эти хризантемы,
Горек, как горек вкус измены,
Осыпает ветреная осень
Золото моей любви,
Золото твоей любви.

Я сама не знаю,
Что мне делать, милый.
Все понять смогла я,
А простить не в силах.

Разве это важно? —
Хризантемы вянут.
Ты поймешь однажды,
Кто из нас обманут.

Сезон любви

А ночь такая лунная была,
Рука твоя, как лодочка, плыла,
А я была рекой
Под этою рукой
И лодку по течению гнала.

А лодочка качнулась на волне,
И что-то ты шептал такое мне,
Я слушала слова,
Кружилась голова,
И ползали мурашки по спине.

Ту ночь назад не вернуть.
Не вспоминай и забудь.
Он так недолог был, увы,
Сезон любви.

А часики натикали рассвет,
И больше ни реки, ни лодки нет,
Грустит пустой причал,
Где ты чуть-чуть скучал,
Когда на мой вопрос искал ответ.

Сезон любви был в ночь одну длиной,
Теперь в реке любви мне плыть одной.
А лодочка-рука
Уже так далека,
Ах, что же она сделала со мной!

Я тобою отравилась,
Милый мой, тогда,
Приплыви в ночь любви
Опять ко мне сюда-да-да!

Курортный роман

Там, в кипарисовой аллее,
Закат украсил летний зной.
Вы, о любви слова жалея,
Молчите пристально со мной.

Во взгляде вашем знак вопроса,
Шаги по гравию шуршат.
И прилетают альбатросы
Молчанье наше нарушать.

Сидеть в тени за чашкой кофе
Хоть вечность с вами я хочу.
У вас такой прекрасный профиль,
А про анфас я промолчу.

Страницы наших биографий
Зальет недолгий солнца свет.
Пейзаж курортных фотографий
С годами так теряет цвет…

И, может, я пишу напрасно
На оборотной стороне —
Я – третий справа в майке красной.
Не забывайте обо мне!

Пой, цыганка

Бей, цыганка, в звонкий бубен, карты разложи,
Звезды осыпаются с небес.
Затяни, цыганка, песню,
Табор разбуди.
Что со мною завтра будет, правду расскажи
И на мой трефовый интерес
Дай надежду, слезы отведи.

Пой, цыганка, и в танце кружи,
С неба звезды лови.
Нагадай мне и наворожи,
Что дождусь и я своей любви.
Пой, пой, пой и кружи,
Мне гадай-ворожи.

На гитаре вздрогнут струны под твоей рукой,
Темные глаза полны огня.
Ночь плывет крестовой масти,
У тебя в руках судьба моя.
Нашепчи мне слов безумных, душу успокой
И скажи, что любит он меня,
Обещай, цыганка, счастья,
В эту ночь тебе поверю я.

Всякое бывает

Не смотри так строго,
Я себя виновной не считаю,
Всякое бывает,
Всякое случалось и у нас.
Ни к чему упреки,
Кто тебе сказал, что я святая,
Я попала в плен
Незнакомых глаз.

Всякое бывает,
В нашей жизни всякое бывает,
Сколько раз грешил ты,
Я тебя прощала сколько раз!
А теперь не знаю,
Что со мной случилось, я не знаю —
Вдруг глаза чужие
Стали мне родней знакомых глаз.

В окна постучались
Горькие осенние рябины,
Нас судьба связала
Нитями некрепкими с тобой.

Не смотри назад,
Все пойми и не держи обиды.
Просто у меня
Новая любовь.

Кто сказал…

Снова осень сгорела пожаром
На пороге холодной зимы.
Говорят, мы с тобою не пара
И не сможем быть счастливы мы.

Говорить, пожимая плечами,
Может каждый, кто хочет, любой,
Но как сладко нам вместе ночами,
Только мы понимаем с тобой.

Кто сказал, что в любви есть законы
И что правила есть у судьбы,
Тот не знал нашей ночи бессонной,
Тот, как мы, никогда не любил.
Холода наши души не тронут,
Нашей ночи не стать холодней.
Кто сказал, что в любви есть законы,
Ничего тот не знает о ней.

По любви мы крадемся, как воры.
Перед кем мы виновны, скажи?
Наша ночь гасит все разговоры
И звездой на подушке дрожит.

Ты вздохнешь легким облачком пара
На замерзшее к ночи окно.
Мы и правда с тобою не пара,
Нас любовь превратила в одно.

Застольная

Великий царь с утра капризно топал ножкой,
И, вся в слезах, махала веером царица.
Медовой браги в кружку царь плеснул немножко
И уж не злится, а с народом веселится.

И катились времена,
И летели времена,
И другие времена наступали.
Пили рюмочку до дна,
Пили чарочку до дна,
А потом еще вина наливали.
Как бы лихо ни жилось,
Как бы горько ни пилось,
Есть спасенье от тоски и печали:
Выпьем рюмочку до дна,
Выпьем чарочку до дна,
Выпьем так, чтоб дно увидеть в бокале.

Какие были прежде дни, какие ночи!
Переливались струны звонкие гитары.
И, в погребочках откупоривая бочки,
Всю ночь гуляли развеселые гусары.

И катились времена,
И летели времена,
И другие времена наступали.
Пили рюмочку до дна,
Пили чарочку до дна,
А потом еще вина наливали.
Как бы лихо ни жилось,
Как бы горько ни пилось,
Есть спасенье от тоски и печали:
Выпьем рюмочку до дна,
Выпьем чарочку до дна,
Выпьем так, чтоб дно увидеть в бокале.

Мы все себя порою чувствуем царями
И по-гусарски улыбаемся безбедно.
Собравшись вечером на кухоньке с друзьями,
По рюмке чаю иногда принять невредно.

Как никогда

Закатился серебряный месяц
В розоватый холодный рассвет.
Утро легкие росы развесит
В задремавшей, примятой траве.
Мы с тобой все решили, любимый,
Нам советы ничьи не нужны.
Одинокие грустные зимы
Будут, как никогда, холодны.

Как никогда, как никогда
Нагонит рано холода,
Как никогда, как никогда
Студеный ветер.
Как никогда, как никогда
На небе утреннем звезда,
Как никогда, как никогда
Печально светит.

Мы в трех соснах с тобой заблудились
Среди горьких, никчемных обид.
Дни хорошие скоро забылись,
Память долго обиды хранит.
Никогда нам не быть больше вместе,
За семь бед есть один лишь ответ.
Ах, как жаль, что серебряный месяц
Закатился так быстро в рассвет.

Фея

Фея знала свое дело
И, летая в небесах,
Днем и ночью то и дело
Совершала чудеса.

Эльф надменно-несерьезный
Как-то мимо пролетал.
Танец феи грациозной,
Пролетая, увидал.

Увидал цвет глаз кофейный,
Взмах прелестнейших из рук,
И узнать – кто эта фея,
Поручил он паре слуг.
Слуги были корифеи —
Два прилежнейших пажа.
Полетели вслед за феей,
В поднебесии кружа.

Фея лилии коснулась,
Что-то нежное шепнув,
Тут же лилия проснулась,
Зелень листьев распахнув.

– Ах, вы фея пробужденья! —
Слуги впали в реверанс. —
В не любивших от рожденья,
Пробудили чувства в нас.

Эльф-красавец очарован,
Наш любимый господин.
Вы скажите только слово,
Он без вас умрет один.

– Он хорош, – сказала фея, —
Я не стану отрицать.
Я люблю копить трофеи —
Покоренные сердца.

Фея сделала движенье,
Разбудила мотылька.
– Да, я фея пробужденья.
Но… сама я сплю пока!

Приходите, женихи!

Колечко обручальное
На палец нанижу
И про свои печали я
Ни слова не скажу.

Мои подружки замужем,
За каменной стеной,
И засыпать пора уже
Давно мне не одной.

Приходите, женихи,
Больше ждать нет мочи,
Приходите, женихи,
Девка замуж хочет.
Приходите, женихи,
Девка будет рада,
Приходите, женихи,
Девке замуж надо.

Вчера в салоне свадебном
Я мерила фату,
Смотреть мне было радостно
На эту красоту.

Хочу, чтоб был мой суженый
Умен, красив и крут,
Пусть девки незамужние
От зависти помрут.

Разлука для любви

У моей тоски есть причина —
Нас с тобой судьба разлучила.
Разлучила нас ненадолго,
Я, пока ждала, вся продрогла.

Прожужжала уши подружкам,
Что мне без тебя очень скушно,
Торопила дни и минуты,
Ты меня забыл почему-то.

Разлука для любви,
Как ветер для огня.
Разлучник-ветер дул,
И ты забыл меня.
Разлучник-ветер дул,
Огонь любви погас,
А может, ничего
И не было у нас.

За окошком дождь бьет по лужам,
В зеркало смотрюсь – чем я хуже?
Может, что не так говорила?
Может, все сама натворила?

Может, ты при встрече случайной
Спросишь, почему я печальна?
Что тогда тебе я отвечу?
Что обиды время не лечит.

Невеселая пора

Невеселая пора – осень поздняя,
И в ушедшее тепло нам не верится.
В серых тучах так редки неба просини,
И они-то с каждым днем реже светятся.

Торопливые слова в строчки сложены,
Листьев вялых перелет стайкой рыжею.
И проходим мы с тобой вдоль по осени,
И надеется любовь – может, выживет.

Не спеши произносить слово горькое,
Пусть горячая обида остудится.
Лужи стынут по утрам льдистой коркою,
И печальная пора позабудется.

Лунный сад

Снова в окнах качается
Вечер призрачный.
Он спасет от отчаянья,
Сердце вылечит.
Закружит тень по комнате,
О тебе вновь напомнит мне,
Звук шагов, нотки голоса
Снова вспомню все.

Лунный сад венчальный
В каплях ландышей,
Сколько снов случайных
Ты подаришь мне.

Снова гостем непрошеным
В память грешную —
Наше давнее прошлое,
Время нежное.
Запах ландыша майского,
Обруч рук твоих ласковых,
А теперь мы два полюса,
Ты забыл про все.

Синица

Сам себя не понимаешь,
Сам с собою не в ладу,
Ты мечтаешь, что поймаешь
В небе птицу на лету.

Где-то тает птичья стая
И скрывается вдали,
Но к тебе не прилетают,
Мой любимый, журавли.

Я в руках твоих синица,
Отпускай – не улечу,
Становиться важной птицей
Абсолютно не хочу.

Я могла бы в небо взвиться,
Скрыться в белых облаках,
Но хочу простой синицей
Тихо жить в твоих руках.

Солнце в сторону заката,
А ему навстречу ночь,
Я, наверно, виновата —
Не могу тебе помочь.

Ты смирись с судьбой такою,
В жизни каждому – свое,
Мы и так вдвоем с тобою
Наше гнездышко совьем.

Отель «Шератон»

Была молодой и зеленой
И сытой бывала не слишком.
О «Хилтонах» и «Шератонах»
Читала в заманчивых книжках.
А лучшей едою считала
Котлеты, а к ним макароны.
И даже во сне не мечтала
О «Хилтонах» и «Шератонах».

Отель «Шератон», лакей откроет двери.
Отель «Шератон», сама себе не верю.
Отель «Шератон», подхватит чемоданы.
Отель «Шератон», неведомые страны.

Ведет меня в горку кривая,
В Парижах бываю и в Боннах.
И запросто там проживаю
И в «Хилтонах», и в «Шератонах».
По белому свету летаю
За йены, за марки, за кроны,
Но лучшей едою считаю
Котлеты, а к ним макароны!

Старый трамвай

Век свой доживающим трамваем
Покатилась в прошлое любовь.
Кто-то остановки называет,
Нам не разобрать забытых слов.
На один не сходится билетик —
И желаний исполненья нет.
В наш трамвай подсядет кто-то третий
И счастливый оторвет билет.

Нарисуй на стекле вопросительный знак,
Нарисуй на стекле восклицательный знак.
Пусть колеса стучат сердцу в такт, сердцу в такт —
Вопросительный знак, восклицательный знак.
И подумает кто-то – здесь что-то не так —
Вопросительный знак, восклицательный знак!

Рельсы старым улицам мешали,
Звон трамвайный улицы будил.
Что-то долго мы с тобой решаем —
Кто-то первым должен выходить.
Поворот. Качнулся наш вагончик.
Прошуршала ветка по стеклу.
Круг мы завершили, путь окончен
У вчера и завтра на углу.

Время

Видишь, стрелки мчатся к утру,
Значит, мне пора уходить.
Мы с тобой играли в игру,
Но никто не смог победить.

Время очень строгий судья,
На часы с тоской не смотри.
Не смогли ни ты и ни я
Знать всех правил странной игры.

Слышишь, плачет ветер в трубе,
Будто кто обидел его.
Может быть, напрасно тебе
Я не обещал ничего.

Отведи заплаканный взгляд,
Сигаретку дай докурить.
Время не вернется назад,
Так зачем о нем говорить.

Серым легким облаком дым
Уплывает под потолок.
Может быть, мы слишком спешим
Подвести печальный итог.

Может быть, тебе или мне
Кто-нибудь сумеет помочь…
Видишь, тают звезды в окне,
Завершая долгую ночь.

Посланник добра

Это было давно, а быть может, вчера.
Жил на свете небесный посланник добра.
И неспешным движеньем точил он перо,
Разжигал золотистое пламя свечи.
И пером по бумаге водило добро,
И волшебные сказки рождались в ночи.
Всем, кто есть на земле, он придумывал роль:
Потешая народ, топал голый король,
От любви оловянный солдатик сгорал.
И к Дюймовочке эльф в дивный сад прилетал.
А принцесса крутилась всю ночь напролет —
Под матрацем горошина спать не дает,
Белый лебедь кружил, гордо крылья раскрыв
И о том, что был гадким утенком, забыв.
А Снежная королева, надменно-злая,
В лед превратила сердечко Кая,
Но в добрых сказках счастливый конец,
И тают льдышки застывших сердец.
Так что зря беспокоится
Маленькая разбойница —
Волшебница добрая явится
И с дамою снежной справится.
Огниво пылает в руках у солдата,
У бедной русалочки сердце замрет,
А сказочник Ганс подмигнет хитровато,
Пером проведет и кого-то спасет.
Ах, Ганс Христиан, что за чудо такое,
Еще не умея читать и писать,
Уже мы все знаем про Оле Лукойе,
И с Гердой готовы мы Кая спасать.
Давно на планете другие столетья,
Но, сколько ни будет кружиться Земля,
Все так же читают всем детям на свете
Про новое платье того короля,
Все так же читают мальчишкам, девчонкам
Про гордого лебедя с гадким утенком,
Про даму с холодным заснеженным взглядом,
И кажется, Андерсен, ты где-то рядом,
Волшебные буквы выводит перо,
И в сказках всегда побеждает добро.

Сонет

Растерян Гамлет – в Датском королевстве
На троне зло, интриги и борьба.
И как же жить на этом свете, если
Так вероломна к Гамлету судьба?

Но вот на сцене, весь исполнен страсти,
Высоцкий-Гамлет, рвется связь времен.
Он предан, жизнь расколота на части,
Но на вопрос ответ находит он.

Конечно, быть, любить, впадать в сомненья,
Наперекор кипящим волнам плыть.
И, перейдя в другие измеренья,
Остаться с нами. Вечно рядом быть.

Шекспир, скажите, правда ли всерьез
Вы этот странный задали вопрос?

Во все времена…

Что за тяга к старинным вещам,
К оборотам ушедших мгновений?
Словно кто-то тебе завещал
Не предать дни былые забвенью.

Погаси электрический свет,
Теплым воском пусть плавятся свечи.
Поплывем вспять течению лет
В чьи-то страсти, разлуки и встречи.

Во все времена светила луна.
Любовью любовь называлась.
На смену балам плыла тишина
И снова балами взрывалась.
И кто-то в ночи шептал имена.
Так много веков продолжалось.
Во все времена светила луна,
И нам она тоже досталась.
Мы откроем старинный сундук,
Пыль времен отряхнем мы с событий,
И забытый, таинственный звук
Из реки дней ушедших к нам вытек.

И в камине огонь затрещал,
Нам поведали сказки поленья…
Что за тяга к старинным вещам,
К оборотам ушедших мгновений?

Олеша

Во дворах арбатских август загулял,
Потихоньку удлиняя ночи…
Девочке арбатской как-то я сказал:
– Ольга, будет все, как ты захочешь.

А жизнь наша – зебра, в полоску она,
За белой полоскою – темная.
Но ты, моя зебра, такая одна,
Что темных полосок не помню я.
И снова гуляет в арбатских дворах
Твой август, чуть-чуть повзрослевший.
Он – жизни твоей золотая пора,
Олеша, Олеша, Олеша.

На тебя молиться, как на образа,
Небесами я уполномочен,
Потому что, помнишь, я тебе сказал:
– Ольга, будет все, как ты захочешь.

В августовском небе тает стрекоза,
Как ее полет красив и точен.
Не жалел ни разу, что тебе сказал:
– Ольга, будет все, как ты захочешь.

Оленька, Олеша, времечко идет,
На гору дорожка все короче.
Но, как обещал я, так произойдет:
Ольга, будет все, как ты захочешь!

Петр I

Мужики, стригите бороды!
Мы сидели до поры.
На постройку чудо-города
Доставайте топоры.
Царь великий Петр Первый
Щекотал народу нервы.
Лихо черный ус закручивал —
Мол, старайтесь, все получится.
Все сумеем, все осилим,
Станет Первою Россия.
И от огненного взгляда
Трепетал вокруг народ —
Царь велели, значит, надо.
Создадим российский флот.
Сложит пальцы мужичонка,
Даст по горлу щелобанчик,
И, пожалуйте, водчонка —
Забирайте свой стаканчик.
Кто не выполнить посмеет
Хоть один приказ царя,
Ой, поплачет, пожалеет.
Мол, не слушался, а зря.
Ради дел, а не проформы
Петр творил свои реформы.
Для России, не для славы
Бил он шведов под Полтавой.
Двухметровый, жарколикий
Петр Великий!

Венецианская серенада

Летели звезды и качали ветки сада,
И был полет их похож на танец.
Пел этой ночью под балконом серенаду
Венецианке венецианец.

Ему прелестница лица не открывала,
Внимая звукам в красивой маске.
И вся Венеция в одеждах карнавала
Была фрагментом волшебной сказки.

Века застыли в очертаниях каналов,
Где гондольеры гондолы гнали.
И кантилена над Венецией звучала,
Венецианки всю ночь не спали.

И как уснуть, когда чарует ночь-колдунья,
А воздух страстью любовной дышит,
И, будоража кровь, горячий ветер дует
Над островерхой старинной крышей.

Пусть серенада не смолкает под балконом
И что-то в сердце девчонки дрогнет,
Она amore в темноте прошепчет сонно
И перестанет быть с милым строгой…

Надежде Бабкиной

Я давно не удивляюсь,
Даже радуюсь вполне —
Все, где я ни появляюсь,
Задают вопросы мне.

Ой, пожалуйста, Лариса,
Расскажи нам про артистов —
Кто, когда и от кого.
Много разного всего.

И болтаю я со всеми,
Мне же каждый интересен,
Ведь они дают мне темы
Для рассказов и для песен.

С собачонкой возле дома
Я гуляла как-то раз
И от тетки незнакомой
Слышала такой рассказ.

…Я жила одна на свете,
Никому не нужная.
У других мужья и дети
И котлеты к ужину.

Я ж уставлюсь в телевизор,
В моем темном царстве свет,
И гляжу чужие жизни,
Раз своей-то жизни нет.

Как люблю я слушать Надю,
Надя-то у нас одна.
Я смеюсь и плачу, глядя,
И хочу быть как она.

И охота жить на свете,
Когда Надю вижу.
На концерт взяла билетик,
Разглядеть поближе.

А концерт был то что надо,
Были все ряды полны.
Сел мужик со мною рядом.
Симпатичный, без жены.

А с концерта вместе, в общем,
Возвращались мы домой.
Целовались. Дальше – больше,
И к утру мужик был мой.

Стал мне мужем этот дядька,
И неделя не прошла.
Ну а если бы не Надька,
Где бы я его нашла?

Если Бабкину, Лариска,
Ты увидишь где-нибудь,
От меня ей низко-низко
Поклониться не забудь!!!

Любовь безответная

Город у моря,
Плещутся волны,
Ночи короткие, летние.
Может, потом ты
Даже не вспомнишь
Эту любовь безответную.

На твоей ладони горячий песок,
Ты ничего понять в это лето не смог,
А я в тебя влюбилась,
Любовь закатилась
За небо рассветное.
Лето пролетело, его не вернешь,
Цена воспоминаньям – лишь ломаный грош,
И в городе том южном
Была тебе ненужной
Любовь безответная.

В осень уедешь,
Зонтик раскроешь,
Время растает бесследное.
Может, потом ты
Даже не вспомнишь
Эту любовь безответную.

Пьеро и Арлекин

Печаль Пьеро светла,
Он любит Коломбину,
Но сердце отдала
Девчонка Арлекину.
По белизне щеки
Текут беззвучно слезы.
Летит флюид тоски
От этой скорбной позы.
А Арлекин смеется
Над всем происходящим.
Ему все удается,
Он рыцарь настоящий.
И, ветреная кукла,
Ликует Коломбина,
Известна ей наука,
Как приручить мужчину.
Женщины – коварные устройства,
Из-за них всегда одни расстройства.

Да, все мы печальны порой
И счастливы вдруг без причины.
Ведь все мы немножко Пьеро,
Ведь все мы чуть-чуть Арлекины.

Ах, маэстро!

Звезд рассыпанных брильянты
Небо темное раскрасят.
И приснятся музыканту
Звуки музыки прекрасной.

Пальцы клавишей коснутся,
Вздрогнув, клавиши проснутся,
И откликнутся оркестры
Вам, маэстро! Вам, маэстро!

Маэстро, ах, маэстро!
Все ноты в вашей власти!
Маэстро, ах, маэстро!
Вы не жалейте страсти!
Вы сердца не щадите,
Вы тратьте щедро душу,
И музыка родится
И в небесах закружит!

Ваш ночной покой нарушив,
Муза к вам войдет неслышно,
На любовь настроит душу,
Ноту главную отыщет.

И подхватят эту ноту
Флейты, скрипки и фаготы.
Вам подарит вдохновенье
Это чудное мгновенье.

Место под солнцем

Всем на земле хватит места под солнцем,
Каждый найдет, что ему суждено.
Кто не найдет, тем смириться придется —
Солнце на всех одно.

Что ждет нас завтра, мы точно не знаем, —
Сладостный миг или горестный час.
Просто мы волю небес исполняем,
Все решено за нас.

Сердце греет весна, разрывая бутоны и почки,
Душу осенью студит дождливый унылый мотив.
А судьба расставляет порой неожиданно точки,
Где поставить – решает сама, никого не спросив.

Книгу судьбы мы листаем поспешно,
Хочется знать, что там дальше нас ждет.
Что в ней написано, то неизбежно
С каждым произойдет.

Дни пролетают со скоростью света,
Так что попробуй, в седле удержись.
Все мы лишь гости на празднике этом,
С тихим названьем – жизнь.

Новый бойфренд

Мне все надоело —
Привычные лица,
Достали тусовки в угаре густом.
Но встретился ты,
Не успевший побриться,
В прикольном прикиде,
Таком непростом.

Мой новый бойфренд,
Очень классный бойфренд,
Хочу провести я с тобою викэнд.
С тобою уснуть
И проснуться с тобой,
Мой новый бойфренд,
Сладкий мой супербой!

Куда ж ты исчез?
Твой мобильник в отключке,
А я так хочу оторваться с тобой.
Мой новый бойфренд,
Ты всех бывших покруче,
Пришли мне сигнал,
Сладкий мой супербой!

Хочу! Хочу! Хочу!

Днем и ночью стрелки вертятся
Круг за кругом, день за днем,
Чтоб на миг однажды встретиться
И чтоб вечно быть вдвоем.
Жизнь, конечно, штука сложная,
Я по кругу белкой мчу,
И, наверно, невозможного
Я хочу, хочу, хочу!

На окне узоров кружево
Нарисуют холода,
Может быть, не будет нужно нам
Расставаться никогда.
Имена и знак сложения
На стекле я начерчу,
И чтоб ты принял решение,
Я хочу, хочу, хочу!

Тихо звезды ночь таежная
Осыпает в Новый год,
И, возможно, невозможное
В эту ночь произойдет.
Я, как в детстве, заклинание,
В небо глядя, прошепчу —
Чтоб исполнились желания,
Я хочу, хочу, хочу!

Овен

Ты – прекрасная дама,
Я – заметный мужчина,
Мог бы быть между нами
Очень бурный роман.
И сердечная драма,
И разрыв беспричинный,
И безумная тайна,
И коварный обман.

Быть могло совсем не так,
Может быть, во всем виновен
Наш небесный зодиак
И весенний хитрый Овен.
Может, так среди весны
Встали звезды на орбите.
Мы друг в друга влюблены
И на небо не в обиде.

Я люблю тебя страстно
И любви не скрываю,
Твои нежные губы
Я целую при всех.
В книгах связью опасной
Это все называют,
Только нас не погубит
Этот сладкий наш грех.

Мы с тобой снова вместе,
Я тобой очарован,
Я люблю твои плечи
И сияние глаз.
А в ночном поднебесье
Разгорается Овен,
А над ним кто-то вечный
Все решает за нас.

Говорят, под Новый год…

Я расскажу вам небыль,
Совсем как быль, точь-в-точь.
В одном и том же небе
В одну и ту же ночь
Из тучи месяц вышел
Светить на тишину,
А над соседней крышей
Увидел он луну.

Не может быть, не может,
На правду не похоже —
На это кто-то все же
Мне будет возражать.
Чьей жизни колесница
Без чуда вдаль умчится,
И чудо не приснится,
Того мне, право, жаль.

Под кистью живописца
Картина ожила,
На ветках пели птицы,
И снег зима мела.
Бутоны распустили
Под снегом лепестки,
А люди вдруг простили
Друг другу все долги.

Но не было б у были
Красивого конца,
Когда б не полюбили
Друг друга все сердца.
Водили звезды в небе
Свой звездный хоровод.
Случилась быль, как небыль,
Как раз под Новый год.

Арине Крамер

Однажды вечером на даче,
На хлеб намазав конфитюр,
Юдашкин, Зайцев и Версаче
Вели беседу ОТ КУТЮР.
На свет летели мотыльки,
Луна закрылась облаками,
Чай попивая, мужики
Болтали о прекрасной даме.
Спросил Версаче: – Кто такой
Бутик отгрохал на Тверской?
Юдашкин вздрогнул. Зайцев замер,
И грянул хор: – Арина Крамер.
Она всех кутюрье покруче,
И вещи у нее покруче.
Арина туго знает дело
И пол-Москвы уже одела.
«Аншлаг», а также «Песню года».
Сегодня на Арину мода.
Был Зайцев явно озабочен:
– Да, наше дело плохо очень.
Юдашкин стал белее мела:
– Да, с Крамер надо что-то делать.
Настал решающий момент.
Она – опасный конкурент.
Чай остывал. Летела ночь,
Борясь с превратностью судьбы,
Решали, как себе помочь
Три кутюрье, нахмурив лбы.

А в это время над Европой
Метался лайнер тут и там.
И заполнялись гардеробы
Крутых московских супердам.
И в «Пионере» на Тверской
Народ толпился день-деньской.
Его прекрасная хозяйка
Великодушна и мила,
Всех называя Котик, Зайка,
Полмагазина раздала.

И каждый уносил в руке
Пакетик с вензелем АК.

Есть у Арины Крамер тайна.
Без тайны женщина пуста.
Но знаю точно – не случайно
Поет она и неспроста.
Господь Арине голос сладкий
Ко всем талантам дал в придачу.
И осенила вдруг догадка
Трех кутюрье в ту ночь на даче.

Сказал Юдашкин: – Выход прост.
Нет на эстраде новых звезд.
Всем надоела Пугачева,
А значит, нужен кто-то новый.
А Зайцев выкрикнул: – Ура!
Нам поп-звезду родить пора!
У Крамер есть диапазон,
Спокойно может спать Кобзон.
Она споет – всем звездам вмажет,
Ей псевдоним не нужен даже!
А мы все устраним помеху, —
И зазвенел счастливым смехом.

Подвиньтесь, звезды, на эстраде,
Она красива и умна.
Она придет в таком наряде
И так споет, что вам хана!
Да, ты звезда, Арина Крамер,
А чтобы свет твой не погас,
Я помогу тебе стихами,
А ты мне платьем. Как сейчас.

Кинотавр

Как бы время ни спешило,
Ни стирала память след,
Остается все так живо
В километрах кинолент.

Пусть напрасно утверждают —
Все не вечно под луной,
Кинотавры зажигают
Вечный звездный свет земной.

В темном зале на экране
Кто-то нам подарит вновь
И надежды, и страданье,
Смех, и слезы, и любовь.

Наша жизнь – кино цветное,
То печалит, то смешит,
Может душу успокоить,
Может вызвать боль души.

Все знаки зодиака
Изучены давно,
Но сколько звезд под знаком
По имени Кино.
То радостно, то грустно,
То страшно, то смешно,
И все это – искусство Кино.

Эдуарду Успенскому

Ах, Эдуард, у Вас такое имя!
Оно к лицу любому королю!
Я на ТВ встречалась и с другими,
Но только Вас я истинно люблю!

Когда вошли Вы в гавань, словно крейсер,
Найдя свой путь без компаса и карт,
Со всей страной совпали интересы,
Все корабли к Вам в гавань, Эдуард!

Я не одна, за мной таких же тыщи,
Вы, Эдуард, наш идол, бог и культ!
Все по субботам с Вами встречи ищут,
Терзая нервно у экранов пульт.

О Вас, Успенский, толпы женщин бредят,
Команды ждут: – Внимание, на старт!
И побегут, вопя истошно: – Эдик!
И только я шепну Вам: – Эдуард!

Я зарычу разгневанным гепардом,
Потом взорвусь, как тысячи петард.
Вы только мне скажите слово: – Надо! —
И я на все готова, Эдуард!

Что ж, Эдуард, командуйте парадом,
И голос Ваш подхватит каждый бард.
Пусть вся страна поет за Эдуардом,
Мы все – матросы Ваши, Эдуард!

Позади печали

Хочешь, мы с тобой уплывем
В голубые дали.
Хочешь, мы с собой не возьмем
Беды и печали.

Белый пароход прогудит,
Медленно отчалит.
Радости у нас впереди,
Позади печали.

Хочешь, мы с тобой улетим
К птицам в поднебесье.
Вместе будем слушать в пути
Звуки птичьих песен.

Пролетим снега и дожди,
Солнце повстречаем.
Радости у нас впереди,
Позади печали.

Хочешь, никуда не пойдем,
Телевизор включим.
Пусть плывут за нашим окном
В синем небе тучи.

Другу позвоним: – Заходи,
Вместе выпьем чаю.
Радости у нас впереди.
Позади печали.

Вызов стюардессы

Был день как день – один из ста.
Сел в самолет, журнал листал.
Мне правила полета все известны.
Я пристегнул щелчком ремень,
Сидящий рядом джентльмен
Нажал на кнопку ВЫЗОВ СТЮАРДЕССЫ.

Она пришла, так хороша,
Что с места сдвинулась душа,
Упало сердце вдруг от перегрузки.
Ее глаза – скопленье тайн.
А джентльмен промолвил: – ФАЙН, —
А это значит – вы красавица – по-русски.

Был удивительный полет,
Судьбы внезапный поворот.
Лицом счастливый случай повернулся.
Ведь я всего на три часа
Хотел попасть на небеса,
Но улетел в ее глаза и не вернулся.

Тут джентльмен словарь достал
И три часа его листал,
А стюардесса говорит ему свободно,
С улыбкой, будто невзначай:
– Что, сэр, вам, кофе или чай? —
На всех известных языках поочередно.

Над облаками синева,
А я молчу, забыв слова.
Тут объявили окончанье рейса.
Ей джентльмен сказал: – Сэнк ю.
А я вдруг вспомнил: – Ай лав ю.
И засмеялась, удаляясь, стюардесса.

Капризная

Капризная ты, ну просто беда,
Чего же ты хочешь, сама и не знаешь.
Поедем туда, не знаю куда —
Ты присказку эту всегда повторяешь.

Там хорошо, где нас с тобой нет,
Там дни длинней, а ночи короче.
Там ярче закат,
Нежнее рассвет,
Приедешь туда и обратно захочешь.

Характер я твой хочу изучить —
Чего же ты любишь, чего тебе надо.
Не в радость тебе и солнца лучи,
Летящему снегу ты тоже не рада.

Дорогу нам пусть укажет звезда,
Ковер-самолет возьмем в пункте проката.
И купим билет, не знаю куда,
Не знаю куда, но туда и обратно.

Русь, спасибо тебе!

Истоки – начало всех рек,
От корня растенье родится.
А если рожден на Руси человек,
То Русью он может гордиться.

Народностей много живет
В стране под названьем «Россия».
Но вместе мы – русские, русский народ,
И в том наша главная сила.

Смиренно спит русский погост,
Мы предков своих не забудем.
Но лики счастливые утренних звезд
Пусть светят сегодняшним людям.

Нам кто-то не верит, и пусть!
Мы за руки крепко возьмемся,
Поверь в наши силы, Великая Русь,
И мы к лучшей жизни прорвемся!

Русь, спасибо за то, что на свете ты есть!
Русь, спасибо, что родились мы здесь!
Пусть всегда на Руси старикам и молодым
Будет сладок отечества дым!

Судьба такая

У кого какое счастье —
Кто-то водит корабли,
Я судьбою очень часто
Отрываюсь от земли.

Не везет на самолеты —
Ни на ИЛы, ни на ТУ.
Вечно летную погоду
Жду я в аэропорту.

У меня судьба такая,
Улетаю, прилетаю.
Что поделаешь? Работа
На ходу и на бегу.
Ты к разлуке привыкаешь —
У тебя судьба такая.
От тебя я отрываюсь,
Оторваться не могу.

Сыпал снег с утра немножко,
Ничего не предвещал.
Мы с тобою на дорожку
Посидели на вещах.

Ты сказала: – Вот везучий,
Полетишь сейчас в тепло.
Через час собрались тучи,
Мне опять не повезло.

Ты сказала: – Понимаешь, —
Улыбнулась, чуть дразня, —
Слишком часто ты летаешь,
Но все время без меня.

Взять тебя с собой решил я,
Мчит такси в аэропорт…
По пути спустилась шина,
Улетел наш самолет.

Касабланка

Знойный город Касабланка,
Где горячий ветер дует
И девчонка-марокканка
До утра всю ночь танцует.

Я кофейным взглядом жарким
Опьянен и околдован.
Прилечу я в Касабланку,
Чтоб ее увидеть снова,

Атлантический мой сон!
Песков Сахары жаркий сон,
И губ горячих сладкий стон,
Атлантический мой сон.

Обжигает сердце пламя,
Подари мне ночь, богиня,
Протяни ты мне губами
Сладкий ломтик апельсина.

Африканской страсти чудо,
Ты как сладкая приманка.
Никогда я не забуду
Знойный город Касабланка!

Вальс хрустальных колокольчиков

Колокольчик хрустальный замрет
И рассыплется звоном хрустальным.
Новый год, Новый год, Новый год
Заискрится шампанским в бокале!

И, как в детском несбыточном сне,
Вдруг прошепчут желание губы.
В тишине, в тишине, в тишине
Грянут ангелов вещие трубы.

Колокольчиков хрустальных миллион —
Диги-дон, диги-дон, диги-дон!
Колокольчиков волшебный перезвон —
Диги-дон, диги-дон, диги-дон!
Этот звон хрустальный, нежный,
Звон удачи, звон надежды,
Нам подарит счастье он.

В небе месяц хрустальный плывет,
Заблудился в серебряных звездах.
Новый год, Новый год, Новый год!
Все сначала начать нам не поздно.

Только нежность в душе сохраним,
Позабудем былые печали.
Так звени же, звени же, звени,
Колокольчик надежды хрустальный!

Орешник

Напоминаньем дней ушедших,
Живущих рядом где-то,
Зазеленел в лесу орешник
К концу весны, к началу лета.

Нам не найти тропинок прежних,
Тепло сменилось на прохладу.
Но тянет ветки к нам орешник,
И ничего уже не надо.

Мы дни торопим в вечной спешке,
Но память путаем напрасно.
Вернул друг другу нас орешник,
И это все-таки прекрасно.

В первый раз

У нас все будет, как в кино, —
Свеча и свет погашенный.
Качни на донышке вино
И ни о чем не спрашивай.
Испуг твоих коснется глаз,
Поможет хмель отчаяться.
Со всеми это в первый раз
Когда-нибудь случается.

Не так все страшно, не грусти
И не терзай вопросами.
За смелость рук меня прости,
Прости, что сделал взрослою.
Свет звезд ночных уже погас,
В окне рассвет качается.
Со всеми это в первый раз
Когда-нибудь случается.

Домой вернешься на заре,
Наврешь чего-то маме ты
И обведешь в календаре
Кружком денечек памятный.
В кино закончится сеанс,
Но ни к чему печалиться —
Со всеми это в первый раз
Когда-нибудь случается.

Вернулась грусть

Снег весенний, потемневший —
Солнце к снегу прикоснулось.
Все казалось отболевшим.
Но вернулась боль, вернулась.

Мы с тобой уже не в ссоре,
Нет ни встреч и ни прощаний.
В город маленький у моря
Прилетит воспоминанье.

Не в сезон – в начале марта
Я приду на пляж забытый,
Прошлогодние приметы
Я у моря поищу —
Прошлогодние свиданья,
Прошлогодние надежды,
Прошлогодние печали
Вспоминаю и грущу.

Зимовала, горевала,
Приучила сердце к грусти,
Но не думала, не знала,
Что вернется, не отпустит.

Здесь, у моря, вспоминаю
Про прошедшее тепло
И с надеждой понимаю,
Что не все еще прошло.

Такая карта мне легла,
Я так часто была не права
И не те говорила слова,
Я бывала не там и не тем,
Я запуталась в море проблем.
За свои я платила грехи,
Уходили к другим женихи.
Я ходила к гадалке, она
Мне сказала: «Ты будешь одна».

Такая карта мне легла,
Такая доля выпала,
Я так хотела стать другой,
Да, видно, не могу.
Я по теченью не плыла,
Но все ж на берег выплыла,
И ты меня, любимый, ждал
На этом берегу.

Я в твоих растворяюсь глазах,
Я боюсь оглянуться назад,
Заметаю я в прошлое след,
Где проснусь – а тебя рядом нет.
Ты не спрашивай, с кем я была,
Я тебя и с другими ждала,
И когда я была не одна,
Я тебе оставалась верна.

Случайная связь

В той компании случайной
Были мы немного пьяны
И, от всех закрывшись в ванной,
Целовались долго, тайно.

А потом так получилось,
Что любви гремучим ядом
Мы с тобою отравились
И проснулись утром рядом.

Случайные связи
Обычно непрочны,
Случайные связи
Обычно на раз.
А нас этой ночью,
Случайною ночью
Связала навечно
Случайная связь.

Без обид и обещаний,
Без вопросов и ответов,
Просто рядом мы лежали
В бликах позднего рассвета.
Без упреков и без фальши,
Все забыв о жизни прежней.
А что будет с нами дальше,
Знал лишь ангел пролетевший.

Закатный час

Закатный час настоян на левкоях,
И дарит вдох круженье головы.
Зачем, зачем привычного покоя
В закатный час меня лишили вы?

Перевернув фарфоровую чашку,
Судьба стечет кофейным ручейком,
И я пойму: в словах нехитрых ваших
Укрыта тайна под замком.

Закатный час – не время для печали,
Чтоб вас слова мои не огорчали,
Я вам скажу, прелестная гадалка, —
Растаял день, мне, право, жалко.

Наворожу вам что-нибудь такое,
Чтоб позабыть не в силах были вы,
Как был закат настоян на левкоях
И вдох с круженьем головы.

«Я вам пишу, моя любимая певица»

Ирине Аллегровой

Я вам пишу, моя любимая певица,
Короче, Ира, дальше буду я на «ты».
Мне на концерт к тебе сегодня не пробиться,
Тебе отдаст Лариса почту и цветы.

Таких, как я, у нас, Ирунчик, пол-России,
И все хотят с тобой по-бабьи поболтать.
И вот сегодня мы Ларису попросили
От всех от нас тебе спасибо передать.

Тебе, конечно, хорошо – ты вон на сцене,
Да и по телику мелькаешь без конца,
А нас судьба послала всех к едрене фене,
Забыв, что есть у нас и души, и сердца.

Вот ты поешь, что, дескать, все мы, бабы, стервы,
Нет, Ир, не стервами родились мы на свет.
Но эти гады так всю жизнь нам трепят нервы,
Что заслужили только подлости в ответ.

А ты счастливая – ведь стала ты певицей,
Я б тоже пела, но от жизни все молчу.
Я б не смогла, как ты, сыграть императрицу,
А также бабушку по имени Хочу.

Но знаешь, Ирка, чем-то мы с тобой похожи —
Ведь у меня был тоже младший лейтенант.
Я б про него, наверно, спела песню тоже,
Но где ж мне взять твое искусство и талант?

Под фотографией, что девять на двенадцать,
Стоит ночами мной проплаканный диван,
И за угонщицей его мне не угнаться.
Ты поняла про неоконченный роман?

Меня, Аллегрова, ты голосом задела,
И слову каждому я верю твоему.
Эх, Ирка, мне б твою походку, грудь и тело,
Тогда б дала я жизни гаду моему!

Ты представляешь – как-то раз сижу я в ванне,
А он вдруг как на всю квартиру заорет:
– Эй, вылезай быстрей, смотри – вон на экране
Твоя любимая Виагрова поет.

Откуда слово это знает, гад ползучий?
Бегу вся в мыле я, полтела не домыв,
А на экране ты рукой разводишь тучи,
Зеленоглазого бандита полюбив.

Потом гостила в чьей-то жизни ты транзитом,
И налетели в твою душу сквозняки.
А я шесть лет уже страдаю с паразитом,
То ничего, а то хоть из дому беги.

Что человек кузнец, я слышала так часто,
И сам себе он все что хочет накует.
Я начала ковать немедленное счастье,
Стучало сердце гулким молотом мое.

Я в парикмахерский салон пошла с картинкой,
Ты в полный рост там, а коленки на виду.
– Пока не стану, как Аллегрова, блондинкой, —
Сказала мастеру я строго, – не уйду!

Подшила юбку, чтоб коленки стало видно,
Купила клипсы голубые, под глаза,
И так за жизнь свою мне сделалось обидно,
Что покатилась, тушь размазавши, слеза.

У нас все бабы на работе прибалдели
При виде этой невозможной красоты.
Одна сказала: – Мы концерт вчера глядели,
Так вот Аллегрова – прям вылитая ты.

Так кто сказал, что в нашей жизни счастья нету?
Тому б сказала я, куда ему идти.
Вот я вчера твою послушала кассету,
И потекло тепло по сердцу и в груди.

Ты знаешь, Ира, в жизни все не так уж страшно.
Чего бы ни было – ведь ты же есть у нас.
Так про любовь поешь, красавица ты наша,
Что все плохое забывает женский класс.

Теперь сама к тебе я с просьбой обращаюсь:
Пой песни, Ирочка, с хорошею судьбой,
И чтобы в них всегда все хорошо кончалось,
Ведь в чем-то все же мы похожие с тобой.

На этом, Ира, я письмо писать кончаю.
Концерт увижу твой, проплачу до утра.
Ведь я, Аллегрова, души в тебе не чаю,
Тебе желаю сердцем всякого добра.

Доченька

У тебя для грусти нет причины,
В зеркала так часто не глядись.
Замирают вслед тебе мужчины,
Если мне не веришь – обернись.

А ты опять вздыхаешь,
В глазах печаль тая.
Какая ты смешная,
Доченька моя,
Как будто что-то знаешь,
Чего не знаю я.
Какая ж молодая ты еще,
Доченька моя.

Мы с тобой уедем к морю летом,
В город, где магнолии в цвету.
Я открою все свои секреты,
Все твои печали отведу.

А ты опять вздыхаешь,
В глазах печаль тая.
Какая ты смешная,
Доченька моя,
Как будто что-то знаешь,
Чего не знаю я.
Какая ж молодая ты еще,
Доченька моя.

Посмотри на линии ладони,
Все поймешь, гадалок не зови.
Это ангел, нам не посторонний,
Прочертил там линию любви.

На Покровке

По старенькой Покровке
Крадется ночь-воровка,
Колдует и пугает, ведет свою игру.
А я, ее сыночек, гуляю этой ночью
И сам пока не знаю,
Где окажусь к утру.

На Покровке я родился,
На Покровке я крестился,
На Покровке я влюбился,
Коренной ее жилец.
На Покровке, на Покровке
Вьется жизнь моя веревкой,
А веревке, как ни вейся,
Будет где-нибудь конец.

На старенькой Покровке
Весенняя тусовка,
В зеленые одежды закутались дворы.
А я пройду по маю и чей-то взгляд поймаю,
Хоть я уже не в гору,
Но все же не с горы.

На Покровке я родился,
На Покровке я крестился,
На Покровке я влюбился,
Коренной ее жилец.

На Покровке, на Покровке
Вьется жизнь моя веревкой,
А веревке, как ни вейся,
Будет где-нибудь конец.

На старенькой Покровке
К трамвайной остановке
Пойду я на свиданье, как в прежние года.
Покровские ворота закрыты для кого-то,
А для меня, я знаю,
Открыты навсегда.

Лебединое озеро

Смотрю на сцену, замирая,
Как будто нет вокруг людей.
А там, как ангелы из рая,
Порхает стайка лебедей.
Залюбовался я Одеттою,
В прикид из перышек одетою.

Машет, машет ножкой тонкой,
Очень жалко мне девчонку.
В том, что лебедь на диете,
Виноват Чайковский Петя.
Ой, упал мой лебедь белый.
Петя, Петя, что ты сделал?

А во дворе кипели страсти —
Ребята, нам бы так пожить!
А принц с ума сошел от счастья,
В колготках беленьких кружит.
Он к ней подплыл, душа продажная,
И показал свое адажио.

Машет, машет ножкой тонкой,
Очень жалко мне девчонку.
В том, что лебедь на диете,
Виноват Чайковский Петя.

Ой, упал мой лебедь белый.
Петя, Петя, что ты сделал?
На вид-то принц нормальный парень,
Чего несется как шальной?
Как будто кто его ошпарил,
И стало плохо с головой.
Мне закричать Одетте хочется:
Беги, а то все плохо кончится!

Охотница Диана

Ночь упала на землю туманом,
День закрыл свою дверь на засов.
На охоту выходит Диана —
Дочь таинственных диких лесов.

Расставляет силки и капканы,
Попадают в них разные львы.
Ничего ты не знаешь, Диана,
О моей безнадежной любви.

Диана, Диана,
И я, как ни странно,
Попал в твои сети, Диана.
Не первый, не третий,
Полны твои сети,
И это печально, Диана.
Диана, Диана,
Кровавая рана
В моем бедном сердце сочится.
Диана, Диана,
Ты непостоянна.
Могло же такое случиться.

Взгляд Дианы опасней капкана,
Он стреляет верней, чем ружье.
Ты не знаешь, богиня Диана,
Что поранила сердце мое.

Все твои оголтелые стрелы
У меня застревают в груди.
Но охота – не женское дело,
Ты хоть раз безоружной приди.

Диана, Диана,
И я, как ни странно,
Попал в твои сети, Диана.
Не первый, не третий,
Полны твои сети,
И это печально, Диана.
Диана, Диана,
Кровавая рана
В моем бедном сердце сочится.
Диана, Диана,
Ты непостоянна.
Могло же такое случиться.

А сегодня случилось вдруг что-то,
И сказала Диана, зевнув:
«На охоту идти неохота,
Я, пожалуй, чуть-чуть отдохну».

Телевизор подвинув к дивану
И уткнувшись в букетик цветов,
Ты рыдала, богиня Диана,
Глядя фильм про чужую любовь.

Куда ты денешься!

Вошла, стряхнула с шубы снег,
Прикинута по-модному.
Блеснули из-под синих век
Глаза твои холодные.
Прошла, коленками дразня,
Мол, делай ставки крупные.
Уже бывали у меня
Такие недоступные.

Куда ты денешься,
Когда разденешься,
Когда согреешься в моих руках.
В словах заблудишься,
Потом забудешься,
Потом окажешься на облаках.

Отпив глоточек коньяка,
Пускаешь дым колечками
И намекаешь свысока,
Что мне ловить тут нечего.
Куда нам, маленьким, до вас —
Величество, Высочество.
Но в уголках надменных глаз
Я видел одиночество.

Куда ты денешься,
Когда разденешься,
Когда согреешься в моих руках.
В словах заблудишься,
Потом забудешься,
Потом окажешься на облаках.

Учти, я опытный игрок,
Не знавший поражения.
Сейчас пойдет по нервам ток
Большого напряжения.
И ты отпустишь тормоза,
И вся надменность кончится.
Ведь можно то, чего нельзя,
Когда уж очень хочется.

Лилии

Пруд в белых лилиях прозрачен,
Все лето солнце отражал.
Я как-то раз к соседней даче
Одну девчонку провожал.
Мы с ней друг друга полюбили.
Мою соседку звали Лиля.

А я в пруду для Лилии
Сорвал три белых лилии.
А я в пруду для Лилии
Три лилии сорвал.
И я в окошко Лилии
Три лилии бросал.

Кружились синие стрекозы,
У нас совпали вкус и цвет.
И было все вполне серьезно,
Как может быть в шестнадцать лет.
Мы пожениться с ней решили,
И торопила время Лиля.

А я в пруду для Лилии
Сорвал три белых лилии.
А я в пруду для Лилии
Три лилии сорвал.
И я в окошко Лилии
Три лилии бросал.

Как у Ромео и Джульетты,
Не обошлась любовь без бед.
Соседу Ваське в это лето
Отец купил велосипед.
Поднял Василий клубы пыли,
И от меня умчалась Лиля.

Золотые шары

Я все время вспоминаю
Наши старые дворы,
Где под осень расцветали
Золотые шары.
В палисадниках горели
Желтым радостным огнем.
Плыли тихие недели,
Так и жили день за днем.

Золотые шары – это детства дворы,
Золотые шары той далекой поры.
Золотые шары, отгорели костры,
Золотые костры той далекой поры.

Возвращались все с работы,
Был не нужен телефон.
Были общие заботы
И один патефон.
Танго старое звучало,
Танцевали, кто как мог.
От двора легло начало
Любви, судьбы, дорог.

Золотые шары – это детства дворы,
Золотые шары той далекой поры.
Золотые шары, отгорели костры,
Золотые костры той далекой поры.

Я с утра куплю на рынке
Золотых шаров букет.
Выну старые пластинки,
Словно память тех лет.
Всех, с кем жили по соседству,
Теплый вечер соберет,
И опять дорогой детства
Нас память поведет.

Танго утраченных грез

Застывший аромат камелий
Заворожил покой ночной.
Кто вы такой и как посмели
Столь вероломным быть со мной?

Вдыхала шепот ваш бессвязный
С круженьем легким головы.
Не вы ль в любви клялись мне разве,
Потом оставили – не вы?

Это танго утраченных грез
Я танцую одна.
В тусклом свете невидимых звезд
Ночь плывет, так нежна.
Мне лишь гостьей побыть довелось
На балу у любви.
Только танго утраченных грез
Я танцую, увы!

Нет, вы не будете счастливым.
Но жалость к вам гоню я прочь.
Кто вы такой и как могли вы
Забыть ту огненную ночь?

Обрывки ваших слов прощальных
Разносит эхо в тишине.
Но грезы новых обещаний
Теперь вы дарите не мне.

Транзит

Ты говоришь – расставаться полезно…
Вот я и ушла.
В город чужой ненадолго, проездом
Судьба занесла.

Осень покинув, в тревожную зиму
Поезд влетел.
Мне расставаться невыносимо,
Ты так хотел.

Я так просила: удержи!
Ты слова не сказал.
Я твой транзитный пассажир,
Ты мой транзитный зал.

Ты говоришь – расставаться полезно…
Так и сбылось.
В жизни твоей побывала проездом,
Поезд унес.

Там без меня догорают осины,
Желтая грусть.
Мне расставаться невыносимо,
Я не вернусь.

Не надо, ой не надо

Все мне казалось сном —
Сумерки за окном,
Важность негромких фраз
И нежность глаз.

В дом свой ты не спешил,
Будто бы все решил.
Но опоздал чуть-чуть —
Был долог путь.

Не надо, ой не надо
Твоих горячих взглядов.
Нам не вернуть обратно
Тех дней невероятных.
Не надо, ой не надо.
Я и сама не рада,
Что жаркий взгляд любила
И обожглась, мой милый.

Помнишь, как в прежних днях
Ты обижал меня?
Ты на часы смотрел,
А взглядом грел.

Ты не спешил прийти,
И разошлись пути.
Больно чуть-чуть, ну что ж,
Меня поймешь.

Вы никому давно не верите

Не прячьте за веер раскрытый
Свою потаенную грусть.
А ноток надменно-сердитых
Я в ваших словах не боюсь.
Мне ваше притворство понятно,
Вы верили лживым словам,
И что-то ушло безвозвратно,
Я даже сочувствую вам.

Вы никому давно не верите,
И я, конечно, в их числе.
Колечко вы на пальце вертите,
Дрожит морщинка на челе.
Вы никому давно не верите,
Ошибок хватит вам вполне.
Но то, как вы колечко вертите,
Надежду все же дарит мне.

Оркестр репетировал вальсы,
И скрипки сбивались слегка.
Вы мне предложили остаться,
При этом взглянув свысока.
Я знал – вы боитесь отказа.
И выдали вас пустяки —
Вы вдруг опрокинули вазу
Неловким движеньем руки.

Вы никому давно не верите,
И я, конечно, в их числе.
Колечко вы на пальце вертите,
Дрожит морщинка на челе.
Вы никому давно не верите,
Ошибок хватит вам вполне.
Но то, как вы колечко вертите,
Надежду все же дарит мне.

Любовь наша, равная ночи,
Забьется в раскрытом окне.
«Я буду вас ждать, между прочим», —
Надменно вы скажете мне.
Вы вспомнили все, что забыто,
И что-то вдруг ожило в вас.
Не прячьте за веер раскрытый
Счастливых, испуганных глаз.

До рассвета

Наспех горькие слова камнем брошены.
Ты не знаешь, как они душу ранили.
И ушла я от тебя по-хорошему
В нежный розовый рассвет, в утро раннее.

Зря причины не ищи – не разведаешь,
Зря по дому не броди неприкаянно.
Может, если бы ушла до рассвета я,
Не поранилась бы камнем нечаянно.

Ночь по комнате плывет краской синею.
Разгорелась в темноте россыпь звездная.
Что-то важное тебя не спросила я,
А теперь уж не спрошу – время позднее.

Может, встретимся еще в тесном мире мы,
Улыбнувшись, ты вздохнешь – дело прошлое.
Только знай – мы никогда не помиримся.
Не уходят от любви по-хорошему.

Сбудется – не сбудется. Рассказы о любви

История первая. Примерка

Я учусь на учительницу. Впереди практика и диплом. А пока лето и пионерский лагерь. Я – вожатая. Вырабатываю педагогические навыки. Когда мой отряд идет купаться, я по дороге рассказываю детям придуманные мной страшные истории и, оборвав рассказ на самом интересном, запускаю своих обалдуев в воду. Это очень хитрый прием врожденного Макаренко – ведь вытащить двенадцатилетних оболтусов из воды, подув в металлический свисток, невозможно. Свистка просто не слышно за их визгом. А я, хитрая, что делаю? Я отлавливаю кого-нибудь одного минут через двадцать и тихим голосом начинаю рассказывать продолжение своего детектива, оборванного на самом интересном. И через 10 секунд вся мокрая компания лежит вокруг меня на травке и внимательно слушает.

Однажды навестить одного из моих мальчишек приехал отец. Он отпросил сына на прогулку и привел его к тихому часу. Но, поцеловав сыночка на прощание, папаша не уехал, а остался поболтать со мной. Весь разговор состоял из намеков и предложений. От перегрузки эмоциями мое сердце ухнуло в какую-то бездну, и я поняла, что начинается роман.

Павел Венедиктович – так красиво звали папашу – был не очень молод, не очень красив, но почему-то притягивал меня, как сто магнитов одновременно. Павел рассказал, что он музыкант – дудит уже лет двадцать в каком-то известном оркестре. Он назвал себя – духовик. Вместе с оркестром Павел исколесил весь земной шар, а сейчас притормозил в Испании, подписав там контракт на несколько лет. Сейчас там его ждет жена с маленьким сыном, а старший сын – как раз мой подопечный – живет в Москве с бабушкой и ходит в московскую школу. А на лето бабуля отправила мальчика в лагерь, чтобы немного от него отдохнуть.

Я заметила, что Павел время от времени рассматривает свои ногти, сгибая и разгибая пальцы. Это о чем-то должно было говорить, но тогда я еще не имела жизненного опыта и, что это означает, не знала.

Прощаясь со мной, Павел, конечно, задержал мою руку в своей и, отпуская, попросил не лишать его надежды увидеть меня в Москве, когда закончится лагерная смена. А я и сама уже хотела этого, наверное, в тысячу раз больше, чем он.

В лагерь я поехала работать не только как будущий педагог. Была причина поважнее. Мне просто нужно было срочно вырваться из плена моей труднообъяснимой жизни. Я была замужем, и мое замужество можно было четко определить словами одной известной песенки:

Повстречались как-то раз
Эскимос и папуас.

Милый и наивный эскимос – это я. А кровожадный людоед-папуас – это он. На редкость не подходящая друг другу парочка. Папуас уже третий год пил мою кровь, не давая жить и водиться с моим эскимосским народом. И я решила вырваться из папуасского плена. Повод нарисовался подходящий – уезжаю работать в пионерский лагерь для педагогической практики. А где этот лагерь находится, людоеду не сказала. А сама всю смену репетировала, как вернусь уже свободной.

И тут – ура! Появился Павел! Лекарство от любви – новая любовь!

Ничего, что Павел женат, – я же не собираюсь его из семьи уводить. Просто он мне очень нужен, чтобы бесповоротно забыть моего папуаса.

В оставшиеся дни я подружилась с Аликом – сынишкой Павла и выпытывала у него всякие подробности о его папе и маме, и Алик с удовольствием выбалтывал мне всякие семейные секреты.

Лето кончилось, я вернулась в Москву, поселилась у подружки и вышла на работу в свой НИИ – я там работала машинисткой, пока училась в институте.

Конечно, первым делом я всем в машбюро рассказала про Павла, половину напридумав в свою пользу. Все машбюро, знавшее про кровопийцу, за меня порадовалось.

Дня через три наша секретарша Ирка торжественно позвала меня к телефону. По выражению ее лица я поняла, что звонит Он.

Голос Павла звучал взволнованно, он называл меня на «вы» и говорил, что скучал, и считал дни, и не смогу ли я поужинать с ним в «Метрополе» завтра вечером?

Я ждала его звонка и обещала сама себе вести себя умно и загадочно, сдаваться не сразу, одним словом, вскружить мужику голову или вообще сделать так, чтоб он эту голову потерял.

Но вместо всего этого я завопила: «Да, да, и я скучала, и ждала, и смогу – да, завтра, в семь, у «Метрополя»!»

Все машбюро замерло в восторге, а потом отмерло, и мы начали обсуждать – в чем я пойду? И правда, ничего у меня для такого похода из одежды не было. В лагере-то хорошо – шорты, майка – и я лучше всех. То-то Павел балдел: «Дорогая (это я – дорогая), какие у вас красивые ступни!» А сейчас уже сентябрь, в шортах в ресторан не пойдешь, а мою юбку сколько ни гладь, все равно как новая она выглядеть не будет. А свитерок, моя гордость, – я сама связала его, распустив на пряжу полушерстяное одеяло, – годился только для выхода на субботник.

Все мои девчонки из машбюро готовы были снять с себя все и дать мне напрокат, но предложенные сокровища имели примерно такую же ценность, как мои собственные.

И тут одна из них, Виолетта, вдруг придумала, умница, классный выход из положения – пойти в ближайший комиссионный магазин, выбрать там самое дорогое и красивое платье, заплатить за него – денег наберем, все девчонки скинутся. Надеть его на встречу с Павлом, а ярлык не снимать, и вообще носить его очень аккуратно. А на другой день принести платье обратно в комиссионку – дескать, дома еще раз примерила, и оно оказалось велико. А в течение трех дней покупки можно возвращать. Вот и вернем, а деньги снова раздадим девчонкам.

А если роман с Павлом будет продолжаться, то все это можно проделывать каждый раз – комиссионок в Москве много.

Любезная продавщица выбрала мне три наряда. И в каждом из них я отражалась в зеркалах похожей на голливудскую кинозвезду.

Голубое кримпленовое платье с золотыми пуговицами мне очень шло, и, пока я дотопала до «Метрополя», на меня глазели всевозможные дядьки разных возрастов.

Павел стоял с орхидеей в руках. Я первый раз в жизни видела такой цветок, и что это орхидея, мне объяснил Павел. На кончике цветка была какая-то пипетка с водой, и Павел сказал, что это специально, чтобы цветок не завял, и что он выбрал эту экзотическую прекрасную орхидею потому, что она похожа на меня – нежная, загадочная, необъяснимая.

В таком роскошном ресторане я была впервые. Меню в руки я брать не стала, потому что не хотела, чтобы Павел видел мои короткие машинисткинские ногти. Я поэтому же и не курила – чтоб никто не видел ногтей.

Павел читал названия блюд медленно, как будто дегустировал каждое. Я поняла из названий только два – котлета по-киевски и блины с икрой. Мне, конечно, хотелось котлету, но Виолетта, та самая, умная, предупредила – смотри, киевскую не заказывай. В ней внутри масло, и ты можешь обрызгать платье, и тогда его назад не примут.

Я заказала блины с икрой и мороженое. Мы пили шампанское, на тарелке Павла остывал шашлык, а он смотрел на меня, не откусив ни кусочка. Потом мы танцевали, и я поняла, что, если мы сейчас же не окажемся с ним наедине, Павел просто взорвется и разлетится на кусочки.

В такси Павел целовал мои пальцы с короткими обгрызенными ногтями и шептал: «Дорогая, никогда прежде я не бывал так счастлив!»

Потом, устав от страсти, мы пили на кухне кофе, и я плавилась от нежности к моему новому возлюбленному. Если бы сейчас открылась дверь и вошел папуас, я бы даже не испугалась, а может быть, вообще его бы не узнала.

После кофе Павел предложил мне посмотреть его квартиру, извинившись, что она слегка запущена, так как в ней уже год никто не живет. Ничего себе запущена! Если бы мое машбюро оказалось здесь, все решили бы, что пришли в музей.

Павел, как экскурсовод, показывал мне разные вещички – это малахитовый слоник из Индии, эта вазочка из Китая, а это – так, мелочь, – люстра из розовых ракушек из Таиланда.

Всего было много, у каждой штучки была своя история.

Стены одной из комнат были зеркальными, и я не сразу поняла, что это шкафы. Павел отодвинул одну панель, и я увидела, что шкаф битком набит вещами. А Павел стал снимать одно за другим с вешалок платья и рассказывать мне, где он покупал их для жены. При этом он называл какие-то фирмы, надеясь произвести этим особенное впечатление. Павел увлекся. Прикладывал платья к моей фигуре. Говорил:

– Дорогая, хочешь, примерь. Тебе должно пойти.

Перья, блестки, шуршащий шелк, мягкая шерсть. Ну прямо чистая комиссионка, только на дому, где я превращалась из Золушки в принцессу.

Я смотрела, а сама боялась, что Павел услышит, как предательски громко бьется мое сердце. Ну он же взрослый, он же умный. Зачем он все это показывает? Неужели не видит, не понимает, что обижает меня, рассыпает в пыль только что построенный мною воздушный замок, где я не эскимос, а прекрасная принцесса в бесподобном кримпленовом платье?

Дальше открылись еще дверцы:

– Смотри, смотри – это туфли Стеллы. – Павел впервые произнес имя жены. – А это – ее украшения, косметика. Стелла любит все красивое и дорогое. Шубы я, к сожалению, показать не смогу – Стелла их наглухо зашила в простыни, чтобы моль не съела.

В это время зазвонил телефон, Павел схватил трубку и показал мне знаками, чтоб я не произносила ни звука и не шевелилась.

Звонила жена, и Павел называл ее ежиком и говорил, что тоже соскучился, но раньше, чем через десять дней, вернуться не сможет, так как у него какие-то переговоры в Министерстве культуры.

Видно, Стелла что-то спросила по поводу его верности, потому что Павел сказал:

– Ты моя единственная, любимая, и никто, кроме тебя, мне не нужен.

Потом, как полагается, – целую, люблю и все такое, что в таких случаях говорят.

Положив трубку, Павел подошел ко мне, обнял, прижал к себе, сказал:

– Не сердись, Стелла очень ревнивая, и я не мог всего этого ей не сказать.

Ночь уже плавно катилась к рассвету, Павел заснул, а я лежала и ненавидела себя – Золушку несчастную. И Павла ненавидела – тоже, выходит, людоед, только из другого племени.

Будильник зазвонил в восемь. Павел пошел умываться, бриться, потом он пожарил яичницу и сварил кофе. Я валялась в постели. Павел заглянул в спальню:

– Ежик, вставай!

Что ж выходит, я тоже ежик? Не много ли ежиков на одного людоеда?

Я продолжала лежать. Павел снова заглянул:

– Дорогая, ну что же ты? Кофе остывает.

А я ему:

– Пашенька, не волнуйся, я потом себе подогрею. Я еще поваляюсь, у меня сегодня отгул и можно спать, сколько хочешь.

Павел ошалел от этих слов:

– Давай, давай, вставай. Мало ли что отгул! Мне к десяти в министерство.

А я:

– Ну и иди, не волнуйся. Я потом, когда буду уходить, дверь захлопну.

Павел этой самой дверью хлопнул так, что люстра из розовых ракушек из Таиланда чуть не рассыпалась.

Через час Павел позвонил из министерства:

– Ты еще спишь? Нет? А что делаешь?

И я веселым голосом стала говорить:

– Ой, Пашенька! Я тут меряю платья твоей жены. У нас что, фигуры одинаковые? И размер обуви? Мне все так идет! Только, Пашунь, не сердись, когда я надевала серое платье, ну такое открытое, блестящее, до пола, ты еще сказал, что купил его в Париже, то, представляешь, случайно зацепила подол каблуком серебряных туфель и чуть не упала. Но, слава богу, устояла. Только подол порвался. Еще – почему бусы из зеленых камешков были на такой тонкой нитке? Порвались и рассыпались, и я уже их полчаса собираю!

В трубке раздался такой звук, что я даже не сразу поняла, что это голос Павла. Наверно, этот голос Павел взял напрокат у своего духового инструмента:

– Послушай, сука! Дрянь! Плебейка! Положи все на место и вон из моей квартиры. Катись на свою помойку, крыса, ешь там объедки! И если хоть одна вещь пропадет, я тебя уничтожу. Ты меня слышишь?

– Слышу, Павел! А теперь вы послушайте, что я скажу: я сказала неправду! Ничего в вашем доме я не трогала, просто мне хотелось, чтобы вы, Павел, поняли, что нельзя унижать людей! Кем бы эти люди ни были! Никакого отгула у меня нет, и сейчас я ухожу на работу. Дверь аккуратно закрою. А вы, Павел, живите дальше так же прекрасно, но только помните, что я не плебейка, а гордый человек! И ничего вашего мне не нужно! И на столике в кухне я оставлю деньги за блины и мороженое. А за шампанское отдать мне сейчас не хватит. Да, впрочем, я его и не заказывала.

Я положила трубку, а потом еще раз сняла, набрала знакомый номер, услышала голос своего папуаса и сказала:

– Толик, это я. Откуда, откуда… Не скажу. Через час буду. Жди!

На работу в этот день я так и не пошла. Да, самое главное, – девчонки из машбюро сказали, чтоб я платье голубое кримпленовое с золотыми пуговицами в комиссионку не возвращала, потому что оно мне очень идет. А деньги? Да ладно, когда-нибудь отдашь.

История вторая. Безнадежная надежда

Девятнадцати лет отроду Надя обожглась на молоке. Молоком был Витька, за которого она вышла замуж. Ожог об Витьку был очень сильным – как врачи говорят, третьей степени. Больно-пребольно. И заживает очень долго. А когда зажило, Надежда решила, что теперь будет дуть на воду. И к моменту моего с ней знакомства она дула уже десятый год, решив раз и навсегда, что мужикам верить нельзя.

Бывало, что такая предосторожность помогала, а бывало, и нет.

Жизнь уже пододвигала Надю к цифре тридцать, а в этом возрасте паспорт без штампа о регистрации брака – печальный документ. Но Надя не печалилась, а, наоборот, гордилась, что она птица вольная, гордая и независимая. Гнездо свое у птицы было, причем очень симпатичное. И, конечно, время от времени туда залетали всякие перелетные птицы.

Работала Надежда чертежницей в конструкторском бюро да еще подрабатывала, помогая что-то чертить студентам-дипломникам. Клиентурой ее обеспечивал муж двоюродной сестры, преподаватель какого-то технического института. Так что нужды особенной у Надежды не было, тем более что очень большой транжиркой она не была. Однажды Надя даже смогла скопить денег и съездить с подругой в Грецию. Туда в январе путевки стоят совсем недорого. И шубы там дешевые – подруга себе купила, а Надя нет – куда ходить-то?

Про таких, как Надя, говорят – хорошенькая. И правда, на нее всегда было радостно смотреть – не толстая, не худая, не верзила, не коротышка, все в норме и на месте. И всегда улыбается. Характер такой – улыбчивый. И зубы белые-белые, ровные. Никогда не скажешь, что два передних зуба – вставленные. Взамен тех, которые Витька выбил. Это тогда же, когда сломал ей ногой два ребра. Ребра срослись, зубы доктор вставил новые, и что же Наде не улыбаться? Улыбается себе и дует, дует на воду – осторожно живет.

А мужики от Нади балдеют – нравится она им. А Надя свои глазищи серые невинные таращит, как школьница, а потом вдруг – раз, и темнеют глаза, и уже глядит на вас грешница-блудница.

В то лето нашего знакомства Надежда разбогатела – отнесла денежки в какой-то банк-пирамиду. Пирамида потом рухнула, но Надя успела невеликий свой капитал увеличить втрое и вовремя выхватить его из рушащейся пирамиды. На все деньги Надежда купила путевку в круиз по Средиземному морю. В одноместную каюту. Правда, в трюме, без окна и около машинного отделения. Ну и что? В каюте же только спать, а все остальное время – сиди себе на палубе да разглядывай разные страны.

Я выходила на палубу рано – привыкла много лет вставать на работу, – но всегда была второй. А первой была Надежда. Придет раньше всех, шезлонг займет и сидит загорает. В это время и солнышко не такое уж жгучее. Однажды она вообще в шезлонге заночевала. А капитан поздно вечером шел из рубки и Надю на палубе заметил. И сел к ней. Они даже целовались. Но к себе в каюту капитан Надю не позвал, сказал – там жена спит. А так Надя бы пошла. А чего? Капитан симпатичный, в белом кителе. Таких у нее еще не было.

Все это мне Надежда рассказала сама, потому что через три дня совместного утреннего загорания мы уже были подружками. Я – старшей, она – младшей.

Путешествовали мы долго. Дней двадцать. И рассказать Надя успела многое, вернее, про многих. Сначала, как вы уже поняли, коротко – про Витьку, а потом про остальных, по порядку.

* * *

Военная форма очень шла Андрею. Такой мужественный. А глаза грустные. Подошел к ней в метро, попросил разрешения проводить немного. И голос тоже был грустным, как глаза.

Андрей рассказал, что он – летчик-испытатель и завтра должен вылетать на очередное задание. А задание очень опасное. И он не знает, останется ли жив. И он загадал, что если встретит в метро симпатичную девушку и она не прогонит его, то он выживет.

И Надя не прогнала. А утром, провожая Андрея на задание, перекрестила, хоть и не была особенно верующей. Андрей сказал, что, если останется жив, вернется через два дня и сделает ее, Надежду, самой счастливой женщиной на свете. И ушел.

Надежда ждала, присматриваясь к небу – как там самолеты? Может, в одном из них летит ее отважный летчик-испытатель Андрюха.

Андрей не вернулся. Надя плакала, даже в церковь сходила – поставить свечку за упокой его души.

«Надо же, как бывает, – думала она. – И знакомы-то были всего ничего, а как в душу запал! Герой! Болит душа, да и все. Уже три месяца не проходит».

Как-то вечером Надя, как обычно, ждала поезд в метро, народу было немного, и она услышала какой-то знакомый голос, произносивший слова, от которых оборвалась Надина, еще не отболевшая, душа. Вот что это были за слова: «…понимаете, задание опасное, не знаю, останусь ли жив…»

Надя обернулась. У колонны стоял целый-невредимый Андрей и грустно смотрел на миловидную девушку. Он продолжал: «…и я загадал…»

Андрей играл свою заученную роль, как заправский артист. Надя подошла поближе, чтоб Андрей увидел ее. И он увидел. И не узнал.

Больше Надя не плакала. Наоборот, велела себе радоваться – хорошо, что так обошлось, а ведь мог квартиру обчистить. Где он только форму летную взял, маньяк несчастный?..

* * *

Наш пароход плыл по спокойному морю, но однажды начался сильнейший шторм, судно бросало из стороны в сторону. У многих началась морская болезнь. У меня тоже. Я лежала пластом в своей каюте. Как только я поднимала голову от подушки, все, что я в круизе съела, давало о себе знать. Как нарочно, именно в этот день у меня должен был состояться концерт. Именно за этот концерт меня с мужем пригласили в этот круиз: плавай, пей, ешь – все бесплатно. Только концерт, и все. Но шторм усиливался с каждой минутой, и я чувствовала, что концерт придется отменить.

Муж стал говорить, что я обязана встать и отработать и не подвести организаторов круиза. Я вообще не из тех, кто подводит, но, похоже, я все-таки выступать не смогу.

Муж рассердился и ушел куда-то – он морской болезни подвержен не был.

Вдруг по громкой связи парохода я услышала веселый голос кого-то из руководителей круиза, который сообщал, что получена радиограмма от самого покровителя морей и океанов Нептуна, в которой говорится, что скоро шторм закончится и мы выйдем в спокойное море.

И через некоторое время этот же голос объявил, что шторм, как и обещал Нептун, кончился. И волнение моря не больше одного балла.

Я посмотрела на часы – концерт ровно через час. Ура! Я никого не подведу.

Оделась, накрасилась, иду в кают-компанию. Уже все пассажиры в сборе. Концерт прошел замечательно – я читала стихи, рассказывала всякие истории, мы все вместе пели. Правда, мне казалось, что еще немного покачивает, но муж объяснил, что это остаточные явления после шторма.

Наутро наш пароход держал курс на Францию. Я вышла на палубу, где уже меня ждала Надя. Вместо того чтобы похвалить меня, как я вчера хорошо выступала, Надя похвалила моего мужа – какой он молодец! Я не поняла – а в чем он-то молодец? Выступала же я!

И Надя, смеясь, рассказала мне, что на самом деле шторм вчера не кончался, но мой муж – хитрец-молодец – попросил руководство круиза объявить, что море успокоилось. Он хорошо знает мою психику и сказал, что, если так объявят, я поверю, а заодно и пассажиры поверят и успокоятся. И концерт состоится. Так оно и получилось.

Во Франции Надя на берег не сошла. Она сказала мне, что ей нездоровится. Но я догадывалась об истинной причине – у Нади нет денег, а во Франции много соблазнов. Вернее, немного денег есть, но Надежда бережет их на Стамбул – купить дубленку. И боится их потратить раньше времени.

А на следующее утро пароход уже шел дальше по курсу, а мы с Надей опять сидели на палубе, и она продолжала свой рассказ…

* * *

Следующим у Надежды появился Валерик. Вернее, он появился не у нее, а у ее подружки Ленки. Ленка с ним в Парке культуры познакомилась, когда сидела на лавочке и читала книгу. Валерик подошел и поинтересовался, что девушка читает.

В тот же вечер Ленка сдалась высокому черноглазому физику-ядерщику Валерию. Он работал на синхрофазотроне в каком-то очень засекреченном научном центре. Физик любил поэзию, читал наизусть стихи Брюсова. Он говорил про Брюсова: «Тезка. Он – Валерий, и я – Валерий. Только он лирик, а я физик. Вот и вся разница».

Когда Валерик читал стихи, он прикрывал свои черные глаза, и получалось очень душевно. Ну вот Ленка и решила своего красавца подруге продемонстрировать. Надя и пришла.

Пили мартини, музыку заводили, и Валерик по очереди танцевал то с Ленкой, то с Надеждой. Когда Надя домой засобиралась, Валерик сказал, что двор у Леночки очень темный и он Надю до улицы проводит. А ты, мол, Леночка, пока постельку стели.

Не успели Надя с Валериком из подъезда выйти, как захлестнуло их волной. Горячей, сильной волной любви и страсти. И Ленка пролежала одна на своей накрахмаленной простыночке до утра.

А Надя и постель не стелила. Не до этого было. Еле сама раздеться успела.

Утром Валерий одевался медленно, говорил тихо. Он говорил Надежде, что в душе он большой романтик, и если верить в переселение душ, то в нем живет душа капитана Грея, а Надя – его долгожданная Ассоль. И Ассоль всегда будет ждать его на берегу, и он будет каждую ночь приплывать к ней под алыми парусами.

Через два дня синхрофазотрон вышел из строя, и капитан Грей остался на берегу – на работу не пошел. Портом его приписки стала Надина квартира. Сама Надя каждое утро убегала на работу, сидела до вечера у своего кульмана – чертила, а вечером – бегом домой, к своему Грею.

Надежда была самой счастливой и самой несчастной. Почему счастливой – ясно. А несчастливой-то почему? Да потому, что чувствовала себя предательницей. Ленка, лучшая подруга, веселая и надежная, конечно, все узнала – ну не могла ей Надя правды не сказать! И хоть умоляла Надя подругу все понять и зла не держать, Ленка простить ее не смогла. И не звонила. А Надя скучала о ней, потому что только ей, Ленке, могла рассказать о том, что еще никогда в жизни ничего такого, что чувствует с Валерием, не чувствовала ни с кем. И жить без него теперь не сможет.

Капитан Грей оказался капризным, и Надя старалась ему во всем угодить, как могла. Прошло три месяца. А синхрофазотрон все не чинили. Чертежные деньги кончались быстро, и запас на отпуск уже кончился тоже. Надя немного одолжила на работе, но и этих денег хватило ненадолго.

И однажды Надя осторожно, чтоб не обидеть Валерика, сказала, что это не дело – дома сидеть. Мало ли сколько этот синхрофазотрон чинить будут. Может, пока другую работу поискать?

Капитан Грей обиделся, ужинать не стал и сказал, что не ожидал от своей Ассоль такой прозы.

Утром он отправился на поиски работы. И не вернулся. Надя ждала, хотела искать, но тут только поняла, что не знает даже фамилии Валерика, не говоря уже о месте нахождения этого чертового засекреченного синхрофазотрона.

А через три дня позвонила подруга Ленка – веселая и довольная. И пригласила Надю вечерком к ней зайти: «Да ну их, этих мужиков. Что из-за них ссориться? Давай, заходи, кофе попьем, Валерик Брюсова почитает…»

* * *

…Вечерами на пароходе все собирались в кают-компании потанцевать. Надю часто приглашали, и она танцевала легко и красиво. Жены многих пассажиров ревниво поглядывали, когда их мужья танцевали с ней. Но их опасения были напрасны – Надежда зареклась иметь дело с женатыми мужчинами…

* * *

Следующим, правда, не сразу, в жизни обозначился Метлин. У него, конечно, было имя – Игорь, но по имени его никто не называл. Метлин был намного старше Нади – седой, невысокий, солидный. Метлин был человеком не простым, он возглавлял научно-исследовательский институт. Надя познакомилась с ним на улице. Вернее, она сама была на улице, а Метлин – в машине. Надя опаздывала на работу и решила поймать машину. Ну и поймала – вместе с водителем.

Седина в бороде была налицо, а бес в ребро Метлина постучался в тот самый момент, когда он открыл Наде дверцу своего автомобиля. Вообще-то Метлин бабником не был, но бесы иногда стучатся в ребра и к примерным семьянинам.

Метлин полюбил. Серьезно и нежно. Наверно, так выглядит последняя, поздняя любовь. Каждый вечер он приезжал к Надюше с цветами или какими-нибудь подарочками. Ненадолго. Надя не сердилась, знала – дома ждут. Понимала.

В Новый год Метлин попросил Надю никуда не уходить. Он сказал, что встретит Новый год с семьей, а потом что-нибудь придумает и приедет к своей любимой.

Надя украсила елку, сделала салат, пирог испекла, стол накрыла красиво – белая скатерть, а на ней две красные салфетки – ей и ему.

Звонок в дверь раздался около часу ночи. Надя открыла и вместо Метлина увидела очень похожую на него девушку, почти свою ровесницу. Девушка попросила разрешения войти, села у стола. Помолчала. Потом совсем незло сказала, что все знает – Надя встречается с ее отцом. И очень просит Надю эти встречи прекратить, потому что Метлин нужен ей, ее младшей сестре и особенно маме. У мамы очень больное сердце, и, если отец бросит их, мама не переживет.

– А вы, Надюша, молодая и красивая, и любовь свою настоящую обязательно встретите, и будете счастливы, а папу отпустите.

Надя отпустила. Метлин не сопротивлялся – у него не было сил. Институт отнимал много времени, жена лежала в реанимации, и бес в ребре успокоился.

И снова потянулись одинокие Надины дни и ночи, особенно нелюбимые выходные и праздники. Единственным мужчиной в Надиной жизни был Челентано, который время от времени пел ей о любви с магнитофонной кассеты…

* * *

…Наш пароход плыл в обратную сторону. Где-то в Москве уже наступила осень, и ее дыхание слегка чувствовалось на средиземноморских просторах.

Последним портом был Стамбул, где Надя хотела купить себе дубленку. Шумный восточный базар оглушил меня, и я Надю не видела.

Вечером все пассажирки прогуливались по верхней палубе в новеньких дубленках, рассматривая друг друга и сравнивая цены. Нади среди них не было. К ужину она тоже не пришла. А зря – в этот вечер нам дали блинчики с вишнями, которые Надя так любила.

Утром я вышла на палубу. Нади не было. Я сидела одна и думала о ней: ну почему она такая невезучая? Она и сама, о чем бы ни рассказывала, все время повторяет, что жизнь ее сплошная безнадега. А она – безнадежная Надежда. Ничего себе, игра слов!

«Куда ж ты делась, подружка?» – думала я, уже начиная беспокоиться.

На вечер был назначен прощальный концерт, где я должна была участвовать. Я начала наряжаться, когда в каюту постучали. Я не сомневалась, что это Надя. Так оно и было.

Нарядная Надька стояла в дверях. В одной руке она держала тарелку с большим куском шоколадного торта, в другой – бутылку с вином. И улыбалась своей улыбочкой невинной блудницы.

Я спросила:

– Ну, что, сдался капитан?

И в ответ Надя рассказала мне заключительную в этом круизе историю…

* * *

Перед самой Турцией Надежда познакомилась с пароходным коком Витей и сразу влюбилась в него. А он в нее. И Надя решила остаться на пароходе – на кухне для нее работа найдется. И будет она с Витей своим рядом бороздить моря и океаны. Это же лучше, чем в конструкторском бюро глаза ломать.

– И представляешь, опять Витька, как мой первый. Наверно, это судьба. И давай за это выпьем. Ведь не зря меня мама Надеждой назвала. Ведь надежда умирает последней!

История третья. Таньки-Маньки, или суп с котом

Кот таял на глазах, и Манька ужасно переживала, прямо с ума сходила. Кот был любимцем семейства, и его кормили на убой. Это несмотря на то, что само семейство жило туговато, и сейчас Манька стояла у прилавка гастронома, размышляя – купить ли ей пачку пельменей или обойтись, чтобы денег хватило дотянуть до получки, – ведь Манька в семье не одна, на ней лежит вся ответственность еще за двух Манек и двух Танек.

Дело в том, что в семье Коршуновых всегда рождались одни девочки, и каждую называли в честь ее бабушки. А сами бабушки не торопились расставаться с этим миром, доживая до восьмидесяти пяти – девяноста лет, а младшие девчонки уже лет в семнадцать-восемнадцать катали коляску с очередной Танькой или Манькой. Так что почти всегда в семье одновременно жило четыре, а то и пять поколений. Конечно, в рождении девчонок принимали участие разные мужички, но они все были как бы тенями Танек-Манек.

Манька, которая переживала из-за кота, была как раз третьей по счету – ей было около сорока, перед ней шли восьмидесятилетняя бабушка Манька и шестидесятилетняя мать Танька, а после нее – дочка Танька, которая уже водила в первый класс маленькую Маньку – свое произведение.

А кота, с которого начался рассказ, звали Васей, и он таял, несмотря на то что в доме для него ничего не жалели – все Таньки-Маньки делили с ним свою небогатую еду. И еще ему специально покупали хамсу – мелкую рыбешку, томили ее на сковородке в ароматном подсолнечном масле, так что выходило, что Васька каждый вечер ел как бы шпроты. И при этом худел, и его красивая рыжая шкурка облезла, а шальные зеленые глаза потеряли всяческое выражение.

Переживающая Манька провела общее собрание-консилиум с участием всей семьи, предположений было много, но объяснения этому явлению так и не нашли.

Манька, отказав себе в очередной пачке пельменей, отвела Васю к платному ветеринару. Врач долго осматривал и ощупывал кота, но никакой болезни у него не нашел, но на всякий случай выписал какие-то кошачьи витамины. Васька витамины ел, но продолжал чахнуть на глазах.

Причину всего происходящего знала только одна Виктория – соседка Коршуновых. Квартира была коммунальной, обитателей там было человек двадцать, и при этом никто между собой не враждовал. Наоборот, вечерами жильцы собирались на кухне, тесно заставленной столиками и газовыми плитами, и обсуждали всем миром различные проблемы – от политики и погоды до жизни знаменитых артистов.

Разговоры о Васькином похудании шли уже третью неделю. Виктория тоже на кухне бывала, разговоры слышала, единственная знала всю правду и молчала.

Все дело было в том, что именно она, Виктория, и была виновницей происходящего.

Вика жила в этой чудной квартире уже около двух лет, замужем за Владиком – хмурым, пьющим тунеядцем. Как ее, хорошенькую и одаренную девчонку, угораздило так попасть замуж, никто понять не мог. Виктория была студенткой третьего курса театрального училища, подавала большие надежды. С Владиком она познакомилась случайно, на эскалаторе – у нее попал в щель каблук, и она чуть не упала. А высокий, интересный и в тот момент не выпивший Владик помог ей удержаться и освободить туфлю. А потом сработал вечный принцип, что любовь зла, полюбишь и козла. Вот Вика и полюбила, да так, что через две недели они уже расписались, и Владик привел ее жить к себе в коммуналку.

Сам Владик не работал, а есть и выпивать хотел постоянно. Стипендии Вики хватало только на макароны и готовые котлеты для Владьки, а сама – перебивайся как хочешь.

Одно время Вика перебивалась кислой капустой, причем задаром. Недалеко от училища был небольшой рыночек, где бабки-колхозницы всегда продавали квашеную капусту. Ну и покупатели, перед тем как купить, пробовали – какая лучше. И Вика приноровилась каждый день приходить и пробовать – у одной, у другой так напробуется, что уже вроде и есть не хочется.

Лафа продолжалась недолго – бабки запомнили покупательницу, которая ничего не покупает, а только пробует. Ну и в один прекрасный день опозорили бедную Вику, запретив ей пробовать капусту и вообще приходить к ним на рынок.

И тогда Виктория изобрела новый способ прокормиться. Поздно вечером, когда все жильцы укладывались спать, она выходила на кухню, где стояла миска с Васькиной едой – то с супом, то с хамсой, то еще с какой-нибудь вкуснятиной. Ну и стала Вика Васькину еду с ним на двоих делить. Иногда брала себе побольше – ведь Васька-то и сам поменьше ее будет. А иногда получалось даже так, что Вика забывала оставить коту его порцию и Василий оставался голодным.

Виктория и сама очень переживала и несколько раз собиралась прекратить совместные с Васькой трапезы и во всем признаться Маньке. Да так и не собралась.

Развязка произошла сама собой – когда первоклашка Манька поздно ночью вышла в туалет и увидела, что на полу в кухне сидит Виктория, рядом Вася, и они вместе едят из одной миски.

Первоклашка то ли испугалась, то ли обрадовалась, но закричала так, что сама испугалась. На крик прибежали все Таньки-Маньки и другие жильцы.

Вот, скажите, что тут должно было начаться? Крики: позор! Как не стыдно! Да?!

А ничего такого не началось. Помните, я же рассказывала, что в этой квартире никто не враждовал, и поэтому бедная Виктория испугалась напрасно. Таньки-Маньки почти что хором стали Вику жалеть и говорить, что бедная девочка зря так себя мучила, надо было сказать, что есть ей нечего, и они бы сами ее подкармливали, и не пришлось бы тратиться на платного ветеринара.

Вике было очень стыдно, она плакала и обещала больше у Васьки не есть, и еще она сказала, что когда она окончит училище и станет известной артисткой, то всю квартиру пригласит на какую-нибудь модную премьеру, где она, Виктория, будет играть главную роль. И всех посадит в первый ряд.

А дней через шесть Виктория исчезла. Уехала жить к своим родителям. Нет, она не бросила Владьку – она его любила, несмотря на то что он был пьяницей и тунеядцем. Это он бросил ее, вернее, не бросил, а явился под вечер с подвыпившей, как и он, женщиной, и сказал: «Знакомьтесь, это Виктория, моя теперь уже бывшая жена, а это – Любовь, моя новая любовь». Любовь осталась ночевать с Владиком, а Вика появилась вся заплаканная в родительском доме и дала себе и родителям слово – забыть Владика навсегда.

Владик хоть и не сразу, но все же действительно забылся. А вместе с ним и квартира, вместе с котом Васькой, Таньками-Маньками и обещаниями премьеры с местами в первом ряду.

…А годы считать – невеселое дело,
Тогда объясните – зачем их считать?..

Виктория и не считала, а они шли и шли. Уже сыграно много ролей, главных и не главных, и цветы, и летучие и серьезные романы, и гастроли в разных городах и странах, и много разных телевизионных передач – все пришло в обмен на первую горючую молодость.

У Виктории было запоминающееся лицо, голос, который невозможно было спутать ни с каким другим, ее узнавали на улице, просили дать автограф. Характер у Вики смолоду был хороший. Она и став звездой, не покрылась бронзой, вела себя со всеми приветливо и дружелюбно, одевалась так же, как те, кто просил у нее автографы. И если бы заставили обстоятельства, Вика вполне могла бы снова поесть вместе с котом из одной миски.

Взрослое замужество Виктории было удачным и радостным, и можно вполне было сказать, что кривая дорожка ее жизни вела и на крутую гору, где Вика и оказалась.

Звонили Вике часто – режиссеры, драматурги, просто знакомые и друзья.

Однажды Виктория услышала в трубке знакомый голос, но не сразу поняла, кто это и в чем дело. А поняв, радостно рассмеялась. Это был голос из далекого прошлого и принадлежал Маньке, той самой, которая страдала из-за кота. И Манька сказала Вике буднично и строго, что, хоть она, Виктория, и заслуженная артистка и по телевизору часто выступает, все равно долги возвращать надо.

Вика, смеясь, сказала, что обязательно отдаст – купит Ваське хоть все, что есть в зоомагазине, – чтоб он наелся досыта.

Но Манька печально сказала, что Васи давно нет, правда, в честь него назвали мальчика, самого первого в семье, которого родила бывшая первоклашка Манька. Она и в школе училась неважно, а теперь вот семейную традицию сломала, и красивая цепочка из Танек и Манек заканчивается мальчишкой Васькой, названным вы уже знаете в честь кого.

А отдать долг Манька попросила по-другому. Дело в том, что она, Маня, работает сейчас комендантом в женском общежитии при текстильной фабрике. И девчонки-ткачихи все лимитчицы одинокие и в любовь совсем не верят, и плачут вечерами по комнатам, и одна даже повеситься грозится.

А она, Виктория, у них на стене кнопками приделана – на цветной афише, которую девчонки с забора аккуратно сорвали. Они, ткачихи, ее по телевизору часто видят и обожают. И если Вика в общежитие к ним приедет и с ними по душам поговорит, они в любовь поверят и плакать перестанут, а одна и вообще вешаться раздумает.

Виктория приехала в общежитие на следующий день. Манька почти не изменилась, только растолстела. Она скомандовала девчонкам стулья в ряд поставить и усесться поудобнее. Викторию она называла на «ты», демонстрируя лимитчицам свою близость к артистическому миру.

И Вика стала рассказывать все-все: и про себя, и про Владьку – козла и пьяницу, и про Любовь, которая к нему однажды ночевать пришла, и про все свои слезы, и про удачу – говорила, говорила. А девчонки-текстильщицы слушали и плакали, и сама Вика тоже плакала. Особенно всем понравилось про миску с кошачьей едой.

Когда Виктория уходила, девочки ее очень благодарили за рассказ и подарили на память коврик, который они сами соткали из бракованных ниток, но получилось очень красиво.

Этот коврик до сих пор лежит у Виктории на даче, на диванчике, и на нем очень любит спать ее любимый пудель Фараон.

А через несколько дней в первом ряду на премьере в театре сидели Манька, Танька и еще одна Манька. Когда Вика в конце вышла на поклоны, они хлопали громче всех.

История четвертая. Тихиус!

В ту зиму обстоятельства моей жизни складывались так, что мне пришлось снимать квартиру. Квартира эта находилась в доме, построенном в тридцатые годы. Дом был четырехэтажным, с очень красивым подъездом и мраморной лестницей. Ступеньки лестницы были пологие, и подниматься по ним было легко. Лифт, в общем-то, нужен не был, но он имелся. Его пристроили намного позже, и я, конечно, поднималась и спускалась со своего третьего этажа на лифте.

Кларка с четвертого этажа попадалась мне в этом лифте каждый день. Казалось, что она живет ровно по моему расписанию – я из дома, и она тут как тут. Мы с Кларкой быстро познакомились и вместе топали пешком до метро – ровно 15 минут – и, конечно, по дороге болтали обо всем на свете. Сначала о чем все малознакомые люди говорят – о погоде, об артистах и так, о всякой чепухе. Постепенно мы привыкли друг к другу, и я даже поймала себя на том, что, вызвав лифт, жду, пока хлопнет Кларкина дверь и она сбежит на один этаж, и мы поедем вместе.

Кларке было 25 лет, но на вид она была похожа на ученицу какого-нибудь одиннадцатого класса – невысокая, тощая, глазастая. Бессмысленно рисовать Кларкин подробный портрет – чего бы я про нее ни сказала, все равно не сказала бы ничего. Обыкновенная среднестатистическая девушка. Но если бы все было действительно так просто, не стала бы я эту Кларку каждый день поджидать – мне и одной до метро топать не скучно – думай себе о чем хочешь или песенку сочиняй. Но Кларка меня как будто заколдовала – была в ней какая-то загогулина, которая отличала ее от всех остальных среднестатистических девушек. То ли душевность, мягкость невероятная, то ли внимание, с которым она слушала, то ли веселая боль, с которой она рассказывала о себе.

Что такое веселая боль? Разве такая бывает? Вообще-то нет. Но в Кларке она жила.

Теперь я попытаюсь рассказать по порядку и подробно про Кларкину жизнь – так, как она сама мне рассказывала.

До двадцати лет Кларка жила с родителями – людьми положительными и правильными. Отец был строг с дочкой, и она знала, что, если у нее с кем-нибудь что-нибудь, ну сами понимаете что, произойдет, отец узнает и вырвет ей ноги – так он сам ее предупредил.

– Учти, – говорил отец, – сначала замуж, а потом уже любовь.

Правда, Кларка считать умела и легко подсчитала, что родители ее поженились в апреле, а в августе она уже родилась. Выходит, что любовь была все-таки раньше, чем штамп в паспорте. А теперь грозят. Но Кларка слушалась. До поры до времени.

Однажды в Кларкиной квартире сломался телефон, и они вызвали мастера, и пришел невысокий очкарик в сером свитере. Как только Кларка его увидела, она сразу поняла, что ее, как лодку, оторвало от берега, и куда она дальше поплывет, теперь зависит только от этого телефониста.

Кларка была дома одна и, когда очкарик уходил, дала ему, как полагается, на бутылку и расписалась в квитанции. Она успела рассмотреть, что фамилия мастера Жарков.

«Жарков, не уходи!» – глупо подумала Кларка, когда дверь за ним уже захлопнулась и лодка замерла на мели. Но тут водоворот развернул ее на сто восемьдесят градусов, и Кларка увидела, что в коридоре на тумбочке лежат его часы!

– Ура! Забыл! Вернется! – завопила счастливая Кларка.

И он вернулся – уже ближе к вечеру. Он вошел, посмотрел на Кларку так, как будто днем он ее не видел, протянул руку для знакомства:

– Сергей.

– Клара, – пропела Кларка и уже знала, что Жарков сейчас скажет про кораллы и Карла, который их у Клары украл. Потому что все, с кем Кларка знакомилась, обязательно это говорили. И точно:

– А, та самая Клара, у которой Карл… – Сергей не договорил, улыбнулся и вдруг продекламировал:

Жарков у Клары не крал кораллы,
Жарков у Клары часы забыл.

Все-таки он оказался пооригинальнее других, порадовалась Кларка.

Жарков направился в сторону двери, и Кларка, вспомнив, как в «Войне и мире» Андрей Болконский на Наташу Ростову загадывал, задумала так: если Жарков, уходя, обернется через левое плечо, я выйду за него замуж.

Жарков обернулся через правое плечо и сказал:

– Ну, что, Клара, замуж за меня хочешь?

Клара вздрогнула и кивнула:

– А что, может быть.

И начались встречи. Кончался сентябрь, дождь лил не переставая. Кларка влюблялась и раньше – но не так. Она считала минуты, торопила часы, когда не видела Жаркова. Каждый раз боялась, что непрекращающийся дождь сорвет их встречу.

В тот вечер, когда Жарков не пришел, дождя как раз не было. Кларка проплакала всю ночь: «Бросил! Надоела! Не переживу!»

Наутро в почтовом ящике она увидела букет золотых шаров, и в них бумажка: «Прости, любимая, потом все объясню».

Это «потом» тянулось четыре дня – грустных и проплаканных. А на пятый день Сергей пришел, вызвал Кларку во двор. Они сидели на качелях, на детской площадке, и дождь размывал Кларкины слезы, потому что Жарков сказал всю правду – что он женат уже два года, и у него десять дней назад родился сын, и что он не пришел, потому что забирал жену Надежду из роддома, и что больше они с Кларкой встречаться не будут.

Кларкина душа умерла. А через два дня Жарков пришел снова и сказал, что не может жить без Кларки – самой чудной своей девочки. И душа ожила снова.

Кларка хотела, правда, спросить – а как же сын? – но не спросила.

А еще через два дня Сергей сказал, что его приятель уехал на юг и оставил ключи, чтоб он зашел и покормил рыбок. И они вместе пошли этих рыбок кормить, но рыбки так и остались голодными, а Кларкиному отцу уже было за что вырывать дочке ноги.

А потом Кларка заболела. Вообще-то аппендицит не болезнь, а так – недоразумение, но у Кларки он оказался гнойным, и гной разлился по всему организму, и операцию делали три часа, а потом Кларка очнулась в большой палате и услышала, как женщина, лежавшая справа от нее, сказала женщине, лежавшей слева, и ее слова перекинулись через Кларку, как мостик: «Жалко девчонку. Молодая, а ее так располосовали. Теперь перед мужиком раздеться не сможет. Кому такие нужны? И замуж ее теперь никто не возьмет».

А та, слева, ответила: «Да ладно, жалко – ты себя лучше пожалей. Вон, смотри, у нее на табличке имя какое чудно́е написано – Клара. Не русская, видно. Не могли уж по-нашему, что ль, назвать? Вон хоть Клава – похоже, а гораздо красивее. Вот у нас на стройке одна Клавдия была…» – а дальше Кларка уже не слушала. Никто замуж не возьмет! Как же она жить-то будет?

Посетителей пускали с пяти часов, и уже в десять минут шестого Сергей сидел возле Кларки и гладил ее по щеке, говоря, что все пройдет, и он всегда будет рядом со своей чудной девочкой, и все будет хорошо.

Кларка, хоть и молодая совсем была, выздоравливала долго, шов гноился, и ее не выписывали. А когда выписали, уже летел первый снег, и она пропустила в институте целых два месяца занятий, и надо было срочно догонять.

Да, я совсем забыла сказать, что Кларка училась в полиграфическом институте на редактора, а пока работала корректором в редакции толстого журнала. С утра – на работу, вечером – в институт. А потом с Серегой болтались по замерзшим улицам, иногда Серега приносил ключи от квартир каких-то своих приятелей и Кларка бывала самой счастливой на свете. Что Жарков говорит жене, когда приходит поздно домой, Кларка не спрашивала. Она любила Сергея и грешницей себя не считала.

Жена Надежда развод дала только с третьего раза, когда поняла, что Серега все равно к ней не вернется.

В марте вторая жена Сергея Жаркова – Клара Жаркова – переехала жить к мужу. Как раз в тот дом, где я снимала квартиру. К моменту нашей встречи она жила там уже четвертый год.

Семья Жарковых оказалась большой, а квартира двухкомнатной. В меньшей из комнат жила сестра Сергея Нюра – одна из близняшек Шуры и Нюры. Вообще-то у сестер были красивые имена – Александра и Анна, но все звали их Шурка-Нюрка, для краткости, наверно.

Нюра жила с семьей – мужем Васей и уже своими близняшками-сыновьями Пашкой и Гошкой. Про них я расскажу попозже, потому что Кларка поселилась с Сергеем в большей комнате, где кроме них проживало еще шесть постоянных членов семейства. Комната была действительно большой, но ее на маленькие части перегораживали разноцветные ситцевые занавески.

Все это разноцветье отделяло друг от друга целые миры родных по крови и враждебных по жизни людей.

Как войдешь, справа у окна – ситцевая келья отца семейства Бориса Михалыча. Но так красиво по имени-отчеству он не величался давным-давно. В миру он был дедом Борькой.

Дальше шло жилье его жены, тети Любы, матери пятерых детей, одним из которых и был Сергей.

Потом близняшка Нюрки, которую вы уже узнали, Шурка, с мужем-сектантом Вовой и сыном Гришкой.

Справа квартировал брат Сергея Женька, а у самой двери поселились молодожены – Сергей и Кларка Жарковы. Их уголок был небольшим – метра четыре, но новая ситцевая занавеска в цветочек делала его уютным.

Кларка украсила свой уголок фотографиями известных писателей и поэтов и развела цветы – вьющиеся традесканции. Еще она хотела рыбок завести, чтоб они плавали в аквариуме, напоминая ей о том счастливом дне, когда она впервые нарушила отцовский наказ.

У Кларки был веселый, добрый характер, и все семейство, так не любившее друг друга, ее приняло и полюбило. И бывшее привычное «Наша Надя» быстро поменяли на «Наша Клара».

И началась Кларкина новая жизнь, из которой она узнала, что она, эта самая жизнь, может выглядеть и так.

Кларка взяла старт и рванула – на работу, ошибки в текстах исправлять, оттуда в институт, потом в магазин, если успевала до закрытия, а потом на кухню – Сережке еду готовить. Она слышала случайно, что Надежда большой мастерицей по части готовки была, и Кларке хотелось ее превзойти, чтоб Сережка случайно по бывшей еде не заскучал и жену первую не вспоминал.

И каждый вечер, только Кларка на кухне появлялась, тут же к ней выходил кто-нибудь и на остальных домочадцев жаловался.

Дед Борька новую невестку полюбил, потому что однажды она дала ему своим одеколоном подушиться, ну дед и отпил из флакона глоточек, а невестка не ругалась совсем, только засмеялась. Всех своих детей и жену тетю Любу он называл своими врагами и оккупантами – заняли они, мол, его, Борькину, территорию, житья от них нет. А сам он, Борька-то, не хухры-мухры, бухгалтером раньше работал. Он гордился своими бухгалтерскими открытиями – например, Борька подсчитал, сколько можно сэкономить денег, если по улице ходить не в обуви, а прямо в одних носках, когда не холодно, конечно. Дед умножал носки на рубли, рубли на дни, вычитал ботинки, и экономия получалась очень приличная.

Однажды Кларка вынула из почтового ящика открытку-повестку – состоявшему на учете Жаркову Б. М. явиться в венерологический диспансер для сдачи анализов по поводу застарелого сифилиса.

Она даже не сразу поняла, кто этот Б.М. А дед, взяв из рук невестки повестку, смутился и произнес: «Тихиус!» Это означало – тихий ужас. Просто он так чудно говорил.

Жена Борьки, тетя Люба, прожила с ним к тому времени почти сорок лет. Она родила ему пятерых детей, четверо жили до сих пор с ними в одной квартире, а один, старший, Сашка, женился на балерине, поднялся и с родственниками никаких отношений не водил – жена-балерина запретила. Она, балерина, часто по заграницам моталась и боялась, что, если с родней дружбу водить, всем подарки привозить надо будет. А она этого не любила. А семья не любила такую невестку, а через нее и самого Сашку.

Все сорок лет Люба мучилась с этим старым сифилитиком Борькой. Он всю жизнь пил да гулял с бабами из своей бухгалтерии. А с ней, тихой и кроткой Любой, спал ровно столько раз, сколько у них родилось детей. Это учитывая, что две девчонки – близняшки. Итого – четыре ночи любви. За сорок почти лет. Видно, Борька и в этом деле что-то подсчитал и наводил экономию.

Тетя Люба Кларку тоже полюбила – жалела за незаживающий шов от аппендицита. Она называла ее Клара-милая. Правда, и бывшую Надежду жалела, и прятала в кошельке фотку маленького мальчонки – Серегиного брошенного сыночка.

А еще тетя Люба очень любила свою работу и не бросала ее, хоть и давно была на пенсии. Профессия у нее была редкая – закладчица копирки. Дело в том, что работала она в инвалидной артели. Там слепые люди печатали на машинках, а безрукие им диктовали. А копирку между листочками закладывала как раз тетя Люба. Она, когда приходила к Кларке на кухню, всегда что-нибудь рассказывала о своих сотрудниках. Например, как слепая Катя пальто купила и примеряла. А зрячие все ей рассказывали – какого пальто цвета и какая Катя в нем красавица. Или как у безрукого Славы попугайка в куклу влюбился. Кукла-голыш сидела напротив клетки с попугайкой, на диване. И однажды ее кому-то отдали. И попугайка чахнуть стал. Сначала ничего понять не могли, отчего попугайка чахнет. А потом кто-то догадался – он по кукле-голышу скучает. И правда, принесли куклу обратно, посадили напротив клетки, и ожил попугайка, хохолок опять распрямил.

Кларка всегда тети-Любины рассказы слушала, испытывая при этом не только сочувствие, но и страх: тихиус!

Шурка-Нюрка хоть были близняшками, но совсем не походили друг на друга.

Шурка работала в типографии, была там парторгом, имела почетные грамоты, и однажды ее даже премировали поездкой в Чехословакию. И она там побывала, ущемив при этом достоинство завидовавшей ей Нюрки. Партийные дела занимали много времени, и замуж Шурка вышла поздно. К ее тридцати шести годам всех хороших парней уже по хорошим девкам разобрали, и ей достался Вова. И при этом не один, а с маманей – тоже сектанткой, Акулькой. Акулька невестку-парторга возненавидела за то, что в секту их ходить не хочет, и подбрасывала ей ржавые ножи и вилки.

Однажды Акулька притащила к Шурке осыпавшуюся елку, на которой было завязано множество черных тряпочек. Шурка очень боялась черного колдовства Акульки, и боялась не зря. В 37 лет Шурка пошла рожать своего первенца, ей сделали кесарево сечение, и мальчишка родился с очень большой головой. Шурка плакала и проклинала колдунью Акульку.

Пацаненка назвали Гришкой, но из-за его способа появления на свет тетя Люба прозвала внучонка Кесариком. Постепенно Шурка привыкла к большеголовому уродцу и полюбила его всем сердцем.

Сектант Вова ходил в свою секту, что-то шептал по ночам, а вообще был тихий и безмолвный. Иногда Кларке казалось, что Вовы вообще не существует.

Дальше, в очередном ситцевом отсеке, проживал Жарков Женька – самый младший тетин-Любин сын. Вернее, не проживал, а заходил переночевать. Он недавно вернулся из армии, голодный до плотских удовольствий. Фабрика, куда Женька поступил работать, находилась около трех вокзалов, и, возвращаясь после вечерней смены домой, Женька прихватывал с собой какую-нибудь вокзальную пьяную девку и скрипел с ней до утра на своей кровати. Причем каждый раз с разной. Все семейство остерегалось, что когда-нибудь одна из них дом обворует. Правда, воровать там было нечего.

Когда Женькина кровать скрипела особенно сильно, Кларка затыкала уши, чтоб не слышать.

Теперь снова перейдем в маленькую комнату, потому что об ее обитателях тоже есть что рассказать.

Нюрка жила со своим Васей вполне счастливо, не работала – Гоша и Паша часто болели, и Нюрка сидела с ними дома.

Вася работал водителем троллейбуса, зарабатывал неплохо и все деньги приносил в дом.

Вставал Вася раньше всех в квартире, умывался. Брился, тихонько напевая всегда одну и ту же песенку. Кларка даже слова запомнила:

Двенадцать женщин бросил я,
А десять бросили меня.

Кларка была бы одиннадцатой и бросила бы Васю, если бы он попался ей на жизненном пути.

Перед тем как выйти из дома и отправиться в свой троллейбусный парк, Вася брал газетку, расстилал ее на полу и переворачивал туда помойное ведро. Затем он изготавливал из всего этого аккуратненький сверточек, перевязывал его веревкой и ехал на работу. Там он клал «подарок» на сиденье в своем троллейбусе и потом в зеркало наблюдал – кто сверток возьмет, да как посмотрит, будет ли озираться – не видит ли кто его с находкой, как воровато выскочит из троллейбуса на ближайшей остановке. А потом Вася радовался, представляя, как этот «счастливчик» придет домой, сверточек развернет – а там помойка.

Нюрка вечерами мужа с работы ждала, жадно слушала его ежедневный один и тот же рассказ.

Была у Нюрки и своя тайная слабость – чернокожее население столицы. Нюрка погуливала от Васи именно с этим населением. Как-то она попросила у Кларки напрокат белую кофточку. Кларка кофточку дала, но обратно брать не стала – она представляла себе Нюркины объятия с очередным черным кавалером и обладать белой кофточкой расхотела. Нюрка была Кларке за это благодарна и доверяла ей свои тайны. Однажды она попросила Кларку найти какого-нибудь знакомого врача и узнать – если ребенок родился со светлой кожей, не может ли он потом почернеть? Кларка даже не сразу поняла, о чем это она. А Нюрка объяснила: о чем, о чем? О том – она же встречалась с Васей и Джоником одновременно и сама не знает, от кого родила. А может, вообще – Гошка от Васи, а Пашка от Джоника. Или наоборот – говорят, так бывает…

…Я слушала ежедневные Кларкины рассказы и не могла себе представить – как эта умненькая, ни на кого не похожая Кларка, так весело и образно рассказывавшая мне удивительные истории обступившего ее семейства, может жить в этом паноптикуме.

Как-то я спросила Кларку, почему она совсем не рассказывает о своем муже – Сергее. Кларка ничего не ответила, и однажды я все поняла сама.

В положенный час я, как всегда, ждала у лифта, а Клара не шла. Я куда-то торопилась и минут через пять двинула в сторону метро одна. День со своими заботами закружил меня, и к вечеру я поймала себя на мысли, что мне чего-то не хватает. Вернее, кого-то – Кларки.

Утром я снова ждала ее у лифта, но Кларка снова не появилась. На третий день я, вернувшись домой, позвонила в дверь квартиры Жарковых.

Дверь открыла тетя Люба, но пройти не пригласила и сказала, что Клары нет дома. И в этот самый момент за ее спиной я увидела какое-то странное существо. Я не сразу поняла, что это Кларка, потому что лицо существа закрывала карнавальная полумаска. Кларка в этой полумаске присела на корточки, а потом вынырнула из-под шлагбаума тети-Любиной руки и оказалась рядом со мной. Из-под полумаски текли горючие слезы.

Мы с Кларкой сидели у меня на кухне. Я макала тряпочку в свинцовую примочку и прикладывала ее Кларке под глаза – там были огромные синяки и кровоподтеки. Постепенно Кларка плакать перестала, успокоилась и рассказала мне, что Сергей как выпил у них на свадьбе, и на другой день выпил, и так пьет каждый день все четыре года. И на телефонной станции давно не работает, и вообще нигде не работает. А Кларку он стал бить недавно, но очень сильно. Напьется и бьет. В последний раз так избил, что Кларка ни на работу, ни в институт пойти не смогла.

Кларка хотела уйти к родителям, но боится с синяками показываться. Они об ее жизни ничего не знали – дочка заходила к ним всегда счастливая и довольная, и предположить, что кто-то поднимает на нее руку, ни мать, ни отец не могли.

И потом – как уйти? Ведь она, несмотря ни на что, Сережку своего очень любит и жить без него не сможет.

А потом Кларка засобиралась домой – Сережа ждет – и взяла с меня слово, что я никому ничего не расскажу, а то, не дай бог, до родителей дойдет.

И больше я Кларку никогда не видела.

Прошло сколько-то времени, и однажды, встретив в лифте тетю Любу, я спросила, почему Клару давно не видно? И узнала, что за Кларкой мать с отцом приехали – вернее, не за ней, а к ней, посмотреть, как дочка живет. И увидели синяки и кровоподтеки, и всю ее жизнь поняли, и портреты поэтов и писателей со стенки сняли, а дочку домой увезли.

А еще тетя Люба сказала, что Сергей с Надеждой второго ребеночка ждут.

Тихиус!

История пятая. Серые мышки

Девчонки из библиотеки не могли уйти домой, хоть рабочий день уже закончился. Все ждали Томку, которая работала в читальном зале. А она все не возвращалась. Казалось бы – чего ждать? Куда она денется! Идите домой. Да, хорошо сказать – идите. А как идти, когда на улице зима, градусов 20 мороза, а Томка у девчонок вещички напрокат взяла – у кого что. У Галки шапку, у Светланы сапоги, у Веры Петровны пальто с песцом, у меня Томка взяла только перчатки – но я не уходила из солидарности. И почему умных, добрых, начитанных девчонок, работающих в библиотеке, называют серыми мышками?! Несправедливо это! Я знаю это очень хорошо!

Ирина была вообще без платья, сидела в синем халате нашей уборщицы Степановны. А как она домой без платья придет – три месяца как замуж вышла, что мужу скажет?

Мы согрели кипятильником чайку, достали из сумочек у кого что было сладенького и стали обсуждать Томку и всю сложившуюся ситуацию.

Полное имя Томки было такое – Тамара Автандиловна Попова. Фамилия – проще некуда. Поповых в России даже больше некуда. А имя ей дала мать в честь грузинской царицы Тамары. Потому что по отцу Томка была грузинкой. Вернее, не по отцу, а по горнолыжному инструктору Автандилу, который 22 года назад инструктировал Томкину мать, как кататься на этих самых горных лыжах. Правда, дело было в июле, и мамаше применить знания на практике так и не пришлось, но польза от занятий все-таки осталась, вернее, проявилась через 9 месяцев в виде белобрысой, носатой, черноглазой Томки, названной как царица. Маманя ни о чем не жалела, кроме того, что даже фотографии Автандила у нее не осталось. Только дочка, да и все.

Обычно, когда появляются дети у разномастных родителей, то побеждают гены темной масти. У Томки победили глаза и нос инструктора и белобрысые мамины кудряшки.

Мать от Томки истории ее рождения не скрывала, и Томка за это маму уважала. Одно только мучило царицу – как ее родителя Автандила в детстве называли? Автандя, что ли?

Итак, Тамара Автандиловна Попова к своим 23 годам была девушкой серьезной, волевой и независимой. Про таких поэт написал, что коня на скаку остановит. В этот зимний день Томка, раздев всех наших девчонок, пошла останавливать на скаку коня по имени Дима.

Дима был не только конь, а просто жеребец какой-то. Нам он не нравился – никогда никому конфетки не принесет, жадный. А мы в библиотеке получали копейки, хорошо, что была «черная касса» – мы сдавали туда понемножку денег в получку, и раз в полгода каждая по очереди получала кругленькую сумму, на которую покупалась нехитрая обувка и одежка. Мы все были одинаковые – небогатые, неглупые, добрые девчонки. Отличал нас только возраст да семейное положение. Причем все наши замужние девчонки уже подумывали о разводе, а незамужние мечтали выйти замуж.

Библиотека наша была институтской, а в институте учились в основном ребята – такой у него был профиль, и в каждом мы видели свою судьбу, влюблялись, грешили, разочаровывались, гуляли на свадьбах, плакали вместе, если у кого-то было плохо.

Томка хотела замуж больше всех. В 23 года ей казалось, что она на финишной прямой, и если не сейчас – то никогда. И в это самое время на Томкином горизонте появился жеребец Дима по фамилии Тедко. Ну чем не конь?! И Томка протрубила охоту.

Да, забыла сказать, откуда он взялся. Он в нашем же институте аспирантом был. Писал диссертацию по технологии приготовления какого-то продукта. И к нам в библиотеку за пособиями ходил. Томка-то сначала на художественной литературе стояла, а как Диму приглядела, сразу в читальный зал перевелась, чтоб за ним наблюдать.

Первое время Дима Томку нашу в упор не замечал. И тогда она пошла на хитрость – вылила на себя целый флакон одеколона и пахла так, что сама свой нос зажимала. Ну и Дмитрий сидел-сидел, занимался-занимался, и тут его запах, видно, одолевать стал, и он поднял голову от учебников и повел носом – откуда, мол, такой аромат? И как раз глазами уперся в Томку. Томка только этого и ждала, сразу стала строить ему свои глазки грузинской царицы. И он клюнул. Книжку захлопнул, к Тамаре подошел. Ну тут, как полагается, разговор завязался. И перешел этот разговор в предложение вечером куда-нибудь сходить. И кто, думаете, это предложение сделал? Томка наша, охотница на жеребцов.

Вот тут-то она нас всех и раздела, сама нарядилась и с Димкой этим ушла. А мы сидели и куковали, да на часы поглядывали. Особенно молодоженка Ирина.

Интересно, почему-то кто-то всю жизнь ходит в Таньках, Гальках, Томках, а другие – как родятся, так сразу – Ирина. Если бы кто-нибудь назвал вдруг ее – Ирка, Иришка, наверно, рухнул бы потолок.

Ирина была девушкой обстоятельной и хозяйственной. Замуж она вышла удачно – Володя ее работал инженером-технологом, не пил, не курил, читал фантастику и мечтал о карьере.

Ирина однажды рассказала нам с восторгом, что у Вовы в шкафу висит дорогой коричневый костюм, который ему подарили родители на выпускной вечер. Вова ни разу после этого костюм не надевал, так как было у этой одежды специальное предназначение – надеть его, когда будут орден вручать. Так ему мать с отцом и сказали: «Вот, Володька, закончишь институт, что-нибудь великое изобретешь, ведь слово «инженер» означает – изобретательный человек. И за твое изобретение тебя в Кремль вызовут – награду получать, и тогда ты этот костюм наденешь».

Правда, Володька однажды хотел нарушить родительский наказ – когда у них с Ириной свадьба была. Дорогая Ирина – тоже его награда. Достал костюм из шкафа, к телу приложил, в зеркало посмотрел – классная вещь, но потом подумал, что может на свадьбе чем-нибудь на него капнуть, а тогда в чем же в Кремль идти? И повесил обратно.

Володя работал недалеко от нашего института – собственно, в подземном переходе они и познакомились. Там всегда бабушка стояла, милостыню просила. А у нас как раз был день получки, и Ирина бабуле в ладонь какую-то мелочь положила. И в этот момент чья-то рука половину мелочи забрала. Ирина обернулась и увидела молодого мужчину с серьезным лицом, спросила: «Зачем вы забрали деньги?» А он в ответ: «А вы что, дочка Рокфеллера? Половины тоже вполне достаточно, а это заберите и не будьте такой расточительной. О стариках должно заботиться государство и их собственные дети. А вы, я вижу, не миллионерша». Володя шел и шел рядом с Ириной, до дома дошел и на другой день встретиться предложил.

Ирина такому повороту жизни была рада, Володя был ей по душе. Она рассказывала, что, когда они ходили в кино, каждый платил за себя сам, потому что ни он, ни она в родстве с Рокфеллером не состояли.

Однажды Володя пришел к нам в институт первый раз, и Ирина повела нас на него посмотреть. Было время обеда, и мы все выстроились с подносами перед раздачей. Ирина с Володей стояли как раз передо мной. Ирина положила на поднос винегрет, какие-то биточки и компот. Володя все точно повторил за ней, и я услышала, что перед кассой он сказал: «Поставь винегрет ко мне на поднос, я его оплачу, а остальное – ты сама». И она так сделала, и я увидела ее довольный взгляд в мою сторону. Ну и хорошо, что ей хорошо. У каждого человека свое «хорошо» и свое «плохо». Девчонкам я об увиденном не сказала.

И вот сейчас Ирина сидела в синем халате и грызла ногти от волнения – ну куда же делась Томка?

Светлана, которая сидела без сапог, была лучшей подругой Веры Ивановны – это той, в чьем пальто с песцом Томка ушла на охоту. Между ними была разница в возрасте 18 лет – Светке 25, а Вере Ивановне – 43. И сдружил их случай грустный настолько же, насколько смешной. Вера Ивановна уже лет девять встречалась со своим Полем. Не подумайте, что Поль был французом или каким другим иностранцем. По паспорту он был то ли Петька, то ли Пашка. По специальности Поль был фарцовщиком, он успешно перепродавал дефицитные в то время музыкальные инструменты и материальной нужды не знал. Поль морочил Вере голову, заодно истребляя годы ее уходящей молодости.

У него была своя квартира, и, когда Веруня приходила утром на работу веселая, мы, не спрашивая, знали, что она ночевала у Поля и опять надеется, что все-таки когда-нибудь станет его женой. Но время шло, а предложения не поступало. Наоборот, в последний Новый год Вера просидела дома одна, прождала Поля. Но он не появился. Вера появилась на работе заплаканная, часто набирала номер телефона, слушала голос своего мучителя и клала трубку. Иногда она просила меня позвать кого-нибудь к телефону, а потом сказать, извините, мол, ошиблась. Мне этого делать не хотелось, но Веру было жалко, и я шла на поводу. Однажды вместо голоса Поля я услышала голос какой-то девушки, но, сделав в очередной раз вид, что ошиблась, Вере ничего не сказала. И бедняга продолжала ждать и надеяться.

Мы в библиотеке жили все как дружная семья и очень переживали за Веру Ивановну, но радость часто ходит рядом с печалью. И этой радостью с нами делилась Светланка – наша новая библиотекарша. У нее была любовь, и Светка цвела. Но, боясь, чтоб кто-нибудь не сглазил ее счастье, она подробности, как тайну, не разглашала.

В то утро, когда Светка явилась на работу с опозданием и какая-то растерянная, мы поняли, что любовь ее вошла в новую фазу, но деликатно ни о чем расспрашивать не стали. Время от времени счастье перехлестывало за борта Светкиной осторожности, и она нечаянно проговаривалась о какой-нибудь детали своего романа.

Как-то раз, когда мы уже отчаялись помочь Вере и устали ей сострадать, она взяла да и пришла веселая. Точно такая же, как тогда, когда ночевала у Поля. Мы накинулись на нее:

– Веруня, рассказывай, новый роман? Кто он?

– Да никакой не новый, старая любовь не ржавеет. Мой появился. Сам пришел, сказал, что соскучился, и к себе меня повез. Такой был, каким уже его забыла. Ой, девчонки, не жить мне без него!

Мы все вместе радовались, что все так хорошо складывается, и Вера Ивановна, и новая Светланка ходили довольные и счастливые, каждая в своей любви.

В один из вечеров мы все после работы решили немножко задержаться – был день рождения Светланы, и нам хотелось его отметить. Мы скинулись деньгами, купили бутылку сухого вина, икры кабачковой и вафельный торт, сели пировать. Светка выпила полстаканчика вина, повеселела, стала откровенней, чем обычно, про Петрушу своего рассказывать. Сказала, что он играет на саксофоне в каком-то ресторане и иногда даже бывает занят всю ночь, и тогда Светка ему даже не звонит – боится побеспокоить уставшего музыканта. И вообще он у нее необыкновенный, и скоро они поженятся, и она переедет жить к нему и ждать его с работы в его необыкновенной квартире. Сама квартира-то обычная, но на всех дверях необычные ручки – в виде голов львов, раскрывших пасти, – и комнатах, и на кухне, и в ванной, и даже в туалете с обеих сторон. И ничего, что она с матерью живет на Чистых прудах, а с Петрушей будет жить далековато от работы, в Чертанове, она с ним и на Северном полюсе жить готова.

Мы слушали, слегка весело захмелев, и вздрогнули от голоса Веры Ивановны, даже не заметив, что она подошла к телефону и набрала номер:

– Светик, иди, разговаривай со своим Петрушей.

И Светка, пораженная, услышала в трубке голос любимого и не сразу поняла то, что мы все поняли сразу. Пока Светка расчухала, Вера уже рыдала, горько и безнадежно.

Поль – Петруша – бросил наших девок обеих сразу. Ему было проще их бросить, чем выяснять отношения. И ушел фарцевать саксофонами и другими музыкальными инструментами. А девчонки подружились, ни в чем друг друга не упрекали, а, наоборот, вместе пережили общее горе. Единственное, в чем Светка выигрывала, – это в том, что была моложе Веры Ивановны на 18 лет и шансов устроить свою жизнь у нее было больше.

Еще в тот вечер исчезновения Томки сидела без шапки Галка, наша самая красивая библиотекарша. Галка замуж вышла в 19 лет, родила девчонку Машку. Вернее, родила двоих девчонок-близняшек, и одна из них была очень слабенькой и прожила всего один день. И Машка тоже родилась слабенькой, но выжила. Галка после рождения девочек вообще забыла, как она сама выглядит и какое время года за окном. День и ночь с Машкой – выхаживала свою крошечку. И выходила. В 10 месяцев жизнерадостный сероглазый бутуз Машка крепко стояла на ножках, держась за кроватку. Галка вздохнула посвободней и огляделась вокруг себя – что же происходило за эти 10 месяцев. И заметила Галка, что ее муж, серьезный школьный учитель истории Игорь, вещички свои собрал и переехал жить к маме, потому что мама сказала сыночку, что Галка его совсем ему внимания не уделяет и готовить ему по-настоящему не готовит, и даже она, мама, заметила, что Игорек пошел на работу в не очень белоснежной рубашке. А история – предмет серьезный, и мальчику надо много готовиться к урокам и хорошо высыпаться. И Игорек съехал к маме. А Галка, все 10 месяцев не отходившая ни на шаг от малышки Машки, измученная ее болезнями, одна выходила доченьку. И переезд Игоря она расценила как предательство, а предатель ей не нужен.

Сейчас Машка уже ходила в среднюю группу пятидневки, и Галка была спокойна. Сидела без шапки и дергалась меньше всех.

Теперь, перед тем как вернуться к Томке – вы ее еще не забыли? – к Тамаре Автандиловне Поповой, царице-охотнице, я несколько слов скажу о том, что в это время происходило со мной.

Мне тогда было лет 27, я, конечно, как все, мечтала выйти замуж, но не просто так, а за поэта или писателя, желательно известного. Но пути в этот недосягаемый мир у меня не было. И вдруг директриса нашей библиотеки поручает мне провести читательскую конференцию – обсудить новую модную книжку очень популярного уже молодого писателя. Я эту книгу, конечно, уже прочитала и писателя считала почти что богом. Ну, написала я объявление насчет конференции, день и час назначила.

И вот этот день настал, народ стал собираться – многие студенты в нашем институте книгу прочитали и обсуждением заинтересовались. Тут директриса наша звонит мне: «Лариса, поднимись в мой кабинет». Вхожу, она: «Познакомься, в нашей читательской конференции любезно согласился принять участие автор», – и бога моего мне показывает. Я, конечно, как заколдованная замерла, а потом пришла в себя, и мы втроем пошли конференцию проводить. Я очень старалась, умничала, как могла. А могла неплохо. Книг я прочитала много, все непонятные слова выписывала и в словаре их значения смотрела. Так что, когда хотела, говорила так, как будто я академик какой-нибудь.

И писатель, мой бог, видимо, речью моей заслушался, потому что, прощаясь, предложил мне на следующий день с ним в Центральном доме литераторов поужинать.

Я еле дожила до следующего вечера, надела все самое хорошее, и даже парик напялила – с длинными волосами. Мне показалось, что именно парик сделал из меня необычайную романтическую красавицу. Правда, он не очень плотно лежал на моих густых волосах, но моя соседка Жанна, которая мне парик этот одолжила, сказала, что очень красиво. А Жанна сама была продавщицей в соседнем овощном магазине и в красоте понимала. Мы мои натуральные волосы примяли, лаком густо побрызгали, и парик сел намертво.

Я пришла в ЦДЛ, опоздав минуты на две – надо было на пять, чтоб он поволновался, – это тоже Жанна объяснила, но я не выдержала, и даже эти две минуты были для меня сущим испытанием. В общем, вхожу я, бог мой меня в раздевалку провожает, пальто помогает снять и сдает. А я в это время, от счастья забыв все на свете, снимаю как шапку свой парик и тоже сдаю его гардеробщику.

Не знаю, кто тут больше оторопел – я сама, бог или гардеробщик. Я уже не слышала, что там они говорили, пальто схватила и на улицу выскочила. Ну и все. Концерт окончен. Он меня догонять не стал. Волосы я потом час от лака отмывала, а Жанке сказала, что накоплю денег и новый парик ей куплю. Но Жанка себя виноватой посчитала и сказала, что новый парик не надо, у нее еще два есть, и, если надо, она мне опять одолжит.

Вот в таком трагикомическом настроении я сидела без перчаток в этот зимний вечер с моими горемычными девчонками.

А Томка все не шла.

Появилась она, как Золушка, с боем часов – в 12 ночи. Ну, вы сами понимаете, что в библиотеке никаких часов с боем не было, просто 12 натикало у всех на руке, и тут открывается дверь и входит Томка, вернее влетает, сразу ко всем целоваться: «Девчонки, милые, простите! Какая же я свинья!» – и быстрее все наши вещички снимает.

А мы уже никто не спешим, все равно Ирине самой не оправдаться, придется всем ее до дома провожать, Володе объяснение придумывать. И говорим мы царице нашей Томке: «Да ладно, не переживай ты, ради твоего счастья мы и не на такие жертвы готовы».

А Томка в свое оделась и как давай плакать: «Какое там счастье! Нету его, счастья. Димка-то не тот, за кого я его приняла. Я к нему и так, и эдак, а он – никак. Ну, думаю, не уйду, пока не заведу – мы же к нему домой зашли. Ну он и стал мне свои листочки показывать и диссертацию вслух читать. А тут звонок в дверь. Димка открывать пошел, а я слышу – мужской голос ему: «Митюша, здравствуй, любимый». И, слышу, целуются. Уже минуты две прошло, а я все сижу одна. Ну тут я в коридор и вышла. А там этот Гнедко стоит и целует взасос какого-то парня, на девку похожего. Меня заметил, говорит: «Масик, это Тамара из библиотеки, подожди, сейчас я ее провожу».

Представляете? Го-лу-бой! Я оттуда как ошпаренная выскочила. Завтра за книгами придет – ничего ему не давайте!»

Вот так кончился тот вечер, плавно перешедший в ночь. Володя Ирину не ругал, только был не очень доволен, что она чужому человеку свои сапоги давала.

Да, а Томка через полгода замуж вышла. За оператора с телевидения. И знаете, как его зовут? Не поверите – Вахтанг Долидзе. И теперь наша царица – Тамара Автандиловна Долидзе. И все встало на свои места.

История шестая. Сбудется – не сбудется

Я не люблю летать. Боюсь. Раньше не боялась – однажды даже долетела до Аргентины с Уругваем. 23 часа в полете, и никакого страха. Потом были несколько раз Япония, Корея, Сингапур – тоже не ближний свет, но не боялась. А вот когда возвращалась из Индии, самолет так бросало над Гималаями, что началась паника. Я-то как раз не паниковала, а вот потом началось… Но если не летать, столько всего пропустишь. И стала я авиаалкоголиком. Выпью в аэропорту, как научили опытные летуны, а потом в самолете через каждые 20-30 минут добавляю. И порядок. Но так как вне полетов я не употребляю, то в полете на меня действует особенно сильно. И после приземления еще пару дней я этот полет ощущаю.

Сейчас я стала как-то поспокойнее относиться к воздушным путешествиям, выработала себе дозу – одна банка пива на один час полета. И нормально. А недавно вообще пошла на рекорд – два с половиной часа пролетела на одной банке. Зато потом хорошо. Правда, стало происходить вот что – например, просто пивка с воблочкой, к примеру, выпью, и сразу хочется лететь.

Все это я рассказала про самолеты, чтобы плавно перейти к поездам, которые я люблю – сяду себе, вареную курицу яйцом крутым заедаю и попутчиков разглядываю да выслушиваю. И если в купе оказываются женщины, то мне уже точно не спать – до утра будут мне исповедоваться, рассказывать свои нехитрые истории. Не знаю, почему они всегда выбирают меня? Вернее, знаю. Да вы, наверно, тоже догадываетесь.

Однажды я вошла в купе, а там уже сидела и плакала молодая девушка. Не успела я поставить сумки, как она начала мне рассказывать, что ее бросил парень, которого она так любит, и теперь ей жить не для чего, и вообще больше она никому не верит.

Мне было жалко девушку, и я решила попытаться как-нибудь ее успокоить. И тут вдруг я вспомнила, что однажды, после концерта, я подписывала свои книги, и к моей ладони ручка как будто приклеилась, и я никак не могла ее стряхнуть. Пришла домой, попробовала проделать это еще раз с ручкой, потом с разными предметами – все ко мне прилипает. Демонстрирую друзьям, и все удивляются – надо же, да ты экстрасенс!

И вот про это дело я в поезде вспомнила, прилепила к себе на лоб подстаканник и объявила пораженной девушке, что умею предсказывать будущее. Велела положить ее правую руку на мою левую ладонь и внимательно слушать. Вспомнив лица и ужимки экстрасенсов, которых я видела по телевизору, и стараясь им подражать, я сказала девушке, что ровно через 14 месяцев (она ж молодая, ей 14 месяцев подождать вполне можно) она будет самой счастливой на свете – встретит новую любовь и выйдет замуж. Попутчица моя успокоилась и уснула, а утром мы были уже в Москве и распрощались.

Ничего особенного в этом не было, просто если весь мир театр, а люди в нем актеры, то мое актерское амплуа – утешительница. Я эту роль люблю, играю ее искренне, и она мне удается. Как удалась и в рассказанном выше эпизоде.

Живу я как и все – то дни не считаю, то тороплю, что-то помню, что-то забываю. И девушку из поезда я не вспомнила бы больше, если бы однажды мне не позвонила моя подруга и не сказала веселым голосом: «Ну что, Ларис, на свадьбу пойдешь? А что подаришь?»

Я сразу не поняла, о чем она спрашивает, пока не услышала, что подружка утром вынула газету из ящика, а там на последней странице письма читателей, и одно письмо – мне. Прямо так и написано, как девушка ехала со мной в поезде и я ей судьбу предсказала. И про 14 месяцев – что именно ровно столько их и прошло, и что именно все так и вышло, и что в субботу у нее свадьба, и что она меня приглашает.

Я очень радовалась за девушку и за себя тоже радовалась – надо же, просто так сказала, и совпало!

Но, ясное дело, газету не только моя подружка в этот день читала. И стали меня на улице останавливать. То застенчивая школьница: «Ой, Лариса, а можно мне за вашу левую руку подержаться, а то Денис мне третий день не звонит». То подошла объемная дама и командным голосом приказала левую руку вверх поднять – так ей удобнее. Да повнимательнее посмотреть – уйдет ли Николай Андреевич от жены к ней навсегда или так и будет заходить только по средам на два часа и без цветов.

Когда совсем старенькая бабулька попросила дать ей левую руку, я осторожно ее спросила: «Что, бабуль, замуж собрались?» А бабуля обиделась: «Ну как вы могли такое подумать. Я руку-то попросила зачем – за внучку переживаю – она в третий раз замуж выходит. Вот и хочу узнать – хоть этот-то не пьет?»

Дорогие мои девочки, женщины, тетки, подходите ко мне, спрашивайте, левая ладонь ваша, я вам всем что-нибудь наобещаю. И все сбудется. Или в крайнем случае – нет.

История седьмая. Не в сезон, в начале марта…

Я гуляю по двору с собачкой, то и дело останавливаюсь поболтать с его обитателями. Старушки на лавочке знают обо мне больше, чем я сама, с автолюбителями обсуждаю мою непрестижную, старенькую машину – пора, мол, Ларис, завести тачку покруче, как-никак тебя по телику показывают.

Такие же собачники, как я, вообще золотые люди – своих питомцев мы все называем доченьками и сыночками и ведем вокруг них добрые и важные разговоры.

А любимые мои собеседники – на глазах вырастающие девчонки. Не успеешь оглянуться, и уже не детки, а взрослые, равные рассуждалки. Иногда кажется, что это мои ровесницы, так они все знают. А спрошу, сколько сейчас ей уже лет, а в ответ – 14 или 15. Может, это не они спешат, а я всю жизнь отстаю?

Итак, я только-только вышла из «комсомольского» возраста. Кто не помнит – 28 лет. Так как комсомол – это «союз молодежи», а в 28 – пожалуйте на выход, значит, я уже перехожу в какую-то новую категорию. Несмотря на это, в зеркале еще не отражается женщина бальзаковского возраста, а, наоборот, отражается какая-то второгодница-переросток – худая, некрасивая и безо всякого опыта, судя по выражению лица.

Это время – как раз первый главный виток на винтовой лестнице моей жизни. До этого я болталась на ее первой ступеньке, мечтая хоть немного постоять на второй и не мечтая о третьей.

Спросите – а почему именно на винтовой? А потому, что когда на обычной, то видно – где начало, где конец и какой она вообще высоты. А винтовая уходит куда-то ввысь, и не знаешь, где же она кончает витки и возможно ли вообще туда подняться, на эту неведомую высоту, и не закружится ли голова, пока дотопаешь до самого верха.

На первой ступеньке что хорошо – падать некуда, а если и придется упасть – не больно. На этой ступеньке дни похожи один на другой, и зарплата такая маленькая, что колготки не купить – как потеплее становится, нарисуешь чернильным карандашом на голой ноге узорный рисунок и шов посередине, и пожалуйста – не ноги, а красота.

Зимой труднее. А тут вдруг в моду входят цветные чулки. И надо, очень надо так выглядеть, чтоб заглядывались юноши. И тогда воображение подсказывает зайти в спортивный магазин и купить цветные гетры. Они же без пятки, без носка и короткие, поэтому стоят намного дешевле настоящих цветных чулок. Ничего, что наверху белая полоса – юбку подлиннее, и незаметно.

И вот я, красавица-красавицей, в красных чулках, на зависть всем, вхожу в кафе-мороженое с подругой и как раз упираюсь взглядом в симпатичного блондина, именно такого, какие мне нравятся, а он упирается синими глазами в мои красные чулочки. Я делаю вид, что слушаю подругу, а про себя уже репетирую, что ему отвечу, когда подойдет, соглашусь ли, чтоб он меня проводил. Скажу ли, что меня зовут Лариса, или придумаю какое-нибудь более звучное имя – например, Тереза или Ванда. Красивое имя, красивые чулки, и блондин в плену навсегда.

Он с приятелем съел свое мороженое, и смотрю, он идет в мою сторону, замираю. Подходит, говорит: «Девушка, здравствуйте. Скажите, а за какую команду вы играете в футбол?»

Эх, полоски на гетрах все-таки выдали меня! Пока я покраснела, пока потом побледнела, блондин исчез навсегда. Как их много навсегда исчезло из моей затянувшейся молодости!

Как я хотела выйти замуж, как старалась каждый раз, как только появлялся объект любви. И ухаживала за ним, и билеты в кино сама покупала, и даже с цветами на свидания приходила, чтоб ему не надо было на меня тратиться.

Сейчас я представляю себе, как все эти мои мучители по телевизору меня видят и думают, если вообще помнят: ой, ну надо же, ведь это могла быть моя жена! Дурак я, дурак!

Поздно, дурачки! Надо было раньше думать.

Это я все к тому рассказываю, что стою я на первой неопасной ступеньке моей винтовой лестницы, задрав голову, смотрю туда, где звезды, и начинаю отсчет ступенек вверх.

И вот уже объявление в газете о наборе на курсы японского языка. Мама говорит, что у меня мозги чудные и у меня получится. И я пошла. И получилось. И затянулось все это на 25 лет моей трудовой биографии.

На курсах я прожила три счастливых года – и преподавательница, заразившая любовью к языку, и веселая группа.

Я запоминала быстрее всех. И говорила быстрее всех. Они все корпели, запоминая количество палочек в иероглифах. А я так ни одного иероглифа не запомнила – вместо доски смотрела на симпатичного и делающего вид, что холостой, сокурсника. Глаза, одним словом, были заняты, а уши свободны. Вот уши-то и оказались моим самым жизненно важным органом – взяли да и запомнили этот невероятный язык. А читать и писать я не умею. Даже как «Лариса» пишется по-японски, я до сих пор не знаю. Ой, нет, одно слово я все-таки знаю, как пишется иероглифами, – электровоз – денки кикаися. Длинное, красивое слово-картинка. Ведь японские слова, как детские кубики: картинка к картинке – вот тебе и слово. Электричество, дух, вместилище и механизм – вот тебе и электровоз. Это слово я изучила, чтоб при случае блеснуть удивительными знаниями перед новыми знакомыми. Ошеломляю этой красотой всех, и вот уже интерес к моей персоне.

Быстро-быстро пролетели эти японские уроки – и песенки в голове японские, и палочками ем дома все подряд, и музыка японская на магнитофоне.

А потом спортивная универсиада в Москве, и тучами японцы – посмотреть, кто же это такие не отдают им острова?

И я с толстенным словарем с первой группой, доверенной мне «Спутником» – бюро международного молодежного туризма. Каждое слово смотрю в словаре, показываю на пальцах и мимикой, и вся группа меня любит, и автобус содрогается от дружного японского хора, поющего по-русски «Бусть бегут неукрюзе песефоды по рузам». Это я их научила песенке из «Крокодила Гены», а у них нет букв «л», «ж», «х». Вот так и получается. Они в знак благодарности учат меня веселой песенке с припевом «Бу-ну осимасу». При этом они издают смешные, но неприличные звуки. Потом я узнала, что это песенка о том, кто как пукает – как бедняк, как богач, как жадина и т. д. А на припев как раз эти самые звуки.

Как я это все любила! Как ждала каждую группу! Постепенно словарь стал уже не нужен, я много слов уже знала и говорила свободно. А потом были поездки по всему Советскому Союзу с известным в Японии варьете «Девушки из Такарадзуки». Четыре месяца – ни слова по-русски, целыми днями с ними, и уже японский без акцента и на любую тему. За четыре месяца около 80 представлений. И однажды мне стало завидно – они на сцене, им хлопают, а я как дура. И решила я тоже на сцену выйти.

Был у них такой номер – Имомуси. Это значит «гусеница». Вся труппа – а их 72 девушки – сидит на корточках, держат друг друга за талию. Просто летка-енка, только как бы вприсядку. А сверху на них накинуто очень живописное покрывало с узором расцветки этой самой гусеницы. И они все по очереди поднимаются – приседают под этим покрывалом – одним словом, извиваются, как гусеница, под японскую народную музыку.

И вот однажды они присели, а я подошла, тоже присела, зацепилась за талию последней девушки, подтянула на себя покрывало и вышла вместе с ними на сцену извиваться. Как я была счастлива все две минуты. Зато потом! Оказалось, что покрывало по длине было рассчитано ровно, чтоб прикрыть 72 попки. А у меня, уже и тогда не очень хрупкой, оказалась прикрытой только голова. А все остальное выглядывало из-под покрывала и извивалось как бы отдельно.

Вся труппа была наказана хозяином за то, что не проявила бдительности и допустила такое своеволие. Меня ругать он не решился – боялся обидеть, так как знал, что переводчиков японского языка очень мало и без меня они не обойдутся.

Когда «Такарадзуки» уехали, я долго скучала и даже плакала, вспоминая это время.

Я уже семенила ногами на второй ступеньке винтовой лестницы, и уже мне было на ней скучно. И тут, как на подкидной доске, меня подобрала жизнь – и я год за годом, группа за группой, и сны уже снятся по-японски, и ступенька за ступенькой и винтовая лестница моя делает новый, резкий виток.

Март 1983 года. Маршрут группы Москва – Сочи – Москва. Я уезжаю с взволнованным сердцем, так как уже приходил лечить зубы к моему мужу-стоматологу композитор Владимир Мигуля, и муж уже объяснил ему и всем знакомым, что я придумываю стишки по праздникам и к дням рождений не просто так, а как-то особенно. И Мигуля уже обещал посмотреть, нельзя ли из моего стишка песенку сделать. Осталось только этот стишок написать. Итак, японцы в Сочи отдыхают, выполнив программу, а я гуляю по пляжу. Никого, кроме меня. Нагнулась, подняла синюю бумажку – прошлогодний билет в кино. Прошлогодняя чья-то радость. И сердце мое уже запеленговало эту волну, и потянулись слово за словом строчки моей первой песни «Вернулась грусть».

Японская дорожка привела меня на очередную ступеньку, и началась моя новая жизнь.

История восьмая. Выигрыш

Под осень наш послевоенный двор утопал в золотых шарах. Это время я любила больше всего. А сейчас был май, и в тех местах, где припекало солнышко, потянулись по оставшимся с прошлого лета ниточкам розовые вьюнки.

Про Клавдию во дворе все знали, что долги она возвращает вовремя, и деньги ей одалживали без долгих разговоров. Борька-Кабан, сосед Клавдии по лестничной клетке и основной соперник по одалживанию, тоже старался не отставать и путем сложных комбинаций с перезаймами никогда в злостных должниках не числился. Но все-таки Борька-Кабан – это не Клавдия, а совсем другое дело. И все обитатели нашего двора старались, увидев Кабана, нырнуть в подъезд или спрятаться за выступ дома, чтобы Борька не заметил.

А Клавдия, такая выдумщица, изобрела свой собственный стук, как позывные из кинофильма «Тайна двух океанов», – там-та-та-та. На эти позывные все двери приветливо открывались, и Клавдия получала нужную сумму и говорила непременно:

– Марь Васильна, на два дня. Пометьте в календарике.

И так – от Марь Васильны к тете Груше, от тети Груши к Поповичам, потом к Трофимчукам, и так по кругу, по кругу, с математической точностью – взять – отдать, взять – отдать…

Конечно, деньги деньгами, а Клавдия еще книги читать просила. Она любила толстые книги про войну, а особенно про шпионов. С книгами Клавдия обращалась аккуратно, обертывала их в пергаментную бумагу. Загляденье, а не книжка получалась. С пергаментом сложностей не было – Клавдина подруга в магазине масло развешивала, и пергамента этого Клавдия могла взять у нее сколько хочешь.

На двушки-трешки, занятые при помощи денежного круговорота, Клавдия по вечерам выпивала со своим мужем Жоржиком. Чудная у Жоржика была фамилия – Кунашвили. Дядя Жора Кунашвили. Сейчас каждому понятно, что если у человека такая фамилия, значит, человек – грузин. А в ту счастливую пору у нас во дворе никто не различал друг друга по национальности, да и не знали многие, что люди по фамилиям друг от друга отличаются. Что грузин, что француз – одно и то же. Кстати, дядя Жора и свою черную беретку носил как-то плоско, набекрень, как Ив Монтан в каком-то французском фильме.

Клавдия-то фамилию Жоржика не брала – зачем ей? У нее и самой фамилия неплохая – Редькина. Редькина Клавдия – услышишь, не забудешь.

Дядя Жора Кунашвили был во дворе человеком уважаемым. Он умел перетягивать матрацы и поэтому постоянно был кому-то нужен. Мы все во дворе всегда узнавали о наступлении весны по дяде Жоре – если с утра посреди двора стоит чей-то диван, топорщась вырвавшимися на волю пружинами, а Жоржик с гвоздями в зубах что-то насвистывает, значит, пришло тепло, скоро Первое мая, и Жоржик рад, что у него есть дело, на которое он большой мастер, и что скоро приедет Витя-дурачок, их с Клавдией сын.

Уже с марта Жоржик всем ребятам во дворе обещал, что на Первое мая Витя приедет, и если ребята будут с ним играть и в кино возьмут, то Жоржик купит всем по мороженому и один на всех воздушный шарик – в волейбол играть.

Витя-дурачок… Перед тем как ему появиться на свет, Клавдия с Жоржиком выпивали. Часто и помногу. И рожала Клавдия пьяная. И получился Витя-дурачок – то ли мальчишка, то ли дядька. По разговору он не отличался от сына Борьки-Кабана – Кабана-младшего, первоклашки. Тот в своем первом «А» был самым отстающим учеником. И в то же время на щеках у Вити-дурачка в некоторых местах была щетина, и курил он на равных с Кабаном-старшим.

В честь Витиного приезда дядя Жора всегда весь двор угощал мурцовкой – так он называл похлебку из воды, подсолнечного масла, лука и черного хлеба. Простая вроде бы еда, и всякий ее запросто сделать может. Может-то может, но, сколько мы ни старались, как у Жоржика, ни у кого не получалось.

Мы все ждали приезда Вити-дурачка, особенно радовалась Нонка. Ее дразнили Нонка-карлик. Вообще-то это была обыкновенная девчонка, но родилась она в последний военный год и росточком не вышла. Ей было обидно, что ее и в глаза, и за глаза все звали так: вон Нонка-карлик идет, ишь, Нонка-карлик, нарядная какая.

Когда Витя приезжал, Нонка как бы перемещалась – на последнее от конца место, а это уже не так обидно, тем более что мурцовки ей всегда дядя Жора первой наливал. Жалел за маленький росток.

Вот так и жил в те дни наш двор – Клавдия бегала по кругу, деньги занимала. Жоржик посвистывал, диваны перетягивал. А все остальные занимались своими делами.

И вдруг произошло невероятное событие, ради которого я и начала рассказывать всю эту историю.

Тот день начался обычно – Клавдия послала Жоржика за хлебом, а он взял да на сдачу вместо денег принес лотерейный билет. Клавдин крик слышно было даже в соседних дворах – что деньги зря потратил, ерундой всякой занимается. А Жоржик уже с утра пивка попил, был весел и совсем с Клавдией ругаться не хотел и объяснял, что если «Волгу» выиграет, то Клавдию прокатит вместе с Витей и всех ребят во дворе тоже прокатит.

Розыгрыш лотереи намечался через три дня, и мы все с нетерпением ждали таблицы в газете с надеждой прокатиться. И вот газету принесли, и дядя Жора билет проверил, и все совпало – и номер, и серия, и дядя Жора выиграл «Волгу»!

Во двор вышли почти все – и Марь Васильна, и тетя Груша, и Поповичи с Трофимчуками, и Борька-Кабан с женой, в общем, радовались всем двором. Билет переходил из рук в руки, и всем казалось, что мы прикасаемся к чуду.

А Клавдия решила устроить во дворе застолье. Прямо завтра. Жоржику велела накрошить для всех мурцовки, а сама прикинула в уме, сколько водки, сырку-колбаски купить, чтоб на весь двор хватило – праздник так уж праздник! Посчитала-покумекала и отправилась свою «Тайну двух океанов» отстукивать – там-та-та-та…

В тот день все были особенно приветливы – Клавдию и вообще-то любили, за Витю-дурачка жалели. И все за них с Жоржиком обрадовались. Было это давно, и зависть в душах обитателей нашего двора тогда еще не прописалась. По двушке, по трешке собирала Клавдия – привычный путь: от Марь Васильны к тете Груше и дальше, дальше. А Борька-Кабан сам Клавдии рубль предложил, вообще в подарок, без отдачи.

Вечера как раз наступали светлые, тепло отвоевывало свое право. Все обитатели двора допоздна сидели на лавочках под окном у Шурки-Мурки. Так уж получилось, что почти все у нас назывались через черточку.

Это было самое уютное место во дворе – окно обвито вьюнками, кружевная занавеска, а на окне проигрыватель. Покрутишь ручку, с иголки пыль снимешь, и, пожалуйста, – слушай целых две минуты. «Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая, здравствуй, моя Мурка, и прощай…» У нашей Шурки-Мурки полно пластинок было, но крутила она целыми днями только эту, как бы оправдывая свое прозвище.

В тот знаменательный вечер Шурка-Мурка сменила иголку, ее муж, Шурик-Мурик, надел поблескивающий былыми временами габардиновый пиджак, тетя Груша вышла в новом фартуке с кармашком-сердечком – в общем, все принарядились и вышли праздновать событие.

Всего на столе было полно. Толик, сын Поповичей, с утра за воблой в рыбном отстоял, еще чернильный номер на руке не стерся, и воблы этой притащил – по одной на четверых, а себе вообще целую воблешку. К Трофимчукам как раз гости с Украины приехали, их тоже к столу пригласили, и они принесли здоровенный кусок сала. Королева стола – мурцовка – в тот вечер дяде Жоре особенно удалась.

Все пили-гуляли, поднимали тосты. За Редькину Клавдию, Жоржикину удачу и за Витю-дурачка, чтоб почаще было Первое мая и Витя из своего санатория приезжал. Даже за Нонку-карлика тост говорили, чтоб, когда большая будет, замуж ее взяли, несмотря на росток.

Затем были танцы. Танцевали – кто как мог. «Здравствуй, моя Мурка» – кружились в вальсе Борька-Кабан с тетей Грушей, «здравствуй, дорогая» – бил чечетку старик Черникин, зашедший вообще случайно из соседнего двора, «здравствуй, моя Мурка, и прощай» – Жоржик с Клавдией уже валились с ног, их фокстрот имел успех.

Часам к двум ночи разошлись по домам, завтра – понедельник, на работу рано вставать.

Наступил понедельник, дядя Жоржик с Клавдией, нарядные и торжественные, пошли к открытию сберкассы – «Волгу» решили взять деньгами.

Неработающая часть двора – я, Нонка-карлик и первоклашка Кабан-младший – пошла вместе с ними.

Слегка отдавая запахом вчерашнего веселья, дядя Жора задышал в окошко кассы: «Марь Васильна, – она как раз в сберкассе кассиром работала, – выдайте, будьте любезны, выигрыш».

Марь Васильна очки протерла, стала билетик на свет для строгости смотреть, а потом начала пальцем по строчкам таблицы водить. Водила она, водила, и вдруг ее лицо начало меняться, и Жоржик с Клавдией уже волноваться начали.

Наконец Марь Васильна с изменившимся лицом протянула билетик обратно и незнакомым голосом сказала:

– Здесь такого номера нет.

Дядя Жора вместе с Клавдией, застряв в окошке головами, хором потребовали таблицу предъявить. Водят, водят пальцем – нет такого номера!

– Что ж такое? Я сам видел, видел! – чуть не плача, закричал дядя Жора. – У меня газета сохранилась! А у вас опечатка! – И он достал из кармана помятую газету с таблицей и протянул Марь Васильне: – Вот!

Повторив движение пальца, Марь Васильна удивленно закричала:

– Есть!

Но в тот же миг ее осенило, и она увидела, что протянутая Жоржиком газета двухмесячной давности. И с этой двухмесячной давности таблицей совпал номер билета дяди Жоры.

Редькина Клавдия и Кунашвили Жоржик сидели на лавочке под окном с вьюнками и плакали. Клавдия – горюче, Жоржик – по-мужски.

Вечером все узнали о случившемся и, посовещавшись, простили им все долги.

Там-та-та-та.

История девятая. Наводнение в Каракумах

Мне кажется, что даже те, кто меня не знает, знают про меня все. Это из-за журналистов – ходят и ходят. А мне отказывать неудобно – я всегда ставлю себя на их место.

Ну и вот тогда пришла ко мне очередная акула пера. Все как всегда – чайку? Кофейку?

Достает микрофон, сидит напротив. Но вместо обычного – когда, как, почему? – вдруг спрашивает: «А можно, рассказывать буду я?» Конечно, можно. Меняемся местами, и вопросы задаю я. Да, впрочем, их задавать не приходится – Алиса, эта самая акула, все рассказывает сама. А я слушаю.

– Может быть, вы, Лариса, потом обо мне стихи напишете. Про всю эту историю.

Я, еще когда в школе училась, про артистов читать любила. Ну и влюбилась в Геннадия – он тогда еще только начинал и подавал большие надежды. Я о нем тогда в журнале прочла и фото в первый раз увидела. Ну и пропала. Стала все статьи вырезать, фотографии тоже, в альбом наклеивать. Одним словом, создала личный фан-клуб. Гена быстро в гору пошел, в фильмах снимался, какие-то призы на кинофестивалях получал. А я придумывала себе биографию, вернее, не себе одной, а как бы вместе с Геннадием. В моих грезах мы за руку гуляли по дождливой Москве, лежали на пляже в Акапулько, скакали на лошадях в диких прериях, вечерами на кухне под розовым абажуром пили чай. Много всего.

Я с ним и разговаривала, и за удачи хвалила, иногда критиковала – любя, конечно.

Это тянулось много лет, уже и школа, и институт позади. И первые мои любовные опыты, и летучие романы. И даже неудачное замужество. Но все это на фоне любви, верной и преданной, – к моему кумиру, к тому времени уже заслуженному артисту.

Не могу сказать, что прорыдала всю ночь до утра, увидев его фото с молодой красавицей, ставшей его женой.

Сказать честно, я никогда ни на что не надеялась, знала, что дорожка моей нехитрой жизни никогда не пересечется с его светлым путем. Это было так же невозможно, как наводнение в Каракумах или пожар в Антарктиде.

Но иногда вечерами в редакции, где я работала, мы сидели с девчонками, и я им рассказывала фантастическую историю своего знакомства и любви с Геннадием – они знали, что я придумываю, но все равно верили. Может, я так рассказывала?.. И представляете, Лариса, однажды мне приснился сон – я в Крыму, иду вечером по набережной, а навстречу – он. Подходит и говорит: «Мы не могли с тобой не встретиться».

И вдруг в редакции мне дают очередное задание – написать о кинофестивале, который проходит как раз в том городе, который мне приснился.

В первый день кинофестиваля я с двумя знакомыми журналистками вечером пошла в кафе. Мы немножко выпили – за то, за это. А я и говорю: «Давайте выпьем за десятую годовщину моей любви к одному артисту». Ну и рассказываю, как обычно в редакции, свой несбыточный рассказ. И на самом интересном месте замираю, слышу за спиной его голос. Поворачиваю голову – он! Садится неподалеку с двумя кинокритиками. Я уже ни о чем думать не могу. Вдруг один из этих кинокритиков подходит и говорит: «Девочки, давайте столики сдвинем, веселей будет». Дальше все в тумане – общий треп, шутки – это все, кроме меня. Я – зомби. Сижу неподвижная и немая, на Геннадия смотреть боюсь. Тут группа какая-то играть стала. Ну и критики с моими девчонками танцевать пошли. А мы за столиком вдвоем остались. И Гена рукой мою руку накрыл, как обжег, и тихо так говорит: «Мы не могли с тобой не встретиться».

Не помню, как мы дошли до моей гостиницы, как вообще все это было. Ни до, ни после я ничего такого не испытывала – ну не в смысле каких-то физических ощущений, а в смысле душевных потрясенных состояний.

Я понимала, что для Гены это все обычная история, образ жизни, в которой он – хозяин. Захочет – скомандует: «К ноге!» – и каждая будет рада эту команду выполнить.

Утром я даже не была уверена, что он помнит, как меня зовут. Да и утро-то еще по-настоящему не настало – он проснулся часов в пять, на часы посмотрел и засобирался – он приехал вместе с женой и сыном, они, наверное, уже его ищут.

Оделся, наклонился надо мной. Поцеловать как будто хотел. Но не поцеловал, а только вдруг опять сказал: «Мы не могли с тобой не встретиться». И добавил: «Алиса!» И ушел.

Больше я его на кинофестивале не видела. Слышала, что он пробыл там всего два дня и уехал куда-то на съемки.

В Москву я вернулась с невыполненным заданием, отговорилась, что заболела в Крыму. Обошлось.

И верите, Лариса, мне стало казаться, что ничего этого не происходило. Я решила, что вся история – плод моего раскаленного воображения. Ну и как-то вечером я снова девчонкам свою мыльную оперу рассказывала и про этот случай в Крыму, конечно, вплела. И опять все слушали – привыкли к моим сочинениям.

Прошло не очень много времени – недели две-три, меня к телефону в редакции просят. Слушаю и понимаю, что наступила высшая стадия моего помешательства, потому что в трубке его голос. И он говорит, что искал меня, потому что не спросил тогда телефона. И все это время думал обо мне. Хорошо, что у приятеля оказался телефон моей подруги – она тогда, в кафе в Крыму, его оставила. И он рад, что нашел, и немедленно хочет видеть.

Я шла к нему, и мне хотелось держаться за стены – так меня качало. Он жил в высотке, на последнем этаже. В квартире было много картин, вообще очень красиво. Я в таких домах раньше не бывала.

Геннадий ждал меня, даже стол накрыл – шампанское и бананы. Сказал, смеясь, что семейство на даче и мы в безопасности. В этом безопасном плену я прожила три дня. Ему звонили, он звонил. А я была счастливейшей небожительницей, и ангелы хором пели надо мной свои песни.

Гена улетал на очередные съемки – ненадолго, недели на две. И обещал скучать.

В редакции все сказали, что я как-то изменилась. Что произошло?

Ну я и собрала народ на очередное прослушивание. Все рассказала и сказала, что на этот раз это все правда. Девчонки обомлели. И вдруг одна, очень способная и острая журналистка, говорит: «А знаешь, Алиса, если ты хочешь сохранить все эти ощущения, то с Геннадием больше не встречайся. Да это и ни с какой стороны не нужно. Ты понимаешь, он – артист. Натура увлекающаяся. Вот и увлекся. Это ненадолго. А потом будет следующая. А тебя он бросит. К этому времени ты, отравившись этим сладким ядом, уже не сможешь обычного мужика полюбить. И будешь несчастной. Оставь себе это состояние навсегда».

И представляете, Лариса, я ее послушалась. Потом Геннадий звонил, я то к телефону не подходила, то говорила, что встретиться с ним не могу. Получилось так, что я его бросила! Я – Его! Наводнение в Каракумах!

Вся эта история произошла два года назад. Гена, конечно, позвонил-позвонил и перестал. И моя мыльная опера тоже подошла к логическому завершению. А вчера я его случайно встретила, снова, представляете, в кафе. Он сидел с какой-то симпатичной девушкой. Гена видел меня. И не узнал.

Моя гостья замолчала и смотрела на меня. Она хотела, чтобы я сказала ей, что она молодец, все в жизни сделала правильно. Или, наоборот, что она дура и не боролась за свое счастье.

А я сидела и думала, что пора тебе, акуле пера, понимать, что в жизни выбора нет. И все складывается так, как должно сложиться. Потому что в каждом из нас находится дискета, на которой все записано – кто мы и что с нами будет. И эту дискету мы привыкли называть судьбой.

История десятая. А был ли Билл?

Мне как-то приснился сон, что в меня американский президент влюбился. Тогда как раз о скандале Билла Клинтона с Моникой Левински все газеты писали и телепрограммы показывали. Ну, а он как раз в моем вкусе – светловолосый, светлоглазый. Я всю жизнь таких люблю. А Моника – ну, подумаешь. Кстати, тоже, как и я, – не худенькая.

А Клинтон взял да и приснился мне – вроде мы с ним танцуем, и он так горячо дышит, что у меня даже челка раздувается. А я ему и говорю: «Билл, а вы скандала не боитесь?»

А он отвечает: «Боюсь. Но оторваться не могу».

Я про сон всем рассказывать стала, так он мне понравился. Даже стихотворение об этом написала и по телевизору его читала.

И вдруг приходит мне письмо от какой-то женщины из Уфы, и она пишет – вот, мол, вы, Лариса, с Биллом Клинтоном знакомы и потому посоветуйте, как поступить.

А дело в том, что родила она мальчика и решила его крестить. Пошли в церковь – она с малышом, и соседка с мужем – чтобы стать крестными отцом и матерью. А сосед по дороге в магазин зашел и там напился. И до церкви не дошел. И тогда женщина чуть не заплакала, а батюшка сказал, что ничего, мать крестная есть, а отца крестного можно просто вообразить себе и имя его произнести. А женщина эта утром как раз по телевизору новости смотрела и симпатичного мужчину с волнистыми волосами запомнила. Имя легкое – Билл. Ну она его и вообразила. А батюшка догадался, кого она в виду имеет, и фамилию его назвал. И стал Билл Клинтон как бы крестным отцом названым.

Все бы хорошо, но на другой день снова женщина его по телику увидела с девкой этой чернявой. И все про Овальный кабинет узнала. Правда, что именно они там делали, до конца не поняла, но поняла – что это грех. И выходило, что взяла она в крестные отцы своему сыночку этого грешника. И спрашивает она, что ей теперь делать.

Мне хотелось ей сказать, что теперь ей остается только ждать новых выборов. А мне, например, было жалко, что Билла переизберут и я уже не смогу читать свое стихотворение о нашей с ним любви.

Тут как раз зовут меня сниматься в передаче «Блеф-клуб», и там нужно истории придумывать: веришь – не веришь. На бумажке пишешь, правда это или нет, бумажку переворачиваешь и рассказываешь. А потом игроки говорят – верят истории или нет. Если совпадает – побеждает отгадавший, если нет – рассказывавший.

Беру я бумажку, пишу – Правда. И рассказываю байку, что однажды Билл Клинтон, когда был в Москве, пошел на радиостанцию «Эхо Москвы» давать интервью. А потом, когда он шел по коридору, то смотрел на фотографии тех, кто бывал на этой радиостанции. Там весь огромный коридор этими фото увешан. Среди них есть и моя довольно симпатичная фотография. Ну вот Билл шел по коридору и все это рассматривал. Потом, уже дойдя до лифта, вдруг развернулся и обратно – в коридор. Охранники, естественно, за ним. А он дошел до моей фотографии, остановился, смотрит. «Кто эта женщина?» – спрашивает.

Ну сотрудники редакции ему говорят: «Лариса Рубальская это, стихи пишет». А Билл смотрит и говорит: «Странное у меня чувство – как будто мы с ней давно и близко знакомы. Даже как будто была у нас лавстори». И улыбнулся так хорошо и опять к лифту пошел.

Вот рассказала я эту придуманную историю и жду, что игрок-соперник скажет: – Не верю. Неправда. А я хитрая – написала: – Правда. И выиграю. А соперник вдруг говорит: – Верю. Правда. – И получает дыню. Как раз сентябрь был.

Но я не расстроилась, потому что все, кто передачу смотрел, теперь, наверно, думают, что это все правда и было на самом деле.

Кстати, дыню мы потом вместе съели, когда передача закончилась.

Прошлогодний снег

Я растеряна немножко,
Виноватых в этом нет.
На заснеженной дорожке
Прошлогодний тает снег.
Ты ушел, но след оставил,
Что-то ты мне не простил.
Прошлогодний снег растаял,
Вместе с ним твой след простыл.

Мне не жаль, не жаль прошлогоднего снега,
Год пройдет, и опять наметет,
Жаль, что след растаял, растаял бесследно
И уже никуда не ведет.
Ты любовь, любовь перепрыгнул с разбега,
Без оглядки в весну убежал.
Мне не жаль, не жаль прошлогоднего снега,
А любви растаявшей жаль.

Я с весною не согласна,
Для чего цвести садам?
Я любовь ищу напрасно
По растаявшим следам.

Я весну не торопила,
Да не скрыться от тепла.
Утром солнце растопило
След, который берегла.

По воле волн…

С тобой ко мне вернулись весны,
С тобой ожил мой давний сон.
Ты мне сказал: «Забудем весла
И поплывем по воле волн»…

По воле волн, по воле волн
И прежней жизни берега
По воле волн, по воле волн
Уже оставила река.
По воле волн, по воле волн
Совсем иные острова.
По воле волн, по воле волн
У жизни новая глава.

Судьбою лодку развернуло,
Качнулось время за бортом.
Я в этот раз тебе вернула
Все то, что ты вернешь потом.

По воле волн, по воле волн
И прежней жизни берега
По воле волн, по воле волн
Уже оставила река.

По воле волн, по воле волн
Совсем иные острова.
По воле волн, по воле волн
У жизни новая глава.

Нас встречный ветер не печалит,
Попутный ветер к нам спешит.
К какой нам пристани причалить,
За нас любовь сама решит.

Безнадега

Ни дороги, ни пути, ни проехать, ни пройти,
Беспросветный дождь стоит стеной.
Сговорились все вокруг, безнадеги замкнут круг,
А удача ходит стороной.

Ворон, черное крыло,
Сделай так, чтоб мне везло,
Наколдуй везенье, напророчь.
От невзгод меня спаси,
Безнадегу унеси,
Прогони мои печали прочь!

Безнадега, безнадега, безнадега,
От тебя к надежде долгая дорога.
Запрягайте золотую колесницу,
Я поеду в дальний край за синей птицей.

Ворон, черное крыло,
Сделай так, чтоб мне везло,
Наколдуй везенье, напророчь.
От невзгод меня спаси,
Безнадегу унеси,
Прогони мои печали прочь!

Знаю я, как дважды два, безнадега не права.
Ведь в любой печали есть предел.
Без стеблей цветы срывать, за собой мосты сжигать
Никогда я, в общем, не хотел.

Ворон, черное крыло,
Сделай так, чтоб мне везло,
Наколдуй везенье, напророчь.
От невзгод меня спаси,
Безнадегу унеси,
Прогони мои печали прочь!

С той далекой ночи…

Опять в саду алеют грозди,
Как подобает сентябрю.
Ты был моим недолгим гостем,
Но я судьбу благодарю.

Мы были оба несвободны,
И в этом некого винить.
И не связала нас на годы
Судьбы запутанная нить.

С той далекой ночи нашей
Ты совсем не стала старше,
Хоть глаза глядят серьезней,
А в улыбке грусти след.

С той далекой нашей ночи
Изменился ты не очень,
Хоть сто зим прошло морозных
И сто грустных, долгих лет.

Летучей молнией мелькнула,
Влетела в жизнь и обожгла.
Нет, нас судьба не обманула,
Она нас просто развела.

Но все всегда идет по кругу,
Как предназначено судьбой.
И несвободны друг от друга
Все эти годы мы с тобой.

Прошлое

Вспоминаю тебя, вспоминаю
И стираю слезинки с ресниц.
Я роман наш недолгий читаю,
Сто горючих и сладких страниц.

Закипел он в сиреневом мае
И привел на обрыв сентября.
Вспоминаю тебя, вспоминаю,
Вспоминаю, наверное, зря.

Прошлое ты, прошлое,
Что в тебе хорошего?
Ты, как гость непрошеный, снова у дверей.
Прошлое ты, прошлое,
Что в тебе хорошего?
Проходи ты, прошлое, проходи скорей.

Не забыться тем дням, не забыться,
Ничего мне не сможет помочь.
Мне все снится, теперь только снится
Та безумная первая ночь.

Я вникала в твой шепот горячий
И, наверно, была не права.
Ничего в нашей жизни не значат
Золотые, ночные слова.

Осиновый огонь

Огнем горит любовь,
Осиновым огнем,
Оранжевым огнем,
Осенним наважденьем.
Давай от вечных слов
Немного отдохнем,
Над пламенем осин
Дождя сопровожденье.

Осиновый огонь – причуда сентября,
Каприз последних дней
Сгорающего лета.
А если навсегда
Осины отгорят,
То ты прошедший дождь
Не обвиняй за это.

Невольница-любовь
В плену огня осин,
В плену у перемен,
Случайных, неизбежных.

Но ветер налетел,
Осины погасил,
И в пламени осин
Сгорела наша нежность.

Жемчужина

Где-то на дне моря синего
Ракушка жила с жемчугом.
Принесли ее волны сильные
На песчаный пляж вечером.

Луч солнца гаснет на песке,
Жемчужина в твоей руке.
Ладонь бережно хранит ее огонь.

Где-то в душе горечь копится.
Вдруг не стану я нужною?
Если любовь наша кончится,
В море брошу я жемчужину.

Где-то в горах солнце спрячется.
Знаешь, ты не зря веришь мне.
Я твоей любви не растратчица,
Я любовь храню бережно.

Луч солнца гаснет на песке.
Жемчужина в твоей руке.
Огонь бережно хранит ее ладонь.

Я – как бабочка без крыльев

У нас с тобой была недолгая любовь.
Была любовь недолгая, но жаркая.
Ты осыпал меня букетами цветов
И милыми ненужными подарками.

Профессором любви тебя я назвала,
Была твоей студенткою прилежною.
Но как-то ты сказал, чтоб больше не ждала,
И погасил глаза бездонно-нежные.

Я – как бабочка без крыльев
На цветке без лепестков.
И в глазах твоих застыли
Льдинки тех холодных слов.
Дни, когда мы вместе были,
Не оставили следов.
Только бабочка без крыльев
На цветке без лепестков.

Профессор, твой урок я помню наизусть.
И, горькими ошибками научена,
Я опытом своим с другими поделюсь
И буду жить надеждами на лучшее.

Но больше не смотрюсь так часто в зеркала,
Там на губах дрожит улыбка жалкая.
У нас с тобой любовь недолгая была,
Была любовь недолгая, но жаркая.

Бессонница

Месяц выглянул над соснами
И за тучи закатился.
Сколько дней прошло с той осени, —
Ты ни разу мне не снился.

Мне тебя увидеть хочется,
Только этому не сбыться,
Потому что в дверь бессонница
По ночам ко мне стучится.

А с утра заботы разные —
От тоски моей спасение.
Не любить я стала праздники
И субботы с воскресеньями.

Память временем укроется
И поможет мне забыться.
Потому, что в дверь бессонница
По ночам ко мне стучится.

А с утра заботы разные —
От тоски моей спасение.
Не любить я стала праздники
И субботы с воскресеньями.

Память временем укроется
И поможет мне забыться.
Но пока еще бессонница
По ночам ко мне стучится.

Бессонница, бессонница, бессонница,
Печаль к тебе притронется у ночи на краю.
Услышишь, как бессонница
Стучится в дверь твою.

Обломанная ветка

Где-то в сердце моем натянулась
И забилась в тревоге струна.
Снова память как будто очнулась
После долгого тяжкого сна.

Я звоню в твой неведомый вечер
Из далекого серого дня,
Упрекнуть мне тебя будет не в чем,
Если ты не узнаешь меня.

Я знаю – все проходит,
И эта боль пройдет,
Тревожить память, может, и не стоит.
Обломанная ветка весной не расцветет
И к осени не станет золотою.

Вздрогнул в трубке твой голос и замер,
Я дыханье ловлю в тишине.
Сколько дней этот номер был занят,
Сколько раз отвечал он не мне.

Больше так продолжаться не может,
Ни на что не надеясь, рискну
И из осени серой, продрогшей
Позвоню в голубую весну.

Ночная фиалка

Хочу забыть и не могу
Тот миг сгорающего лета,
Где на фиалковом лугу
Вдруг о любви сказала мне ты.

И был в глазах твоих испуг,
Качнулось небо с облаками.
И знал фиалок полный луг
О том, что было между нами.

Ночная фиалка, ночная фиалка,
Вся жизнь – череда расставаний и встреч.
Ночная фиалка, ночная фиалка,
Тебя я сорвал, но не смог уберечь.

Смотрю ночами грустный сон
О фиолетовых фиалках.
Уже не сможет сбыться он,
И просыпаться утром жалко.

Хочу забыть и не могу,
Как ты меня в ту ночь любила.
Я от себя бегу, бегу,
Но убежать не хватит силы.

Огонь

За крышей месяц притаился, словно вор,
Хотел подслушать наш полночный разговор.
А мы с тобой не говорили ни о чем,
Мы целовались и дышали горячо.

И, нарушая траекторию слегка,
Плыла твоя неосторожная рука,
И замирала вдруг, сводя меня с ума,
Качая месяц, и деревья, и дома.

И жар огня
Сжигал меня,
Ведь на земле никто любовь не отменял!

Ты, как оркестром, дирижировала мной,
А я заложником был музыки ночной,
А эта ночь накалом в тысячу свечей
Перечеркнула прежних тысячу ночей.

Разведчик-месяц не разведал наш секрет
И закатился тихо в медленный рассвет,
А то, что было между мною и тобой,
В обычной жизни называется судьбой.

Отпускаю

Осень лето догнала,
Все длиннее вечер темный.
Как счастливой я была,
Я уже почти не помню.

Как недавно и давно
От тебя помчались стрелки.
И все чаще дождь в окно
Барабанит дробью мелкой.

И отпускает не спеша
Моя остывшая душа
Тебя на волю, на волю, на волю.
И по ночам тебя не ждать,
И без тебя теперь дышать
Почти не больно, не больно, не больно.

Я забыла голос твой
И глаза твои забыла.
И мне кажется порой,
Никогда я не любила.

Только мокрый воробей
За окном замерз, бедняга,
И не сделать мне к тебе
Эти главные полшага.

Фото

А живу я одна, навсегда замерев от испуга,
Это после того, как я с бывшим своим развелась.
А недавно пришла ко мне Нинка – из детства подруга,
Пропадала сто лет, вдруг, откуда не знаю, взялась.

Рассказала мне Нинка, что стал изменять Анатолий,
И однажды решила она отомстить мужику —
Изменить, как и он, и навек излечиться от боли,
И прогнать из души надоевшую злую тоску.

Ну а лет молодых нам осталось совсем уж немножко,
Поезд жизни уходит, качнулся последний вагон,
Только Нинка успела с разбегу вскочить на подножку
И влетела в купе, ну а там ждал, естественно, он.

Вот о нем мне подруга часа полтора трындычала —
И какой из себя, и в постели бывает каков.
Ну а я все сидела и только, как дура, молчала,
Потому что забыла, как выглядит эта любовь.

Дальше – больше. Подробности, родинки, плечи,
И другое, такое, о чем говорить ни к чему.
Что случилось, не знаю, но вдруг мне дышать стало
нечем,
Я на Нинку смотрю, а лицо ее будто в дыму.

Зря ты, Нинка, пришла, и в душе началось все сначала,
Когда я поняла, что ты мне говоришь про него.
Зимовала одна, в одиночестве лето встречала,
Начала забывать и взамен не ждала ничего.

Эти родинки я, как и ты, столько раз целовала,
Столько раз засыпала, как ты, я на этом горячем плече.
Испытаешь ты, Нинка, все то, что и я испытала,
Так что слезы готовь для бессонных горючих ночей.

Было жалко, что нет у меня ни сыночка, ни дочки,
Хоть рубашка осталась бы, с запахом тела его.
Наша жизнь расставляет порой неожиданно точки,
Где поставить, решает сама, не спросив никого.

Мне остались на память засохшие в вазе фиалки,
И Сережкино фото – на море, по пояс в волне.
Я не злилась на мужа, но было до ужаса жалко,
Что ушел он к другой и забыл навсегда обо мне.

Он был первым моим и последним моим был
мужчиной,
Самым нежным на свете и самым надежным он был.
А когда при разводе спросили Сережу причину,
Он сказал – нет причины, я просто ее разлюбил.

Нинка взгляд мой заметила. – Что ты? – спросила
тревожно.
И сказала подруге я вдруг, ни с того ни с сего: —
Слушай, Нинка, скажи, а зовут твоего не Сережа?
Нинка сдвинула брови: – Серега. Ты знаешь его?

Я остывшего чая глотнула, вздохнула поглубже
И сказала: – Да что ты, да нет, просто я телепат. —
И ни слова о бывшем, предавшем и бросившем муже,
О котором я столько ночей прорыдала подряд.

А счастливая Нинка достала из сумочки фото,
Я сказала себе: успокойся, замри, не дрожи.
А с портрета смотрел на меня незнакомый мне кто-то,
И пропела подруга: – Вот он, симпатичный, скажи?..

Ночь пробили часы, и в метро заспешила подруга,
А потом позвонила сказать, что уже добралась.
А живу я одна, навсегда замерев от испуга,
Это после того, как я с бывшим своим развелась.

Богач

Наша жизнь – сплетенье крахов и удач.
Как-то раз все деньги проиграл богач.
Все богатство мигом по ветру пустил.
И своей любимой он сказал: – Прости!

Она ему сказала: – Милый мой, не плачь!
Пока любовь жива, ты все равно богач.
Ты все равно богач, и, сколько ни живи,
Нет ничего сильней моей к тебе любви.

От ее улыбки и от этих слов
Вдруг запели скрипки песню про любовь.
Что не в деньгах счастье, понял он тогда
И таким счастливым не был никогда.

Она ему сказала: – Милый мой, не плачь!
Пока любовь жива, ты все равно богач.
Ты все равно богач, и, сколько ни живи,
Нет ничего сильней моей к тебе любви.

Но на этом месте кончилось кино.
Он с любимой вместе едет в казино.
И сказала мило девушка ему:
– Деньги – это сила, риск нам ни к чему.

Она ему сказала: – Ты их зря не трать,
Пока любовь жива, ну а без них – как знать?
Ну а без них как знать, ведь, сколько ни живи,
Когда мешали деньги дружбе и любви?!

Иду по лезвию ножа

А ты живешь на верхних этажах,
У неба на краю.
А я иду по лезвию ножа,
Иду в судьбу твою.

А мне стоп-кран бы вовремя нажать,
Но я не знаю как.
И я иду по лезвию ножа,
Счастливый, как дурак.

А ты прольешь горючую слезу
И скажешь, что ждала.
Прости меня, что я живу внизу,
Сложились так дела.

Не будь со мной колючее ежа,
Не будь змеи хитрей.
Ведь я пришел по лезвию ножа,
Впусти меня скорей.

И пусть нам хором ангелы поют,
И черти пляшут пусть.
А ты живешь у неба на краю,
И я там поселюсь.

А мой подвал недорого сдадим
С ключом от гаража,
Плевать на все, что было позади,
До лезвия ножа.

Амур-шалун согнет дугою лук,
Стрелой своей дразня.
А ты сомкнешь кольцо горячих рук
На шее у меня.

Открой окно в предутренний туман,
Спугни веселых птиц.
А жизнь сама напишет наш роман
Из нескольких страниц.

Где ты живешь на верхних этажах,
У неба на краю,
Где я иду по лезвию ножа,
Иду в судьбу твою.

Ты надо мною госпожа,
А я твой верный паж.
Иду по лезвию ножа
На верхний твой этаж.

Я забыть тебя, наверно, не смогу

Мне казалось, я смогу тебя забыть,
Без тебя к другому берегу приплыть,
Но никто не ждал меня на берегу,
Я забыть тебя, наверно, не смогу.

Снег засыплет облетевшую листву,
Без тебя я эту зиму проживу.
Я пишу холодной веткой на снегу,
Я забыть тебя, наверно, не смогу.

Говорят, что время лечит, ну и пусть,
Может быть, сама я времени боюсь.
Может быть, сама от времени бегу,
Я забыть тебя, наверно, не смогу,
Может быть, я перед временем в долгу,
Я забыть тебя, наверно, не смогу.

Вечерами мне звонят твои друзья,
Что ответить им, порой не знаю я.
Я им правды не скажу и не солгу,
Я забыть тебя, наверно, не смогу.

Но все дальше от тебя уводит путь.
Может, встретимся с тобою где-нибудь,
О глаза твои я сердце обожгу,
Я забыть тебя, наверно, не смогу.

В полуденном саду

Как прелестны ваших локонов спирали,
Как хорош лица расстроенный овал.
Никогда вы никого не целовали,
Я был из тех, кто вас тогда поцеловал.

В полуденном саду
Жужжание шмеля,
Застыл июль в тоске
В полуденном саду.
Не зная, что приду,
Чертили вензеля
Вы веткой на песке,
Не зная, что приду.

Как испуганные бабочки, вспорхнули
Брови темные над парой серых глаз.
Никогда вы никого не обманули,
Я был из тех, кто так потом обманет вас.

Жаль…

Свет звезды проснется в вышине,
Звук рояля вздрогнет в тишине.
Тихо трону клавиши,
И душой оттаявшей
Ты, быть может, вспомнишь обо мне.

Я почти забыла голос твой,
Звук твоих шагов на мостовой,
Тихо трону клавиши,
И опять ты явишься,
Бесконечно близкий и чужой.

Жаль
Разбитый хрусталь.
Осколки мечты
В гулком звоне пустоты.
Жаль.
Чужая печаль,
А я на краю
Замерев, одна стою.

Мой рояль, мой нежный, добрый друг!
Знаешь ты мелодию разлук.
Тихо трону клавиши,
И опять ты даришь мне
Тех далеких дней забытый звук.

Память-птица крылья распахнет,
И свершится музыки полет.
Тихо трону клавиши,
И тогда узнаешь ты,
Чья душа тебя к себе зовет.

Мулатка-шоколадка

Там, где пальмы в небо стрелами,
Птицы райские звенят.
Там девчонка загорелая,
Ты с ума свела меня.
Мы с тобой – два разных полюса —
Стылый север, жаркий юг.
О любви я сразу понял все,
Лишь тебя увидел вдруг.

Моя мулатка, мулатка-шоколадка,
Ребенок милый солнца и волны,
Но почему мне так в твоих объятьях сладко
В лучах банановой страны?
Но жизнь моя – капризная лошадка,
Опять в снега, домой меня умчит.
Моя мулатка, ты как шоколадка,
А шоколад всегда горчит.

На песке следы сливаются
И теряются в волне.
Шоколадная красавица,
Что ты знаешь обо мне?

Ты мне что-то шепчешь ласково
На полночном берегу.
Я навек бы здесь остался бы,
Но без снега не могу.

Мужская история

Снова осень дворы засыпает,
Небо серое смотрится в лужи.
Я сегодня один засыпаю,
Ты сказала, что так тебе лучше.

Вектор грусти направлен на вечность,
Сколько мне суждено, я не знаю,
Только кардиограммой сердечной
Я сегодня врачей напугаю.

Листья кленов ладонь обожгут,
Я на грусть эту осень потрачу.
Одного я понять не могу:
Кто сказал, что мужчины не плачут?

Мы по рюмке с ребятами вмажем,
Мы пропьем эту горькую осень.
Что со мной, на словах не расскажешь,
И ребята поймут и не спросят.

Ты раскаяньем душу не мучай,
Улетай в небо птицею вольной.
Я хочу, чтоб тебе было лучше,
Как бы мне это ни было больно.

В Михайловском

Когда от шума городского
Совсем покоя нет душе,
Полночи поездом до Пскова,
И вы в Михайловском уже.

Там мудрый дуб уединенный
Шумит листвою столько лет.
Там, вдохновленный и влюбленный,
Творил божественный поэт.

В аллее Керн закружит ветер
Балет оранжевой листвы,
И в девятнадцатом столетье
Уже с поэтом рядом вы.

Но не спугните, бога ради,
Летучей музы легкий след!
Вот на полях его тетради
Головки чьей-то силуэт.

Слова выводит быстрый почерк,
За мыслями спешит рука,
И волшебство бесценных строчек
Жить остается на века.

А где-то слезы льет в подушку
Та, с кем вчера он нежен был,
И шепчет, плача: – Саша! Пушкин!
А он ее уже забыл.

Уже другой кудрявый гений
Спешит дарить сердечный пыл,
Их след в порывах вдохновенья —
И легкий вздох: – Я вас любил…

Любил, спешил, шумел, смеялся,
Сверхчеловек и сверхпоэт,
И здесь, в Михайловском, остался
Прелестный отзвук прежних лет.

При чем же бешеные скорости,
При чем интриги, деньги, власть?
Звучат стихи над спящей Соротью
И не дают душе пропасть.

Я помню чудное мгновенье!
Передо мной явились вы!
Но… надо в поезд, к сожаленью, —
Всего полночи до Москвы.

Безумный аккордеон

Дышала ночь магнолией в цвету,
Звезду поймал ты в руки на лету
И протянул, смеясь,
А я вдруг обожглась
Об эту неземную красоту.

Нас аромат магнолий опьянял,
Ты со звездою сравнивал меня,
И, ночью изумлен,
Звучал аккордеон,
Даря нам танго, полное огня.

Безумный аккордеон
Как будто тоже был влюблен,
И танго страсти играл
Нам до утра.

Сводил с ума внезапный звездопад,
Я что-то говорила невпопад,
Меня ты целовал,
И что-то колдовал
Твой жаркий и опасный карий взгляд.

Казалось мне, что это все всерьез,
Куда же вдруг исчез весь твой гипноз?
Аккордеон все пел,
Как будто бы хотел
Продлить мгновенья сладких, нежных грез.

Виноват во всем, наверно, тот аккордеон,
Виноват
Музыкант,
А ты – лишь сон, мой сладкий сон.

Романовы

В одеждах, заботливо отутюженных,
Семейство Романовых собралось за ужином.
Царица, царь, вокруг дети славные.
Еще далеко до событий кровавых.

Мгновенье застыло на фотографии.
Романовы, чем вы стране не потрафили?
Вы столько лет царили исправно.
Еще далеко до событий кровавых.

Взгляд опечален, прозрачная кожица.
Алешенька, как-то судьба твоя сложится,
Болезнь твоя – рана души и отрава.
Еще далеко до событий кровавых.

Ах, доченьки милые, родителей счастье —
Ольга, Татьяна, Машенька, Настя.
Четыре веселых свадебки справим.
Еще далеко до событий кровавых.

Николушка, Алекс, голуби нежные.
На желтеньком фото вы вместе по-прежнему.
В России всегда особые нравы.
Еще далеко до событий кровавых.

Еще разговоры о будущем лете,
О том, как в Ливадию вместе поедем.
Там море, там чайки, мы будем там плавать.
Еще далеко до событий кровавых.

Что ж, батюшка-царь. Вы могучий и сильный.
Для вас дело главное – судьбы России.
Правы вы были или не правы?
Еще далеко до событий кровавых.

Романовых род – счастливый и проклятый,
Еще не все потомками понято.
Но ход истории кто ж исправит?
Еще далеко до событий кровавых.

В учебниках толстых написаны главы
О том, как и кто Россиею правил.
Виват, Россия! Россия, слава!
Ах, как не хочется событий кровавых!

Полет

Никогда я не была симпатичной,
Стройной тоже никогда не была,
Оттого-то и в моей жизни личной
Невеселые творились дела.

За подругами бежала удача,
А меня как встретит, сразу же прочь,
Это счас я, вспоминая, не плачу,
А тогда ревела каждую ночь.

Перед зеркалом щипала я брови,
Удлиняла стрелкой линию глаз.
Мое сердце распирали любови,
Безответные притом каждый раз.

А подруги, собираясь на танцы,
Так решали мой вопрос непростой:
– Зря ты плачешь! Все ребята – засранцы!
А характер у тебя золотой!

Про характер-то понятно, конечно,
Только толку что-то нет от него.
Так проплакала я возраст свой нежный,
Ну а дальше было много всего.

Все рассказывать – и года не хватит,
Да зачем напрасно душу терзать?
Только вспомнила я все это кстати,
Чтобы вот вам что сейчас рассказать.

Как-то раз один мужчина приличный
В самолете со мной рядом сидел,
И назвал меня такой симпатичной,
И загадочно вдруг так поглядел!

От смущенья я закашлялась даже,
Хорошо, была в стакане вода.
И ответила с улыбкой, что раньше
Симпатичной не была никогда.

И в ответ он улыбнулся мне тоже
И сказал, прикрыв газетой кольцо:
– Вы – смешная, но с годами, похоже,
У вас вышла вся душа на лицо.

Тут я вспомнила о муже, о маме
И решила, начиная дремать,
Что засранцы начинают с годами
В этой жизни кое-что понимать!

Золотая нить

Где-то, когда-то, а может быть, даже во сне
В жизнь мою войдешь негаданно,
И снова, как раньше, притронешься нежно ко мне,
И забуду я все обиды.

А золотая нить запуталась, путалась, вилась,
Та, что связала нас.
Душа привязана, связана с тобой
Нитью золотой.
Томлюсь, как пленница, пенится волна
В море моей любви,
Бьется в берег моей печали.

Как я боялась порвать эту тонкую нить,
Ты не смог понять, любимый мой.
А я, как и прежде, сумею понять и простить,
Чтобы только мы были вместе.

Мона Лиза

В давно ушедшие века
Творила мастера рука —
Водила кистью по холсту,
Дарила людям красоту.

Был, может, солнцем день пронизан,
А может, дождь унылый лил,
Когда улыбку Моны Лизы
Он человечеству дарил.

Мона Лиза, вечности портрет,
Мона Лиза, в чем же твой секрет?
Мона Лиза, тают времена,
Тайну знаешь ты одна.

Наутро выпал первый снег,
И улыбнулась ты во сне,
Забыв заботы и дела,
Как будто что-то поняла.

А может, мастер в давней жизни
И в неразгаданной судьбе
Писал улыбку Моны Лизы
И молча думал о тебе?

Служебный роман

Веткой клена в золоте листвы
Ты вошла в весну моей любви,
Голосом своим меня тревожа,
Ветром в жаркий день ворвалась.

Посмотрела в зеркало тайком,
Проглотила в горле горький ком.
Не влюбляться так неосторожно
Ты себе клялась тыщу раз.

Дней привычных грустный караван
Вдруг замедлил ход
И свернул с пути.
Может быть, служебный наш роман
Кто-то не поймет,
Кто-то не простит.

Зря глаза ты прячешь от подруг,
Будто перед ними ты грешна.
Все равно все поняли вокруг —
Осенью случилась весна.

Ну и что ж, что при всех посторонних
Мы с тобою друг с другом на «вы»…
Кто сказал, что в любви есть законы,
Тот не знал настоящей любви!

Кто сказал, что с годами…

Вот опять быстрый день догорел и погас,
Затихают шаги за окном.
Я люблю этот тихий, полуночный час,
Когда мы остаемся вдвоем.

Как хочу я тебя уберечь от тревог,
От невзгод и ударов в судьбе.
Сколько б ни было в мире путей и дорог,
Я пришел бы, родная, к тебе.

Я все мысли твои понимаю без слов,
Никого нет на свете нужней.
Кто сказал, что с годами проходит любовь,
Ничего тот не знает о ней.

Без тебя не могу я ни жить, ни дышать,
Рядом быть я хочу каждый миг.
Если есть в этом мире родная душа,
Как прекрасен и солнечен мир.

Не хочу я скрывать свое счастье от всех,
Мне дурная молва не страшна.
Ты забвенье мое, горько-сладостный грех
И безумные ночи без сна.

Я под утро усну у тебя на плече.
Я в плену твоих ласковых рук.
Но разрушится ночь поворотом ключей,
Наши встречи – начало разлук.

Пародии для театра Винокура «Беби-бум»

Русская тема

Вот кто-то с горочки спустился.
Да это он, мой паразит.
Опять в дымину он напился,
Идет, и за́ сто верст разит.

Я на судьбу держу обиду.
Давно детишки нам нужны.
А он мужчина только с виду,
А по ночам-то толку хны.

Он был в деревне парнем первым,
Себя я не смогла сдержать.
Теперь он пьет да трепет нервы,
Так от кого же мне рожать?

В моей душе покоя нету,
А тело мучает тоска.
Ох, напишу я президенту,
Чтоб подыскал мне мужика.

Украинская тема. (Ты ж меня обманула)

Что же это, в самом деле?
С чистой шеей всю неделю
Проходил я, как дурак,
А любви все нет никак.

Припев:
Ты ж меня обманула,
Ты ж меня подвела,
Дать сала обещала,
Обещала, не дала!!!

С понедельника по среду
Я искал тебя по следу,
А потом еще три дня
Ты морочила меня.

Припев.

И сижу я на диете,
Так откуда ж взяться детям?
Так откуда ж взяться детям,
Ведь без сала сил нема,
Сделай что-нибудь сама!

Припев.

Цыганская тема. (Спрячь за высоким забором)

Юбка на талии тонкой,
Водит цыганка плечами.
Спрячь за высоким забором девчонку,
Выкраду вместе с очами.

В ухо девчонка задышит,
К жарким объятьям готова.
Мы с ней отмоем чумазых детишек
Или наделаем новых.

Веером ляжет гаданье,
Будет цыганка смеяться.
Спрячь за высоким забором цыгана,
Дети и так народятся.

Вздрогнет цыганская скрипка,
Табор уснет на рассвете,
А по земле с вороватой улыбкой
Бродят цыганские дети.

Кавказская тема. (Черные глаза)

Каждый девушка на свете
Едет на Кавказ.
Потому так много дети
С черным цветом глаз.
Может, виноват сациви,
Лобио, кинза,
Потому, что так красивы черные глаза.

Припев:
Черные глаза,
Сколько было сладких ночек,
Черные глаза,
У сыновей моих и дочек
Черные глаза.
Страстные, опасные
Черные глаза.
Черные глаза,
Вспоминаю, посчитаю,
Черные глаза,
Сколько их, я сам не знаю.
Черные глаза,
Страстные, опасные
Черные глаза.

Подползла одна такая
Женщина-гюрза,
Почему, я сам не знаю,
Сдали тормоза.
Мне на ум ворвался ветер,
Молнии, гроза,
Значит, снова будут в детях
Черные глаза.

Припев.

Еврейская тема. (Бамир биз ду шейн)

Бамир биз ду шейн,
Что делать? Ой, вей!
Беда, хоть ширинку зашей.

Ребенок-аид
Всегда вундеркинд,
Душа у еврея болит.

Припев:
Все гениальные,
Все музыкальные,
А также зубы все хотят вставлять.
Рожаем часто мы,
Где ж мне, несчастному,
Зубов и скрипочек на всех набрать?

Жена хороша,
Под грудью – душа,
Опять ждет она малыша. И, значит, у нас
В пятнадцатый раз
Родится скрипач – высший класс.

Припев.

Азиатская тема

Денег нету, караул!
До свиданья, мой аул,
Саксаул и чайхана
И красавица-жена.

Слышал, город есть большой,
Деньги много и хорошо.
Там живут богатый все
На Рублевское шоссе.

Припев:
Восточные люди,
Изюм и урюк на блюде,
А я – гастарбайтер,
Копать и сторожить.
Восточные люди
Катаются на верблюде,
А я, гастарбайтер,
Без плова должен жить.

Без жены я третий год,
А она письмо мне шлет —
Съела с косточкой урюк
И беременная вдруг.

Без меня красавица
Там сумела справиться.
Нарожает мне детей,
Будет все как у людей.

Итальянская тема. (Мама-Мария)

Известно было мне с детских лет,
Что слаще секса занятий нет.
И вместо школьной всей чепухи
Мне лезли в голову женихи.
Они оставили в жизни след,
Мне сосчитать их проблемы нет.
Семь милых дочек, сынишек семь,
Я им рожала детишек всем.
И все похожи, как близнецы,
Хоть разные у всех отцы.
Повсюду слышен их звонкий смех,
Но кто мне скажет, что это грех?

Мамама, мама-Мария…

Китайская тема

В синем небе солнце светит,
Наша родина – Китай.
Мы счастливей всех на свете,
Нас попробуй сосчитай.
«Мейд ин Чайна» наши дети,
Всех счастливей на планете.
В Поднебесной родились
Кушать палочками рис.
Мы шагаем дружно в ряд,
Нас уже за миллиард.

Припев:
Шире шаг, мы идем,
Дацзыбао мы поем —
Чжень бао дао,
Тянь мэнь со,
Жить нам в Китае халасо.
Линь сяо мяо,
Вынь кинь дай.
Родина наша —
Это Китай.

Нас все больше год от года,
Мы детишкам очень рады,
Потеснитесь, все народы,
Будет нас два миллиарда.
Есть у всех велосипед,
Чашка риса на обед.
Наши дети – гордость наша,
По утрам флажками машут,
Все шагают дружно в ряд,
По-китайски говорят.

Припев.

Испанская тема. (Бэсамэ мучо)

Бэсамэ, ты самый лучший
Страстный тореро разжег в моем сердце любовь.
Бэсамэ, только измучил —
Вместо любви день и ночь говорит про быков.

Сердце испанки – горячее пламя,
Мне лишь любовь дорога.
Будешь похож со своими быками,
Если наставлю рога.

Наш сосед нежный и жгучий,
Слышала я от подруг, что в постели он – бог!
У него деточек куча,
Я попрошу, чтоб он мне с этим делом помог.

Ты за корридой своей не заметишь,
Там показав высший класс,
Что на соседа похожие дети
Выросли в доме у нас.

Бэсамэ мучо

Бэсамэ, хватит, измучил,
Вместо любви день и ночь говоришь про быков.
А сосед – страстный и жгучий,
Стройный, как бог, и к любви постоянно готов.

Сам ты все сделал своими руками,
Я тебе не дорога.
Так что иди и бодайся с быками,
Коль не мешают рога.

Бэсамэ, хмурый, как туча,
Смотришь, тореро, на нас, как на красное бык.
Уходи, так будет лучше,
Раз ты всю страсть отдавать на корриде привык.

Ты за корридой своей не заметишь,
Там показав высший класс,
Что на соседа похожие дети
Выросли в доме у нас.

Африканская тема. (Кукарелла – хафа-на-на)

В Африке нет снега
И всегда жара.
Потому, наверно,
Вся детвора
Загорелою рождается
И в загаре не нуждается.

В Африке все детки
Без проблем живут,
Прыгают по веткам
И бананы рвут.
Листиком с пеленок
Прикрывают стыд.
Здесь любой ребенок
И одет, и сыт.

Здесь
Рай кокосовый,
Крокодил зубастый здесь плывет.
Нас никто
Отморозками
Никогда не назовет.
Под
Черной кожею
Сердце жаркое стучит в груди.
Слышишь, эй,
Отмороженный,
Отогреем, заходи.

Африканка

Ее в темноте я увидел не сразу,
Верней, не увидел, а просто почуял.
Смотрели призывно два огненных глаза,
И я сразу понял, чего же хочу я.

Припев:
Африканские страсти
Горячее огня.
Африканские страсти
Обжигали меня.
Целовала, колдуя,
Колдовала, целуя,
Дама пик черной масти,
Африканка моя.

Изгибы бедра и округлость колена,
Послушная пальцам кофейная кожа.
И был я заложником сладкого плена,
И воля была для меня невозможна.

Припев.

На тонких запястьях звенели браслеты,
Когда она утром со мною прощалась.
А в жгучих глазах золотистого цвета
Слезой непролитою нежность плескалась.

Припев.

Восточная Сибирь – Тихий океан

Громких слов говорить нам не стоит,
Потому что они не нужны.
Просто мы нефтепроводы строим
На просторах огромной страны.

Но геройством гордимся не очень,
Хоть в «Транснефти» народ – высший класс.
И профессия нефтепроводчик
Стала общей судьбою для нас.

Припев:
Восточная Сибирь – Тихий океан —
Наша география.
Восточная Сибирь – Тихий океан —
Наша биография.
Здесь жизнь как жизнь,
И мы ей знаем цену.
Здесь труд как труд,
И мы в нем знаем толк.
По нашим трубам, словно кровь по венам,
Несется нефти золотой поток.
Здесь жизнь как жизнь,
Строительство, морозы,
Порою скажешь сам себе: «Держись!»
Но мы, «Транснефть», народ вполне серьезный,
Качаем нефть и движем эту жизнь.

Умножаем России богатство
В холода и в жару, день и ночь.
Есть в «Транснефти» понятие братства —
Поддержать, поделиться, помочь.

Мы – семья, мы – держава, мы – сила,
Хоть бывает и трудно подчас,
Нами может гордиться Россия
И надеяться может на нас.

Припев.

Марку Розовскому

Когда уставшая,
Весь жар отдавшая,
Почти остывшая, грустит душа,
В жару московскую
Идем к Розовскому,
И снова кажется – жизнь хороша.

Здесь годы прежние,
И песни нежные,
И каждый вспомнил тут свой старый двор.
На это публике
Не жалко рублики,
И слезы радости туманят взор.

Сердца, как рации,
На декорации
Уже настроились, и зал затих.
И дворик старенький
Талантом Марика
На волнах памяти качает их.

У нас есть мнение
И предложение,
Чтоб этот старый двор сто лет прожил —
Собрать всех «Оскаров»
Отдать Розовскому,
Ей-богу, он за двор их заслужил.

Планета вертится,
Порой не верится,
Что могут быть такие вечера
На этом шарике.
Спасибо Марику.
Его стараньями душа жива.

Кобзон

Не думай о Кобзоне свысока,
Такой артист для родины бесценен.
В стране у нас никто не смог пока,
Как я, по шесть часов стоять на сцене.

К тому же я – народный депутат,
И рады все буряты и бурятки.
Когда я вынимаю свой мандат,
Все видят, что с мандатом все в порядке.

Игорю Бабаеву

Мы, конечно, все живем по-разному,
Небом нам ниспослана судьба.
Для кого-то жизнь – сплошные праздники,
Для кого-то – вечная борьба.

Жизнь, она, конечно, штука сложная,
Может, тем она и хороша.
Человеком называться можно ли,
Если не работает душа?!!!

Припев:
Небесный ангел, я молю,
Храни всех тех, кого люблю,
Пошли им радостные дни
И свет в их душах сохрани.
Небесный ангел, я прошу,
Пока живу, пока дышу,
Пока любить хватает сил,
Огонь в душе не погаси.

Все бывают слабыми и сильными,
Жизнь – за полосою полоса.
Если человек родился с крыльями,
Значит, так решили небеса.

Не стоять весь век конем стреноженным,
А взлететь, раскинув крылья, вверх!!!
Человеком называться можно ли,
Если жить, боясь всего и всех?!!!

Гурченко

Вся жизнь – всего лишь цепь воспоминаний,
Того, что было, мне не позабыть.
Я столько раз любила на экране
И в жизни не умела не любить.

Бросала жизнь то вниз, то вверх,
За огорчением – успех,
Хоть стала я немного старше,
Я все равно всегда моложе всех,
И я хочу признаться вам,
Что я любому фору дам.
Команда молодости нашей
Мне запретила счет вести годам.

Басков и Волочкова

Жизнь наша – шарманка,
Светла и печальна,
А сцена – приманка
Для нас, гениальных.

Талантам, не скрою,
Так хочется славы,
А люди порою
Бывают неправы.

Мы с Настенькой бедные странники,
Большого театра изгнанники.
Отняли большое искусство,
Понять вы должны наши чувства.
А сами мы люди неместные,
Хотя и артисты известные.
Нам век доживать на эстраде.
Подайте на жизнь, Христа ради!

Офицерская жена

Ночным звонком вся жизнь расколота на части,
И ты уходишь в темноту, любимый мой.
Теперь я точно знаю, что такое счастье —
Тот миг, когда ты возвращаешься домой.
Долг офицера исполняешь ты, любимый,
А я всегда в тревоге небеса молю,
Чтоб возвращался ты живым и невредимым
В наш дом, где я так жду тебя и так люблю.

Припев:
Пусть небесный гонец
Охраняет тебя
В неспокойный и трудный час.
А биенье сердец,
Так сложилась судьба,
Одно на двоих у нас.
Офицерская жизнь —
Вечный риск и борьба,
День без отдыха, ночь без сна.
Ты, любимый, держись,
Так сложилась судьба
Одна на двоих у нас.

Я все пойму и не задам тебе вопросов,
Родной щеки коснусь горячею рукой.
Быть офицером, знаю, мой родной, не просто.
Быть так непросто офицерскою женой.
Как верить хочется, что станет жизнь спокойной,
Что силы темные удастся победить.
Конец настанет страшным, криминальным войнам,
И по звонку не будешь в ночь ты уходить.

Припев.

Не сыпь мне соль на рану

Ну почему меня никто не лечит?
Хоть сам я врач, короче, Доктор Шлягер.
Я так привык к концертам каждый вечер,
Раскрою рот, и сразу зритель замер.

Потом затихнут громкие аккорды,
И руки вверх, и грянут крики «Браво!».
Горжусь уж тем, что дорог так народу
Кумир ваш скромный, я, Добрынин Слава!

Припев:
Подбор репертуара
Друзья мои, непрост.
А цифры гонорара
Предполагают рост.
И, как это ни странно,
Уже который год
Я сыплю соль на раны,
А гонорар растет.

Танго «Элеонора»

В середине апреля,
Когда пели капели,
В поднебесье раздался
Светлых ангелов глас!
В середине апреля
Появились вы, Эля,
Так исполнить позвольте
Это танго для вас.

Припев:
Элеонора,
Вы – прекрасная дама,
Вам к лицу этот нежный
(Как к лицу этот нежный вам)
Свет (отсвет) прожитых лет.
Элеонора,
Звуков страстная гамма
И апрельских подснежников
Волшебный букет.

Скольких в жизни вы, Эля,
Накормили, согрели!
Вы – назначенный небом
Наш посланник добра.
За таких, как вы, Эля,
Раньше шли на дуэли,
Но традиция эта
Нынче, к счастью, стара.

Припев.

Если рядом вы, Эля,
Значит, рядом веселье.
Дружбе знаете цену,
Для удач вы магнит.
Как для многих вы, Эля,
Стать надеждой сумели.
Сколько тайн и секретов
Ваше сердце хранит!

Припев.

С вашей грацией, Эля,
Рядом меркнут модели,
Креативному вкусу
Не откажешь, увы!
А для мужа вы, Эля,
Крепче всех цитаделей,
Так запомните это
(Подарить вам позвольте)
Танго вечной любви.

Припев.

Чайке

Лариса:
Я знала точно: мужики все – паразиты,
На них свои надежды строить ни к чему.
Но как-то раз один красавчик-композитор
Такое спел, что я поверила ему.
И я подумала – куда ж ты денешься,
Когда творения мои прочтешь.
Конечно, может, для начала покобенишься,
Потом напишешь и со всей страной споешь.

Припев:
Теперь мы в жизни друг у друга не транзитом.
Поэт обычный и красавец-композитор.
И наши песни любит вся страна.
Все это – ОН.
В.: Нет, это все – ОНА.
И наши песни любит вся страна,
И никогда на них не падает цена.

Она вошла такою странною походкой.
Писала песни и давно уже в цене.
И я назвал ее при встрече классной теткой,
И понял – это ей понравилось вполне.

И я подумал: «Ну, куда ж ты денешься,
Когда услышишь музыку мою?
Во всех других, наверно, разуверишься,
И будешь слушать только то, что я пою».

Припев.
(Поэт чудесный и обычный композитор)

Я не стесняюсь совершенно желтой прессы,
Когда при всех в любви я Витьке признаюсь.
У нас с Лариской просто совпадают интересы,
Как говорил поэт: «Прекрасен наш союз!»

Припев.
(Мы просто классные поэт и композитор)

Через года

Она

Так в жизни суждено,
Мы пленники в ней, но…
Боль черной птицей
В мой дом стучится,
Так небом решено.

Он

След прожитых обид
Пусть память не хранит,
Все нам вдвоем не страшно,
И боль твоя однажды
Отболит.

Припев:
Стрелки, стрелки
Мчались по кругу,
Долго, долго
Шли мы друг к другу,
Через года,
Через года,
Через года.
Ветер, ветер
Выдует стужу,
Ты нужна мне,
Ты мне так нужен
Через года,
Через года.
Мы с тобой будем вместе
Навсегда.

Он

Ночь поспешит уйти,
День встанет на пути,
Боль крылья сложит
И станет прошлым,
Ты только верь и жди.

Она

Жизнь часто неправа,
Но подобрал слова
Ты – ангел мой небесный,
И лишь с тобою вместе
Я жива.

Припев.

Шоколадный заяц

Заморочка, заваруха
Жизнь прикольная моя.
Заяц – вот моя кликуха,
От рожденья Зайцев я.

С корешами мы однажды
Сколотили общачок.
Стать богатым может каждый,
Если он не дурачок.

Жил я в полном шоколаде,
Громко бабками шурша.
Но пришли крутые дяди
И сказали: «Заяц, ша!»

Ничего у них не вышло,
И не им меня учить.
Дед Мазай был нашей крышей.
Он не дал нас замочить.

Припев:
Я шоколадный заяц,
В натуре я красавец,
Крутой я на все сто-о-о-о.

Я в полном шоколаде,
И все, на зайца глядя,
Балдеют так легко.
Я шоколадный заяц,
Мы с дедушкой Мазаем
Поднялись высоко-о-о – о.
Я шоколадный заяц,
И, к бабкам прикасаясь,
Я таю так легко.

Случайный роман

Веткой клена в золоте листвы
Ты вошла в весну моей любви,
Голосом своим меня тревожа,
Ветром в жаркий день ворвалась.

Посмотрела в зеркало тайком,
Проглотила в горле горький ком.
И просил о чем-то осторожно
Нежный взгляд твоих строгих глаз.

Припев:
Не ищи в словах моих обман,
Просто будь со мной,
И не нужно слов.
Может быть, случайный наш роман
Он и есть любовь,
Он и есть любовь…

Что ж ты прячешь виноватый взгляд,
Будто бы своих стыдишься лет.
Просто вновь расцвел осенний сад,
Просто у любви правил нет.

Припев.

Сургутский вальс

Звезды свет свой качают в Оби,
Лучик солнца последний погас.
Территорией вечной любви
Этот край стал сибирский для нас.

Газ – природное наше богатство,
И работа кипит день и ночь.
Но дороже всего наше братство —
Поддержать, поделиться, помочь.

Припев:
Здесь снега с октября и до мая,
Бросить все и лететь на юга…
Понимаем мы все, понимаем,
Только держит за сердце тайга.
Здесь родные, надежные люди,
Рядом с ними беда не беда.
И прописано сердце в Сургуте
И останется здесь навсегда.

Север стал нашей общей судьбой,
Мы одною заботой живем —
Чтобы газа поток голубой
Согревал нашу землю теплом.

Громких слов говорить нам не стоит,
Что такого – вести в трубах газ?
Газовик – слово, в общем, простое,
Но важней нету слова для нас.

Свадебная

Кларе Танчик и Андрею Шмулю

Красивый ваш роман
Нам души согревает.
Над Кларочкой взошла
Андрюшина звезда.
Мы в «Яре» собрались,
И каждый понимает,
Что Клара плюс Андрей —
Всерьез и навсегда.

А быть могло не так,
Могло все быть иначе,
Когда б один шофер
Держал бы крепче руль.
Но волею судьбы
В палату к Вале Танчик
Ей сердце починить
Зашел Андрюша Шмуль.

И Валя поняла —
Он мастер дел сердечных,
А сердце у людей
Не взято напрокат.

Так в тещиной душе
Остался Шмуль навечно,
И как же тут не спеть
Про этот результат:
Какая парочка,
Андрей и Кларочка.
Невеста и жених,
Мы пьем за них!

«Бамир биз ду шейн», —
Подумал Андрей,
Впервые увидевшись с ней.
«Бамир биз ду шейн», —
У Клары в душе
Зажглись миллионы огней.

Мы за ШмульТанчиков
Нальем в бокальчики
Кто водки, кто вина
И пьем до дна.

Эх, Андрюшка,
Вам ли жить в печали,
Ведь Кларочка, как солнышко, взгляни!
Будьте счастливы жаркими ночами,
Будьте счастливы в пасмурные дни!

Эх, Андрюшка,
Береги подружку,
Девчонки лучше Клары в мире нет.
Вы, ребята, держитесь друг за дружку
И счастливыми будьте тыщу лет!!!

Мой Омск

Московские огни дрожат в моем окне,
Сложилось так в моей судьбе.
Ты, мой далекий Омск, ночами снишься мне
Во сне.
А ты, наверно, спишь, закутанный в снега,
Уставший от дневных забот.
И вновь меня к себе зовет
Тайга.

Припев:
Мой Омск родной, однажды я сюда вернусь,
Мой Омск родной, я все здесь помню наизусть,
Вернулся я в мои сибирские края,
Где все знакомо.
Мой Омск родной, меня всегда здесь ждут друзья,
Мой Омск родной, мне долго без тебя нельзя,
Я прилечу сюда, и сердце скажет мне, что я дома,
Дома, дома.

Как в детстве, я приду на берег Иртыша,
Здесь первая прошла любовь.
И где бы ни был я, зовет меня душа
Сюда.
Из тысяч городов, мой Омск, лишь ты один
На карте сердца моего.
Я вечный пленник твой, твой сын.
Всегда.

Припев.

Ночной ноктюрн

Рояль молчал,
Была какая-то печаль в нем,
Но кто-то клавишей коснулся вдруг
Рукой, и он зазвучал.
Охрипший сакс
Грустил под старый контрабас.
Летали звуки и вздыхали-хали-хали-хали
Лишь для нас.

Припев:
Взмах руки небесного маэстро,
Звуков полночных круговорот.
Лунная мелодия оркестра,
Неземной порядок нот.
Нежная страсть сердце взорвет.

В ночной тиши
Свечу дыханьем потуши.
Незримый кто-то пусть играет нам
Ноктюрн на струнах души.
Комет хвосты,
Как межпланетные мосты,
Над нами в небе полыхали-хали-хали-хали
В океане темноты.

Припев.

По стопочке накатим

На что мы время тратим?
Присядем у стола,
Ничего веселей на свете нет.
По стопочке накатим,
Чтоб жизнь рекой текла
Без печалей и горя тыщу лет.

Припев:
По стопочке за счастье
И за журавлика в руках,
Чтоб карта нужной масти
Не оставляла в дураках.
По стопочке накатим,
Посмотрим, что на дне,
Чтоб потом вспоминать об этом дне.
(Чтобы помнить об этом светлом дне).

Не будет стопка лишней,
Лишь взбудоражит кровь,
По второй чтоб не выпить, нет причин.
За счастье в жизни личной,
За вечную любовь
Нежных женщин и ласковых мужчин.

Припев.

Не грех нам за удачу
По третьей накатить,
Чтоб, хмелея, оттаяла душа.
И станет жизнь богаче
И радостней у всех.
Жизнь, она же чертовски хороша!

Припев.

Жизнь прожить

«Жизнь прожить – не поле перейти», —
Все мы повторяем постоянно.
Тем легко, кто встретился в пути
С женщиной по имени Светлана.

Шелестят листки календаря,
Со Светланой так светло на свете.
Папа с мамой, видимо, не зря
Именем назвали дочку этим.

Припев:
Сколько лет? Да столько ж, сколько зим.
Только цифры ничего не значат.
Мы с тобой поднялись на Олимп
Выпить за любовь и за удачу!

Юность – время выбора дорог,
Время исполнения желаний.
И гудящий фрезерный станок
Был тогда всего милей Светлане.

Припев.

Алексей к ней в жизнь вошел всерьез,
Стал героем бурного романа.
И, фрезу отправив под откос,
Финансистом сделал он Светлану.

Улетают годы, словно дым,
Но Светлану время не меняет,
И она с азартом молодым
С внуками на скутере гоняет.

Припев.

И ведет большой и светлый дом,
По весне в саду цветут цветочки.
О себе всегда: потом, потом,
Все – для внуков, мужа, зятя, дочки.

С ней дружны соседские мужья,
Муж ее с соседушками дружит.
Вся соседско-братская семья
Здесь, в Олимпе, собралась на ужин.

Припев.

Дорогая

Я виноват во всем и сам себя ругаю,
Но ничего с собою сделать не могу.
Тебя однажды я увидел, дорогая,
И навсегда остановился на бегу.

Дорогая, дорогая,
Не смотри по сторонам.
Никому я, дорогая,
Тебя в жизни не отдам.
Дорогая, дорогая,
Я сведу тебя с ума,
Так что лучше, дорогая,
Ты сдавайся в плен сама.

Твои глаза меня все время избегают,
Я взгляд ловлю, он ускользает в тот же миг.
Но неужели не понятно, дорогая,
Я не из тех, кто к поражениям привык.

Жить не могу я, вечно нервы напрягая.
Сама подумай, что ты делаешь со мной.
Ты дорогая, даже слишком дорогая,
Но я любви твоей добьюсь любой ценой.

Девочки фабричные

Наше село знают давно.
Мы там живем. Жизнь там ниче.
Парни у нас телом крепки.
Все просто класс, все мастера.

Припев:
Девки голосистые
Из села Кукуево
Стать хотят артистками,
Воображалы страшные.
Вденут ноги вечером
В джинсы чисто штатские
И ведут доверчиво
Разговоры девичьи.

Там на лугу телки мычат,
Очень в Москву тянет девчат.
Звездам нужны продюсера.
Там, говорят, их сколько хошь.

Припев.

Если ты стать хочешь звездой,
Надо уметь думать башкой.
Мама пойдет дочь провожать,
Побереги ты твою мать.
Слезы утри, в поезд садись,
Не говори ей: «Не мешай!»

Припев.

Евгений Онегин

В ту осень не ходила я к подружкам,
Сидела грустно с книжкой у окна.
В ту осень мое сердце занял Пушкин,
Была я, как Татьяна, влюблена.

Но был моим героем не Онегин,
А новый, переехавший сосед.
Он как-то раз толкнул меня с разбега
И вместо: «Извини» сказал: «Привет».

Припев:
И я писала по ночам,
На строчки капала свеча,
Я даже сердце со стрелой нарисовала.
Я так влюбилась в первый раз,
И слезы капали из глаз,
И жизнь свою я без него не представляла.

Уже давно слетели листья с кленов,
Зима настала – только и всего.
Сосед мой, совершенно не влюбленный,
Не знал о муках сердца моего.

И мысль одна меня пронзила током,
И обожгла, оставив в сердце след:
«Онегин тоже парнем был жестоким
И мучил Таню, как меня сосед».

Припев.

Белый заяц

Братцы, я счастливый самый,
У меня случился шок.
Шла по телику реклама
Про стиральный порошок.

Я по жизни парень смелый,
С головой в него нырнул,
И теперь я заяц белый,
Я природу обманул.

Теперь я белый заяц,
В натуре я красавец,
Пушистый на все сто.
И Майкл Джексон тоже
Без операций может
Стать белым так легко.
Поет он песни складно,
Но в коже шоколадной
Он сам себе не рад.
Дам порошка братишке,
И станет Джексон Мишка,
Как белый шоколад.

Вираж

Мы с тобою на вираже,
Нет назад дороги уже.
Чувства ртуть скатилась к нулю,
И ни к чему слово ЛЮБЛЮ.

Но зачем же ветер принес
Запах твоих сонных волос?
Вену рвет ритмом бешеный пульс,
А на губах губ твоих вкус.

Припев:
Все опять начинать
Нам не поздно ли?
Для меня ты объект
Неопознанный.
Разогнал циферблат
Стрелки гончие.
Как любовь началась,
Так и кончилась.

Вышло так, что время – наш враг.
Где ж он был, всевышний наш маг,
Когда холод лютый проник
Под воротник, за воротник?

В сердце снова атомный взрыв,
Мы расстались, не разлюбив.
И теперь на крутом вираже
Нет назад дороги уже.

Деточки

Жить мне стало что-то трудновато,
В батарейках кончился заряд.
Деточка одна ругнулась матом,
А другая дразнит всех подряд.

Но я не унываю,
Спокойно спи, страна,
Ведь все на свете знают,
Я у тебя одна.
Растут непросто дети,
За них в ответе я.
Но лучше всех на свете
Доченька моя.

Москва златоглавая,
Звон колоколов.
Полвека не знала я,
Что такое любовь.
С мужиками встречалася,
Расставалась, дразня,
Все прошло, все умчалося,
Он один у меня.

Моя малолеточка,
Слаще всякой конфеточки,
Эх вы, ноченьки темные,
Горячее огня.

Пусть пишут газеточки
Про меня и про деточку,
Чтоб все знали и помнили
Про него и меня.

Доноры

Словом «Донор», коротким и важным,
Называют обычных людей,
Тех, кого в «Новостях» не покажут,
Не напишут в газетах статей.

Не для славы и не для награды
В каждодневной людской суете
Донор чувствует сердцем, что надо
Не оставить кого-то в беде.

Припев:
Донор – очень скромный и обыкновенный,
В общем, неприметный с виду человек.
Но текут по чьим-то незнакомым венам
Капли его крови, продлевая век.

Донор – это не чин и не званье,
Выбор сердца, геройству под стать.
Донор – это судьба и призванье
Выручать, помогать и спасать.

Нитью связаны братья по крови,
Незнакомые между собой,
Благородством, добром и любовью,
Общей жизнью и общей судьбой.

Припев.

Легкая атлетика

С какой неведомой планеты
И из какой такой страны
Явились в спорт легкоатлеты,
Быстры, стремительны, точны?

И ставят дерзкие рекорды,
И все их знают имена.
По праву королевой спорта
Зовется именно она.

Припев:
Ах, Легкая атлетика,
Носите званье точное,
Ах, Легкая атлетика,
Вам так к лицу корона,
Ах, Легкая атлетика,
Величество, высочество,
Ах, Легкая атлетика,
Не отдавайте трона.

За кругом круг, и метр за метром,
Все выше, дальше и быстрей,
Идут вперед легкоатлеты,
Свои награды дарят ей.

Богиня Ника смотрит гордо,
И пусть проходят времена,
По праву королевой спорта
Зовется именно она.

Очередь за счастьем

Привычка свыше нам дана,
Замена счастию она —
Писал поэт в одной из глав,
А он велик и, значит, прав.
Но я хочу его поправить
И от себя чуть-чуть добавить.
Я думаю, привычка может
Заменой быть несчастью тоже.
Привыкнуть можно ко всему —
К весне в сиреневом дыму,
К осенним ржавым кленам, к лужам,
К тому, что тот, кто был так нужен,
Жестоко предал вас в финале,
А вас давно предупреждали,
А вы все не хотели вникнуть.
Придется к этому привыкнуть.
Негромко тикают часы,
Струится свет из лампы тусклой,
И привыкаешь к новой грусти
В начале темной полосы.
К тому, что не с кем слова молвить,
Что стало некому готовить,
И по ночам совсем не спится,
А утром ломит поясницу.
Кто другом был, вдруг стал не другом,
Хоть и везуч не по заслугам.
И мог звонить почаще кто-то,
Но ведь у всех свои заботы…
Весы и зеркало не льстят,
Часы ползут, а дни летят,
И затянулись холода.
И никого. И никогда.
Но все же верю я поэту.
А значит, тьма – начало света,
Про одиночество забыть,
Свою свободу полюбить.
Сходить в кино. Наряд примерить,
И главное – во что-то верить.
А ночь – она к утру дорога,
Осталось ждать совсем недолго.
Привыкнув к бедам и напастям,
Встаем мы в очередь за счастьем.
И я привыкла ко всему
И не бросаюсь зря словами.
За счастьем очередь займу.
Кто тут последний? Я за вами.

Любимый, милый, дорогой

В жизни бывало всякое.
Солнце сменялось ливнями
Даже когда я плакала,
Все же была счастливою.
Злилась порой некстати я,
Ты ревновал к приятелям,
Я обижалась молча, и
Все забывали ночью мы.

Припев:
Любимый, милый, дорогой,
В счастливый самый день и час
Бесценной нитью золотой
Судьба связала крепко нас.
Никто не сможет нить порвать,
И пусть года текут рекой,
Я не устану повторять —
Любимый, милый дорогой.

Были дни разлучальные,
Как о тебе скучала я,
Даже порой мерещилось,
Что ты с другою женщиной.
Кто-то смотрел завистливо,
Кто-то смеялся – странная…
Муж мой родной, единственный,
В жизни мужчина главный мой.

Припев.

Я не верю своим глазам

Дождь надоедливый уныло лил за ворот,
Уставший город с воем ветра остывал.
Я и забыл, что есть на свете этот город,
Я и не помнил, что когда-то здесь бывал.

Когда в гостинице, случайной, неуютной,
Я понял вдруг, как не хватает мне тепла,
И переполнилась душа тревогой смутной,
Открылась дверь, и ты, забытая, вошла.

Припев:
Я не верю своим глазам,
Как забыть я тебя посмел?
Ведь всего тыщу лет назад
Я был нежен с тобой и смел.
А потом был перрон, вокзал,
Слов ненужных прощальный звук.
Я не верю своим глазам —
Все опять повторилось вдруг.

Наполнил воздух аромат осенних яблок,
Биенью сердца стала вдруг душа мала.
И ты сказала мне так просто, что озябла,
Пока все тыщу сентябрей меня ждала.

Холодный ветер был умелым дирижером
И с веток золото по нотам обрывал.
Я не сказал (я понимал), что вновь забуду этот город
И что не вспомню, что когда-то здесь бывал.

Света-Светочка-Светлана

Наша жизнь из случайных сплетений,
Их еще называют судьбой.
В день весенний, а может, осенний
Мы увиделись, Света, с тобой.
В жизни так происходит нередко —
Вечер, звезды, прогулки, луна.
Кто тебя напророчил мне, Светка,
Ты с тех пор в моем сердце одна.

Припев:
Ты красива, как звезда экрана,
Света-Светка-Светочка-Светлана.
Ты богиня, ты мой ангел светлый,
Светочка-Светлана-Светка-Света.
Света, я в тебе души не чаю,
Расставаясь, о тебе скучаю.
А когда ты рядышком со мною,
Чувствую я крылья за спиною.

Пропадаю, бывает, я где-то,
Вечно занят, живу на бегу.
Только знай, моя Светочка-Света,
Что я жить без тебя не могу.
Ты – спасенье мое и везенье,
Светишь ярче, чем в небе звезда.
И небесным святым повеленьем
Предназначена мне навсегда.

Кучер

Я развлекалась на балу,
Ждала карета на углу,
Веселый кучер был высок и синеглаз.
Была я пьяною слегка,
Его могучая рука
Была такой горячей, помню, как сейчас.

Припев:
А кони воздух
Взбивали гривами,
И разлетались
На небе тучи.
Миг канул в вечность,
Где я счастливая,
Где этот вечер
И этот кучер.

Чтоб дамой знатной в свете слыть,
Не дело кучера любить.
Такие правила, поверьте, не верны.
Ах, лучше б мне его не знать!
Я позабыла, что я знать.
В делах любовных принцы с нищими равны.

Припев.

Был кучер так собой хорош,
Как вспомню, так по делу дрожь.
Меня штормило, волны были – высший балл.
Ах, кучер мой, гони коня
И прокати еще меня.
Я влюблена, будь он неладен, этот бал!!!

Не хочешь, как хочешь…

А ты забыла обо мне
И вспоминать не хочешь.
Не топишь горьких слез в вине
И спишь спокойно ночью.
А мне казалось, нить судьбы
Нас так связала туго
И никогда не сможем мы
С тобою друг без друга.

Припев:
Не хочешь, как хочешь,
А я тут бессилен,
Не хочешь, как хочешь,
А я тут не властен.
Не хочешь, как хочешь,
А я обескрылен,
Не хочешь, как хочешь,
А я обессчастьен.

Неторопливый циферблат
Накручивает время.
О нас так много говорят,
Мы не в ладу со всеми.
И носит листья вкривь и вкось
Неугомонный ветер.
Кто скажет, как с тобою врозь
Мне жить на этом свете?

Припев.

Лунное затменье

Нити лунного затменья
Тени спутали, и он
Измучен в поисках решенья.
Странный мой учитель томный.
Оступиться я боюсь,
Крадусь на ощупь ночью темной.
Мне лунное затменье спутало движенья.

Припев:
Желтый лунный кружок,
Мой защитник-дружок.
Не пойму, куда идти,
Появись, посвети.
На запутанный след
Урони желтый свет.
Сделай самой нежной
Ученицей грешной.
Желтый, лунный кружок,
Прогони дрожь и шок.
Перекинь свой тонкий мост
В многоточие звезд.
Разбуди сознанье
Томного созданья.

По неведомым дорожкам
Лабиринт весь обойти
Не оступившись очень сложно.
Ничего вокруг не слыша,
Я ступаю наугад,
А мой учитель рядом дышит.
От лунного затменья
Сбой сердцебиенья.

Припев.

Наважденье

Пылал закат сгорающего лета,
Ее прибила пенная волна.
Была в глазах пронзительного цвета
Вся синь небес и моря глубина.

Движенье рук ее неосторожных
Вдруг разожгло огонь в моей крови.
Случилось то, что было невозможно,
И стал я снова пленником любви.

Припев:
А мне казалось, мне казалось,
Что ничего мне в жизни не осталось.
Что все в былом – победы, пораженья,
И чьих-то рук случайные движенья.

Она была посланником небесным
И преисподней огненным гонцом.
И в ней грешил и тихо слушал мессу
Коварный демон с ангельским лицом.

Но пробужденье было неизбежным,
И наважденью наступил конец.
Вмиг растворился мой посланник нежный,
А вслед за ним и огненный гонец.

Припев.

Шаль цветастая

Подарил мне шаль цветастую
С шелковистой бахромой.
И была недолго счастлива
Я с тобой, любимый мой.

Плечи я в нее закутала,
А слова забыла вдруг.
На гитаре струны спутала,
Виноват был ты, мой друг.

Припев:
И под этой цветастою шалью
Говорил невозможное мне.
Как мы жарко с тобою дышали
И сгорали в любовном огне.
Забылся ты, забылась шаль,
Но мне не жаль, не жаль, не жаль.

Я исчезла тенью прошлого
С первым утренним лучом.
Замерзала я, хороший мой,
Хоть и было горячо.

Не ищи меня напрасно ты,
На гитаре струн не рви.
Не согреет шаль цветастая,
Если в сердце нет любви!!!

Я сумею забыть…

Я ничего у жизни не просила,
Хотя бывало нечем мне дышать.
Жила, ждала, страдала и любила
И научилась плакать и прощать.

Все поняла о смысле женской доли,
Чем тяжела она, чем хороша,
И ночью слезы застывали солью,
Но не застыла и жива душа.

Припев:
Я сумею забыть эти долгие зимы,
Одинокие ночи я сумею забыть.
Чтоб из пепла восстать и быть снова любимой,
Чтобы силы найти еще раз полюбить.

Куда ведет дорога, я не знаю.
Я шла вперед, куда бы ни вела.
Мели снега, всю землю засыпая,
А по весне земля опять цвела.

И верит сердце – темнота не вечна,
И свет дрожит у ночи на краю.
Жизнь на попутный сменит ветер встречный,
И постучится радость в дверь мою.

Припев.