Annotation

В книгу «Сигнал надежды» вошли повести и киноповести, посвященные разнообразным проблемам подрастающего поколения. Это вопросы нравственного и эстетического воспитания. Герои повестей заняты поисками места в жизни, стремлением понять себя, определить отношения с товарищами, учителями, родителями; они переживают первые радости и горести жизни, первую любовь. Три повести автора сложились в трилогию: «Я вас любил», «Точка, точка, запятая…», «Это мы не проходили». Фильмы, поставленные по этим повестям, отмечены призами на всесоюзных и международных фестивалях, премиями ЦК ВЛКСМ. В сборник вошли две повести из трилогии. Киноповесть «Сигнал надежды» («Сестра милосердия») на Всесоюзном конкурсе на лучший сценарий, проводившемся в ознаменование шестидесятилетия ВЛКСМ, получила главную премию.

М. Г. Львовский. «В моей смерти прошу винить Клаву К.»

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

М. Г. Львовский. «В моей смерти прошу винить Клаву К.»

Михаил Григорьевич Львовский
(1919–1994)
«В моей смерти прошу винить Клаву К.»

Не бывает любви несчастной.
Может быть она
Горькой,
Трудной,
Безответной
И безрассудной,
Может быть —
Смертельно опасной,
Но несчастной
Любовь
Не бывает,
Даже если она
Убивает.
Тот, кто этого не усвоит,
И несчастной любви не стоит!..

Борис Заходер

Глава I

Я влюбился в Клаву Климкову, когда мне было четыре года. Это случилось в понедельник. В первый раз детей сдают на пятидневку в детский сад именно в этот тяжёлый день. Мы шли по улице. Папа размахивал синим мешком с моими вещами, на котором крупными буквами было написано «Серёжа Лавров», а мама всё время раскрывала огромную сумку, висевшую у неё на плече и вытаскивала оттуда замусоленную бумажку.

— Майки две?

— Две!

На папе были узкие, «в облипочку» джинсы, самый «писк» по тем временам.

— Трусы? — с замирающим сердцем спросила мама.

Мой отец закудахтал.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ты становишься похожей на глупую наседку и делаешь из нас банальных «женатиков».

Они были очень молоды тогда, мои родители.

— Там заведующая — тигрица. Чего-нибудь не хватит, опять не примут, как в прошлый раз.

— В прошлый раз ты забыла справку об отсутствии инфекционных заболеваний, растяпа.

— Купи мне мороженое, — жалобно попросила мама. — Может быть, оно меня успокоит.

Папа подошёл к ларьку и вернулся с брикетиком, который держал двумя пальцами так, словно это был не сливочный пломбир, а дождевой червяк.

— На, истеричка!

— Как ты думаешь, Серёжка будет реветь? — спросила мама, облизывая мороженое.

— Поревёт и перестанет. Как все нормальные дети.

— На целых пять дней! — Мама дала мне лизнуть мороженое. — Серёженька, ты хочешь в детский сад?

— Хочу! — храбро сказал я.

— Старик, а плакать не будешь? — спросил меня папа.

— Буду, — ответил я и, когда мы оказались в небольшой комнате, увешанной детскими рисунками и всевозможными объявлениями, разъяснявшими родителям их права и обязанности, честно выполнил своё обещание.

Я орал благим матом, валялся по полу и дрыгал ногами. Я терзал детсадовскую панаму, которую пытались на меня напялить. Растерянные нянечки и воспитательницы, поначалу хлопотавшие вокруг меня, приговаривая: «Серёженька умный мальчик, Серёженька плакать не будет», отступились, когда я начал кусаться.

Мама рыдала, прислонившись к папиному плечу.

— Я этого не вынесу, — всхлипывала она, — это выше моих сил…

Действительно, мамино сердце должно было разрываться от жалости, потому что я схватил её за ногу двумя руками и прижался к ней мокрой щекой.

Папа стоял с каменным лицом.

— Твоё порочное воспитание! — сказал он и попытался отодрать меня от маминой ноги.

Тогда я схватил за ногу папу. Сначала я орал «мамочка», а теперь «папочка».

У папы тоже глаза наполнились слезами.

«Тигрица», заведующая детским садом, сидела за письменным столом и спокойно пила чаи вприкуску из детской кружки с цветочками.

— Ничего не выйдет, — сказала она. — Придётся звать Клаву Климкову.

— Клава Климкова! — сразу же послышалось за дверью.

— Климкова Клавочка! — прозвучало где-то за окном, в которое заглядывали ветки каштана с пожелтевшими листьями. — Иди сюда, Клава. Тут опять один мальчик плачет.

Я уже начал хрипеть, когда дверь приоткрылась и в комнату заглянула девочка. Ей тоже было года четыре. Она смотрела на меня с любопытством из-за приоткрытой двери. Я примолк.

— Бегите! — сказала «тигрица» моим родителям.

— Но я не могу так… — начала было мама.

— Через десять минут заглянете через забор и успокоитесь, — ответила заведующая.

Папа уволок маму. Я завизжал.

Клава вошла в комнату. Она была красавица. Её большие чёрные глаза и длинные ресницы с той самой минуты снились мне всю жизнь.

— Чего ревёшь? — спросила меня Клава, и я мгновенно перестал плакать. — Пойдём во двор. Сейчас мы там будем жёлуди собирать.

— Зачем? — спросил я.

— Надо, — ответила Клава и взяла меня за руку. — Его как зовут? — деловито осведомилась она у «тигрицы», нахлобучивая на меня детсадовскую панаму.

— Серёжа, — с отвращением произнесла моё имя заведующая.

— Пошли, Серёжа, — сказала девочка.

И я пошёл за ней. Она вела меня за руку по длинному коридору. Вдоль его стен на полках стояло множество игрушек, сделанных из желудей и спичек. Лошадки, собачки, зайчики. Здесь были даже бусы из желудей, висевшие на гвоздях.

Игрушки мне очень понравились. Но больше всего мне нравилось идти с Клавой. Чтобы Клава поняла это, я стал раскачивать ту руку, за которую она меня держала. Я думал, что это ей доставит удовольствие. Но Клава посмотрела на меня осуждающе и отняла руку. Я хотел было опять заплакать, но сдержался.

Двор детского сада был очень большой. Площадка с разноцветными качалками, грибочками и ямой с песком, а за нею парк, похожий на дремучий лес. Я сразу заметил папу и маму, которые смотрели на нас с Клавой сквозь решётку забора.

— Скорее, а то опоздаем, — сказала Клава и побежала в сторону парка.

Я еле поспевал за нею. А по ту сторону забора бежали мои папа и мама.

— Коля Свиридов собрал уже пять желудей! — объявила воспитательница, оторвавшись от книги, которую она читала, сидя на пеньке. — Осталось десять минут. Кто через десять минут соберёт больше всех желудей, тот и будет победителем.

Я огляделся. По траве между деревьев ползали малыши. Многие из них ещё не умели считать и поэтому часто отрывали воспитательницу от книги.

— Елена Григорьевна, сколько у меня?

— Раз, два, три, четыре, — чётко выговаривала Елена Григорьевна, перебирая жёлуди на грязной ребячьей ладошке. — Видишь? Че-ты-ре! Повтори, сколько у тебя желудей?

Уже тогда я умел считать до десяти, но у меня не было ни одного жёлудя. А Клава, ползающая под развесистым дубом, показала мне три пальца. И вдруг я увидел сразу два жёлудя. Подобрав их, я помчался к Клаве.

— Возьми, — сказал я.

— Зачем? — удивилась Клава.

— Бери, не бойся, — настаивал я. — У тебя будет пять.

Но огромные Клавины глаза неожиданно сузились.

— Иди отсюда, — сказала она, — а то сейчас как дам вот этой корягой по голове!

Никакой логики в её поведении не было и в те далёкие времена.

Я полз по дну оврага с двумя несчастными желудями в кулаке, когда услышал мамины всхлипывания за решёткой забора.

— Рита, это глупо! — утешал маму папа.

— Он про нас забыл мгновенно. Как будто мы и не существовали вовсе, — не успокаивалась мама. — Павлик, мы ему теперь совсем не нужны. Он, наверное, нас не узнает, когда мы за ним придём.

— Пошли отсюда. Мне надоел этот обезьянник. На работу опаздываем.

— Подожди. Интересно же.

Продолжая всхлипывать, мама попыталась допрыгнуть до дубовой ветки, покачивающейся над тротуаром.

А папа зашептал сквозь решётку забора:

— Серёжа, Серёжа!

Я оглянулся. Папа пальцем показал на что-то желтевшее на краю оврага.

«Шёлудь!» — обрадовался я и уже собирался схватить его, но «жёлудь» зашуршал крыльями и улетел.

Маме к этому времени удалось сломать дубовую ветку, и она просунула её сквозь решётку забора. Желудей на ветке было видимо-невидимо.

— Ребята! — опять раздался громкий голос воспитательницы. — Запомните: для того чтобы совершить подвиг, к нему надо готовиться с самого раннего детства. Надо стремиться всегда и во всём быть первым. Осталось три минуты.

— Елена Григорьевна, Свиридов у меня три жёлудя отнял! — захныкал какой-то мальчишка.

— Коля, сейчас же отдай Куницыну его жёлуди.

— Елена Григорьевна, они не его. Мы их вместе нашли.

— Тогда разделите поровну.

— А как?

— Один пусть возьмёт Сева, другой — Коля.

— А третий?

— Всё! Время истекло. Начинаем подсчёт, — объявила воспитательница.

На вытоптанной полянке лежали кучками жёлуди. Возле каждой стояли мальчики и девочки. Елена Григорьевна уже хотела назвать победителем Колю Свиридова, когда я молча опустошил свою панаму. Что тут поднялось!

— Как тебя зовут, мальчик? — спросила воспитательница.

Я был так горд и счастлив, что не смог вымолвить ни слова.

— Его зовут Серёжа, — ответила за меня Клава.

А мама добавила из-за забора:

— Лавров.

Из леса мы шли парами. Конечно, я держал Клаву за руку.

Все завидовали мне хорошей белой завистью.

Коля Свиридов из-за этой белой зависти всё время старался наступить мне на пятки, а один раз даже лягнулся.

Клава обернулась и сказала Свиридову:

— Дурак! — И объяснила мне — Это он потому, что раньше я с ним ходила.

Клава начала раскачивать ту руку, за которую я её держал. Она знала, что доставит мне этим удовольствие.

Мои папа и мама, гордые и счастливые, сопровождали наш строй по другую сторону забора. Если честно признаться, я тоже был счастлив, как никогда в жизни. Ни раньше, ни позже. Нет, кое-какие радости ещё выпадали на мою долю, но всё это было уже не то.

Глава II

Когда мы с Серёжей учились в третьем классе, меня окончательно перестало интересовать то, о чём говорит на уроках учительница. Это сразу сказалось на отметках. Зато твист, который был тогда в моде, я танцевала лучше всех. Для него нужны чувство ритма и непринуждённость в движениях. Поэтому я решила развивать в себе именно эти качества.

Наш фирменный проигрыватель выдавал последнего Элвиса Прэсли, а я в передней перед зеркалом совершенствовала чувство ритма. Мама строчила на машинке в большой комнате. В белой косметической маске и чёрной косынке, прикрывавшей волосы, она напоминала знаменитого французского мима Марселя Марсо, которого недавно показывали по телевизору.

Мама тоже по временам поглядывала в зеркало трельяжа. У нас с ней много общего.

Стук швейной машинки плюс ударник ансамбля Прэсли кого угодно сбили бы с толку, но не меня. Когда пластинка кончилась, я некоторое время твистовала под швейную машинку. Потом мне это надоело, и я заскучала.

— Мам… что бы мне поделать, только бы не почитать?

— Переверни пластинку, — посоветовала мама, стараясь, чтобы ни один мускул не дрогнул на её лице.

Это был дельный совет, и я снова принялась развивать чувство ритма.

— Мам… скажи правду… я очень глупая, как считают некоторые?

— А как ты сама чувствуешь?

— Сама я этого не чувствую.

— Правильно делаешь, — сказала мама. — Плюнь на некоторых.

— На учительницу? Если б не Серёжка Лавров, я бы все три года в первом классе просидела.

— Не будь Серёжки, нашёлся бы другой, — сказала мама.

Это меня возмутило:

— Я ему клятву дала!

— В чём?

— В чём надо, — ответила я.

— Не сдержишь! — уверенно сказала мама.

— Нет, сдержу! — разозлилась я. — Два с половиной года сдерживала. Нас всё время рассадить хотели, а мы всё равно за одной партой сидим.

— Ты, Клава, неглупая девочка. У тебя просто другой ум. У твоих подруг один, а у тебя другой. Но их ума тебе не надо. Своим живи.

Это меня устроило.

Бумажными салфетками мама осторожно стала снимать косметическую маску. Я затаила дыхание. Потом мама сняла косынку и тряхнула волосами. Тут я, как всегда, простила ей всё. У меня мама очень красивая.

— Вот я, например, всю жизнь своим умом жила и никогда об этом не жалела! — весело сказала мама и вместе со мной заплясала твист. У неё тоже очень хорошее чувство ритма и замечательная непринуждённость в движениях. — Главное, не надо никогда ни о чём жалеть! — ещё веселей сказала мама.

Мы так танцевали, что в серванте зазвенела хрустальная посуда. Затряслись на подставках мамины глиняные, гипсовые и бронзовые скульптуры — всякие бюсты, надгробья, фигурки танцующих балерин…

Моя мама скульптор, и на тех её работах, которые выставлялись, блестели медные пластинки: «В. С. Климкова. 1968 год».

— Меня Неонила Николаевна вчера из хора выгнала, — сообщила я маме, приседая в твисте почти до пола. У меня это здорово получалось. — Говорит, что слуха нет.

— Он у тебя внутренний. А главное в жизни чувство ритма. И этого у тебя никто не отнимет.

— По арифметике за контрольную двойка! — Стараясь перекричать Прэсли, подсовывала я маме новости, о которых лучше всего сообщать в подходящую минуту.

— А куда Серёжка смотрел?

— Он ногу на брусьях растянул. У него справка была.

— Значит, теперь исправишь, — бодро ответила мама. А когда Прэсли перестал надрываться, мама схватила меня на руки и начала целовать. Целовала, целовала, пока не заплакала.

— Что ты, мамочка? Не плачь, мамочка! — старалась я её успокоить.

Мама притихла, а потом посмотрела на меня, как будто в первый раз видит.

— Как это у тебя слуха нет? — спросила она. — В доме такой инструмент, а у неё, видите ли, нет слуха. И потащила меня к пианино.

Она стукнула по клавише и сказала:

— А ну, пой! А-а-а-а…

— А-а-а-а, — спела я.

— Не «а-а-а», а «а-а-а», — рассердилась мама.

Между её первым и вторым «а-а-а» разница была не так велика, чтобы из-за неё стоило поднимать шум.

— Чтобы у моей дочери не было музыкального слуха! — вознегодовала мама. — У меня — абсолютный. У отца был превосходный… В кого ты уродилась?

— У меня внутренний, — оправдывалась я.

— Тебе слон на ухо наступил! А ну марш из дома, бездарь! Ко мне сейчас люди придут.

Слегка прихрамывая, Серёжа топтался вокруг покрытой снегом шелковицы.

— Замёрз? — опоздав минут на двадцать, сочувственно спросила я.

Серёжа отрицательно покачал головой и даже расстегнул свою болоньевую куртку, из кармана которой торчал вязаный шарф. Воротник его рубашки тоже был расстёгнут. Треугольник обнажившейся груди сразу стал того же цвета, что и Серёжины уши. Шапку он лихо вертел на пальце.

— Пошли? — спросила я, ковырнув меховым сапожком скрипучий сугроб.

— По-по-шли, — лязгнул зубами Серёжа.

— Как бы наша шелковица не погибла, — пожалела я дерево, а не Серёжу, потому что он бы мне этого не простил. — Мама говорит, что климат меняется из-за атомных испытаний…

Мы уже довольно далеко отошли от нашей шелковицы.

— Ерунда. Учёные подсчитали, что все атомные взрывы на земном шаре…

Он замолчал, заметив, что я сразу отключилась. Единственный Серёжкин недостаток — это слишком обширные знания.

— А к маме опять сегодня люди придут, — вздохнула я.

Он ответил не сразу.

— Ты должна её понять. Твоя мама одинокая женщина.

— Она говорит, что ей никто не нужен, кроме меня.

— Все они так говорят. А потом: «Серёженька, хочешь, чтобы у тебя был маленький братик?»

— Но ты же Шурика очень любишь.

— Теперь, когда никуда не денешься. А тогда они с моим мнением не посчитались.

Перед тем как открыть дверь своей квартиры, Серёжа надел шапку, шарф и застегнул куртку.

— Чтобы старики не паниковали, — объяснил он и вынул из-за пазухи бутылку с молоком. — Всё Шурику. Я теперь в доме последний человек.

Поставив свой портфель на кафельные плитки, я начала распутывать шарф, который Серёжа завязал на шее морским узлом. Серёжа сначала отбрыкивался, а потом притих. Он бы мог простоять так всю жизнь, если бы нам не надо было делать уроки.

Когда Серёжа открыл дверь, мы услыхали захлёбывающийся плач Шурика и радостный вопль тёти Риты:

— Молочко пришло! Не плачь, Шурик, не плачь, маленький, сейчас тебе мама кашку сварит…

— Видала? — сказал мне Серёжа.

Тётя Рита ворвалась в переднюю, схватила бутылку с молоком и, даже не кивнув мне, исчезла.

— Вот оно, молочко, — снова донеслось до нас.

От этого известия Шурик стал захлёбываться ещё больше.

В переднюю вошёл дядя Паша.

— Не обращайте внимания на ненормальную! — сказал он, а потом, как всегда притворяясь грубияном, позвал жену:

— Ритка, давай сюда!

— Сейчас!

И уже с кастрюлькой тётя Рита появилась в передней.

— Ты посмотри, в чём этот нахал разгуливает в двадцатиградусный мороз! Помог бы даме раздеться, недотёпа! — прикрикнул на Серёжу отец и ловко стянул с меня шубку.

— Не все же такие умельцы, как ты! — съехидничала ревнивая тётя Рита. — Клава, откуда у тебя такая шубка?

— Мама сшила, — ответила я.

— Вот что настоящие женщины умеют! — воскликнул дядя Паша.

— Те, кто сидят дома, а я каждый день номерок вешаю… Клавочка, проследи за Серёжей, чтобы он пальто надевал, а то ещё схватит грипп и заразит Шурика, — попросила меня Серёжина мама.

— Хорошо, — пообещала я, и мы с Серёжей вошли из передней в комнату.

Шурик стоял в своей кровати, вцепившись ручками в сетку. Он гукал и пускал слюни. Увидев Серёжу, Шурик заулыбался во весь свой беззубый рот.

За спиной годовалого младенца на обоях чёрным фломастером были нарисованы голые красавицы с распущенными волосами. Ковбои с пистолетами в руках целились в тебя, с какой бы точки на них ни посмотреть. Бенгальские тигры показывали свои страшные клыки. Тянулись к звёздам небоскрёбы. Люстра в этой комнате, сооружённая из винных бутылок с обрезанными донышками, мне очень нравилась. Вообще Серёжина квартира, так отличавшаяся от нашей, казалась мне куда привлекательней. Я ему так и сказала:

— Твои всё-таки смыслят.

— Сейчас все технари бесятся, — ответил Серёжа снисходительно. — Физики шутят.

На туалете тёти Риты я увидела лупоглазую пластмассовую матрёшку с музыкой. Они тогда были в моде, а теперь их все повыбрасывали — дурной тон.

— Какая прелесть! — сказала я.

— Нравится? Возьми. Мама себе другую достанет. Для неё это не проблема.

— Прелесть, — повторила я, засовывая матрёшку в портфель.

Мы подошли к Серёжиному столу.

— Уроки я уже, как всегда, сделал, — сказал он, раскрывая тетради. — Давай переписывай своим почерком. Устные расскажу завтра по дороге в школу, чтобы за ночь не выветрилось. — И он стал перегукиваться с Шуриком.

— Тут у тебя какие-то скобки непонятные… — заметила я.

— А ты не вникай, — посоветовал Серёжа.

Не вникая, я переписывала примеры своим почерком, когда в комнату вошли дядя Паша и тётя Рита. У тёти Риты была в руках тарелка с манной кашей.

— Давай вечером вместе в кино сходим, — предложила Серёжина мама дяде Паше. — Может, это меня успокоит.

— Отвыкать, отвыкать надо от вредных привычек, — приближаясь к Шурикиной кровати, ответил Серёжин отец.

Шурик насторожился.

— На работе вместе, дома вместе, и в кино тоже вместе! Так можно дойти до того, что и рассказать друг другу нечего будет. Отсутствие в семье обмена информацией — кратчайший путь от свадьбы до развода.

Когда к Шурику приблизилась тётя Рита с тарелкой, он приготовился разреветься. Серёжка быстро подошёл к кроватке брата, и лицо Шурика засияло.

— Сейчас Шурик будет ам-ам, — воспользовавшись этим, сказала тётя Рита и попыталась всунуть ложку Шурику в рот.

Шурик тотчас же всё выплюнул.

— По науке, — сказал дядя Паша, — ты не должна говорить «ам-ам». Разговаривай с ним, как с равным.

— Но он же не жрёт ничего!

Тётя Рита опять попыталась всунуть ложку с манной кашей Шурику в рот. Шурик и на этот раз всё выплюнул.

— По науке, — сказал дядя Паша, — дети лучше всего едят в коллективе.

— А где я тебе сейчас коллектив возьму?

— А ну-ка дай тарелку!

Дядя Паша взял из рук жены тарелку с манной кашей и сказал:

— Серёжа, открой рот.

— Зачем?

— Ты будешь положительным примером, — объяснил наблюдательный и хитрый Серёжин папа.

— Но я не хочу манной каши!

— Открой рот, говорю!

Серёжа открыл рот и подавился манной кашей.

— Видал? — спросил гукающего Шурика дядя Паша. — Теперь ты открой рот, болван.

Как ни странно, Шурик открыл рот и не выплюнул манную кашу.

— Ещё ложечку! — торжествовал Серёжин папа; но Шурик больше рот не открывал.

— Сергей! — скомандовал дядя Паша.

Серёжа послушно открыл рот. После этого и у Шурика прошла вторая ложка.

— Ну? Говорит это тебе что-нибудь? — победоносно спросил жену Серёжин папа.

— А может, по науке у Шурика аппетит пропадает от всего этого? — тётя Рита кивнула на разрисованные обои с голыми красавицами. — Когда студентами были — казалось нормально, а когда дети пошли…

— Может быть, ты ещё предложишь купить телевизор? — зловещим шёпотом начал Серёжин папа, а потом он закричал — Я на всю жизнь студентом останусь, и дети мои будут такими же! Открой рот, Сергей! Как это ты с брусьев сверзился?

— Он не сверзился, он выполнял упражнение, которое никому не удавалось, — вступилась я за Серёжу. — И только при соскоке ногу подвернул…

— Опять отличиться захотел? — спросил Серёжу дядя Паша. — Когда-нибудь ты на этом свернёшь себе шею!

— Не свернёт, — возразила я. — А отличиться всем хочется. Пошли, Серёжа. Я уже всё сделала.

— Надень пальто, нахал! — крикнул нам вдогонку Серёжин папа.

Конечно, Серёжка пальто не надел, как я его ни уговаривала. После манной каши об этом не могло быть и речи. Он ковылял по улице, подставив голую грудь встречному ветру, как Амундсен к Северному полюсу. Я постаралась придать своим глазам восхищённое выражение, как будто он только что съел не три ложки манной каши, а последний сухарь и ремень от собачьей упряжки.

— У нас на очереди Неонила, — сказал Серёжа. — Сегодня ты будешь петь в хоре.

Сохраняя достоинство, я подслушивала из-за пыльной кулисы, о чём говорят у пианино директор Дворца пионеров, Неонила Николаевна и Серёжа.

Весь хор уже выстроился на сцене. Директор был рассудителен.

— Видите ли, Неонила Николаевна, в том, что предлагает Серёжа Лавров, я не нахожу ничего дурного. Посмотрите глазами рядового зрителя, а не какого-нибудь сноба — кого вы в первый ряд поставили?

Я пробежала взглядом по первому ряду хора. Директор был абсолютно прав — всё какие-то пигалицы.

— Девочки в этом возрасте всегда несколько угловаты, — робко попыталась возразить Неонила. — А я отбираю по музыкальным способностям.

— Боже меня сохрани вмешиваться в ваши диезы и бемоли! Но возникает вопрос: что же, во всём нашем городе не нашлось ни одной пионерки, которая сочетала бы в себе всё необходимое? Отчётный концерт на носу, и к Серёжиному предложению стоит прислушаться. Пусть в первом ряду будет стоять хотя бы одна не угловатая девочка и только раскрывать рот. Мы всегда поручаем Клаве Климковой преподносить цветы почётным гостям. И сразу овация. Вы представьте: что, если бы, к примеру, телевизионные дикторы были похожими на вашу Тусю Ищенко? Да я первый выключил бы телевизор. Потому что я не какой-нибудь эстет — мне красивые нравятся.

Я посмотрела на Тусю. Это действительно была умора. Острый носик и тощие косички. Солистка называется. Довод насчёт телевизора показался Неониле убедительным, и она сказала:

— Будь по-вашему. Но как теперь Климкову вызвать?

— Она здесь, — обрадовался Серёжа. — Клава, иди сюда!

Сохраняя достоинство, я вышла из-за кулисы.

— Займи своё место, но только шевели губами, а не пой. Поняла? — распорядилась Неонила.

Девочки в первом ряду расступились, чтобы я заняла своё место. Но мне захотелось встать между Тусей и Серёжей, что я и сделала. Туся посмотрела на меня испуганно. Как-то вся сжалась. Я ей ободряюще улыбнулась.

Неонила ударила по клавишам и пошла эта нудятина: «В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…»

Директор, услышав нас, поморщился.

— Неонила Николаевна! — вмешался он. — А что у вас ещё в репертуаре? Мне кажется, это слегка устарело.

— Прекрасное никогда не стареет! — возмутилась Неонила, и лицо её покрылось пятнами.

Директор, тяжело вздохнув, вышел из зала.

«В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…» — запевали Серёжа и Туся. Я, скосив глаза, смотрела то на Тусю, то на Серёжу и синхронно открывала рот. Ничего трудного в этом нет. Серёжа делал вид, что ему такая допотопная тягомотина ужасно нравится. Даже лицо у него было какое-то вдохновенное. И Туся тоже старалась вовсю. Меня как будто между ними не было. Я вертела головой, шевелила губами, но чувствовала себя «третьей лишней». Наверное этот «мельник» соединил бы их, даже если Серёжка пел бы в Австралии, а Туська на Курильских островах.

Тач-тач, та-ам дари-да-там-там-тачч-тач… — ревели на отчётном концерте динамики, когда на сцене хореографическая группа старшеклассников исполняла ритмический танец под мелодию популярной в те времена песенки про соседа, который днём и ночью за стеной играет на трубе это своё неотвязное «тач-тач».

Длинноволосый руководитель хореографического кружка дёргался за кулисами в такт музыке. Номер имел исключительный успех. Зал был набит всякими шефами, почётными гостями и родителями, среди которых особенно выделялась моя мама, сидевшая рядом с тётей Ритой и дядей Пашей. Дядя Паша всё время смотрел на мою маму, а ревнивая тётя Рита на них обоих.

— Молодец, Володя, — похвалил за кулисами хореографа директор Дворца пионеров.

«В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…» — затянул наш хор. Я прилежно открывала рот, но даже это не помогло. В зале стоял равномерный гул. Потом гул стал усиливаться. Я заметила, что на глазах Неонилы выступили слёзы. Когда мы смолкли, раздались вежливые аплодисменты и занавес закрылся.

Опытный директор тут же закричал:

— Открыть занавес! — и вытолкнул на сцену Неонилу.

Старушке похлопали более сочувственно. Директор сунул мне в руки букет, чтобы я преподнесла его руководительнице хора. Когда я появилась на сцене с цветами в руках, разумеется, началась овация. А я ещё сделала книксен, как я умею. Дядя Паша и тётя Рита старались больше всех. Моя мама не хлопала, а смотрела на них, как я на Серёжкиного брата Шурика.

За кулисами Неонила сказала директору Дворца пионеров:

— Всё! Завтра подаю заявление об уходе. Пора на пенсию, Дмитрий Александрович, ничего не поделаешь.

Всё-таки я отец семейства. У меня два сына, и я отвечаю за их моральный облик. Серёжка спал, когда я обнаружил, что пропал мой барометр. И я сказал Рите:

— У нас в доме пропадают вещи. Где мой барометр?

У меня уже были кое-какие подозрения на этот счёт.

— Знаю, что пропадают. Цветные карандаши, которые ты привёз Серёжке из Болгарии, он подарил Клаве, как и всё остальное. Поговори с ним по-мужски.

— Нет, я поговорю с Клавиной мамой. Меня не пугает Серёжкина доброта. Страшнее, что девчонка может себе позволить принимать такие подарки от балбеса, который учится в третьем классе.

— Не делай глупостей, — испугалась Рита. — Ты нанесёшь детям душевную травму.

— Это на меня похоже? — возмутился я. — Будь уверена, я сделаю всё как надо.

В передней Вера Сергеевна предупредила:

— Вообще-то у меня люди.

— Я на минутку.

— Знакомьтесь, пожалуйста. Это…

— Мы знакомы, — сказал я, увидев, что «люди» не кто иной, как рыжий детина с бородой, которая однажды произвела на меня впечатление. — Я в вашем театре руководил переоборудованием электроцеха.

— Как же, как же! И откровенно заявили мне, художественному руководителю, что терпеть не можете современный театр. Наверное, вы любитель кинематографа?

— Кино разное бывает, — сказал я, уже сидя и выставив заплату на джинсах, потому что главреж был в костюме с иголочки.

— А какие же виды искусства вы предпочитаете?

— Балет, музыку. Там, где слов нет.

— Скульптуру и живопись тоже?

— Если в них нет слов.

— Как это понять?

— Очень просто, — сказал я. — Вот эта балерина, — я показал на одну из скульптур Веры Сергеевны, — прелесть, потому что молчит. Но вся — стремительность, экспрессия! А этот кузнец со средневековой кувалдой мне объясняет: «Смотрите, какой я трудолюбивый, я уже работаю в счёт будущего года». И на него глядеть неохота.

— Понятно, — ответил рыжий детина, — я вот тут уговариваю Веру Сергеевну к нам в театр главным художником.

— Ни за что! — воскликнула Клавина мама.

Главреж усмехнулся:

— Если бы всем ваятелям, Верочка, обитавшим когда-нибудь на нашей планете, удалось оставить после себя хоть один нетленный памятник, живым проходу не было бы. А я тебе предлагаю верный хлеб.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. В последний раз закупочная комиссия приняла у меня всего одну работу. И то два года назад. Но это ещё ничего не значит.

— Скульптурой ты могла бы заниматься для себя. Тебе этого никто не запрещает.

— Я тоже дома все обои фломастером разрисовал, — удалось и мне вставить слово.

— Терпеть не могу самодеятельности! — взвилась Вера Сергеевна. — Если выяснится, что я бездарь, — брошу скульптуру. Навсегда!

— А как вы это выясните? — поинтересовался я. — С помощью закупочной комиссии?

— Хотя бы! — стояла на своём Вера Сергеевна. — Мой девиз: «Всё или ничего!» Я из-за этого с мужем разошлась.

— Он участвовал в самодеятельности или у него был другой девиз? — съязвил я.

— Вы хотели поговорить со мной о Клаве? — холодно спросила меня Вера Сергеевна. — Она спит. Из пушки стреляй — не разбудишь. Так что можете говорить свободно. — И Вера Сергеевна кивнула в сторону дивана, на котором спала Клава.

Прежде всего я увидел свой барометр. Он красовался над диваном. На тумбочке лежала коробка с цветными карандашами, которые я привёз из Болгарии. Пластмассовая матрёшка с музыкой смотрела на меня укоризненно. Я узнал точилку для карандашей с приделанным к ней серебристым «паккардом». И даже восьмикратную лупу, которую недавно никак не мог отыскать.

Клава, спавшая в окружении всех этих сокровищ, показалась мне такой трогательной, что я всем сердцем понял Серёжку. Её мама — немыслимая красавица — смотрела на меня такими же глазами, как у Клавы. Господи, да что там барометр, всё на свете я бы отдал, чтобы иметь право смотреть в эти, чёрт возьми, один раз в жизни встречающиеся глаза!

Я молчал. Ослепительные глаза смотрели на меня.

— Видите ли, — начал я, когда молчать стало уже невозможно, — мне иногда кажется, что мой сын отнимает у Клавы слишком много времени. Сейчас в школе такая нагрузка…

— Да. Я бы ни за что не выдержала, — согласилась Вера Сергеевна. — Но вы не беспокойтесь, Павел Афанасьевич, Клава девочка с характером. Я уверена в ней больше, чем в себе…

На другое утро мы с Ритой стояли у окна. Наш дом многоэтажный, и шелковица, у которой топтался Серёжка, была хорошо видна. Опять не надел пальто, нахал! Я обнял Риту, и мы затаив дыхание ждали, когда к Серёжке подойдёт Клава. Наконец она появилась и протянула Серёже руку. Они пошли, как всегда покачивая сцепленными руками. Начиналась метель, и через секунду две фигурки исчезли в ней.

Рита сказала:

— Бедные дети. Их рабочий день начинается раньше нашего.

Я сейчас очень любил свою жену. Не надо мне никаких других глаз.

— Рит, а может, правда сменим обои и люстру купим нормальную? На кой нам эта самодеятельность?

— Ни за что! — возмутилась Рита. — Мне так нравятся твои рисунки. У нас замечательная люстра. Помнишь, как мы её вешали?

Глава III

Наша шелковица не погибла.

В ту весну, когда мы заканчивали девятый класс, я ждал Клаву под густой кроной, какие бывают только у старых, повидавших виды шелковиц.

Смотрю, вместо Клавы подходит Туся Ищенко. Как ни странно, в шестнадцать лет она расцвела прелестно, неподражаемо, но, к счастью, ей самой пока что это было неизвестно.

Особенно меня возмущала Туськина походка. Не такая, как у Клавы, слегка вызывающая, а эдакая скромная: топ-топ-топ. И туфли всегда каблучок к каблучку. Так и хочется проверить — такая ли уж ты скромница.

— Здравствуй, Лавров, — говорит Туська.

— Здравствуй, Ищенко Туся! — отвечаю я.

— Всё-таки ждёшь Клаву?

— Всё-таки жду. А ты думала, мы можем когда-нибудь поссориться?

— Никто этого не думал. Всем понятно, что показуха. Ушли в подполье?

— Иначе не проживёшь в этом безумном, безумном мире. Учителя заедаются. Клавина мама меня чуть с лестницы не спустила. Горе нам!

— А между прочим, Клава не придёт. Зря ждёшь. У неё ангина. Плюс тридцать восемь и два по Цельсию. Она велела тебе стремглав бежать к ней, пока её мама в театре.

— И давно ты у Клавы на посылках?

— Ты не наблюдательный человек, Лавров. При всех твоих выдающихся способностях. Нас с Клавой объединили общие интересы.

— Какие?

— Любовь к тебе!

— Это, между прочим, я засёк ещё в седьмом классе, — объявил я нахально. — Но Клава, знаешь ли, не такая девочка…

— Беги, а то её мама из театра придёт, — перебила меня Туся. — И больше не води Клаву в кафе «Лира». Там гнездятся вирусы. Швыряй свои миллионы в другом месте…

…Клава лежала под простынёй с кружевами пунцовая, как вишня. Халат у неё тоже был со всякими штучками.

— Тридцать восемь и два? — спросил я.

— Не знаю, сколько сейчас, может, и больше. Надо измерить. Ты не видишь, где градусник?

Я огляделся. В этой комнате многое переменилось. Исчезли все скульптуры Веры Сергеевны. Вместо них повсюду висели дамские халаты, точно такие как на Клаве. Но папин барометр по-прежнему поблёскивал над диваном. Градусник я нашёл на тумбочке среди лекарств.

— Вот он, — я протянул Клаве градусник, но Клава его не взяла.

— Холодный небось… — сказала она поёживаясь и закинула руки за голову.

— Градусники всегда холодные, — сказал я почти шёпотом, потому что Клава как-то странно улыбалась.

— Поставь мне градусник, — сказала она.

— Как? — спросил я.

— Ты что, не знаешь, как градусники ставят?

Я молчал именно потому, что знаю, как это делается.

— Знаю, — ответил я.

— Вот и поставь, — продолжая странно улыбаться, сказала Клава.

Она по-прежнему лежала закинув руки за голову.

Я наклонился над Клавой. Мои глаза сами собой закрылись. Клава хмыкнула. Тогда я открыл глаза и почувствовал, что они у меня стеклянные. А что увидишь стеклянными глазами? Я отвернул какую-то штучку и сунул градусник наугад. Клава, взвизгнув, прижала его рукой. Значит, градусник оказался там, где надо.

— Всё в порядке? — спросил я.

Клава опять посмотрела на меня странно.

— Тебе хочется сейчас меня поцеловать? — спросила она.

— А что? — ответил я вопросом на вопрос.

— Мне интересно, — сказала Клава.

— В общем, да.

— Но у меня ангина. Ты мог бы заразиться.

— У меня гланды вырезали.

— Всё равно — ангина знаешь какие осложнения даёт? Но если не хочешь…

— Как тебе сказать… Это тебя интересует в принципе?

— В принципе.

— В принципе — очень!

— Так бы сразу и сказал!

— А то ты не знала.

— Вообще-то это многим мальчишкам из нашего класса хочется. И из параллельного тоже.

— Откуда тебе известно?

— По глазам вижу. Но ты имеешь на это право больше других. Если не боишься ангины, можешь это сделать. Только скорее, а то сейчас мама придёт. Куртку сними. Ты в ней чёрт знает где мотался, а у меня слабая сопротивляемость организма.

— А если мама войдёт?

— Закрой дверь на задвижку.

Я повесил куртку на спинку стула, побежал в переднюю и уладил дело с задвижкой. Правда, по дороге чуть не сшиб высокую стопку замысловатых абажуров, рядом с которыми валялись ещё не обшитые проволочные каркасы.

— А ты вынь градусник, — предложил я Клаве.

— Он не мешает.

— Мешает, — тянул я время.

— Не мешает, — повторила Клава и отдала мне градусник.

— Клава! — сказал я, задохнувшись.

— Что? — спросила Клава.

— Вот что! — сказал я, подумав, что с этими словами сейчас поцелую Клаву и всё уже будет позади. Но когда я почувствовал её горячие губы (плюс тридцать восемь и два по Цельсию), мне стало ясно, что оторваться от них я не смогу никогда.

Клава начала меня отталкивать:

— Всё! Уже всё, Серёжа. Всё!

Я сел на стул.

— Всё так всё, — сказал я.

— Теперь ты заболеешь ангиной.

— А давай ещё раз, чтобы наверняка!

— Нет.

— Почему?

— Я сказала «нет» — значит, нет!

— Давай я тебе поставлю градусник!

— Ещё чего захотел!

— Клава!

И тут мы услышали, как в передней щёлкнул замок. «Хорошо, что дверь на задвижке», — подумал я и быстро надел куртку. Посмотрев на Клаву, я увидел ужас в её глазах. Она присела на своём диване.

— Лежи, я открою, — сказал я.

— Не смей! — прошептала Клава.

— Почему? — спросил я.

Раздался звонок.

— Надо открыть, и всё, — настаивал я.

— Закрыла дверь на задвижку и спит, — донёсся голос Клавиной мамы с площадки. Очевидно, она объясняла ситуацию кому-то из проходивших соседей. — Теперь хоть из пушек стреляй, не разбудишь.

Вера Сергеевна трезвонила вовсю, а потом начала колошматить ногой в дверь.

Я подошёл к окну.

— Третий этаж, — тусклым голосом сказала Клава.

— Это было уже во всех анекдотах, — попытался сострить я.

— Дура я, дура. Надо было сразу дверь открыть, а теперь поздно… — простонала Клава.

Мне не захотелось ей напоминать, что именно это я и собирался сделать.

— Представляешь, что мама может подумать?

Неожиданно трезвон и стук прекратились.

— Посмотрю в глазок, — предложил я.

— А если она в это время смотрит в него с той стороны?

— Физики не знаешь — полезная наука, — сказал я и пошёл в переднюю.

Насколько глазок позволял увидеть лестничную площадку, она казалась пустой. Я сделал знак Клаве — путь свободен, попробую прорваться!

Осторожно, как вынимают взрыватель из мины, я отодвинул задвижку. За ней последовал замок.

Клавина мама с набитыми до отказа плетёными сумками в руках стояла на один лестничный пролёт ниже и смотрела в окно. Очевидно, услышав какой-то шум, она подняла голову. Деваться мне было некуда. Испариться я не мог и поэтому (сам не знаю, как мне это пришло в голову) потянулся рукой к звонку и нажал на кнопку.

— Клава больна и сейчас спит, — сказала Вера Сергеевна. — Как ты прокрался мимо меня?

— А я с четвёртого этажа. Мне Куницын сказал, что у Клавы ангина, и я решил её навестить, — услышал я свой громкий голос. Наверно, я инстинктивно говорил громко, так, чтобы Клава всё слышала. Потом я взял себя в руки.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я навещу болящую? В виде исключения?

Я начал трезвонить, как только что это делала Клавина мама.

Она поднялась ко мне по лестнице.

— Бесполезно, — сказала Вера Сергеевна усталым голосом.

— А вы ногой пробовали? — поинтересовался я.

Клавина мама кивнула.

И только я собрался применить этот способ, как дверь распахнулась. Я сразу спрятался за спину Веры Сергеевны.

— К тебе гость, — сказала Клавина мама. — Застегни халат. Проходи, Сергей. Только держись подальше от этой девчонки. Она где-то схватила фолликулярную… Зачем ты закрыла дверь на задвижку?

— Ты же сама меня ругаешь, когда я этого не делаю, — зевнув, сказала Клава, шмыгнула на диван и закуталась в простыню.

— Здравствуй, Клава, — сказал я.

— Привет, — как бы нехотя ответила Клава.

— Болеешь?

— Как видишь.

«Здорово играет равнодушие, — подумал я. — Молодец Клавка!»

— Может быть, помочь с экзаменами по старой памяти? Девятый класс всё-таки…

Вера Сергеевна насторожилась.

— Спасибо, не надо, — ответила Клава. — Мне Лаврик поможет.

— Какой ещё Лаврик? — вместо меня спросила Вера Сергеевна.

— Из параллельного, — не задумываясь, ответила Клава. — Ты его не знаешь.

Я-то знал этого Лаврика из параллельного. И подумал: «Играй, но не заигрывайся». Впрочем, о чём беспокоиться? Заурядная личность в очках.

— Видишь, Сергей, чем приходится заниматься, — сказала Вера Сергеевна, выгружая из плетёных сумок куски пёстрой материи и клубки кружев. Приглашали когда-то главным художником театра. Прозевала. Теперь заведую бутафорским цехом и рада. Правда, приходится подрабатывать. Кстати, спроси маму, не нужен ли ей такой халат.

— Спрошу, — пообещал я.

— Но ничего, я ещё своё возьму…

— Мама! — попыталась остановить Веру Сергеевну Клава.

— А что? — Из-за какой-то давней и тайной обиды голос Клавиной мамы зазвучал неожиданно резко. — Мои абажуры знаешь в каких квартирах? Ого-го-го! У зампреда горсовета — два! У всех ведущих артистов театра…

Вера Сергеевна внезапно замолчала. Клава отвернулась к стене.

— Я пойду, — сказал я Клаве. — До встречи в эфире!

— Спокойной ночи, малыши! — ответила Клава не оборачиваясь.

Мне не нравится, что все называют меня Тусей. Когда мы шли с Клавой в горсад на танцы, я её спросила:

— Тебе не кажется, что имя «Туся» звучит инфантильно?

— Кажется. От косичек я тебя избавила. С «Тусей» тоже пора кончать, — ответила Клава.

— А как?

— Откликайся только на Таню. Сможешь?

— Попробую. Он здесь живёт, — я показала на парадное старого дома.

— Между прочим, и «Лаврик» не шедевр, — заметила Клава. — Не знаю, почему это имя выскочило у меня в ту минуту. Может, оттого, что ты его так разрекламировала. На вид он ничего особенного.

Я посмотрела на часы.

— Сейчас он выйдет. Я же тебе не про вид говорила, а про внутреннее содержание. Вообще-то он на танцы в горсад никогда не ходит. Но я намекнула, что у тебя возник интерес, и он согласился.

— Сразу? — спросила Клава.

— Сначала он сказал, что я вру.

— Догадливый. А почему же потом согласился?

— По-моему, ему стало интересно, зачем я это делаю.

Клава так пожала плечами, что я поняла: и она не знает зачем.

Мы думали, что Ларин выйдет из парадного старого дома, а он появился из-за угла соседнего переулка.

— Здравствуй, Туся! — сказал Лаврик, не глядя на Клаву. Он видел её тысячу раз, но теперь, когда я намекнула на то, что у Клавы возник интерес, бедняга не мог смотреть на неё. Как будто бы до сих пор от Клавиного нестерпимого блеска глаза Лаврика охраняло защитное стекло, как у электросварщиков, а теперь это стекло у него неожиданно отняли. Защитным стеклом была недосягаемость.

— Её зовут Татьяна, — изрекла Клава сонным голосом.

У неё было тоже довольно глупое положение. Наверное, так чувствовали себя когда-то невесты на смотринах. Приведут к тебе полузнакомого человека, а ты выкладывайся. Правда, Клава была в лучшем положении ввиду своей полной незаинтересованности в этом очкарике и потому что она слишком хорошо знала себе цену. Клаве хотелось как-нибудь побыстрее ликвидировать последствия моего неосторожного намёка на возникший интерес. И хотя я действовала по её просьбе, она сейчас почти засыпала, чтобы показать своё абсолютное равнодушие.

— А тебя — Клавдия? — спросил Лаврик, по-прежнему глядя на меня. — Тогда я — Лаврентий. Лучше — Лавр.

«Некоторая доля юмора у него всё-таки есть», — подумала я.

— Вы действительно решили вытащить меня на танцы? — продолжал Лавр, глядя на фонарный столб.

— Да, только по дороге прихватим Серёжку, — добавила Клава. — Он ждёт меня у входа в горсад.

По дороге мне очень интересно было наблюдать за Лавриком и Клавой. Ведь это не так просто — идти рядом и не видеть друг друга. Лаврику — из боязни ослепнуть, Клаве — для того, чтобы отнять у него все надежды. Как бы то ни было, но они уже были не безразличны друг другу. У них уже возникли отношения. И это сразу почувствовал Серёжка, когда увидел нашу троицу.

— Туська, твои штучки? — спросил он меня, кивнув на Клаву и Лаврика, которые по-прежнему смотрели в разные стороны. Клава — на звёзды, а Лаврик — на афишу Ростовского театра оперетты, гастролировавшего в нашем городе.

На «Туську» я не откликнулась. Пауза затянулась, и Серёжка совсем пал духом.

— Тусю зовут Татьяна, — сказал Лаврик.

— А тебя — Лаврик, — кривляясь, просюсюкал ничего не понимающий Серёжа, — мальчик из параллельного.

Он думал этим как-нибудь унизить невесть откуда появившегося парня, стоявшего рядом с его Клавой.

— Лучше — Лавр, — чтобы не остаться в долгу, заявил Лаврик нарочитым басом и поправил очки. Потом он протянул Серёже руку. Последовало мужское рукопожатие.

— Хорошо, Лавр. Топай за билетами, — предложил Серёжа, который постепенно приходил в себя. — У меня только два. Очередь — сам видишь. А мы с Клавой пошли.

Очередь к кассе танцплощадки была минут на сорок.

И тут произошло невероятное.

— Ничего, у меня четыре, — сказал Лаврик и вытащил из кармана билеты.

Клава сразу проснулась. Ещё бы, этот мальчик из параллельного проявил такую проницательность, которой могли бы позавидовать Бальзак, Мопассан и даже Трифонов, если бы они учились в нашей школе. Значит, вместо того чтобы топтаться у зеркала в поисках последних решающих штрихов, которые должны были бы сразить наповал двух ожидавших его девиц, Лаврик смотался за билетами. Потому-то он и возник из-за угла соседнего переулка, а не из своего парадного.

Он всё понимал и всех нас видел насквозь.

На Клаву это произвело сильнейшее впечатление, и с этой минуты она так прилипла к Серёже, что он мог бы ошалеть от счастья, если бы не предчувствовал, что в будущих событиях ему достанется роль оселка, на котором Клавка и Лаврик будут точить острия своих копий.

Не знаю как в других городах, но в нашем горсадовская танцплощадка охраняется, как космодром на мысе Кеннеди. Вокруг бродят дружинники с красными повязками и наряды милиции. Возле билетёрш минимум по два милиционера. Посетители медленно продвигаются между железными перилами к входу. Дружинники пристально вглядываются в их лица и по временам кое-кого вытаскивают из очереди. Тогда происходит разговор, знакомый как речетатив из надоевшей оперы:

— А что я сделал, а что я сделал? (Тенор фальцетом.)

— Сам знаешь! (Драматический баритон.)

— Ничего я не знаю. У меня билеты — значит, имею право! (Тенор в среднем регистре.)

— Знаешь! (Баритон на октаву ниже.)

Дальше возможны варианты как в тексте, так и в музыке, в зависимости от конкретных обстоятельств.

— А кто в прошлую субботу посредине площадки спать улёгся?

— Не я, товарищ дружинник, честное слово, не я! (Это во всех вариантах и обязательно фальшиво.)

— Опять в коляску захотел? (В оркестре кода.)

Когда мы на подступах к площадке увидели издали всё это плюс облепивших решётчатый забор безбилетников и тех, кого почему-либо не пустили в освещённый люминисцентными лампами рай, мимо нас прошёл какой-то суперпижон.

В южных городах моды от нагревания расширяются.

— У него вырубоны до лопаток, — сказала Клава про удаляющийся пиджак.

— Вот именно, — прицепился к этому Лаврик, — весь вопрос в том, хотим ли мы себя показать, или у нас естественное желание подвигаться в современных ритмах. Я лично был бы удовлетворён этой скромной аллейкой.

— А комары? — спросила Клава.

— Их на свету больше. Татьяна, давай попробуем.

Мы попробовали, а Клава и Серёжа смотрели.

— Урну не сшибите, — сказал Серёжа мрачно.

Мы метнулись от урны.

— По газонам не ходить, — продолжал издеваться Сергей.

Мы метнулись от газона.

— Попробуем? — предложила Сергею Клава.

Они попробовали и по закону подлости сразу сбили урну. Минуты две мы хохотали. Потом оркестр на танцплощадке заиграл танго, и его нельзя было пропустить.

Превосходная мысль всё-таки блеснула у Лаврика — удовлетвориться этой скромной аллейкой. Две свободно танцующие пары, а не шпроты в банке, как на танцплощадке. Наверно, на нас и со стороны приятно посмотреть — вон уже какие-то тёмные фигуры останавливаются.

— Ты давно дружишь с этой… как её… — начал прикидываться Лаврик.

— Ладно, Лавр… ты после сегодняшнего вечера её имя во сне повторять будешь.

— А может быть, твоё?

— Не стоит.

— Почему?

— Есть причина. Тебе нравится Серёжа? — Я сказала это так, чтобы он понял причину.

— Я испытываю к нему уважение. Неизменный победитель всех математических олимпиад, чемпион школы по шахматам.

— Разве в этом дело?

— Кое о чём свидетельствует.

— Ты ни в каких соревнованиях не участвовал, а с Талем вничью сыграл. Можно, я тебе на судьбу пожалуюсь — очень танго красивое.

— Валяй.

— Мне не надо было тебя сюда звать. Не надо дружить с Клавой. Не надо делать всё, что я делаю и не могу не делать.

— Понятно.

— Ещё бы. Ты догадливый. Четыре билета купил.

— Уравнение без неизвестных, — усмехнулся Лаврик.

Я оглянулась по сторонам. В нашей скромной аллее уже танцевало несколько пар. Танго кончилось, и все захлопали, как на танцплощадке. Мы с Лавриком сели на скамейку, а рядом Клава и Сергей.

Сергей сломал нам по ветке, и мы с Клавой хлестали себя по ногам — очень лютовали комары.

Как Клава старалась показать, что Серёжка для неё всё на свете! То и дело заботливо хлопала его по лбу, по щекам и громко смеялась. А он мрачно молчал. Бедный Серёжка!

Вдруг заиграли что-то быстрое, и мы увидели, что наша аллейка превратилась в танцплощадку.

— Здорово кто-то придумал, — сказал один из танцующих. — Здесь в сто раз лучше, чем там.

— Человечество не так консервативно, как это иногда кажется, — молвил Лавр.

— Но кто-то первый должен указать путь, — сказала я.

К Клаве начали подходить мальчики:

— Разрешите?

— Простите, я устала.

— Разрешите?

— Спасибо, я не танцую.

Наконец-то и ко мне кто-то подошёл. Не разглядел в темноте, кого приглашает.

— Пошли! — сказал он.

Оказалось, просто выпивший.

— Она устала, — ответил за меня Лаврик.

А я рискнула. Пусть втроём помучаются.

— С удовольствием, — сказала я и встала; парень нетвёрдой походкой поплёлся за мной.

Туська ушла, и мы остались втроём: я, Клава и этот Лавр.

Клава убила у меня на щеке очередного комара и засмеялась. Я обернулся к Лавру. Он неотрывно смотрел на Туську, как рыболов на поплавок, в любую секунду готовый выдернуть леску, как только поплавок начнёт дёргаться или тонуть.

— Ты что за неё так боишься? — спросил я. — Туська…

— Татьяна, — поправил меня Лавр.

— В общем, за неё не надо бояться, она, если что…

— Терпеть не могу пьяных, — опять перебил меня Лавр.

— Смотря каких, — неожиданно высказалась Клава с такими модуляциями в голосе, что можно было подумать, будто у неё абсолютный слух.

— Ты так думаешь? — не оборачиваясь, спросил этот рыбак.

— Я думаю как Серёжа, — кротко промяукала Клава.

На самом деле на моё мнение ей было уже наплевать.

Всё для Лаврика. Поэтому я сказал:

— У меня на этот счёт нет определённого мнения.

— Напрасно, — твёрдо сказал Лавр. — В нашем немолодом возрасте уже Пора иметь свои взгляды и вкусы.

Мы шли домой так: впереди я с Клавой, а сзади нас — Лавр с Таней. Клава взяла меня под руку, что она делала очень редко, только когда зимой было скользко, или летом, когда жали туфли.

— У тебя туфли жмут? — спросил я Клаву.

— Нет, а что?

— Удостоился, — и я слегка прижал её руку.

Она потянулась к моему уху и я услышал:

— Ты очень глупый.

Это тоже она сделала для того, кто шёл сзади.

Когда на перекрёстке Тане с Лавриком надо было сворачивать, мы остановились и помахали им руками.

Остальную дорогу между мной и Клавой дистанция была примерно с метр. Я пытался её сократить, но дистанция почему-то не сокращалась. Причём очень трудно было понять, как это Клаве удаётся. Она маневрировала так искусно, что невозможно было даже заподозрить умысел.

Возле парадного я попытался Клаву поцеловать. Девятый класс всё-таки. И кое-что между нами уже было. Но она отшатнулась.

— Почему? — спросил я.

— У меня нет ангины, — ответила Клава, и я услышал, как стучат её каблуки по ступенькам лестницы.

В этот вечер я пришёл домой раньше обычного; во-первых, потому, что Лаврику детское время показалось не детским, а во-вторых, потому что прощание с Клавой было короче, чем всегда.

Мама сидела в халате с кружевными штучками, сшитом для неё Верой Сергеевной, и смотрела телевизор. На голубом экране шла пальба из автоматов, взрывались роскошные автомобили и люди в модных костюмах гибли как мухи. Отец под настольной лампой с замысловатым абажуром из той стопки, которую я недавно чуть не сшиб в Клавиной комнате, пытался в альбоме для рисования запечатлеть мамины черты в момент наивысшего духовного подъёма.

Конечно, обои в нашей квартире уже менялись не раз, и теперь папины картины висели в аккуратно застеклённых рамках. Никаких ковбоев и голых красавиц. В основном пейзажи и мама во всех ракурсах. На одной из картин была изображена покрытая снегом шелковица и две фигурки мальчика и девочки, которые, взявшись за руки, уходили куда-то в непроницаемую мглу метели.

Я посмотрел на эту картину и чуть не разревелся.

— Рановато изволили, — сказал папа. — Что-нибудь случилось?

— Всё в полном порядке, — ответил я.

— А я уже было обрадовался, — сказал папа, не отрываясь от альбома.

— Чему?

— Подумал: наконец-то у тебя хоть что-то не в полном порядке. Ритуля, одну минуточку, не дёргайся. И чуточку подними подбородочек, — попросил маму папа, который давно уже перестал быть грубияном-студентом.

— Отстань ты со своим подбородком! Я смотрю телевизор. Может, это меня успокоит.

Как раз в это время на голубом экране какой-то тип вылез из окна на двадцатом этаже и ступил ногой на узенький карниз. Мама всё-таки подняла подбородок, и ей пришлось наблюдать за успокаивающей сценой слегка скосив глаза.

Я прошёл в нашу с Шуриком комнату.

— С Клавкой поссорился? — с ходу спросил меня Шурик.

— Нет.

— Врёшь. — Он помолчал немного, а потом изрёк: — Я бы на твоём месте её давно бросил.

Для первоклассника это было слишком.

— Что ты в этом понимаешь! — взвился я. — Когда её нет рядом, вот сейчас, например, я же не существую.

— А что ты делаешь? — спросил Шурик.

— Жду, когда я её увижу. Я только тогда и живу, когда она рядом. При ней. Возле неё. Хотя бы издалека её видеть и слышать. И чтобы она меня видела и слышала. Только в этом для меня смысл жизни. Ты этого не можешь понять! Без Клавы мне ничего не интересно. Если мне Нобелевскую премию будут давать, а Клавы при этом нет — всё! Отпадает!

— Скажешь: «Позовите Клаву»?

— Скажу.

— Силён! — сказал Шурик. — А из-за чего поссорились?

— Мы не поссорились. Просто появился какой-то Лаврик из параллельного.

— Это который с Талем ничью сделал?

— Далась вам эта ничья! Смотрите — как все про неё помнят! А вот это, вот это всё, — я начал тыкать пальцем в свои кубки, в свои грамоты и дипломы, — за так дают?

— Кубок — это кубок, а Таль — это Таль, — ответил Шурик. — Это из ряда вон выходящее.

Я разозлился:

— Будет вам из ряда вон! Клава упадёт!

— Не упадёт! — сказал Шурик.

— Поспорим? — предложил я.

— Не надо, — сказал Шурик. — А то ты сейчас заплачешь. Тебе без Клавки и торт не хочется? Я оставил.

— Какой?

— Шоколадный.

— Давай! — согласился я нехотя, а потом, когда жевал этот торт, дошёл до того, что спросил своего младшего брата-первоклассника, из за которого давился когда-то манной кашей: — Как ты думаешь, у меня есть свои вкусы и взгляды?

На чердаке Дворца пионеров было полутемно. Когда все члены «Клуба старшеклассников» с граблями, лопатами и мётлами шли к железной лесенке, чтобы выбраться на плоскую крышу, которую директор поручил нам привести в порядок, Серёжа начал канючить:

— Клава, а помнишь, как мы в пятом классе…

— Опять? Мне надоели твои «а помнишь»! Сколько можно?!

Чердак был забит всяким хламом. Поломанные параллельные брусья, спортивные маты с отодранными заплатами. Особенно грустно смотреть на старые транспаранты: «С новым годом!», «Да здравствует пионерское лето!» или, например, на огромный макет кукурузы с надписью «Чудесница». У меня и так было неважное настроение, а тут совсем испортилось.

— Да ты посмотри, что я нашёл! — сказал Сергей. — Это же твои крылья! Ты изображала бабочку-капустницу, помнишь? У нас была инсценировка про борьбу с сельхозвредителями — новая руководительница хора сочинила. Я там ещё пел: «А я старый сорняк, от меня скот дохнет всяк». А ты…

Я посмотрела — действительно мои крылья. Мама мне их здорово соорудила.

— Ну и что? — спросила я.

— Красиво, — сказал Сергей.

— Вообще чтобы я больше не слышала «А ты помнишь?». — Я зашвырнула свои крылья куда подальше. — Меня тошнит от этих слов. Понял?

— А ты не говори «опять», — ответил Сергей. — Меня как раз от этого слова в дрожь бросает.

Вот так мы с ним тогда поговорили.

На плоской крыше под ярким солнцем у меня настроение немного исправилось, и я включилась в работу. Мы с Туськой, то есть с Таней, сгребали прошлогодние и позапрошлогодние листья в кучи, а мальчишки подходили с носилками и куда-то эти листья уволакивали. Гул голосов, смех, визг — всё, как полагается в таких случаях. И вдруг — тишина. Смотрю на Таню. Она бледная как мел, и глаза в одну точку. Обернулась, и у самой душа в пятки ушла. Плоская крыша огорожена перилами из чугунных труб. И вот на одной из них Серёжа жмёт стойку. А Дворец пионеров четырёхэтажный. Все молчат, подойти боятся, как к лунатику. На фоне синего неба он ничего выглядел. Вообще-то на турнике для Серёжи это пустяк. Полная гарантия. Но тут — четвёртый этаж. Вижу, ноги пошли в сторону. Это значит, он хочет на одной руке остаться. А рука дрожит. На турнике у него такого не бывает. Но ноги чётко вместе. И тут откуда ни возьмись Лаврик. Схватил Серёжу за пояс и швырнул на позапрошлогодние листья. Сразу — гвалт. Серёжка поднимается. А Лаврик — бац ему грязной рукой по щеке! Наверно, из-за нервного напряжения. Для него всё это тоже небось непросто было.

Тишина.

— Что это ты, Лавр? — спрашивает Серёжка. — Щёку, между прочим, не вытер.

— Подстраховал, — отвечает Лаврик спокойным голосом. — На всякий случай.

— А к лицу грязными руками притрагиваться негигиенично. У тебя папа доктор, должен знать.

— Я папу пожалел. У него и так забот много. Представляешь, как обидно время тратить на тех, кто сам себя гробит.

— Ладно. Я всё-таки отниму у твоего папы полчасика. Девочки, подержите часы.

Мгновенно все девчонки, кроме Туси и меня, протянули руки.

Серёжка посмотрел на меня, усмехнулся и отдал свои часы первой попавшейся.

Лаврик снял очки.

Ни одна руки не протянула. Тогда я сделала благородный жест. Мне ведь на всех наплевать.

Но Лаврик мне очки не отдал, а положил их аккуратненько на кирпич. Я так и осталась с протянутой рукой как дура.

«Ну, я тебе припомню», — подумала я.

Серёжка принял боксёрскую стойку.

— Учти, — говорит Лаврик, — я с тобой драться не буду, — и стоит руки по швам.

— Смажу раз — никуда не денешься, — отвечает Сергей и уже начинает скакать вокруг Лаврика; тот не шелохнётся.

Сергей видит такое дело и эдак небрежно выдаёт прямой в челюсть. С поворотом корпуса.

Но не тут-то было. Неуловимый «нырок» — и челюсть Лаврика на сантиметр от Серёжкиного кулака.

Все засмеялись.

Вторая атака — тот же результат.

Опять смех.

— Ты почему со мной драться не хочешь? — спрашивает Сергей, чтобы не так смешно было: мол, если бы драка, может, я бы уже и попал куда надо.

Лаврик говорит:

— Потому что ты мне нравишься. Я тебя уважаю.

Серёжка опять вокруг Лаврика заскакал.

— Поэтому и ходишь в «Клуб старшеклассников»? Раньше я что-то тебя во Дворце не видел ни разу.

— Поэтому и хожу.

— Сейчас ты меня ещё больше зауважаешь, — сказал Сергей, сделал финт левой, а когда хотел ударить правой, наткнулся на кулак Лаврика и схватился за скулу.

— Прости, Серёжа, я нечаянно, — сказал Лаврик. — Рефлекс.

Серёжа сплюнул кровью и только хотел ещё раз броситься на Лаврика, как раздался голос директора Дворца пионеров:

— Что тут у вас происходит?

Заминка произошла небольшая. Мы ко всяким неожиданностям привыкли, а на такой случай проверенный способ есть.

— Лавров новые приёмы показывает! — зашумели девочки. — Давай, Серёжа, продемонстрируй Дмитрию Александровичу. — И у всех глаза ясные. Сколько ни вглядывайтесь, товарищ директор, ничего в них, кроме святой невинности, не найдёте!

Дмитрий Александрович долго вглядывался. А Серёжка за их спинами ещё раз плюнул кровью.

В комнате «Клуба старшеклассников», кроме макета бригантины, радиолы и портрета Маяковского, есть рояль.

Наша великолепная четвёрка (так нас теперь стали величать) задержалась после уборки крыши возле этого рояля. Казалось бы, разбежаться надо куда глаза глядят, но нет, что-то тянет друг к другу, требуется выяснить отношения. Я сижу клавиши перебираю, Клава смотрит на меня, облокотившись на крышку рояля, а Лаврик и Сергей у окна.

— Открой рот! — говорит Лаврик Сергею.

— Зачем? Я уже отплевался.

— Посмотрю, что там у тебя.

— Всё цело.

— Тебе трудно рот открыть?

— Пожалуйста. А-а! Нравится?

— Значит, это ты моей кровью плевался, — говорит Лаврик и показывает окровавленный кулак. — Надо рот закрытым держать. — И начал кулак заматывать платком.

— Лавр, ты почему на крыше мне очки не отдал? — спрашивает Клава, не оборачиваясь.

— Потому что ты друга предаёшь. — Это он как бы между прочим. Платком занят.

— Когда?

— Всю дорогу.

— А если он мне надоел?

Я даже клавиши перебирать перестала.

— А это, — говорит Лаврик, — называется подлостью.

— Я должна благородно скрывать? — спрашивает Клава.

— Слушай, Лавр! — начал вскипать Серёжка. — Ты Клаву не знаешь, а у нас свои счёты. Лучше не лезь, потому что опять получится глупость. Она такая стала после того, как познакомилась с тобой. Вот в чём дело.

— Вы оба для меня — пустое место, — говорит Клава.

— А нас уже стали называть «великолепной четвёркой», — мечтательно почти пропела я.

— Клава, насколько мне известно, женское имя, — говорит Лавр. — Так вот тебе его по ошибке дали.

— А кто же я по-твоему? — удивилась Клава.

— Серёжка из-за тебя на крыше дурака валял. Ты не слепая и всё понимала. Так? И если бы у тебя было женское начало…

— Я его об этом не просила, — перебила Лаврика Клава. — И вообще он мне всю жизнь подарки делал, а они мне оказались до лампочки.

— Лавр, перестань, я тебя прошу, — взмолился Сергей.

— Ладно. Разбирайтесь сами. Тоже мне Кармен нашлась!

Я тихонько, одним пальцем, куплеты тореадора выстукиваю, так, для смеха.

— Вот именно, — говорит Лавр, — «смелее в бой, чёрный глазок, и ждёт тебя любовь». Устарело.

— До чего же мне скучно с вами, — заявила Клава. — Скучные вы люди. Все! И наш «Клуб старшеклассников» под названием «Бригантина», и наша школа, и весь наш город, и…

— Весь мир, — добавил Лавр.

— Если хочешь, да… Таня, перестань барабанить, всё равно у меня слуха нет. Я не оценю.

— Ты же всю жизнь в хоре пела! — удивился Лавр.

— Я там рот открывала. По Серёжкиной милости. Он мне такой подарок сделал.

— Совсем-совсем нет слуха? — с какой-то внезапной жалостью спросил Клаву Лавр.

— Мама говорит, что у меня внутренний, но, по-моему, так не бывает.

— Иногда встречается, — ответил Лаврик. — Отсутствие координации между слухом и голосом. Таня, дай ей «ля» первой октавы. А ты, Клава, Отвернись от рояля.

Я нажала на клавишу и пальцами ограничила первую октаву. Это элементарно.

Клава мгновенно нашла «ля».

— Правильно! — обрадовался Лавр. — А теперь попробуем интервалы. Возьми-ка, Танечка, терцию.

Я взяла терцию.

Клава нашла её без всякого труда.

— Слушай, Таня, а может, она и септ-аккорд найдёт? Дай-ка я.

Лавр сел за рояль и взял септ-аккорд. Клава стояла спиной к роялю с закрытыми глазами. Она очень волновалась. А Серёжка так и остался у окна. О чём он тогда думал?

Клава нашла этот септ со второй попытки.

— У тебя абсолютный слух! — торжественно объявил Лавр. Он встал, и я снова стала перебирать клавиши.

Клава сразу погасла.

— Ну и что я с ним буду делать? Шубу сошью? Мне всё равно одна дорога: в манекенщицы или в стюардессы. В Большой театр не примут.

— Но человек без слуха, это… ну как тебе сказать… — Лаврик так разволновался, что даже слов не находил. — Ну, как если бы у тебя, например, не было чувства юмора.

— А я и в клоуны не собираюсь! — ответила Клава.

С Лавриком что-то случилось. Он горячился не в меру, и это было на него непохоже.

— Ты глупая девчонка. Во-первых, стюардесса с музыкальным слухом лучше, чем без. А во-вторых, среди людей, работающих в сфере обслуживания — официантов, лифтёров, швейцаров и т. д., — учёные однажды с помощью тестов обнаружили десяток-другой человек, обладавших исключительными математическими способностями. С ними стали заниматься по ускоренной программе, и теперь эти люди доктора наук, бакалавры и прочее.

— Со мной этого не произойдёт! — ответила Клава. — Говорят, что где-то производились опыты обучения во сне. Только на это я могла бы согласиться. Чтобы вечером заснуть, а утром проснуться с высшим образованием. Так что спокойной ночи, малыши.

И она пошла к двери.

— Подожди, Клава! — остановил её Сергей.

«Начинается!» — подумала я и заиграла «Спят усталые игрушки».

— Ты помнишь, как в седьмом классе…

— Опять! — заорала Клава.

— Я хотел сказать…

— Я ещё с детского сада знаю всё, что ты можешь мне сказать. Всё! Всё! Всё!

— Не знаешь, — сказал Сергей.

— Знаю! — крикнула Клава.

— Если ты сейчас уйдёшь… вот так… ты меня больше никогда не увидишь.

— Нам пора, — сказал мне Лавр. — Теперь, кажется, мы здесь абсолютно лишние.

— Нет, — оборвал его Серёжа, — потому что и вы меня тоже не увидите. Никто, никогда меня больше не увидит.

Мне стало страшно. А Клава усмехнулась.

— Серёженька, мальчик, — сказала она, — если бы ты был способен на такой поступок, я пошла бы за тобой на край света. Но завтра утром ты придёшь в школу точно по звонку.

— «Завтра» для меня не будет, — сказал Сергей.

— Замолчите вы, идиоты! — не выдержал Лавр.

— Посмотрим, — сказала Клава. — Танька, вы с Лавриком свидетели. А я предупрежу остальных друзей и близких. До встречи в эфире!

И Клава ушла.

Положение у меня было аховое. Кончать все счёты с жизнью мне тогда ещё не хотелось, а я сгоряча дал слово при свидетелях, и теперь другого выхода не существовало.

Свидетели — Лаврик и Таня — бежали за мной по улице и уговаривали не лишать себя жизни, потому что она самое дорогое, что есть у человека.

Это я и без них знал.

Я им говорю:

— Ребята, отстаньте. Так мне и надо, потому что я ничтожество.

— Ты незаурядная личность, — ответил Лавр. — Сумей отнестись к Клаве как к несчастному случаю в твоей, в общем-то, счастливой судьбе.

— Не могу, — сказал я.

— И напрасно, — продолжал Лавр. — Человек должен быть выше случая. Этот Великий Слепой, как известно, иногда возносит бездарей, а гений, по его милости, может умереть под забором.

— Серёжа, скажи откровенно, о чём ты сейчас думаешь? — робко попросила сердобольная Таня. — Не уходи в себя.

У меня было странное состояние. Кроме всего прочего, я ещё повторял в уме обрывки каких-то фраз, невесть откуда бравшихся.

— «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно», — брякнул я. — Мне уже стало легче, Таня! Так что отстаньте, ребятки…

А сам побежал, зная куда.

Таня и Лаврик тоже побежали. В городском саду мы промчались мимо аллейки, которую недавно наша «великолепная четвёрка» превратила в танцплощадку. Здесь висела табличка с надписью: «Танцевать в аллеях запрещается. За нарушение — штраф три рубля». Я не остановился. Меня интересовало другое. Осталась позади настоящая танцплощадка, пустовавшая в это время дня, теннисные корты, аттракционы. Парк начал редеть. Потом передо мной открылся пустырь. Лаврик понял, в чём дело, и оказался у обрыва, под которым текла мутная Кубань, раньше меня.

Мы молча стояли друг против друга. Подбежала запыхавшаяся Таня.

— Вот что, Серёжа, — серьёзно сказал Лаврик, — с бедой надо переспать ночь. Ты придёшь сюда завтра, и никто тебе не будет мешать.

Заметив, что один из выступов обрыва очерчивает тонкая трещина в мокрой глине, я перешагнул через неё и оказался на выступе. Ничего особенного не произошло. Лаврик, очевидно, трещины не заметил.

Ногой я сбросил с обрыва комок глины и не скоро услышал всплеск воды.

— А что изменится завтра? — спросил я у Лаврика.

Преодолевая отвращение к тому, что делаю, я обшаривала ящики стола своего старшего сына. Перелистала тетради, учебники, книги. Открыла шкаф и полезла в карманы его выходного костюма.

Когда вошёл Павлик и понял, чем я занимаюсь, мне стыдно было поднять на него глаза.

— Зачем это, Рита?

— Я боюсь за Серёжку.

— И что ты выяснила?

— В тетрадках по-прежнему только пятёрки.

— Привычка, — сказал Павлик.

— Но я чувствую — с ним что-то происходит. Ты о чём-нибудь догадываешься?

— Клава Климкова.

— Я всегда знала, что мы ещё наплачемся из-за этой девчонки!

— А что ещё ты знала?

— Многое, Павлик. Что одно время ты меня совсем разлюбил, а потом вдруг ни с того ни с сего стал такой внимательный, такой ласковый, как никогда в жизни. Я всё время боюсь, что это неспроста и скоро кончится. Хожу как царица, мне все завидуют, а в душе страх — может, самозванка?

— Ходи царицей, Рита! Коронованной! А ну покажи, как это у тебя получается.

— При тебе не могу. Это я на работе так. Со знакомыми, когда тебя нет.

— Но ты иногда мне уже царственно говоришь «отстань».

— Это я… пробую…

— Валяй дальше, Рита. Пробуй. Вот я твой знакомый… «Здравствуйте, Маргарита Петровна, вы сегодня очень хорошо выглядите».

В конце концов Павлик должен знать, какое впечатление я произвожу на других. Ладно, думаю, посмотри. И прошлась своей институтской походкой, которую совсем позабыла, с тех пор как Серёжка родился. А недавно почему-то вспомнила.

Павлик остолбенел.

— Рита, — кричит, — ты так на втором курсе ходила!

А я через плечо:

— Не выношу дежурных комплиментов.

— Вы во что играете? — вдруг раздался голос Шурика.

Он, оказывается, уже давно в дверях стоял. Ну, да ему не привыкать! Он за свою жизнь в нашем доме видел разные игры.

Шурик заметил кавардак в комнате и, не дожидаясь ответа, опять спросил:

— Серёжке шмон устроили? Да разве так ищут! — Взял со стола какой-то толщенный фломастер и вытащил из него туго скрученный листок бумаги. Развернул и показывает. А листок весь испещрён разноцветными надписями — синими, красными, зелёными и чёрными. Одна на другую не похожа. Та мельче, та крупнее. Там буквы с одним наклоном, тут с другим. А фраза повторяется одна и та же: «В моей смерти прошу винить Клаву К.».

— Тренировался, значит, — говорит Павлик. — Очень на него похоже.

— Какой ужас! — не выдержала я. — А ты спокоен. Сегодня же поговори с ним но-мужски. Если ещё не поздно.

— Ни в коем случае. Разве что он сам начнёт. Надо вырвать его из привычной обстановки. Сразу после экзаменов берём отпуск, Шурика в охапку — и все вместе к морю. Оно прекрасно зализывает раны.

— Но эти страшные слова, Павлик?

Я чуть не плакала, а он не очень волновался. Сказал, будто отрезал:

— По-настоящему страшные пишут один раз или совсем не пишут.

…— Таня, — сказал Лаврик, — я ухожу. С тобой Серёжка глупостей не наделает. Твоя задача — вселить в него уверенность в себе, и у тебя это получится лучше.

Мы втроём сидели в кафе «Лира» в городском саду.

— А есть у вас что-нибудь покрепче? — спросил Сергей проходившую мимо официантку. На нашем столике стояли бокалы с молочным коктейлем.

— У нас кафе, а не забегаловка, — ответила официантка, — только коньяк.

— Дайте… сто грамм!

Официантка внимательно посмотрела на нас. Лаврик и Сергей — рослые ребята. Оба в куртках, в которых чистили крышу. На школьников не похожи, скорее молодое пополнение рабочего класса, обмывающее первую получку. Я тоже на вид не девочка. Тем более в джинсах. Официантка кивнула и ушла.

— А ты пил когда-нибудь коньяк? — спросил Сергея Лаврик.

— Лизнул один раз, — признался Сергей.

— Ладно, возьми боржом и какой-нибудь бутерброд, чтобы в нём было масло. — И он положил на столик пятёрку.

— Обойдёмся, доктор, — сказал Серёжа.

— У меня тоже есть, — я заглянула в сумку.

— Не спивайтесь, — посоветовал Лаврик, не обратив внимания на наши слова. И ушёл не прощаясь.

— Ну, давай вселяй уверенность, — попросил меня Сергей.

— А как?

— Скажи что-нибудь о моих выдающихся личных качествах.

— Серёжа, мне сегодня всю ночь не спать, — пожаловалась я.

— Это почему же?

— У меня мама в больнице. Сиделок не хватает, вот я и дежурю через день.

Серёжка как будто очнулся после жутковато-сладкого фантастического сна, когда спишь и знаешь, что это сон.

— А папа?

— У меня папы нет.

— А ещё кто-нибудь?

— Сестрёнка. Ей три года, она у бабушки.

— Значит, ты сейчас одна живёшь?

— Одна.

— Давно?

— С полгода.

Тут принесли коньяк. Про масло и боржом Серёжка не вспомнил. А зря.

— Мне не наливай, — попросила я. Он налил себе все сто граммов.

— Клопами пахнет! — сказал Серёжа с опаской.

— А ты только лизни.

— Нет, я выпью… потом. Слушай, а почему я ничего об этом не знал? Ты всегда такая весёлая…

— Ты не спрашивал. Потом, в школе я об этом специально забываю. Ведь никому в сущности нет дела.

— Я выпью?

— Половину.

— А Клава знала?

— Она тоже не спрашивала.

— А кто знал?

— Лаврик. Он через отца устроил мне дежурство. Такие глаза я у Серёжки видела впервые в жизни.

Поэтому и сказала то, о чём никогда не забываю:

— Моя мама умрёт, Серёжа… Серёжа помолчал, а потом спросил:

— Я выпью?

— Половину.

— Слушай, Танька, как же это мы умудряемся так жить?

— А как? Нормально.

Серёжка взял да и опрокинул всю рюмку. Он задохнулся с непривычки. Но ничего, оклемался. Я ему дала хлебнуть из своего бокала молочного коктейля.

— Пойдём отсюда, — сказал он.

— Хорошо. Я тебя провожу. Только по-быстрому. Мне нельзя опаздывать.

— Нет, я́ тебя провожу, — сказал Сергей.

— А сможешь?

— Не говори глупостей.

По улице Сергей шёл как будто ни в одном глазу. Только говорил громко, а я больше помалкивала.

— Клавка небось сейчас хихикает…

— А может быть, плачет?

— Нет. И ты меня не утешай. Ты… знаешь, кто ты? Ты лучше нас всех. Такие раз в сто лет рождаются. Ведь ты же красавица, если приглядеться. У меня выхода нет, понимаешь? А то бы я… Зачем я этот коньяк пил? Слушай, Таня, мы все тебе в подмётки не годимся. Хочешь вселить в меня уверенность? Имеешь возможность!.. Это что, уже больница? Смотри, пять машин «Скорой помощи» наготове. Как будто все жители города каждую минуту загнуться могут. А почему ты думаешь, что твоя мама умрёт?

— Я знаю.

— Танька!

— Спокойно, Серёжа. Уже полгода я это знаю.

— Вот что, Таня. Хочешь, чтобы я сейчас пошёл домой и лёг спать?

— Хочу.

— Тогда поцелуй меня.

— Зачем?

— Мне надо.

— Пожалуйста, — сказала я и чмокнула Серёжку в щёку.

— Это не то, — сказал Сергей.

— Конечно, не то, — согласилась я.

— Но тебе не было противно? — спросил Серёжа.

— Нет, — ответила я, — нормально. А теперь сделай то, что обещал.

— Я сделаю. Но это только до утра. А завтра…

— Посмотрим, что будет завтра.

Я уже знала: до завтра с ним ничего не случится.

Когда я пришёл домой, отец не спал — видно, дожидался меня. Он сразу понял, что я делал в кафе «Лира».

— Герой, — сказал папа. — С радости или с горя?

— Какая разница?

— С горя чаще спиваются.

— Шутишь?

— Нет.

— Если бы ты знал…

— Я догадываюсь.

— Что мне делать? — спросил, я.

Отец подумал немного, а потом, как само собой разумеющееся, только что плечами не пожал:

— Страдать.

Это меня возмутило. Я понимаю — у Тани мама умирает, а тут все живы, здоровы. С какой стати?

— А я не умею!

Мне хотелось сказать это вызывающе, а получилось жалко.

— Чему же вас в школе учат? — ни к селу ни к городу спрашивает отец, как будто это имеет какое-то отношение.

— Ты что, издеваешься? — спрашиваю я.

А он:

— Анну Каренину проходили? Гамлета? Пушкина, а? Лермонтова? Чему они тебя научили?

Тут я понял, что он не издевается, а, наоборот, разозлился очень.

— Страдать он, видите ли, не умеет!

И вдруг отец продекламировал, у него это хорошо получается:

Не бывает любви несчастной.
Может быть она
Горькой,
Трудной,
Безответной
И безрассудной,
Может быть —
Смертельно опасной,
Но несчастной
Любовь
Не бывает,
Даже если она
Убивает.
Тот, кто этого не усвоит,
И несчастной любви не стоит!..

— Чьи это стихи?

— Одного хорошего поэта. Понял? Или ты будешь канючить, как в пошлых романсах: «Саша, ты помнишь наши встречи?», «Помнишь весенней порой»!..

— Папа! — закричал я. Ведь он этим «помнишь» попал в самую точку.

— Иди спать, — сказал отец.

Я хлопнул дверью.

Шурик тоже не спал. В комнате был такой идеальный порядок, что в другое время это бы меня насторожило. Но сейчас я ни о чём не догадался. Грохнулся не раздеваясь на кровать.

— У тебя шмон был, — доложил Шурик. — Я их сам на фломастер навёл.

— А тебе про него откуда известно?

— За кого ты меня принимаешь? — обиделся Шурик. — Я навёл, чтобы ты дурака не валял… Клавка знает?

— В том-то и дело. Мне теперь в школе показаться нельзя. Она завтра организует такую встречу… «Вот, смотрите, явилось привидение!»

— Папа не зря говорит: сначала сделай, а потом хвастай, — сказал Шурик.

Я и Таня ждали Серёжку у его парадного.

— Лаврик, — сказала Таня, — а может быть, Клава передумала? Может, она ничего никому не скажет и всё обойдётся?

— Может быть. Она, в сущности, не злая девчонка. Мечется, не знает, что с собой делать.

Мне очень хотелось, чтобы всё было именно так.

Серёжка вышел, увидел нас и как-то нелепо поднял портфель. То ли, чтобы нас не видеть, то ли, чтобы мы в его лицо посмотреть не могли.

— Уходите, — буркнул он в портфель.

— Спроси, как чувствовала себя ночью моя мама, — сказала Таня.

Серёжа опустил портфель.

— Как?

— Плохо. Я два раза вспрыскивала морфий.

— Пошли, — сказал я.

И Серёжа пошёл с нами.

У ворот школы стояла Клава со своими подружками. Увидев, что Серёжа не один, эта компания сначала растерялась. А потом они нестройно затянули траурный марш Шопена. Но мы шли как ни в чём не бывало. У Серёжки дрожали губы, но он сжимал челюсти так, что видно было, как желваки ходят. Мы с Таней делали вид, будто о чём-то непринуждённо разговариваем. Хор постепенно совсем разбрёлся: кто в лес, кто по дрова.

Когда мы поравнялись с Клавиной компанией, я думал, что Серёжка скиснет, но он поднял голову, и, как ни странно, я увидел улыбку на его дрожащих губах.

Мы вошли в школьные ворота, а Клавина компания молча смотрела нам вслед.

Глава IV

Море действительно зализывает раны. Я была счастлива в то лето. Мы с Павликом не уставали смотреть, как наши сыновья то просто барахтались в воде, то ныряли а у меня замирало сердце — когда вынырнут?

А то начинали неравные соревнования, в которых, конечно, неизменно побеждал Сергей, если специально не поддавался (Шурика поддавки приводили в бешенство).

Два загорелых ловких тела, два Маугли. Серёжины длинные волосы, когда он плыл под водой, были похожи на водоросли. Взмах руками — тело стремительно рвётся вперёд, волосы прилипли к голове, а потом замедление, и некоторое время они свободно шевелятся до нового взмаха. А костры под огромными звёздами возле двух разноцветных палаток! Наши Маугли пекли картошку в дополнение к трёхразовому питанию из столовой турбазы, куда мы взяли только курсовки, чтобы жить на свободе. А Серёжкины прыжки с двадцатиметровой вышки! Народ сбегался смотреть. Какие девчонки восторженно ахали! Сергей был сдержан и снисходителен.

А моя царская корона от всего этого сверкала так ослепительно, что Павлик начинал подшучивать. Но у меня уже страх пропал навсегда. Павлик теперь мой! Никуда не денется!

— Я убеждён, Риточка, что исполнение желаний, — сказал он мне однажды, когда наши Маугли заснули, — приносит счастье в зависимости от того, какие это были желания. Сейчас я абсолютно счастлив!

Он ворошил палкой светящиеся угольки затухающего костра.

— Желания помельче — счастье возможнее? Это ты хочешь сказать?

— Нет. На кой мне, например, три «мерседеса-бенц», одна вилла в Ницце, другая в Калифорнии!

— До того как мы купим тебе новый костюм, — сказала я, — и не мечтай о вилле в Ницце. Только со следующей получки.

— Я говорю о черновиках истории. Набело она, вероятно, создаст человека, которому покажется смешным любое дешёвое «первачество».

— Ты всегда был идеалистом, — вздохнула я.

— А наш Серёжка именно об это дремучее и споткнулся.

— Да он всё своё другим отдать готов, — возмутилась я, — а учился всегда на пятёрки! Благородная жажда знаний — это уже не черновик.

— К сожалению, Риточка, наш старший сын никогда не учился. Он всю жизнь только собирал жёлуди.

— Какие жёлуди?

— А те, которые мы ему подсунули в детском саду. Помнишь?

Я вспомнила и подумала: в огороде бузина, а в Киеве дядька. Но не знаю почему, мне вдруг очень захотелось сейчас же посмотреть на Серёжку. Откинула полог палатки и вижу — два Маугли спят в обнимку.

Придумывает Павлик бог знает что. Он всегда таким был, таким и останется.

Я вернулся в наш город совсем другим человеком. Переродился. Думаете, перед вами тот Серёжка Лавров, который когда-то до того дошёл, что из-за какой-то девчонки утопиться хотел? Ничего подобного. Перед вами загорелый малый с весёлым, интеллектуальным лицом и ему море по колено! Не хожу — танцую. Знакомая шелковица?

— Привет!

И — мимо! Нечего мне около неё задерживаться! Чистильщик сапог, похожий на роденовского «Мыслителя»? Ха-ха! Гении под забором не умирают! Настоящий талант всегда пробьётся! Ну что вы на меня уставились, парикмахерские красавицы? До чего же у всех у вас физиономии туповатые. Как у одной, не будем называть фамилию, моей знакомой, которую давно бы из школы вышибли, если бы не ваш покорный слуга. Аллейка в городском саду, танцплощадка, кафе «Лира», привет вам от Чёрного моря! Ну-ка, а где тот выступ с трещинкой? Шагнём через неё!

— Ура-а! Эге-ге-е!

Можно даже попрыгать на этом выступе. Осторожненько, а то не дай бог обвалится. Нет, всё в порядке! Хоть танцплощадку открывай — ничего не случится. Но главное, не переборщить. Надо учиться у Лаврика сдержанности. Зачем ходить пританцовывая? Можно подумать, будто я кому-то что-то доказываю. Пойдём домой спокойненько, деловитой походочкой. Туську бы встретить неплохо… То есть Таню. Разведать, как дела, кто уезжал, кто в городе оставался. Зайти к ней, что ли? А почему не зайти? Домишко у неё на окраине. Постучим в окошко. Тук-тук-тук!

— Здравствуйте. Таня дома?

Пожилая женщина с девчушкой на руках отвечает:

— На дежурстве она. Может, передать что?

— На каком дежурстве?

— В больнице.

— А-а-а! Вы, значит, её бабушка. А это Танина сестрёнка?

— Да.

— Похожа. А как Танина мама себя чувствует?

— Что?

— Сестричка на Таньку очень похожа. Как её зовут?

— Света.

— Здравствуй, Света. Ну-ка дай мне ручку… Вот так, молодец! Как твоя мама себя чувствует, Светочка? А? Ну скажи, скажи дяде…

— Померла её мама, — отвечает за Свету пожилая женщина.

Весёлому малому с интеллектуальным лицом стало жутко.

— Когда?

— Третья неделя пошла, как схоронили.

— А почему Таня дежурит в больнице?

— На работу поступила. Санитаркой.

— А школа?

— Какая теперь школа… — отвечает пожилая женщина весёлому и загорелому. (Провалиться бы дяде сквозь землю!) — Так что ей передать?

— Передайте, пожалуйста, что к ней Лавров приходил. Серёжей меня зовут.

— Клавкин хахаль?

Ну как на это отвечать?

— Бывший.

— Передам.

И окно закрыла. Светка мне ручкой машет, ей ещё всё нипочём.

Иду куда глаза глядят. Танька, если бы ты знала, как я тебе сейчас сочувствую… Я для тебя на всё готов, Таня! Но всё равно я весёлый и загорелый. Я должен быть таким, несмотря ни на что. Куда это я попал? Опять одноэтажный дом. Застеклённая терраса, сад… А на террасе пианино, а за пианино Неонила Николаевна.

— До, ми, соль, соль, ля, ля, соль, фа, фа, ми, ми, ре, ре, ми, до…

Сольфеджио — упражнение для развития слуха и читки нот. Настолько, чтобы это понять, у нас образования хватает. А поёт кто? Клава! А кто сидит за столом, покрытым старой клеёнкой, и смотрит на Клаву влюблёнными глазами? Лаврик!

— А теперь, — говорит Неонила Николаевна, — можно и спеть что-нибудь по-настоящему. Ты всегда так делай, а то упражнения могут отбить всякую любовь к музыке:

«В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…» — запела Клава так чисто, что мне сразу захотелось ей подпеть, как когда-то Тане Ищенко. Но Неонила Николаевна жестом предложила это Лаврику, что он и сделал с большой охотой.

Через минуту я поймал себя на том, что шевелю губами, как когда-то Клава в хоре Дворца пионеров. И верчу головой, глядя то на Лаврика, то на Клаву. Вот бы никогда не подумал, что я — не кто-нибудь, а именно я — могу оказаться в таком положении.

— Вот чем я должна была заниматься во Дворце пионеров, — говорит между тем Неонила. — Это же надо такую девочку упустить! А всё почему? Один за другим, один за другим отчётные концерты. А в чём отчитываться, когда ребёнку в глаза посмотреть не успеваешь? Молодец, Клавочка!

И Неонила запела вместе с Лавриком и Клавой, а я пошёл дальше бодрой походкой.

Мы теперь часто играем с отцом в шахматы. Он всегда проигрывает и злится. Сегодня ему почему-то везло. Он забрал мою ладью конём и спросил:

— Может быть, снять эту картинку?

Папа имел в виду пейзаж с заснеженной шелковицей.

— Пусть висит.

— Тогда играй внимательней.

В передней раздался звонок, и папа пошёл открывать дверь, потому что я был в цейтноте.

Он вернулся с Клавиной мамой. У неё в руках плетёная сумка. Ещё в передней отзвучали все обязательные «Здравствуйте, Павел Афанасьевич, как вы загорели», «Прошу, прошу, Вера Сергеевна», и теперь Клавина мама приступила к делу. Она вытащила из сумки отрез на платье.

— Передайте, пожалуйста, мои извинения Маргарите Петровне. Столько держала… Но я теперь не шью… Здравствуй, Серёжа.

— Здрасте.

— Я очень, очень виновата, но…

— Вы только нам не шьёте или вообще? — многозначительно спросил папа Клавину маму.

— Вообще. Можете себе представить, Клава не разрешает. Вытащила откуда-то мои старые скульптуры, расставила повсюду — и с ножом к горлу: «Это твоё дело!» — «Кому они нужны, Клавочка?» — «Мне, — говорит. — Я с ними с детства разговаривала».

— И вы послушались? — спросил папа.

— Взрослая дочь! — вздохнула Вера Сергеевна.

— Да, это вам не закупочная комиссия, — ответил папа, и я ничего не понял.

Дальше пошла полная абракадабра. Папа сказал:

— Ваш девиз «Всё или ничего!» в наши дни явно устарел. Оставим его картёжникам. Вот в искусстве, например, «ничего» неожиданно может стать «всем», а «всё» — оказаться «ничем». Сплошь и рядом.

Вера Сергеевна хотела что-то возразить, но, увидев папины картины, молча стала их разглядывать. Переходила от одной к другой, как на выставке.

— Самодеятельность? — робко спросил папа.

Вера Сергеевна не ответила. Я чувствовал, что папа здорово волнуется, и злился на него.

— Кто-нибудь это видел? — наконец-то раскрыла рот Клавина мама.

— Жена, дети, кое-кто из друзей… теперь вы.

— Только? И вас это удовлетворяет? — спросила Вера Сергеевна недоверчиво.

— Я ещё не знаю, как вы к этому отнеслись.

— Вы серьёзный художник.

— Тогда вполне.

— За что мне такая честь?

— Серёжа, может быть, подышишь воздухом? — предложил мне папа. — А впрочем, сиди.

Я остался.

— Видите ли, Вера Сергеевна… Случается, что после многих лет семейной жизни вдруг человек забывает, за что он когда-то полюбил свою жену. Да ещё если мелькнёт перед ним что-нибудь эдакое… мимолётно-опаляющее.

— Случается, — самоуверенно ответила многоопытная Клавина мама.

— Эти портреты помогли всё вспомнить.

Я очень обиделся за маму. Как он смеет, да ещё при мне!

— Подышу воздухом! — зло сказал я.

— Сиди! — остановил меня отец.

— Подавленные желания, — элегически начала Клавина мама, — одна из причин нервных стрессов.

— Я не уверен, что мои отдалённые предки не были людоедами, — ответил папа. — Хорошо бы мы с вами выглядели, если б из боязни стресса они не подавили кое-какие свои желания. Тогда бы я вами позавтракал.

Папа и Вера Сергеевна засмеялись.

— А как насчёт… мимолётно-опаляющего? — спросила Вера Сергеевна с Клавиными модуляциями в голосе.

— Не могут же все кинозрители мужского пола жениться на Софи Лорен или Бриджит Бардо. Своё мимолётно-опаляющее я причислил к ним.

Клавина мама помолчала, а потом сказала тихо:

— Ваша жена — самая счастливая женщина из всех, кого я знаю. Поверьте, я ей очень завидую.

И у меня пропала всякая злость. Может быть, я не всё понял в этом разговоре, но хорошо, что я его слышал.

Вера Сергеевна некоторое время смотрела на пейзаж с заснеженной шелковицей.

— Куда они идут, Павел Афанасьевич? Что вы хотели сказать вашей метелью?

…Мой черноморский загар продержался до той поры, когда старая шелковица вновь покрылась снегом. Всё складывалось как нельзя лучше, и я чувствовал, что с прошлым покончено раз и навсегда. Папа радовался, мама радовалась, и однажды, стоя под душем, я услышал, как папа сказал маме:

— Он получил хороший урок! Теперь сам выберется.

Я тёр мочалкой руку, загар оставался. Прекрасно!

Вот только бы суметь с Лавриком поговорить. Для окончательной проверки.

Когда Лаврик открыл мне дверь, я сразу спросил:

— Ты один?

— Один, один, не бойся. Извини, я по телефону договорю, а ты раздевайся.

Пока я разоблачался в докторской передней, до меня доносился голос Лаврика:

— Такой лейкоцитоз ничего не значит. Вам и папа сказал бы тоже самое. Роз нормальное, формула не сдвинута, живите и радуйтесь. А папе я всё передам. Будьте здоровы.

Книг в этой квартире было столько, что приткнуться некуда. Мы сидели как в библиотеке.

— Мне повезло в жизни — я сын врача, — говорил Лаврик. — У тебя сейчас переоценка ценностей, а меня с детства побрякушки не привлекали.

Раздался звонок в передней.

— Если это Клава… — вскочил я с дивана.

— Да сиди ты спокойно. Она сегодня не придёт.

— Сегодня? — переспросил я, потому что ничего не смог с собою поделать.

— Ну тебя к лешему, — сказал Лаврик и вышел в переднюю.

Раздался телефонный звонок.

— Видишь, телеграмма отцу, — Лаврик вошёл в комнату и взял трубку. — Квартира доктора Корнильева. Нет, это его сын. Если он велел по одной — значит, по одной… Хорошо, хорошо. Живите и радуйтесь — Он бросил трубку и заорал — Ну что ты смотришь на меня прошлогодними глазами! В чём я виноват?

— Ни в чём. Просто мне Клавы и в школе хватает. Её сногсшибательных успехов в среднем образовании. Ты насчёт переоценки говорил.

— Да. Ты можешь себе представить, что «Джоконда» или Венера Милосская могли быть созданы из одного только стремления утереть Кому-нибудь нос? Клава мне много о тебе рассказывала…

— Спасибо, — поблагодарил я учтиво Лаврика.

— И я подумал… — хотел продолжить он, но в передней опять раздался звонок.

— Третья телеграмма. Заметь — так каждый день, — сказал Лаврик и побежал открывать дверь.

Но это была не телеграмма. Это пришла Клава. Я услышал её голос и вскочил с дивана. Потом несколько секунд в передней стояла тишина, и наконец комната озарилась Клавиным присутствием. Лаврик вошёл за ней.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала Клава.

— Здравствуй! — ответил я бодро.

В школе мы с ней не здоровались.

— Вы сидите в душной комнате, когда на дворе такая погода! Пошли гулять.

На этот раз прогулка выглядела так: я с Клавой шёл рядом, и дистанции между нами не было никакой; Лаврик отстал от нас метров на пятнадцать.

— Я хотела попросить у тебя прощения, Серёжа… — сказала Клава.

— За что?

— За всё. Я была очень дрянной девчонкой.

— Не надо, Клава. Я тоже был не сахар.

— Мне очень важно, чтобы ты простил меня. И не вспоминал обо мне плохо… — Она помолчала, а потом произнесла неуверенно — Понимаешь…

И снова умолкла.

— Что?

— Это трудно объяснить… У нас всё не так получилось. Мы оба не виноваты.

— В чём?

— Я хочу, чтобы ты понял… Ведь могло быть иначе… Ну, в общем… Ты всё время дарил мне… себя… а Лаврик… он…

— Что Лаврик?

— Подарил мне… меня. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Клава. — Ты простил меня, правда?

— Мне нечего тебя прощать. Ты же ни в чём не виновата.

— А Лаврик говорит, что очень.

— Много он понимает. А теперь иди к нему.

— Ты не хочешь с нами погулять немного?

— В другой раз, Клава.

— Но ты меня простил?

— За что? Так ведь можно до бесконечности!

Клава сказала тихо-тихо, не для того, кто шёл сзади, а для меня:

— За ангину, Серёжка. Я её никогда не забуду. Имей в виду.

— Иди к Лаврику.

— До свиданья, — сказала Клава, повернулась и пошла к своему Лаврику.

Лаврик остановился и ждал её. Клава притронулась пальцами к рукаву его куртки, но он сделал неуловимое движение, означавшее «не надо», и эта девчонка, чью железобетонную уверенность в себе я узнал ещё в детском саду, послушно пошла с Лавриком по переулку, соблюдая установленную им дистанцию в один метр. Они скрылись за поворотом и, вероятно, там Лаврик разрешил Клаве взять его под руку. Спорю на что угодно — всё было именно так.

Вот я и выдержал проверку. Да ещё какую.

— «Не бывает любви несчастной…» — сказал я заколоченным на зиму воротам горсада… — «Не бывает любви несчастной…» — я знал эту лазейку в заборе, но не мог вспомнить следующую строчку стихотворения.

— «Не бывает любви несчастной…» Вот склероз! — сказал я вслух.

Трещина вокруг знакомого выступа была такой же, как всегда. Я осторожно, одной ногой попробовал — как он, держится? Держится! Встал на него обеими ногами. Всё в порядке. А если подпрыгнуть? Осторожненько…

Не надо было этого делать.

Я просидела возле Серёжкиной кровати трое суток. Когда он впервые открыл глаза после операции, доктор Корнильев сказал мне очень банальную фразу:

— Таня, вы победили.

Весь обмотанный бинтами, Серёжка силился что-то сказать, но доктор жестом запретил ему говорить. А Серёжка всё равно шевелил губами.

— Скажи ему, чтобы сейчас же перестал! — приказал отец Лаврика.

Но я-то знаю Серёжку. Так он и послушается.

Я нагнулась к нему. И скорее догадалась, чем услышала:

— Таня, я случайно.

— Разобрала что-нибудь? — проворчал доктор.

— Он говорит, что случайно свалился с обрыва. Мы, знаете, всегда вместе на Кубань ходили. Там у нас одно место есть.

— А разве кто-нибудь говорит, что не случайно? — удивился Корнильев, который знал всё не хуже меня.

Серёжа, успокоившись, закрыл глаза.

— Вы трое суток не спали. Идите домой, Танечка. Теперь всё будет в порядке. А ты, Сергей, живи и радуйся!

Тут Серёжа опять открыл глаза. Теперь он не сводил их с доктора. И снова начал шевелить губами.

— Что, что, Серёженька? — я снова нагнулась к нему.

Доктор заволновался:

— Что он говорит?

Разобрать было трудно, но я опять догадалась.

— Хочу жить!

Корнильев быстро закивал головой.

— Это мы ему обеспечим. Пусть будет спокоен. Руки, ноги, печёнку, селезёнку — всё в нашей власти. Насчёт ума только пусть сам побеспокоится.

Серёжка на секунду прикрыл глаза: дескать, согласен, побеспокоюсь сам.

Корнильев сказал мне у двери:

— Вы должны выспаться, Таня.

— Неужели опять? — испугалась я.

Доктор кивнул.

…Серёжа лежал на операционном столе. Хирургическая сестра держала пальцы на его пульсе, а доктор Корнильев возился с Серёжиным коленом.

Я старалась не смотреть на белый экран, с которого Серёжа не спускал глаз, как будто ждал, что он станет прозрачным.

— Пульс? — спросил Корнильев.

— Уже сто двадцать, постепенно слабеет, — ответила сестра. — Ещё раз камфору?

— Не надо, — ответил доктор. — Таня, положите ему руку на лоб, как в прошлый раз.

Я сделала это. Серёжка перестал смотреть на экран и попытался мне улыбнуться. Ему было очень больно.

— Ну? — спросил доктор хирургическую сестру.

— Реже, — ответила она.

Серёжка взял мою руку и на секунду прижал к губам.

— Сейчас тебе будет не до игрушек, — предупредил Корнильев. От него ничего не ускользало.

И действительно, Серёжка впился пальцами в запястье моей руки, которую я держала на его лбу. Потом его пальцы стали судорожно сжимать мою руку от запястья к локтю, от локтя к запястью…

— Сто сорок! — сказала сестра.

— Ещё бы! — ответил доктор.

Когда санитары отвозили Серёжу в палату, я плелась за каталкой, едва переставляя ноги. Остановилась на минутку у окна и завернула рукав халата. Как я и думала, от запястья до локтя рука была вся в синяках. Я опустила рукав, но не застегнула.

В палате, когда санитары ушли, я дала Серёже таблетку, какую положено, а потом подняла рукав и показала ему синяки.

Он сделал испуганные глаза. Тогда, я, улыбаясь, погладила свои синяки, как будто они мне очень нравятся, и даже поцеловала один, другой. Мне показалось, что Серёжку это обрадовало. Во всяком случае, он успокоился и закрыл глаза. Такую я ему дала таблетку.

Я очень люблю своего старшего брата, несмотря на его отдельные недостатки. Меня пустили к нему в больницу, когда он уже лежал в общей палате. Никаких бинтов не было видно, только левая нога в гипсе и около кровати костыли. Лицо похудевшее, бледное.

— Да… вот ещё о чём я хотел тебя попросить, Шурик, — сказал мне Серёжа, когда мы уже обо всём переговорили. — Помнишь тот фломастер, толстый такой… у меня на столе?

— Ну?

— Листок, который в нём спрятан, сожги, как только придёшь домой. Первым делом, а то забудешь.

Я даже обиделся:

— Эту твою бумажку я давным-давно сжёг. За кого ты меня принимаешь?

Серёжка усмехнулся:

— Тогда всё. Отец тут свои сигареты оставил. Возьми. Меня очень огорчает, что папа опять закурил.

— Маму тоже. Говорит, он бросил, когда ты родился, чтобы в квартире не отравлять воздух… К Тане зайти?

— Не надо. Она ухаживает за тяжелобольными, а я выздоравливающий. Пойдём, я тебя провожу… Таня просто не хочет видеть меня.

Очень противно было смотреть на костыли. Серёжка с ними ловко управлялся, но всё равно противно.

Когда мы шли по коридору, с Серёжей здоровался каждый встречный: больные, сёстры и санитарки. Главное, как здоровались! Сразу было видно, что здесь его все любят.

— Здравствуй, Серёженька! — прощебетала какая-то сестричка, промелькнувшая со стерилизатором в руках.

— Привет, Зина!

— Гуляем? — поинтересовался огромный бритоголовый старикан, которого с помощью полотенец вели по коридору две дюжие санитарки.

— Пробуем, Фёдор Гаврилович, — ответил Сергей.

Бритоголовый как-то странно выбрасывал ноги и шлёпал ими по кафельному полу. Ничего себе прогулочка!

— Не подходи, Серёжка!

Двое выздоравливающих играли в шахматы, и это сказал один из них.

— Я сейчас сам его обштопаю.

— Конечно, — ответил Серёжа, мельком взглянув на доску, — если ладьями разменяетесь.

Другой выздоравливающий возмутился:

— Сергей, ты же слово дал!

— Ухожу, ухожу, Николай Петрович…

Из распахнутых дверей палаты навстречу нам выехал на «самоходном» кресле седой как лунь, но моложавого вида дядька.

— Лавров, — сказал дядька, — мне вчера сухой паёк жена принесла на целый взвод. Приходи. Это твой младший?

— Так точно, — ответил Сергей. — Шурик.

— Ещё и мой тёзка! Надо же отхватить двух таких парней! А у меня только дочки. Одним — всё, а другим — ничего.

У стеклянной двери на лестничную площадку Серёжка подтолкнул меня костылём. Пониже спины. А потом через стекло подмигнул. Я показал ему на лестницу, ведущую вверх: мол, пойти туда? Он отрицательно покачал головой. И показал: иди вниз! Я пошёл. А потом остановился. Постоял немного и начал подниматься вверх. За стеклянной дверью Серёжи не было, и я спокойно добрался до отделения для тяжелобольных. Открыв дверь с надписью «Посторонним вход воспрещён», я в конце пустынного коридора увидел Таню. Она сидела на больничном диванчике. А рядом с нею мой отец.

Он посмотрел на меня строго:

— В чём дело, Шура?

— Ты забыл у Серёжки сигареты.

— Мог бы отдать мне их внизу. Всё равно здесь курить нельзя.

— А вам очень хочется, Павел Афанасьевич? — спросила папу Таня.

— Очень.

— Пойдёмте.

Я — за ними.

— А ты куда?

— Ничего, там можно, — выручила меня Таня.

Она привела нас в какую-то лоджию. Здесь стояла высокая больничная каталка, никелированные баки, валялись эмалированные подносы.

Когда папа закурил, Таня попросила его:

— Можно и мне одну?

— Вы с ума сошли, Таня!

— Всё равно я потягиваю иногда.

— Грешите! — протянул ей отец сигареты.

— Ой, вон у вас какие! Нет, я тогда свою.

И она вытащила «Шипку», а у папы были «ВТ».

— До чего слаб человек! — сказал папа.

— Очень, — подтвердила Таня. — Но здесь трудно не закурить.

— Как на фронте, — сказал отец.

— Да. И быстро становится ясным, кто чего стоит. Кого тут не любят, для меня конченый человек.

— А Серёжку… — начал было я.

— Знаю, — перебила меня Таня. — У меня с информацией всё чётко.

— Тогда почему же ты…

— Вы, — поправил меня отец. — И не суйся не в свои дела.

Я выпалил одним махом то, что считал нужным сказать, ради чего и пришёл сюда.

— Он мне сказал, что любит Таню. Но что не имеет права, пока у него нет твёрдых взглядов и вкусов…

— Заткнись, — оборвал меня папа. — Этого ещё недоставало! Кстати, я за свою жизнь неоднократно менял и вкусы и взгляды. И ещё, наверно, придётся не раз…

— А что он ещё сказал? — спросила Таня, которой, наверное, не понравилось, что папа заткнул мне рот на самом интересном месте.

— Про взгляды?

— Нет, про… первое…

— Что без тебя жить не может.

— Без вас, — поправил меня отец.

— Врёт, — убеждённо сказала Таня.

Серёжу выписали из больницы. Опираясь на свою палку, он ковылял по всем этажам, чтобы найти меня. Но я спряталась в лоджии и дымила «Шипкой» до тех пор, пока не увидела, как Серёжа, Павел Афанасьевич, Маргарита Петровна и Шурик скрылись за машинами «Скорой помощи», как всегда стоявшими у больничных ворот.

В этот день я ходила с мокрыми глазами, и доктор Корнильев остановил меня:

— Таня, вы врач, вам нельзя нюни распускать. И тем более курить в укромных уголках, отравляя себя канцерогенными веществами.

Он пытался рассмешить меня.

— Я санитарка, — ответила я, — а санитаркам сам бог велел.

— Нет, вы прирождённый врачеватель, — упорствовал Корнильев. — Поступите через год в институт, и мы станем коллегами. А ваша музыка будет всегда с вами. Куда она денется?

Я тоже решила шутить:

— Но любимому делу надо посвящать себя целиком, отдавать ему всю жизнь!

— Враки, — перебил меня отец Лаврика, и мне показалось, что он сказал это серьёзно.

— Но все великие люди об этом писали.

— А по-моему, излишняя целеустремлённость иногда очень вредна. И для себя и для окружающих. Например, у Пушкина Сальери гораздо целеустремлённее Моцарта.

— Хорошо, — решила я сразить доктора. — Я стану профессиональной певицей, а моим хобби будет хирургия. В часы досуга сделаю вам резекцию желудка, если не спутаю его с чем-нибудь другим.

— Наповал! — развёл доктор руками. — Но учтите: всё это не так просто. В последнее время я больше предполагаю, чем утверждаю. В некоторых вопросах мы как дети, блуждающие в темноте.

— В густой метели, — сказала я.

— Или в тумане, — продолжал доктор. Ему ведь было всё равно.

— Как же быть? — спросила я.

Корнильев закончил разговор но своему обыкновению:

— Жить и радоваться!

При этом он пожал плечами, чего обычно не делал…

В один из первых весенних вечеров, возвращаясь после дежурства, я увидела возле своего дома Серёжу. Он был уже без палки. Я замедлила шаги, и Серёжа пошёл мне навстречу.

— Я люблю тебя, Таня! — сказал он.

— Так не бывает, — ответила я и, прошмыгнув мимо него, открыла калитку.

— Бывает, — сказал Серёжа.

Калитка захлопнулась за мной, и я крикнула:

— Ты всю жизнь будешь любить Клаву!

— Так не бывает! — услышала я его голос, в котором звучало отчаяние.

— Бывает! — крикнула я.

Мне тоже было несладко.

1976 г.