Маргарет Лоренс

Каменный ангел

Не гасни, уходя во мрак ночной.

Встань против тьмы, сдавившей свет земной.

Дилан Томас[1]

I

На самой вершине холма, возвышаясь над городом, некогда стоял каменный ангел. Не знаю, стоит ли он там и ныне в память о женщине, которая покорно испустила дух ради того, чтобы я обрела жизнь, а с ней и свойственный мне дух противоречия. Это был ангел моей матери и плод гордыни отца, решившего таким образом почтить память жены, а заодно и навсегда, как он полагал, увековечить свой род.

Зимою и летом статуя взирала на город невидящими глазами. Она была слепа вдвойне: в каменных глазах не было и намека на зрачки. Изваявший ее умелец почему-то оставил глазные яблоки пустыми. Я всегда удивлялась, как она может увлекать к небесам тех, о ком не ведает. Но я была слишком мала, чтобы понять предназначение этой скульптуры, хотя отец частенько повторял, что купил ее в Италии за огромные деньги — еще бы, чистый белый мрамор. Теперь же я пришла к выводу, что каменотесы далекой солнечной страны знали свое дело, и, цинично высекая целые партии ее подобий, эти потомки Бернини поразительно точно подгоняли их под нужды новоиспеченных фараонов нашего дикого края.

Зимой ее крылья покрывал снег, летом — песчаная пыль. На кладбище Манаваки стояли и другие ангелы, но наш был самый первый, самый большой и уж точно самый дорогой. Остальные, помню, принадлежали к совсем другой породе: неприметные ангелочки, херувимчики с пухлыми каменными губками, один держит в поднятой руке каменное сердце, другой бренчит в вечной тишине на маленькой каменной арфе без струн, третий с ехидной ухмылкой тянет пальчик к надгробной надписи. До сих пор помню эту надпись, мы всегда над ней смеялись:

ОТ ЗАБОТ — В МИР ИНОЙ

ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ

РЕГИНА РОЙ

1886

Вот и все, чего удостоилась несчастная Регина, которую в Манаваке давно забыли — как, впрочем, и меня, Агарь. Я всегда считала, что она сама виновата: это была слабая, безвольная, пресная, как диетическая еда, женщина, которая из года в год с мученическим рвением ухаживала за неблагодарной крикливой матерью. Но стоило только Регине умереть от таинственной женской болезни, как сварливая старуха поднялась со своей зловонной постели и прожила ни много ни мало еще десять долгих лет, успев довести до отчаяния своих женатых сыновей. Вот уж за чью душу не надо просить Господа: я почти слышу, как она злобно смеется в аду, а дева Регина вторит ей тихими вздохами из рая.

Летом кладбище наполнял насыщенный и густой, как сироп, аромат пионов — запах похорон и поминок. Вычурные цветки, темно-малиновые и светло-розовые, висели тяжелым грузом на чересчур тонких стеблях и склонялись к земле, не выдерживая собственного веса и тяжести упавшего на них дождя, а среди бархатных лепестков сновали, как у себя дома, вездесущие муравьи.

В детстве я часто здесь гуляла. В те времена немного было таких мест, где можно пройтись по дорожкам со всеми приличиями, не боясь порвать подол о куст чертополоха или привести в негодность белые лайковые ботинки. Ох, как же отчаянно я стремилась тогда к опрятности и чистоплотности — ходила словно чопорная дамочка и всерьез полагала, что аккуратность есть высший смысл жизни. Но иногда сквозь порывы нахального горячего ветра, что сотрясал карликовые дубы и жесткие стебли пырея, упорно покушавшегося на ухоженные обиталища мертвых, на миг пробивался запах первоцвета. Эти яркие дикие цветы всеми корнями цеплялись за жизнь, и, хотя любящие родственники, считавшие своим долгом содержать могилы в приличествующей чистоте, не пускали их дальше окраин кладбища, все же иногда можно было ощутить тонкий аромат — мускусный, с примесью пыли, запах растений, которые росли здесь сами по себе с незапамятных времен, задолго до появления увесистых пионов и ангелов с застывшими крыльями, когда на просторах холмистых прерий обитали лишь индейцы кри с непроницаемыми лицами и лоснящимися волосами. Память моя неистовствует. Вообще, я нечасто предаюсь воспоминаниям, ну или не так уж часто. Принято считать, что старики живут прошлым. Вздор. Каждый новый день моей бессмысленной жизни имеет теперь для меня особую ценность. Я бы могла поставить его в вазу и любоваться им, как любовалась когда-то первыми одуванчиками, забывая, что это сорняки, и просто радуясь тому, что они есть. Но ради таких, как Марвин, приходится делать вид — ему почему-то спокойнее думать, что старушки питаются прошлым, как кроткие кролики капустой: были-де другие времена, другие нравы. Как я все-таки несправедлива. Ну а что мне остается? Придирки — мое единственное удовольствие; хотя нет, есть еще сигареты — пристрастилась со скуки десять лет назад. Марвин считает, что курить мне не пристало, в мои-то девяносто лет. Его удручает вызывающий вид Агари Шипли, по досадному недоразумению приходящейся ему матерью, с маленькой тлеющей трубочкой между изуродованных артритом пальцев. Вот и сейчас я закуриваю сигарету и медленно ковыляю по своей комнате, вспоминая прошлое и гневаясь на него за то, что оно не дает мне покоя. Только бы не начать размышлять вслух, а то Марвин посмотрит на Дорис, та — многозначительно — на Марвина, и кто-то из них скажет: «Опять не в духе». Пусть говорят. Что мне теперь до разговоров? Слишком долго я обращала на них внимание.

Мужчины, которых я потеряла… Нет, не буду об этом. Не дождется толстуха Дорис моих слез. В моей комнате нет замка. Вдруг, мол, мне станет плохо ночью, как же им открыть дверь, чтобы все уладить (так и говорят — уладить, как будто я просто формальность). Поэтому дверь открыта: входите, когда душе угодно. Личная жизнь — это роскошь, которая не полагается детям и старикам. Иной раз встретятся малыш и старичок и взглянут друг на друга, хитро так, заговорщицки, как будто им и без слов все ясно. Это потому, что ни тех, ни других не считают за людей те, что посередке, — про которых говорят «в самом соку».

Мне было лет, наверное, шесть, когда я носила сарафан в клеточку, светло-зеленый с бледно-красным (это был не розовый цвет, а водянисто-красный, как мякоть спелого арбуза), с роскошным кантом из черного бархата — мне сшила его тетя из Онтарио. Я наряжалась и шествовала во всем этом великолепии по дощатым тротуарам, как маленький павлин, высоко задрав нос, надменная и напыщенная черноволосая дочь Джейсона Карри.

До школы я успела изрядно помучить тетушку Долли. Наш большой дом был тогда диковинкой, второй по счету кирпичный дом в Манаваке, и она всегда старалась ему соответствовать, хотя и была всего лишь наемной работницей. Тетушка овдовела и жила с нами с тех пор, как я родилась. По утрам она носила белый кружевной чепец и визжала на меня как сумасшедшая, когда я украдкой стягивала его с ее головы, выставляя усеянную бигуди макушку на обозрение Рубена Перла, молочника, к немалому его удовольствию. За такие проделки она отсылала меня в магазин, где отец сажал меня на перевернутый ящик из-под яблок, посреди бочек с курагой и изюмом, и, вдыхая запах оберточной бумаги и тканевой пропитки, доносившийся из галантерейного отдела, я разучивала под его руководством меры длины и веса.

— Два стакана — четверть пинты. Четыре четверти — будет пинта. Две пинты — будет кварта. Четыре кварты — галлон. Два галлона — один пек. Четыре пека — один бушель.

Он стоял за прилавком, крупный мужчина в своем неизменном жилете, и, картавя на шотландский манер, подсказывал, когда я сбивалась, и велел стараться, иначе никогда не выучусь.

— Неучем хочешь остаться? Вырасти дурой безмозглой?

— Нет.

— Тогда соображай.

А когда я все называла правильно — монетный вес, линейные меры и меры длины, стандартные меры сыпучих тел и меры объема, — он просто кивал.

Стенка, стенка, потолок,

Вот и выучен урок.

И ни слова похвалы. Отец никогда не разбрасывался словами и не тратил время впустую. Он сделал себя сам. Начал жизнь без гроша в кармане (так он рассказывал Мэтту и Дэну) и сам вытянул себя наверх за собственные уши. Это была правда. Не поспоришь. Братья мои пошли в мать: стройные, но слабенькие, они тщетно старались угодить отцу. Я же, не имея ни малейшего желания на него походить, унаследовала его дерзость, а также орлиный нос и глаза, которые могли не мигая выдержать чей угодно взгляд.

Безделье — мать всех пороков. Он жить не мог без нравоучений. Они заменяли ему Отче наш и Символ веры. Он выдавал пословицы одну за другой, словно перебирал четки или пересчитывал монетки в копилке. На Бога надейся, а сам не плошай. Берись дружно, не будет грузно.

Порол он нас только березовыми прутьями. Такими и его бил отец, хотя и в другой стране. Интересно, что бы он делал, если б в Манаваке не росли березы. К его счастью, на наших холмах березы урождались — тонкие и хилые, они не шли в рост, но для отцовых целей вполне годились. Доставалось все больше Мэтту и Дэну — все-таки они мальчишки, к тому же старшие. Получив взбучку, они тотчас бежали ко мне и проделывали то же со мной, только кленовыми ветками с листьями. Трудно поверить, что мягкие листья клена могут причинять жестокую боль, но они так жалили мои голые бока, еще по-детски пухлые, что я выла, как волк о трех головах, не знаю, от чего больше — от стыда или физической боли, — а они шипели на меня и грозились, если нажалуюсь отцу, перерезать мне горло зубастым хлебным ножом, что висел в кладовке, и тогда я изойду кровью и буду лежать вся белая, как лежал в устланном белым атласом гробике мертвый ребенок Ханны Перл, которого мы видели в похоронном бюро Симмонса. Но однажды я услышала, как Мэтта называют в школе очкариком, а потом и как тетушка Долли отчитывает восьмилетнего Дэна за мокрую простынь, и тогда поняла, что у них кишка тонка, и рассказала отцу. На том все и закончилось, и получили они по заслугам, причем на моих глазах — отец так распорядился. Спустя годы я жалела о том, что видела, как он их порол, и пыталась им об этом сказать, но они не стали меня слушать.

Зря они выставляли себя единственными жертвами. Мне тоже доставалось, хотя, конечно, пореже. Отец так гордился своим магазином, будто он был единственный на всей планете. В Манаваке, правда, он открылся первым, так что причины для гордости, наверное, все же были. Отец перегибался через прилавок и встречал каждого покупателя с распростертыми руками и радостной улыбкой, словно дражайшего друга.

Миссис Маквити, жена адвоката и большая любительница исключительно безвкусных шляпок, улыбнулась тогда в ответ и попросила яйца. Как сейчас помню, пришла она именно за яйцами, причем с коричневой скорлупой — почему-то она свято верила, что они более питательны, чем белые. Я же — в черных туфельках с пуговичками, ненавистных, но теплых бежево-лиловых полосатых чулках и удобном темно-синем шерстяном платье с длинными рукавами (такие он заказывал каждый год на Востоке) — засунула нос в бочку с изюмом, надеясь прихватить горсточку, пока он занят.

— Ой! Глядите, кто здесь бегает, — такие маленькие…

Они прятались в норки, ножки у них были такие крохотные и быстрые — едва разглядишь, и я радовалась, что они вылезли на свет, наплевав на огромные усы и праведный гнев моего отца.

— Как вы себя ведете, мисс?

Та оплеуха — это были цветочки по сравнению с тем, что он устроил в задней комнате магазина, когда миссис Маквити ушла.

— Тебе наплевать, что люди подумают?

— Но я же их видела!

— И что, надо было сообщить об этом всему свету?

— Я не хотела…

— Какой толк извиняться, наломавши дров. Вытяните руки, мисс.

Я была так возмущена, что решила ни за что не показывать ему своих слез. Отец бил меня линейкой, а когда я отдернула руки от дикой боли, заставил вытянуть их снова. Мои сухие глаза приводили его в ярость, словно отсутствие слез означало его поражение. Он наносил удар за ударом, а потом вдруг бросил линейку на пол и обхватил меня руками. От этой хватки я чуть не задохнулась, уткнувшись носом в грубую одежду, насквозь пропахшую нафталином. В его тесных объятьях мне было неуютно и даже страшно, я хотела оттолкнуть отца, но не решилась. Наконец он меня отпустил. Вид у него был озадаченный, будто он хотел мне что-то объяснить, но что — сам не знал.

— Ты вся в меня, — сказал он, словно это все проясняло. — Тебя не согнешь, это уж точно.

Отец присел на пустой ящик и посадил меня на колено.

— Ты должна понимать, — он говорил мягко и торопливо, — когда я берусь за линейку, мне никак не легче, чем тебе.

Такое я уже слышала раз сто, но тогда, глядя на него своими блестящими черными глазами, поняла, что это бесстыжее вранье. Хотя я и правда уродилась вся в него — видит Бог, в этом он не лгал.

Я стояла в дверях — спокойная, но готовая в любую минуту удрать.

— Ты его выкинешь?

— Что?

— Изюм. Ты его теперь выкинешь?

— Не лезьте не в свое дело, мисс, — огрызнулся он, — а не то…

Давясь смехом и слезами, я развернулась и убежала.

В том году многие из нас пошли в школу. В том числе и Шарлотта Тэппен — она была дочкой местного доктора, и ей разрешалось распускать длинные каштановые волосы и носить зеленый обруч, в то время как мне тетушка Долли все еще плела косы. Мы с Шарлоттой были подружки не разлей вода, вместе ходили в школу и вместе косились на Лотти Дризер, пытаясь представить, каково это — не знать, где носит твоего папашу и кто он вообще такой. «Безродной», правда, мы Лотти не дразнили, только мальчишки. Но за спиной посмеивались; зная, что это нехорошо, мы стыдились и веселились одновременно — примерно те же чувства я испытала однажды, когда увидела, как Телфорд Симмонс, поленившись дойти до уборной, зашел по нужде за кустик.

Отца Телфорда в городе не уважали. Он держал похоронное бюро, но за душой у него никогда не было ни гроша. «Он пускает деньги на ветер», — говорил отец; со временем я поняла, что он имел в виду: отец Телфорда пил. Мэтт однажды поведал мне, что Билли Симмонс пьет бальзамирующую жидкость, и я долго в это верила — считала его оборотнем и удирала, едва завидев Билли на улице, хотя он был сама любезность и даже угощал нас через Телфорда шоколадными конфетами. Сам Телфорд носил кудри и слегка заикался, так что ему было нечем нас впечатлить, кроме трупов, появлявшихся время от времени в холодном подвале его дома. Однажды мы засомневались, что его туда в самом деле пускают, и тогда он повел нас с собой и показал того мертвого младенца, сестру Генри Перла. Мы всей компанией залезли через окно в подвале. Сам Телфорд лез первым. За ним шла Лотти Дризер — миниатюрная, изящная девочка со светлыми и тонкими, словно шелковые нити, волосами, она носила залатанные и застиранные платья, но при этом поражала своей дерзостью и напористостью. За ней следовали все остальные: Шарлотта Тэппен, Агарь Карри, Дэн Карри и Генри Перл, который не хотел идти, но побоялся, что мы опять станем обзывать его слабаком и дразнить, напевая:

Как же Генри наш пригож,

На девчонку он похож…

Это, кстати, была неправда. Здоровенный парень, он каждый день ездил в школу на собственной лошади и столько работал по хозяйству, что гулять с нами ему попросту было некогда.

В подвале царил холод, как в городском ледохранилище, где лед с зимней реки лежал все лето под покровом опилок. Мы дрожали, говорили шепотом и приходили в ужас от одной мысли о том, что нам устроят дома, если узнают. Вид мертвого младенца мне не понравился. Мы с Шарлоттой стояли в сторонке, а вот Лотти даже открыла стеклянную крышку и потрогала белый бархат, и складки белого атласа, и крохотное белое сморщенное личико. Потом она с вызовом посмотрела на нас, приглашая повторить ее подвиг, но желающих не нашлось.

— Трусы, — сказала она. — Вот умрет у меня когда-нибудь ребенок, я его тоже положу в белый атлас.

— Ты ему для начала отца найди.

Это был Дэн — он никогда не упускал случая.

— А ты заткнись, — сказала Лотти, — а то… Телфорд уже места себе не находил.

— Ну скорее же, а то мать застукает, и конец нам…

Симмонсы жили этажом выше. Билли Симмонса мы не боялись, в отличие от мамаши Телфорда — это была злобная и сварливая тетка с вытянутым лицом, к тому же редкостная скупердяйка: встречая Телфорда из школы, она прямо на крыльце вручала ему печенье (только ему и никогда — нам), и тот вынужден был покорно его грызть под ее надзором. Наконец мы собрались уходить, и уже на выходе Лотти сказала Телфорду таким вдохновенным шепотом, что мы с Шарлоттой прямо покатились со смеху:

— Не бойся, Телфорд. Я не дам тебя в обиду. Скажу твоей маме, что это Дэн тебя заставил.

— Нет уж, лучше не надо, — пропыхтел в ответ Телфорд, протискиваясь в оконную раму. — Все равно не поможет. Не станет она тебя слушать, Лотти.

Мы благополучно выбрались во двор, закрыли за собой окно и, оказавшись в безопасности, снова превратились в невинных детишек и стали играть в тени огромных елей, из-за которых во дворе всегда царила темнота. Мы — это все, кроме Лотти. Та пошла домой.

Я хорошо училась, и отец был мною доволен. Иногда, когда я получала в школе звездочку, он давал мне кулек маленьких круглых конфеток или горстку бледных леденцов с сахарными посланиями вроде «Будь со мною», «Красотка», «Люби меня» или «Настоящая любовь». По вечерам мы с Мэттом и Дэном устраивались за обеденным столом и делали домашние задания. Просидеть нам полагалось не меньше часа, а если мы заканчивали раньше, отец заставлял нас решать задачки и щедро раздавал советы.

— Хотите чего-нибудь в жизни добиться — старайтесь вдвое больше других, вот что я вам скажу. Никто вам ничего не поднесет на блюдечке с голубой каемочкой. Сам себе не поможешь, так никто не поможет. Без упорства в люди не выбиться. Трудитесь не покладая рук, иначе никак.

Я старалась пропускать это мимо ушей и думала, что у меня получается, но прошли годы, и я вдруг поняла, что поучаю собственных сыновей теми же словами.

Делая домашние задания, я нарочно медлила, чтобы не пришлось решать отцовские задачи. У нас был букварь с картинками, и я водила пальцем по словам и вглядывалась в маленькие картинки, как будто ждала, что от моего взгляда произойдет чудо и из них вырастет что-то необыкновенное.

Это семечко. Семечко серое.

Но упрямое семечко отказывалось прорастать, и вот уже тетушка Долли выглядывает из кухни.

— Мистер Карри, девочке пора в кровать.

— Да-да. Все, дочь, марш к себе.

Когда он был мной недоволен, то называл меня «мисс», когда настроен благодушно — «дочь», по имени же — никогда. Агарью меня назвали с расчетом, в честь состоятельной и бездетной двоюродной бабки из Шотландии, но та не оправдала отцовских надежд, завещав все свои сбережения известному благотворительному фонду.

Однажды я стояла у нижней стойки перил, собираясь подняться по лестнице, и услышала, как отец говорил обо мне с тетушкой Долли.

— Девчонка-то у нас башковитая. Если б еще…

Он осекся — наверное, сообразил, что в столовой его слушают сыновья.

Уже тогда мы прекрасно понимали: говоря о том, как он вытянул себя наверх за собственные уши, отец имел в виду, что начал жизнь совсем без денег. Однако он был из хорошей семьи — какое-никакое, а все же преимущество. Портрет его отца висел у нас в столовой: на оливково-черном фоне — старенький господин с нездоровым лицом, одетый в несуразный шерстяной жилет горчичного цвета с синими узорами в виде завитушек.

— Он умер, когда вы еще не родились, — рассказывал отец, — даже не успел узнать, что у меня все путем вышло. В семнадцать лет я уехал, с тех пор и не видал старика. Тебя, Дэн, в честь него назвали. Сэр Дэниел Карри. Титул он унес с собой в могилу, ясно дело, бароном-то он не был. Торговал привозным шелком, но в молодости отличился на службе в Индии. Торговец из него вышел никудышный. Почти все потерял, хоть и не по своей вине, а по доверчивости. Партнер обвел его вокруг пальца — грязное было дельце, скажу я вам; вот так я и остался с носом. Но мне грех жаловаться. Я не хуже его устроил жизнь. Даже лучше: я ведь никогда не доверял партнерам и впредь не собираюсь. Все Карри — шотландские горцы. Мэтт, от какого клана произошел наш род?

— Кланранальда Макдональда.

— Верно. Какая у нас музыка, Дэн?

— Марш Кланранальдов, сэр.

— Он самый.

Потом он смотрел на меня и с улыбкой спрашивал:

— Наш клич, дочь?

Я обожала этот клич, хоть и не имела ни малейшего представления, как его понимать, и выкрикивала его так яростно, что братья хихикали, а отец за это на них сердился.

— Брось вызов, кто дерзнет!

Благодаря его сказкам у меня сложилось твердое убеждение, что горцы — самый счастливый народ на свете: целыми днями они ходят и размахивают своими мечами — клейморами, а ночами кружатся в шотландской кадрили. Еще они все поголовно живут в замках, и конечно же все как на подбор — благородные джентльмены. Как я горевала о том, что он уехал и обзавелся потомством в голых прериях, где из достопримечательностей — лишь чертополох, пищащие суслики да грязно-зеленые подобия тополей, в городке, где не наберется и десятка приличных кирпичных домов, зато на каждом шагу — хлипкие лачуги и хибары со смолеными крышами, не выдерживающие ни знойного лета, ни лютой зимы, что студила воду в колодцах и кровь в жилах.

Когда мне исполнилось лет восемь, в городе построили новую пресвитерианскую церковь. Отец разрешил мне пойти на самую первую службу — впервые он взял меня с собой в церковь, а не отправил в воскресную школу. Внутри было просто, ненарядно и пахло краской и деревом; витражей там тогда еще не было, а стояли только серебряные подсвечники у алтаря, и на каждом — крохотная табличка с именем отца; и еще у нас были свои собственные места — отец и еще несколько человек закупили скамьи для своих семей и обили их мягким бежевым бархатом, чтобы во время долгих служб пятые точки сих избранных не страдали от жестких дубовых сидений.

— В этот памятный день, — с чувством произнес преподобный Дугалл Маккаллок, — мы должны выразить особую благодарность прихожанам, благодаря чьей щедрости и христианскому участию появилась эта церковь.

Он стал называть имена, словно зачитывал список отличников. Люк Маквити, адвокат. Джейсон Карри, бизнесмен. Фриман Маккен-дрик, управляющий банком. Бернс Макинтош, фермер. Рэб Фрейзер, фермер. Отец слушал, скромно склонив голову, но не преминул нагнуться ко мне и прошептать:

— Мы с Люком Маквити, видать, больше всех дали — нас-то вперед всех назвал.

Люди, казалось, были в сомнениях: надо бы похлопать, да вроде в церкви не положено. Я ждала и надеялась, что овации все-таки будут — ведь я надела новые белые кружевные перчатки, и мне так хотелось ими похвалиться, а тут такой случай. Но пастор провозгласил псалом, и мы дружно запели:

Тоскующий взор возвожу я к горам в тишине,

О, где мне спасенье, откуда ждать помощи мне?

Лишь Бог наш не даст мне лишиться терпенья и сил,

Лишь Бог наш, что землю и небо один сотворил[2].

Тетушка Долли все время твердила нам, что отец — человек богобоязненный. Я конечно же нисколько в это не верила. Просто не могла себе представить, что отец может кого-то бояться, хоть бы и Бога, тем более что сам он даже и не творение Всевышнего. Господь, может быть, и создал небо, землю и большинство людей, но отец — тот сделал себя сам, ведь мы это слышали от него изо дня в день.

Однако он не пропускал ни одной воскресной службы и никогда не забывал помолиться перед едой. Благодарственную молитву он всегда читал сам, причем так медленно, что мы ерзали на месте и исподлобья поглядывали на тарелки.

Кто может есть — не хочет есть,

Кто хочет есть — не может.

Но мы хотим и мы едим

И слава тебе, Боже![3]

После смерти матери отец так и не женился, хотя иногда поговаривал о том, чтобы найти жену. Думаю, тетушка Долли Стоунхаус втайне надеялась, что в конце концов именно она станет его избранницей. Бедняжка. Я тепло к ней относилась, хотя она никогда не скрывала, что ее любимчиком был Дэн, и мне было жаль, что она, наивная, по-своему понимала причины отцовского нежелания предложить ей руку и сердце — списывала все на свою неказистую внешность: кожа скверная, сколько ни втирай в нее лимонный сок и отвар лещины, и передние зубы торчат, как у кролика. Она так стеснялась этих своих зубов, что, когда говорила, прикрывала рот рукой, и сквозь заслон пальцев порой было не разобрать слов. Но не тетушкина внешность удерживала отца от решительного шага. Мы с Дэном и Мэттом точно знали, что он никогда бы не женился на своей экономке.

Лишь однажды я случайно увидела, как он разговаривает с женщиной наедине. Иногда я уходила на кладбище одна — почитать в тишине и отдохнуть от братьев. У меня было свое тайное место за кустом виргинской черемухи, почти у подножия холма, прямо за оградой. Мне было тогда лет двенадцать.

Они тихонько шли по дорожке чуть ниже, почти у берега, там, где мутные воды Вачаквы шумно бились о камни. Я не сразу поняла, что здесь кто-то есть, а когда их заметила, бежать было поздно. Он явно сердился.

— Ну что опять не так? В чем разница?

— Он мне нравился, — сказала она. — Я любила его.

— Любила, как же.

— Да, любила! — вскричала она. — Любила!

— А чего пришла тогда?

— Я подумала… — тонкий девичий голосок. — Я подумала, как и ты: какая теперь разница? Но все совсем по-другому.

— Так и в чем разница?

— Молодой он был.

Я ждала, что отец ее ударит, а может быть, скажет: «Вытяните руки, мисс» — как мне. Я не знала, за что, но даже сквозь листья видела по его лицу, что он готов крушить все вокруг. Он, однако, не притронулся к ней и не сказал ни слова. Повернулся и, хрустя сухими ветками, пошел к своей повозке. Затем я услышала взмах хлыста и удивленное лошадиное фырканье.

Женщина проводила его пустым, ничего не выражающим взглядом, словно уже ничего не ждала от жизни. Затем побрела в гору.

Мне не было жалко ни ее, ни его. Напротив, я их презирала: его — за то, что он с ней гулял и разговаривал, ее — да хотя бы уже за то, что она была матерью нашей безродной Лотти Дризер. И все же сейчас, вспоминая выражения на их лицах, я вряд ли смогла бы сказать, кто из них оказался тогда более жестоким.

Вскоре после того случая она умерла от чахотки. Я была уверена, что так ей и надо, хотя у меня не было причин так думать, — дети часто злятся от собственного бессилия, когда узнают тайну, но не могут проникнуть в ее смысл. Я сделала все, чтобы первой сообщить ему: бегом прибежала домой из школы, спеша провозгласить новость. Но он сделал вид, что за всю жизнь и словом с ней не перебросился. Позволил себе всего три замечания.

— Бедняга, — сказал он. — Жизнь у нее была не сахар.

Затем, словно взяв себя в руки и вспомнив, с кем он говорит:

— Ну, умерла и умерла — невелика потеря для города.

Вдруг он как будто встревожился.

— Чахотка? Постой-ка, она ведь заразная, да? Хм, чудны дела Твои, Господи.

К чему он все это говорил, я тогда не понимала, но слова запомнила надолго. Не раз думала я с тех пор: в котором из трех случаев он говорил от души?

После школы братья работали в магазине. Денег они, конечно, не получали. Но и вреда от этого не было. Тогда считалось, что молодежь должна помогать по хозяйству, и потому дети не болтались без дела, как сейчас. Мэтт, худой парень в очках, работал много и упорно, никогда не улыбаясь, но и не жалуясь. Однако руки у него росли не оттуда — то споткнется о мешок со стеклами для ламп, то смахнет с полки бутылку ванильной эссенции, и тогда ему здорово влетало от отца, который не терпел неуклюжести. Когда Мэтту стукнуло шестнадцать, он попросил у отца ружье, чтобы поехать с Жюлем Тоннэром ставить зимние капканы на Скачущей горе. Отец, естественно, ничего ему не дал: сказал, что Мэтт прострелит себе ногу, а протез ему не по карману, да и вообще, он не позволит сыну шататься по округе с полукровкой. Интересно, что чувствовал тогда Мэтт? Этого я не знала. Я вообще мало что знала о Мэтте.

Мы частенько вытаскивали из-под дощатых дорожек медные монетки — их в изрядном подпитии роняли беспечные субботние гуляки, возвращавшиеся домой из отеля «Королева Виктория», и Мэтт всегда опускал свою веревку с еловой смолой на конце, хорошенько до этого пожеванной, с серьезным и сосредоточенным видом. Пойманные монетки он никогда ни на что не тратил и никогда ими не делился, даже если смолу для этих целей мы давали ему прямо изо рта. Он складывал их в черную жестяную копилку вместе с мелкими бумажными деньгами — двадцатипятицентовыми купюрами, которые присылали тетушки из Торонто, и пятидесятицентовыми, которые отец торжественно вручал нам на Рождество. Ключ от копилки он носил на шее, словно медаль Святого Христофора или распятие. Мы с Дэном обычно поддразнивали его с безопасного расстояния:

Жадный Мэтт, жадный Мэтт,

Не поймаешь, нет, нет, нет.

Я никогда не видела, чтобы он доставал деньги из своей копилки. Нет, он копил не на складной ножик или еще какую-нибудь безделушку. Я слишком плохо о нем думала. Правду я узнала только много лет спустя, слишком много лет спустя, когда уже вышла замуж и переехала в дом Шипли. Тетушка Долли рассказала.

— Ты разве не знала, Агарь, на что он хотел потратить свои деньги? Я смеялась над ним, а он и в ус не дул — такой уж он был. Мэтт, видишь ли, решил отделиться от отца, или выучиться на адвоката на Востоке, или купить судно и торговать чаем, такие вот чудные мечты, как у любого мальчишки. И вот, на семнадцатом, что ли, году до него наконец дошло, что на горстке монет далеко не уедешь. Знаешь, что он тогда сделал? Пошел к старику Доэрти и купил боевого петуха — так вот глупо все сразу потратил, да еще и переплатил, поди. Он свел его с петухом Жюля Тоннэра, ну и Мэттова птица проиграла, конечно, — что он в них понимал-то? Он принес его домой — вы с Дэном, наверно, гуляли, потому что я на кухне была одна, — уселся и долго-долго на него смотрел. Ох и мерзкий был вид у того петуха — перья в крови, сам еле дышит. В общем, Мэтт свернул ему шею и похоронил. Сказать по правде, даже и не жалко было петуха. Из него и бульона не вышло бы. И для еды плох, и для боя негоден.

Дэниел был совсем другой. Палец о палец не ударит, пока его не заставишь. Он всегда отличался слабым здоровьем и очень хорошо знал, какие это дает преимущества. За завтраком он мог отодвинуть от себя тарелку с кашей, тихонько вздохнув, и тетушка Долли сразу трогала его лоб и отправляла в кровать — «сегодня никакой школы, молодой человек». Она как заведенная бегала вверх-вниз по лестнице, таская то тарелки с бульоном, то горчичники, и в результате, получив свою дозу заботы, он решал, что ему хотя совсем немного, но легче, и соглашался есть малиновое варенье и выздоравливать на диване в гостиной. С отцом такие трюки не проходили — тот говорил, что Дэну нужен только свежий воздух и физические нагрузки. Иногда он выгонял Дэна из постели и отправлял убираться на складе при магазине. Но если уж это случалось, то на следующий день, к гадалке не ходи, Дэна подкосит ветрянка или еще какая-нибудь хворь, не менее очевидная и неоспоримая. Наверное, он мог заболевать усилием воли, потому что болезни разводил в себе, как иные люди разводят редкие растения. По крайней мере, так я тогда думала.

Когда мы стали подростками, отец иногда разрешал нам устраивать вечеринки для друзей. Он просматривал списки гостей и вычеркивал неподходящих. Из моих сверстников среди приглашенных всегда была Шарлотта Тэппен — это даже не обсуждалось. Телфорду Симмонсу позволяли приходить, пусть и с натяжкой. С Генри Перлом получалось неудобно — его родители были хоть и приличные люди, но фермеры, потому у них, как решил отец, не было подходящей одежды, и наше приглашение только поставило бы их в неловкое положение. Лотти Дризер не получала приглашений на наши вечеринки, но, когда она превратилась в очаровательную куколку с солидным бюстом, Дэн однажды провел ее тайком, и отец устроил скандал. Дэн любил хорошо одеваться и на вечеринки каждый раз надевал что-то новое, предварительно вытянув деньги из тетушки Долли. Когда он не болел, это был редкостный весельчак, легко скользивший по жизни, как жучок-водомерка по воде.

В те времена террасы украшали деревянной резьбой, которую красили в белый цвет, — она очень изящно смотрелась на фоне светло-бежевых кирпичных стен, как у нас. Одно время появилась мода на японские фонарики в форме луковицы, которые вешали на окрашенную резьбу, — ярко-красные, из тонкой бумаги на бамбуковом каркасе, они были усеяны золотыми драконами и хризантемами. В каждом фонарике была свеча, которая то и дело гасла: как ни посмотришь, всегда какой-нибудь долговязый парень взбирается со спичкой в руке по опоре крыльца, чтобы вновь озарить светом площадку, где мы кружились в шотландском танце. Боже, как я любила эти танцы, я и сейчас слышу топот ног и звуки скрипки, похожие на треск сверчка. Волосы я закалывала на макушке, но они все равно распускались и спадали по плечам черным шелком, который мальчишки так и норовили потрогать. Не так уж и давно это было.

Зимой река Вачаква покрывалась твердым, как мрамор, льдом, и мы катались там на коньках — поворачивали на излучинах, спотыкались о замерзшие волны и объезжали опасные полыньи. Старик Доэрти владел не только извозчичьим двором, но и манавакским ледохранилищем, и его сыновья приезжали на Вачакву с лошадьми и телегами, чтобы вырезать ледяные блоки. Иной раз скользишь по реке и вдруг видишь за поворотом темное пятно, зияющее как глубокая рана на белой коже льда, — значит, здесь побывала телега Доэрти и поработала ледовая пила. Однажды в сумерках, когда все формы и цвета сливаются в одно серое пятно, мой брат Дэниел ехал задом, рисуясь перед девочками, и провалился.

Там, где вырезали блоки, слой льда был очень толстым, и края дыры не обламывались. Услыхав наши крики, Мэтт подъехал к самому краю и вытащил Дэна. Мороз был в тот день градусов тридцать, не меньше, а дом наш был на другом конце города. Странно, что нам с Мэттом не пришло в голову привести Дэна в первый попавшийся дом, — мы только и думали, как бы побыстрее доставить его домой, пока не пришел отец, чтобы никто, кроме тетушки Долли, об этом не узнал. Когда мы добрались, одежда на Дэне замерзла, хотя Мэтт снял свое пальто и завернул в него брата. Отец оказался дома — к несчастью для Дэна, которому здорово влетело за то, что он не смотрел, куда едет. Тетушка Долли напоила его виски с лимоном и уложила в кровать, и на следующий день все вроде было в порядке. Я не сомневаюсь, что все и правда бы обошлось, охрипни он хотя бы. Но никакой хрипоты и в помине не было. Когда же он слег с воспалением легких, я только и думала о том, сколько раз мне приходилось подозревать брата в притворстве.

В тот вечер, когда у Дэна началась лихорадка, тетушка Долли пошла к портнихе Флосс Дризер, тете нашей Лотти. Она заказала себе новый костюм и теперь часами пропадала на примерках, так как Флосс была в курсе всего, что происходит в Манаваке, и щедро делилась своими знаниями. Отец задерживался на работе, и дома оставались только мы с Мэттом.

Мэтт вышел из комнаты Дэна, чуть подавшись вперед, будто куда-то спешил.

— Что случилось? — Может быть, я и не хотела этого знать, но спросить было нужно.

— Он бредит, — сказал Мэтт. — Иди за доктором Тэппеном, Агарь.

Я пошла — вернее, полетела по белым улицам, не замечая ни сугробов, в которые наступала, ни мокрых ног. Когда я добежала до дома Тэппенов, доктора там не оказалось. Шарлота сказала, что он уехал в Южную Вачакву и при таких дорогах вернется только к утру, а то и позже. Да, снегоуборочных машин тогда еще не было.

Когда я вернулась домой, Дэну было хуже; Мэтт, спускавшийся по лестнице, чтобы узнать от меня новости, выглядел страшно напуганным, и в то же время глаза его бегали, будто он пытался придумать, как бы взвалить всю тяжесть положения на кого-то другого.

— Пойду в магазин за отцом, — сказала я.

Мэтт изменился в лице.

— Никуда ты не пойдешь, — неожиданно резко сказал он. — Не отец ему нужен.

— А кто же?

Мэтт отвел взгляд.

— Мама умерла, когда Дэну было четыре года. Он до сих пор не может ее забыть.

Мне тогда показалось, что Мэтт чуть ли не извинялся передо мной, словно не хотел, чтобы я подумала, будто он винит меня в смерти матери, хотя на самом деле так оно и было. А может, ничего подобного он и не чувствовал — как тут поймешь?

— Ты знаешь, что он хранит в шкафу? — продолжал Мэтт. — Старую клетчатую шаль, мамину. В детстве он с ней засыпал. Я думал, он ее давно выкинул. А она так и лежит в шкафу.

Потом он повернулся ко мне и взял меня за руки — насколько я помню, это был первый и последний раз, когда мой брат Мэтт позволил себе нечто подобное.

— Агарь, накинь шаль и обними его, хоть ненадолго.

Я напряглась и высвободила руки.

— Не могу. Прости, Мэтт, но я не могу, не могу и все. Я непохожа на нее ни капли.

— Ему все равно, — зло сказал Мэтт. — Он не в себе.

Но все мои мысли были об этой слабой женщине, которую я никогда не видела, женщине, на которую, как все говорят, так похож Дэн и от которой он унаследовал эту болезненность, совсем чуждую моему сердцу, как бы ни хотело оно сочувствовать. Притворяться ею было выше моих сил.

— Не могу, Мэтт, — я плакала, переживая такие муки, о которых он и не догадывался: больше всего на свете я хотела выполнить его просьбу, но не могла этого сделать, не могла переступить через себя.

— Ну и не надо, — сказал Мэтт.

Когда мне удалось снова взять себя в руки, я зашла к Дэну в комнату. Мэтт сидел на кровати. Он повесил шаль на одно плечо, так что она спадала на ноги, и гладил лежавшую у него на коленях голову Дэна, гладил влажные от пота волосы и мертвенно-белое лицо, как будто у него на руках малыш, а не парень восемнадцати лет. Думал ли Дэн, что сбылась его самая заветная мечта, или нет, и мог ли он вообще думать, я не знаю. Но Мэтт сидел так несколько часов кряду, не двигаясь, а когда он пришел ко мне на кухню, я поняла, что Дэна больше нет.

Прежде чем оплакивать брата или хотя бы сообщить мне новость, он подошел ко мне вплотную и положил на меня руки — очень нежно, если не считать того, что положил он их мне на горло.

— Скажешь отцу, — проговорил Мэтт, — я тебя придушу.

Плохо же он меня знал, если допускал, что я могу рассказать. Впоследствии я часто размышляла, что было бы, если б я поговорила с ним и попыталась что-то ему объяснить, — но как? Я и сама не знала, почему не смогла сделать то, что смог он.

Так много всего случилось. Сейчас вспоминается другой случай — я тогда была почти взрослая. Чуть повыше Манаваки, недалеко от пионов, мрачно свисавших над могилами, располагалась городская помойка. Здесь были ящики, коробки из-под чая с оторванными железными ободками и прочие отходы нашей жизнедеятельности, обожженные и почерневшие от огня, которым несколько раз в год прижигали эту гноящуюся болячку. Здесь были старые сани и коляски с ржавыми пружинами и дырявыми сиденьями — останки средств передвижения, которые покупали себе состоятельные горожане: новые и красивые, они были нужны, а состарившись и превратившись в такие же развалины, как и их хозяева, они не удостаивались даже погребения в земле. Здесь были объедки — обглоданные кости, подгнившие тыквенные корки, кожура и огрызки, сливовые косточки, вскрытые банки с закисшим вареньем, которое скрепя сердце выкинули, дабы не рисковать отравиться. Мерзкое местечко, где даже сорняки росли гуще и выглядели омерзительней, чем везде, как будто хотели наглядно продемонстрировать все самые отвратительные последствия неправильного питания.

Однажды я оказалась там вместе с подружками, когда была еще девчонкой, почти юной леди, но еще не совсем (как странно звучат эти высокопарные слова, и все же я их произношу не без теплых чувств). Мы шли на цыпочках, брезгливо приподнимая подолы, словно горделивые принцессы, которые вдруг оказались в толпе нищих с саднящими ранами.

Мы увидели огромную кучу яиц — наверное, возчик побил их в дороге и бросил здесь, отчаявшись продать. Стоял очень жаркий июльский день — и сейчас чувствую пот на своей шее и сжатых ладонях. С ужасом, который охватывал сердце, сколько ни отворачивайся и как ни спеши пройти мимо, мы увидели, что из некоторых яиц, сохранивших жизнь и согретых солнцем, вылупились цыплята. Полуживые, окровавленные, голодные и больные птахи, оказавшиеся в западне из разбросанной вокруг скорлупы, ползали, словно маленькие червячки, так что из мусора повсюду выглядывали беспомощно полураскрытые клювики. От этого зрелища меня чуть не вырвало, да и всех остальных тоже, кроме одного человека.

Лотти сама была не тяжелее яичной скорлупки, и я мрачно завидовала ее маленькой изящной фигурке и светлым и тонким волосам — я-то была высокая, крепкая и темноволосая и мечтала совсем о другой внешности. С тех пор как умерла ее мать, Лотти воспитывала тетка — та самая портниха, и мы уже почти забыли о парочке, бездумно — как животные, а может, как боги — предавшейся однажды греху где-нибудь в канаве или сарае. Она посмотрела на птенцов. Не знаю, заставила ли она себя или это было естественное любопытство.

— Нельзя их так оставлять.

— Но, Лотти… — это сказала Шарлота Тэппен, которая всегда отличалась исключительно слабым желудком, несмотря на то что отец ее был доктором. — Что мы можем поделать? Я даже и смотреть на них не могу, меня сейчас стошнит.

— Агарь… — начала Лотти.

— И близко к ним не подойду, — сказала я.

— Все с вами ясно, — зло сказала Лотти. — Ну и не надо.

Она взяла палку и стала ломать им головки, которые были не крепче скорлупы, а некоторых раздавила своими черными лакированными туфельками.

Это был единственно верный поступок — поступок, который я не смогла бы совершить. И все же я очень страдала из-за того, что оказалась на такое неспособна. Меня тогда больше уязвляло, что я не смогла заставить себя убить этих птах, чем то, что я не смогла заставить себя утешить Дэна. Я гнала от себя мысль, будто Лотти может быть сильнее меня — ведь я была уверена, что это не так. Так почему же я не смогла этого сделать? Наверное, дело в брезгливости. Уж точно не в жалости. Из жалости их избавили от страданий — по крайней мере, так я тогда думала, да и сейчас, пожалуй, частично с этим согласна. Но они к тому же являли собой отвратительное зрелище, которое резало глаз. Прошло время, и теперь я не уверена, что Лотти сделала это исключительно ради их блага. Сейчас я уже не жалею, что сама не растоптала птенцов.

Робкий стук в дверь. Нет, Дорис, никого ты этим не обманешь, разве что саму себя. В жизни я не встречала менее робких женщин, и все же она упорно надевает эту маску серой мыши, как те ужасные дети, которых Марвин бесстрастно наблюдает по своему телевизору, надевают картонные уши. Стучится еле слышно, чтобы потом, как обычно, шепотом пожаловаться Марвину: «Я уж нынче осторожно: чуть погромче стукнешь, сразу бучу поднимет». О, тайные радости мученичества.

— Входи.

С моей стороны приглашение войти — чистой воды формальность, ибо она уже протискивается в дверь. На ней темно-коричневое платье из искусственного шелка. В нынешние времена все стало искусственным. Настоящий шелк, как и настоящие люди, уже не в моде, а может быть, их просто никто не может себе позволить. Дорис неравнодушна к тусклым цветам. Она считает их благородными — что ж, если благородство человека определяется по одеяниям цвета сумрака, тогда конечно же стоит именно их и носить.

На мне платье из сиреневого шелка — сегодня же, кажется, воскресенье. Точно, воскресенье. Мой шелк — настоящий, эти нити пряли черви, поедавшие где-то в Китае листья тутового дерева. Продавщица клятвенно меня заверила, что это натуральный шелк, и я не вижу причин сомневаться — очень приличная была девочка. Дорис же голову дает на отсечение, что это ацетат, уж не знаю, что это такое. Она уверена, что, когда я хожу по магазинам одна, меня все обманывают, потому я должна непременно брать ее с собой; с тех пор как ноги стали отказывать, я так и делаю, только вот вкус у нее примерно как у курицы, да и внешне она похожа на наседку, в своем ужасном коричневом наряде, вместо перьев украшенном перхотью на обоих плечах и по всей спине. Эта женщина не отличит шелка от мешковины. Как она злилась, когда я купила это платье! Вздыхала, фыркала, называла нелепым. Куда, мол, это годится — старуха, а все девочкой наряжается. Пусть говорит. Мне оно нравится, и отныне, пожалуй, я буду носить его и по будням. Хочу и буду. Не запретит же она мне, если я так хочу.

Платье это точь-в-точь того же оттенка, что и сирень, которая росла у серого крыльца дома Шипли. Для цветущих кустарников здесь не было ни времени, ни места — этой земле с самого начала не повезло с хозяевами. По всему двору лежала вышедшая из строя техника, напоминавшая вынесенные на берег огромные кости древних морских тварей, а незанятая земля представляла собой вязкую грязь с желтыми аммиачными лужами — там, где лошади справляли нужду. Сирень росла сама по себе, без всякого ухода, и в начале лета цветки свисали с веток, усыпанных зелеными сердцами листиков, словно нежно-лиловые гроздья винограда, излучая такой насыщенный и сладкий аромат, что он — хвала природе! — заглушал все остальные запахи.

Что же нужно от меня этой толстухе Дорис и отчего она так скалится?

— Хочем с Марвом чайку попить. Пойдете с нами, мама?

Ножом по сердцу. Хочем. Ну почему он не мог найти себе грамотную жену? Впрочем, глупо ожидать этого от человека, который и сам говорит с ошибками. В точности как Брэм. Странно, что меня это до сих пор волнует.

— Не сейчас. Может, спущусь чуть позже, Дорис.

— Он же остынет, — мрачно говорит она.

— А второй раз заварить, я полагаю, нам не по карману?

— Пожалуйста… — теперь она говорит устало, и я раскаиваюсь, я проклинаю себя за грубость, я хочу взять ее за руки и молить о прощении, но ведь тогда она подумает, что я спятила совсем, а не наполовину, как считает сейчас.

— Давайте не будем опять, — говорит она.

Тотчас же я забываю свое малодушное раскаяние.

— Что значит — опять? — От смутных подозрений мой голос срывается.

— Вчера я вам заварила по новой, — говорит Дорис, — а вы весь чайник в раковину вылили.

— Не было такого. — Я и в самом деле не припоминаю. С натяжкой, но могу допустить, что, возможно, срывалась на нее по пустякам, но чтобы я забыла? Так как я не помню такого поступка с моей стороны, но и не помню, чтобы я этого точно не делала или сделала что-то другое (положим, выпила этот чай, если уж на то пошло), то начинаю волноваться.

— Ну хорошо, хорошо, иду.

Я спешно поднимаюсь со стула, намереваясь навести порядок на туалетном столике, а затем спуститься к ним через какое-то время после Дорис. Но встаю я слишком резко. Артрит связывает мышцы и вены в узлы, словно веревки. Голени и стопы стали как пеньки: толстые и неподвижные, попробуй их выкорчевать. Из-за этого я чуть спотыкаюсь о край коврика.

Все было бы в порядке, все бы обошлось, не напугай меня эта полоумная. Не хуже пожарной сирены она вскрикивает в ужасе и надежде предупредить несчастье.

— Мама, осторожней!

— Что? — Я встряхиваю головой, как вялая старая кобыла, которая услышала треск огня или почуяла запах дыма.

А потом я падаю. Ужасная боль под ребрами — та же боль, что стала моим частым гостем последнее время, хотя я ни словом не обмолвилась об этом Марвину или Дорис. От резкого падения у меня такое чувство, что ребра, глубоко спрятанные под толстым слоем жира, складываются, словно бамбуковый остов бумажного веера. Боль горит внутри огнем, прожигает до самого сердца и мешает дышать. Я разеваю рот и хватаю воздух, как рыба на скользких досках пирса.

— О Господи, Господи… — причитает Дорис, хлюпая носом.

Она хочет меня поднять, но не может. Пыхтит и тужится, как телящаяся корова. На лбу у нее выступают темные вены.

— Оставь меня, оставь меня в покое… — Неужели этот страдальческий голос принадлежит мне? Я поскуливаю, как раненая собака.

Затем, к своему ужасу, я чувствую на щеках слезы — кажется, мои, но как же они позорны, все равно что неожиданная влага на простынях больных и немощных. Предательские струйки стекают по щекам. Нет, нельзя плакать перед ней. Я прогоняю слезы, кляну их на чем свет стоит — пусть исчезнут сию же минуту. Но так и не могу произнести ни слова, а слезы не высыхают.

— Марв! — зовет она. — Маарвиин!

Слышны глухие шаги — он поднимается по лестнице, довольно быстро для него, ибо сын мой — грузный мужчина, круглый, как бочка, и быстрые движения даются ему нелегко. Ему ведь уже шестьдесят пять, если не больше. Странно. Хотя ему, наверное, еще более странно — иметь в таком возрасте живую мать. Широкое лицо сына выглядит встревоженным, а уж если есть на земле что-то, что Марвин терпеть не может, так это тревожиться и расстраиваться. Спокойствие, вот что для него главное. Его спокойствие несокрушимо. Если бы вместо меня упал и разбился вдребезги весь мир, он лишь покачал бы головой, похлопал глазами и произнес: «М-да, хорошего мало».

Кто же все-таки назвал его Марвином? Брэм, ясное дело. Похоже, это было традиционное имя для всех Шипли. Именно подобными именами они нарекали отпрысков. Мейбл, Глэдис, Вернон, Марвин — все как на подбор плоские, скучные имена, безвкусные, как бутылочное пиво.

Он берет меня под мышки и тянет наверх, и, наконец, я поднимаюсь, то есть меня поднимают, как бетонную плиту. Марвин бросает взгляд на Дорис, которая квохчет рядом.

— С этим надо кончать, — говорит он.

Не вполне ясно, что он имеет в виду: то ли я должна усилием воли прекратить падать, то ли Дорис должна прекратить меня поднимать.

— Рухнула, как дом.

— И тем не менее, невзирая ни на что, — изрекает Марвин (он любит высокопарные слова), — я не желаю, чтобы у тебя случился сердечный приступ.

Ну что ж, теперь ясно. Он говорит о Дорис. Она глубоко вздыхает, словно выпуская воздух из самых глубин живота, и бросает на него многозначительный взгляд. Приподнимает бровь. Он качает головой. Что за тайные знаки? Только что они говорили так, будто я пустое место, не человек, а мешок с песком, который они подняли с пола. Но сейчас они вдруг вспомнили, что я все слышу, и от этого им не по себе. Я чувствую: надо объяснить им, что это недоразумение, надо как-то показать, что это из ряда вон выходящее событие, которое не повторится впредь.

— Все хорошо, — говорю я. — Я просто слегка растерялась. Все из-за коврика. Говорила же тебе, Дорис, убрала бы ты этот ужасный коврик из моей комнаты. Он опасный. Тысячу раз говорила.

— Хорошо, уберу, — говорит Дорис. — Пойдемте уже чай пить, а то остынет. Сами справитесь?

— Конечно, — резко отвечаю я. — Почему же не справиться?

— Давай я тебе помогу, — встревает Марвин, беря меня за локоть.

Я отталкиваю его лапу.

— Спасибо, я сама. Иди вниз. Я сейчас буду. Иди же, ради Бога, иди.

Наконец они уходят, неуверенно оглядываясь. Вдруг случится чудо, и я слечу вниз по лестнице и сломаю шею?

Я выжидаю, стараясь вернуть самообладание. На моем туалетном столике — флакон одеколона, который Тина, их дочь и моя внучка, подарила мне на день рождения, или Рождество, или еще какой-то праздник. «Ландыш». Я не виню ее за такой выбор, не считаю ее бестактной. Откуда ей было знать, что именно ландыши, эти белые цветы со сладким, даже приторным запахом, мы вплетали в свое время в венки для мертвых. Запах одеколона ничуть не напоминает аромат цветка, давшего ему название, но он весьма приятен. Я слегка смачиваю им запястья и пускаюсь в опасный путь вниз по лестнице. Я крепко держусь за перила, и кончено же у меня все очень хорошо получается, как, впрочем, и всегда, когда нет зрителей. Я добираюсь до зала, потом до гостиной, кухни, и вот он — чай.

Готовит Дорис хорошо, это надо признать. Даже будучи невестой Марвина, она уже умела приготовить вполне приличный обед. Что неудивительно, ей ведь всегда приходилось готовить, даже в юности. Она из самой обычной большой семьи, и этим все сказано. Я-то научилась готовить уже после свадьбы. В детстве я частенько проводила время на нашей огромной и теплой кухне с зелеными шкафами, но появлялась там с одной целью — посмотреть и перекусить. Посмотреть, как тетушка Долли месит тесто и бьет его кулаками или чистит яблоко, так что получается одна длинная завитая ленточка из шкурки. Я тогда размышляла, как же, должно быть, грустно всю жизнь заниматься чужим хозяйством. Предчувствий никаких не было и в помине, и я была уверена, что я… о, я совсем не такая, как тетушка Долли. Мы прекрасно с ней ладили, но при этом у меня было ощущение, что я совсем другого склада, другой породы.

Вчера Дорис много наготовила. Пирог с ломтиками лимона, сверху — обжаренная кокосовая стружка, с боков — кромка из шоколада с грецкими орехами. Слава Богу, она догадалась сделать глазурь. Так-то лучше. Еще и сырный хлеб испекла — пир да и только! Кажется, она даже помазала его маслом, а не этим отвратительным маргарином, что обычно покупает из экономии. Я устраиваюсь поудобнее и пью, и ем, пью и ем.

Дорис подливает чай. Всем хорошо. Марвин в домашней рубашке на волосатом теле, локти на столе. Будни ли, праздник ли, да хоть бы и Судный день наступил — Марвину все равно. Даже будь он апостолом на Тайной вечере, все равно поставил бы локти на стол.

— Подложить пирога, мама?

Что за чрезмерная забота? Я смотрю на их лица. Мне кажется или я вижу вопрос во взглядах, которыми они обмениваются?

— Нет, спасибо, Марвин. — Я наготове. Начеку. Голыми руками не возьмете.

Он хлопает бесцветными глазами, хмурит брови, и на его лице появляется выражение глубокой озадаченности, как будто он хочет заговорить, но не знает, как начать. Слова всегда давались ему с трудом. С каждой минутой подозрения мои становятся все сильнее, и вот уже я жалею, что согласилась пить этот чай. В чем дело? В чем дело? Я хочу выкрикнуть этот вопрос прямо ему в лицо. Вместо этого я делаю то, что мне и полагается, — складываю руки на животе и жду.

— Как-то пусто у нас стало с тех пор, как Тина уехала, — наконец говорит он. — Стивен тоже редко заходит.

— Она уже месяц как уехала, а то и больше, — довольно резко замечаю я, и сердце мое ликует оттого, что это я напоминаю ему, а не наоборот.

— Слишком большой он, этот дом, вот что Марв имеет в виду, — встревает Дорис. — Дети только по праздникам заглядывают, да на выходных иногда — куда нам одним столько места?

— Это наш-то дом большой? — Почему я так болезненно воспринимаю эти слова? — Я бы не сказала, встречала я дома и попросторней.

— Ну, конечно, теперь-то вон дома в несколько уровней строят, — говорит Дорис. — Но у нас четыре спальни — по нынешним меркам это много.

— Четыре спальни — это много? В доме Карри было шесть. Даже в доме Шипли и то пять.

Дорис пожимает плечами в коричневом шелке и выжидающе смотрит на Марвина. Скажи же что-нибудь, заклинает ее взгляд, теперь твоя очередь.

— Мы подумали, — Марвин говорит так же, как думает: медленно, — в общем, мам, мы тут с Дорис поразмыслили и решили, что надо бы дом продать. Купить квартиру. Поменьше. И содержать легче, и никаких лестниц.

Я не могу говорить — боль под ребрами снова пронзает меня кинжалом. Что это, легкие? Или сердце? Боль теплая, как августовский дождь, как слезы ребенка. Теперь я понимаю, зачем накрыт этот стол. Откормить меня на убой, как корову. Знала бы, ни за что не притронулась бы к ее треклятым орехам и глазури.

— Этого не будет никогда, Марвин. Это мой дом. Это мой дом, Дорис.

— Нет, — тихо произносит Марвин. — Ты передала его мне, когда я взял на себя твои дела.

— Да, я знаю, — быстро говорю я, хотя на самом деле ничего я не знаю, забыла, — но это же было только для удобства. Разве нет? Дом мой — как был, так и есть. Марвин, ты слышишь меня? Он мой. Разве не так?

— Конечно, твой.

— Погодите-ка, — обиженно кудахчет Дорис, словно курица, которую петух топчет против воли, — погодите-ка…

— Послушать ее, — говорит Марвин, — так получается, я ее гоню из этого чертова дома. Так вот: никого я не гоню. Ясно? Если ты этого еще не поняла, мама, какой тут может быть разговор?

Я понимаю, и в то же время нет. Голова моя занята лишь одной мыслью: это мой дом. Я купила его на деньги, которые заработала сама, в этом городе, ставшем мне домом после того, как я уехала из прерий. Может, это и не совсем дом, ведь только самый первый дом — настоящий, но он мой, здесь все мне родное. Все, что было в моей жизни и уже ушло, воплотилось в вещах, заполнивших этот дом. Лампы и вазы, скамейка у камина с вышитой накидкой, тяжелое дубовое кресло из дома Шипли, застекленный буфет и сервант из орехового дерева, когда-то стоявший в доме отца, — разве уместится это все в какой-то тесной квартирке? Пришлось бы продавать мебель или сдавать ее на хранение. А я не хочу. Я не могу с ними расстаться. Каждая из этих вещей навек вобрала в себя события моей жизни (по крайней мере, для моих целей этого «навек» вполне достаточно), и без них, без этого дома нет и меня.

— На всякий случай, если вы забыли, — говорит Дорис, — так я напомню: это я убираюсь в этом доме. Это мне приходится по сто раз в день бегать вверх-вниз по этой самой лестнице, а пару раз в неделю еще и пылесос таскать. Не мешало бы и меня спросить.

— Знаю, — тяжело говорит Марвин. — Я все знаю.

Как он все это ненавидит, все эти женские перепалки, взаимные упреки. Ему надо было стать отшельником или монахом и уехать куда-нибудь подальше, где человеческих голосов не услышишь, даже если захочешь.

Наверное, она права. Я перестала даже создавать видимость помощи по хозяйству. Какое-то время еще пыталась, пока наконец не поняла, что только мешаю ей, ведь ноги мои еле ходят, а руки надо долго упрашивать, чтобы у них хоть что-то получилось. Я семнадцать лет живу с Марвином и Дорис, или они живут в моем доме — как ни скажи, суть не поменяется. Семнадцать лет — звучит, как целая вечность. Как я это вынесла? И каково было им?

— Я давно поклялась, что никогда никому не стану обузой…

Слыша себя, я осознаю, хоть и поздно, что в голосе моем слишком много жалости к себе, в нем слышится упрек. Но они попадаются, как рыба на приманку.

— Нет, не надо так думать. Мы не говорили, что ты нам в тягость.

— Марв просто имел в виду… То есть я имела в виду…

Мне стыдно, что я опять завела старую проверенную песню. И все же — я не Марвин. Я не стремлюсь, как он, во что бы то ни стало поддерживать мир. Я не согласна с таким решением и не дам им продать мой дом, мой собственный дом.

— Я не хочу продавать дом, Марвин. Не хочу.

— Хорошо, — говорит он. — Забудь.

— Забудь?! — кричит Дорис, и голос ее пронзает воздух, как штопальная игла, толстая и острая.

— Ради Бога, прекратите, — говорит Марвин, и мы с Дорис чувствуем его отчаяние. — Не могу больше слушать крик. Поживем — увидим. А пока вопрос закрыт. Пойду посмотрю, что по телевизору.

И он уходит в свою комнату, в свою темную лисью нору — это его укрытие от внешнего мира, где он сморит на мерцающие картинки и забывает обо всех заботах. Мы с Дорис заключаем временное перемирие.

— Мама, я на вечернюю службу. Может, вы со мной? Вы уже давненько в церкви не были.

Дорис очень религиозна. Говорит, что находит в религии утешение. Священник у них пухлый и розовощекий — если бы он встретился лицом к лицу с Иоанном Крестителем и увидел своими глазами, как тот бредет по пустыне, весь в лохмотьях, засовывая в пересохший рот мертвую саранчу, и как горит его взгляд ожиданием Нового Царства, он упал бы в обморок. Впрочем, то же, вероятнее всего, сделала бы и я.

— Не сегодня, спасибо. Может быть, на следующей неделе.

— Я хочу попросить его, чтобы он вас навестил. Священника, мистера Троя.

— Через недельку-другую. Последнее время мне не очень-то хочется разговаривать.

— Да вам и не придется много разговаривать. Он ужасно милый. Пару слов скажет, а как бальзама на душу нальет.

— Спасибо, Дорис. Но нет, не на этой неделе, если ты не против.

Деликатность дается мне сейчас тяжелее всего. Как мне донести до нее, что холеный мистер Трой ничего не добьется своим шепотом и только потратит время впустую? Дорис полагает, что в преклонном возрасте присущая всем с рождения набожность должна проявляться — будто это страховка, по которой наступает срок выплат. Я не могу ничего объяснить. Кто меня поймет, даже если я сделаю над собой усилие и попытаюсь? Мне уже за девяносто, и цифра эта представляется мне совершенно случайной и невозможной, ибо, когда я смотрю на себя в зеркало и заглядываю внутрь своей меняющейся оболочки, то вижу глаза Агари Карри, те же темные глаза, которые я видела в зеркале всю свою жизнь, с самого раннего детства. Я никогда не носила очков. И сейчас мои глаза еще неплохо видят. Глаза меняются меньше всего. У Джона глаза были серые, и почти до самого конца они оставались для меня теми же глазами мальчишки — все то же скрытое радостное ожидание, как будто в глубине души он верил, что даже супротив всякой логики непременно произойдет что-то замечательное.

— Приглашай своего мистера Троя, если уж ты так хочешь. На следующей неделе, возможно, я смогу с ним поговорить.

Довольная, она уходит в церковь — наверное, помолиться за меня, а может быть, за себя или за Марвина, уставившегося на свои эпилептические картинки, а может, просто помолиться.

II

И вот мы сидим друг напротив друга: маленький священник, словно сошедший со страниц известной книги, смущенный и по-юношески стеснительный, и я, побитая жизнью цыганка, которой уже не до танцев с ягодами рябины в волосах[4]. Сегодня теплый весенний день, и мы сидим за домом в саду, пожелтевшем от цветков форзиции. Не перестаю удивляться, как рано зацветают здесь кустарники — растительность побережья до сих пор кажется мне чудом природы в сравнении с поздней весной и упрямо не желавшим сходить снегом прерий.

Мистер Трой выбрал не самый удачный день. Боль под ребрами терпима, зато живот рычит и урчит, как зверь, живущий отдельно от меня. У меня запор. Я — страдающий (только вот совсем не праведный) Иов, и ни кора крушины, ни инжирный сироп, ни взвесь магнезии не могут избавить меня от мук. Я сижу как на иголках. Тяжелый живот надут, как шар, его распирает, и я боюсь, что начну пускать ветры.

Несмотря ни на что, к приходу священника я все же потрудилась надеть серое платье в цветочек. Если верить Дорис, это шелковый трикотаж. Платье я выбрала не случайно, неброское, с мелкими красновато-желтыми цветами, оно не должно резать глаз маленького служителя Господня. Да и мне оно нравится. Ткань свободно спадает складками, а россыпь цветов почти перекрывает серый цвет. Серый — это не только цвет старческих волос. Это цвет некрашеных домов, стены которых трескаются от погоды, омываемые дождем и обжигаемые солнцем. Дом Шипли никогда не красили, ни разу в жизни. Казалось бы, за столько лет хоть кто-нибудь да мог бы отложить доллар-другой и купить пару галлонов краски. Но нет. Брэм все время собирался это сделать: весной он говорил, что займется этим в начале осени, ну а осенью конечно же переносил все на весну.

Мистер Трой старается изо всех сил.

— Длинная и насыщенная жизнь, как у вас, — это истинное благословение…

Я не отвечаю. Разве он понимает, что говорит? Я не стану ему помогать. Пусть барахтается.

— Нелегко вам, наверное, жилось в те времена? — неуверенно продолжает он.

— Пожалуй, что и нелегко. — Но только потому, что все времена одинаково тяжелы. Этого я мистеру Трою не говорю, он-то думает, что полвека — это целая пропасть.

— Вы ведь выросли на ферме, миссис Шипли?

Зачем он спрашивает? Ему же все равно, на ферме я родилась или в приюте, в Сионе или в аду.

— Нет. Не на ферме. Я выросла в городе Манаваке. Отец мой обосновался там одним из первых. Самый первый торговец в городе был, между прочим. Его звали Джейсон Карри. Фермерством он никогда не занимался — у него было четыре фермы, но он сдавал их в аренду.

— Богатый, наверное, был человек.

— Да уж, — говорю я. — Земных богатств у него было достаточно.

— Да-да, — говорит мистер Трой, и голос его подпрыгивает, как идущий на нерест лосось, — так он торопится показать свою духовность. — Истинное богатство деньгами не измеришь.

— Он нажил состояние в двести тысяч долларов, если не больше, и ни цента из этой суммы не досталось мне.

— Вот как? — говорит мистер Трой, не зная, как полагается себя вести в таких случаях. Больше я ему ничего не скажу. Не его это дело. И все же сейчас мне кажется, что, если бы я осторожно поднялась к себе в комнату и тихонько подошла к зеркалу, застав его врасплох, я снова увидела бы в нем молодую Агарь с сияющими волосами — черногривого жеребенка, который вместо тренировочного манежа отправляется в институт благородных девиц в Торонто.

В глубине души я понимала, что вместо меня на Восток должен был ехать Мэтт; я даже хотела сказать ему об этом, но так и не смогла. Я чувствовала, что мне нужно поговорить об этом и с отцом, но очень боялась, что он передумает и не отправит меня. Потому я дождалась дня, когда чемодан был уже собран и все казалось решенным. Только тогда я подняла эту тему.

— Отец, а тебе не кажется, что это Мэтт должен поехать в колледж, а не я?

— Он что, станет от этого лучше работать в магазине? — отозвался отец. — И вообще, ему уже за двадцать, поезд ушел. К тому же он нужен мне здесь. Я вон ни в каких колледжах не учился, и ничего, выжил. Чего надо, Мэтт и здесь освоит, коли захочет. С тобой все сложнее: тут никто не научит тебя одеваться и вести себя, как подобает леди.

Таким набором доводов он легко меня убедил. Когда пришла пора прощаться с Мэттом, я сначала боялась смотреть ему в глаза, но потом подумала — с какой стати? Я посмотрела на него в упор и сказала «пока» так ровно и спокойно, как будто уезжала в Южную Вачакву или Фрихолд и вернусь к вечеру. Потом, уже в поезде, я плакала, думая о нем, но брат конечно же об этом не знал, и я сделала все, чтобы он не узнал об этом никогда.

По возвращении через два года я умела вышивать и говорить по-французски, могла составить меню ужина из пяти блюд, разбиралась в поэзии, знала, как правильно обращаться со слугами и какая прическа мне больше всего идет. Совершенно бесполезные навыки для той жизни, которую мне уготовила судьба, но тогда я об этом и не догадывалась. Словно дочь фараона, я с неохотой возвращалась в отчий дом — в наш каменный дворец с ровными и опрятными стенами, так странно смотревшимися на фоне дикой и неухоженной местности, возвращалась к тому же холму, где стоял его памятник — уверена, более дорогой сердцу отца, чем лежавшая под этим памятником кобылица, что не сумела составить достойную пару племенному жеребцу.

Отец окинул оценивающим взглядом мой костюм бутылочно-зеленого цвета и шляпу с перьями. Уж лучше бы он выразил неодобрение или сказал, что я выгляжу нелепо, но нет — он просто кивал и кивал, как будто я вещь, его собственность.

— Дорого мне обошлось твое ученье, но оно того стоило, — сказал он. — Тобой можно гордиться. К завтрашнему дню все станут так говорить. В магазине работать не будешь. Не для тебя это. Будешь вести счета и заказывать товар, а это и дома можно делать. Знаешь, как мой магазин разросся с тех пор, как ты уехала? Я теперь устраиваю приемы — ничего особенного, так, пару друзей на обед зову. Дело полезное. Рад, что ты вернулась такой модницей. Долли вполне сносно готовит, но хозяйки из нее не выйдет — не того поля ягода.

— Я хочу учить детей, — сказала я. — В школе Южной Вачаквы, например.

Мы оба были донельзя прямолинейны и всегда шли напролом. Дипломатия была нам неведома. Другая бы неделю его готовила. Но только не я. Мне это и в голову не пришло.

— Ты думаешь, я тебя за этим на целых два года отправил на Восток? Чтобы ты учительствовала в школе из одной комнатки? — закричал он. — Даже не думай, ноги моей дочери там не будет. Никакого преподавания, мисс.

— Мораг Маккаллок работает учительницей, — сказала я. — Дочери священника можно, а мне почему нельзя?

— Всегда подозревал, что у Дугалла Маккаллока мозгов маловато, — сказал отец, — вот тебе и подтверждение.

— Но почему? — негодовала я. — Почему?

Мы стояли у лестницы. Отец схватился обеими руками за стойку перил, как за чье-то горло. Боже, как я боялась этих рук и его самого, но я бы скорее умерла, чем показала ему свой страх.

— Ты считаешь, я позволю тебе поехать в Южную Вачакву и жить в одной комнате Бог знает с кем? Или ходить на эти их танцы, чтоб тебя лапали парни со всех окрестных ферм?

Натянутая, как струна, я стояла на нижней ступеньке в своем длинном зеленом обмундировании, застегнутом на все пуговицы, и смотрела на него яростным взглядом.

— Ты считаешь, я бы это допустила? Почему ты так плохо обо мне думаешь?

Его руки ходуном ходили по гладкому позолоченному дереву стойки.

— Что ты знаешь о жизни, — произнес он еле слышно. — У мужчин ужасные помыслы.

Я не задалась тогда вопросом, почему он заговорил про помыслы, а не поступки. Только сейчас, вспоминая, задумалась. Если бы он повел себя как всегда, то есть провозгласил непреложный закон тоном, не терпящим возражений, я бы разозлилась, но на этом бы все и закончилось. Но он поступил не так. Взял меня за руку. Да так, что на секунду мои пальцы пронзила боль.

— Останься, — сказал он.

Наверное, из-за этой боли я и сделала то, что сделала. Я отдернула руку, как будто дотронулась до раскаленной плиты. Он не промолвил ни слова. Повернулся и вышел во двор, где Мэтт объяснял извозчику, что делать с черным чемоданом с надписью «Мисс А. Карри».

Я знала: надо пойти за ним, сказать, что это была минутная слабость и я не хотела его обидеть. Но я не двинулась с места. Просто стояла у лестницы и смотрела на картину в коричневой рамке — стальную гравюру с изображением овец и надписью: «С тихим блеяньем бредет через поле усталое стадо»[5].

Я не поехала учить детей. Я осталась и стала заниматься его счетами, а также изображать радушную хозяйку, вести вежливые непринужденные беседы с его гостями — одним словом, делать все, что он от меня хотел, ибо я осознавала (иногда со злостью, иногда с отчаяньем), что верну ему долг, чего бы мне это ни стоило. Но когда он приводил в дом женихов для меня, многих из них я удостаивала лишь презрительным взглядом.

Через три года после возвращения в Манаваку я встретила Брэмптона Шипли — исключительно по воле случая, ведь вращались мы совсем в разных кругах. Однажды отец отпустил меня на танцы в школе в сопровождении тетушки Долли — вся выручка должна была пойти на строительство городской больницы. Пока тетушка Долли беспечно болтала с Флосс Дризер, Брэм пригласил меня на танец, и я согласилась. Все Шипли хорошо танцевали, надо отдать им должное. При его-то немалом весе Брэм на удивление легко двигался.

Мы кружились на белом полу, и мне было весело смотреть на полумесяцы въевшейся грязи под его неухоженными ногтями. В смехе Брэма слышалась смелость, которой хватит на целый полк. Загорелое и по-птичьи заостренное лицо с бородой делало его похожим на индейца. Черная борода кололась, как чертополох. Зато воображение рисовало его облаченным в серый костюм, мягкий, как перья на груди у голубя.

Я же… о, я была сложная натура. Гордо вскидывая голову с копной черных волос, я тем не менее всегда сомневалась, произвела ли на молодых людей должное впечатление. Да, я знала, чего хочу, но желания мои менялись каждую минуту: сегодня я довольна жизнью, собой и местом, где живу, а завтра уже проклинаю этот кирпичный дом и смотрю на наш убогий городок и лачуги за оградой, как на картинки из книги со славянскими сказками, подаренной мне когда-то тетей, и видится мне, как заколдованные дома с глазами разгуливают на курьих ножках, царевичи изображают крестьян в грубых вышитых рубахах, а в озерах красиво плавают белолицые утопленницы, и головы их увенчаны кувшинками, а вовсе не водорослями и тиной.

Брэмптон Шипли был старше меня на четырнадцать лет. Несколькими годами раньше он приехал в наши края с Востока со своей женой Кларой и обосновался на равнине за городом. Ферма его располагалась у реки, где земля плодородна, но ему это не помогло.

— Ленив, как морская свинка, — говорил о нем отец. — Нет в нем огонька.

Пару раз я видела его в магазине. Он всегда смеялся. Одному Богу известно, где он отыскивал причины для смеха, — он остался один с двумя дочерьми. Жена его умерла, причем даже не родами, а от разрыва селезенки. Все мое общение с ней сводилось к приветствиям в магазине. Это была женщина-бочка, толстая и потная, и вокруг нее клубами витал неизменный кислый запах дрожжей, как будто она всю жизнь чистила маслобойки. Она была молчалива, как скотина в стойле, а когда у нее прорезывался голос, он звучал хрипло и низко, как у мужчины, и речь ее изобиловала всяческими неправильностями вроде «чё» и «положьте», которые, Бог весть почему, больше режут слух, когда исходят из уст женщины.

— Агарь, — сказал Брэмптон Шипли. — Ловко ты танцуешь, Агарь.

Мы кружились в венском вальсе, как перекати-поле, растворившись в вихре толпы, когда он вдруг притянул меня к себе и прижался пахом к моим бедрам. Не случайно. Намеренно, дерзко. Никто раньше не позволял себе такого со мной. Возмущенная, я оттолкнула его, а он ухмыльнулся. Я пришла в такой ужас, что даже в глаза ему смотреть не могла. Но когда он пригласил меня снова, я согласилась.

— Хочу показать тебе свою ферму, — сказал он. — Пока что дела у меня не ахти, но сейчас все налаживается. Осенью я меняю упряжку. На першеронов. У Рубена Перла покупаю. Скоро у меня будет на что посмотреть.

Пока мы с тетушкой Долли собирались домой, я перебросилась парой слов с Лотти Дризер, по-прежнему легкой и миниатюрной, с изящной высокой прической.

— Я смотрю, ты с Брэмптоном Шипли танцевала, — сказала она и захихикала.

Сама Лотти встречалась с Телфордом Симмонсом, который к тому времени уже работал в банке.

Я была в бешенстве. Я и сейчас злюсь, вспоминая тот случай, и не могу даже молиться за упокой ее души, хотя, видит Бог, душа Лотти пожелала бы чего угодно, но только не покоя — так и вижу, как на небесах Лотти многозначительно нашептывает на ушко Божьей Матери, что архангел Михаил с огненным мечом говорил про Нее гадости за Ее спиной.

— А что в этом такого? — сказала я.

— Все знают, что он пустое место, — произнесла она, — ну и к тому же его видели с девицами-полукровками.

Как ясно вспоминаются ее слова. Если бы не они, сделала бы я то, что сделала? Трудно сказать. Как же глупо все это выглядит сейчас. Она была глуповата. Многие девушки были в ту пору глуповаты. Я — нет. Я была дура, признаю, но уж точно не глупой.

В день, когда я объявила отцу, что собираюсь замуж за Брэма Шипли, он задерживался в магазине. Выслушав меня, он склонился над прилавком и улыбнулся.

— У меня дел полно. Оставь свои шутки для другого случая.

— Это не шутка. Он сделал мне предложение, и я его приму.

Сначала он просто посмотрел на меня в удивлении. Потом взялся за дела. И неожиданно обернулся.

— Он тебя трогал?

Я до того напугалась, что не смогла даже ответить.

— Трогал, я спрашиваю? — настаивал отец. — Отвечай!

Выражение его лица казалось смутно знакомым. Я уже видела такое, вот только не могла вспомнить когда. Он как будто держал в руках обоюдоострый меч, способный причинить страдания как окружающим, так и ему самому, причем одновременно.

— Нет, — горячо, но не без страха сказала я, ибо Брэм меня поцеловал.

Отец долго и пристально смотрел на меня. Затем отвернулся и продолжил расставлять на полках банки и бутылки.

— Ни за кого ты замуж не пойдешь, — наконец сказал он, как будто притаскивая домой сговорчивых мальчиков из хороших семей мне на обозрение, он совсем ничего не имел в виду. — По крайней мере, сейчас. Тебе всего-то двадцать четыре года. А уж за этого ты не выйдешь никогда в жизни, это я тебе обещаю. Он пустое место.

— Это я уже слышала от Лотти Дризер.

— Она ничем не лучше, — тут же нашелся отец. — Сама пустое место.

Я чуть не рассмеялась, но это был бы перебор. Вместо этого я посмотрела на него таким же тяжелым взглядом, каким он испепелял меня.

— Я работала на тебя три года.

— Ни одна приличная девушка в этом городе не выходит замуж без родительского благословения, — сказал он. — Так не делают.

— Что ж, я буду первая, — сказала я, испытывая пьянящую радость от собственной дерзости.

— О тебе же забочусь, — сказал отец. — О твоем благе. Не будь ты такой упертой, ты бы со мной согласилась.

Затем без всяких предисловий он вдруг выбросил вперед руку, словно лассо, поймал меня за локоть и сжал его до боли, даже не замечая этого.

— Агарь… — сказал он. — Не уходи из дома, Агарь.

В первый и последний раз он назвал меня по имени. До сих пор не знаю, просьба это была или приказ. Я не стала с ним спорить. Толку от этого все равно никогда не было. Но когда пришел час, все равно ушла.

В день моего венчания не прозвенел ни один колокол. Даже мой брат Мэтт не появился в церкви. За год до этого Мэтт женился на Мэвис Маквити, и отец с Люком Маквити в складчину построили им дом. Мэвис улыбалась немного по-идиотски, но вообще-то это была довольно милая девушка. Она послала мне две вышитые наволочки. Мэтт — ничего. Правда, тетушка Долли (которая, да благословит ее Господь, пришла на мое венчание несмотря ни на что) рассказала мне, что Мэтт чуть было не сделал мне свадебный подарок.

— Он его со мной хотел передать, Агарь. Это и подарком-то не назовешь, Мэтт-то наш как был скрягой, так и остался. Это та самая клетчатая шаль, с которой Дэн не расставался, когда еще под стол пешком ходил. Бог его знает, где он ее откопал и зачем собирался дарить. Но спустя час обратно забрал. Сказал, что решил оставить у себя. Ну и Бог с ним.

Это произошло накануне венчания, я тогда ночевала у Шарлотты Тэппен. Я хотела пойти и поговорить с Мэттом, но не знала, стоит ли. Таким подарком он хотел упрекнуть меня, посмеяться надо мной, но потом решил, что я все-таки ему дорога, и передумал — такова была моя первая мысль. Потом меня вдруг озарило: а что, если он вкладывал в этот подарок теплые чувства, а потом решил, что я их недостойна? Если так, то я бы и здороваться с ним при встрече не стала. Я решила подождать и посмотреть, придет ли он назавтра отвести меня под венец вместо отца. Он конечно же не пришел.

Что мне было до этого? Я упивалась беззаботной свободой. Мама Шарлотты устроила небольшой прием, я сияла и порхала, как новорожденная мушка, опьяневшая от воли, и при этом свято верила, что отец сменит гнев на милость, как только Брэмптон Шипли предстанет пред ним успешным фермером с благородными манерами, умеющим завязывать галстук и говорить без ошибок.

Была весна, но совсем не такая, как сейчас. Почки тополей у реки раскрылись, выпустив на свет липкие листочки, лягушки вернулись в болота и пели хором охрипших ангелов, а на мутной реке распускались, словно солнечная стружка, цветки болотной калужницы, рядом с которыми резвились головастики и прятались в укрытиях скользкие пиявки, затаившиеся в ожидании мальчишечьих ног. Я ехала в коляске с черным верхом, и рядом со мной сидел мужчина, навеки ставший моим спутником жизни.

Обиталище Шипли представляло собой обычный каркасный дом в два этажа с дешевой потертой мебелью и вонючей и сильно запущенной кухней, не знавшей уборки после смерти Клары. Увиденное, однако, ничуть меня не расстроило — я все еще воображала себя хозяйкой сказочного замка. Интересно, на что я рассчитывала — кто должен был все это делать за меня? Наверное, думала я, поляки, или галичане, или полукровки из долины Вачаквы, а может, дочери местных бедняков или их старые бессемейные тетки; при этом я начисто забыла о том, что Брэм и сам отдавал дочерей в услужение, когда только мог, пока они не вышли замуж в совсем юном возрасте, обеспечив себя работой до конца своих дней.

Вообще-то вся нехитрая утварь этого затхлого дома, пропахшего молочной сывороткой, должна была стать моей, но, когда мы вошли, Брэм вручил мне хрустальный графин с серебряной крышечкой.

— Во, это тебе, Агарь.

Я взяла его так, будто каждый день принимала подарки: отставила в сторону и забыла. Он подобрал его и стал вертеть в руках. Мне показалось, что сейчас он швырнет его об стену, но почему, я не понимала, хоть убейте. Потом он рассмеялся, поставил его на место и подошел вплотную ко мне.

— Ну что, Агарь, глянем, что там у тебя под всей этой одежкой?

Я смотрела на него не столько в страхе, сколько в убийственном непонимании.

— Наверху, что ли, хочешь? — сказал он. — Внизу стесняешься? Или при свете? Ты не боись, тут ближе чем за пять миль ни души нет.

— Кажется, Лотти Дризер была насчет тебя права, — сказала я, — как это ни обидно.

— И что же они обо мне говорят? — спросил Брэм. Они — он знал, что не одна Лотти.

Я только пожала плечами и промолчала — воспитание не позволяло.

— Не бери в голову, — сказал он. — Плевать я хотел. Главное — ты теперь моя жена.

Было больно, очень больно, а потом он гладил меня по лбу.

— Ты что, не знала, как это делается?

Я молчала, как рыба, ибо я действительно ничего не знала и, когда он навис надо мной, гигант, внушающий ужас, не могла поверить, что внутри меня найдется место для всего этого, столь невообразимыми казались размеры. Однако место нашлось, и, осознав это, я почувствовала себя так, словно обнаружила у себя вторую голову или иную, не менее диковинную часть тела. Удовольствие или боль — для меня это было не важно. Я лишь думала: слава Богу, теперь я хотя бы знаю, что это возможно и даже, в общем, не так смертоубийственно, как казалось вначале. Да, я всегда мыслила очень практично.

На следующий день я взялась за работу и вычистила весь дом. Осенью, когда будут деньги, я хотела нанять девушку для работы по дому. Но в ожидании той прекрасной поры я не собиралась жить в грязи. Никогда прежде я не оттирала полы, но в тот день я работала, как заведенная.

— Давно все это было, — говорю я мистеру Трою, чтобы немного сгладить неловкость, которую мы оба почувствовали.

— Давно.

Он кивает и смотрит на меня в восхищении, и я вижу, что моя связная речь для него как чудо — точно так же, с изумлением и благоговением, смотрят на своих чад родители, когда слышат из их уст человеческую речь.

Он вздыхает, моргает и сглатывает, как будто в горле его встал комок мокроты.

— А много ли у вас здесь друзей, миссис Шипли?

— Большинства уже нет в живых.

Он застал меня врасплох, иначе никогда бы я такое не ляпнула. Он снова кивает, как будто удовлетворенный ответом. Что он задумал? Не знаю. Я вдруг замечаю, что тереблю в руках складку своего платья в цветочек, то скручивая, то сминая ткань.

— Всем нам нужно общение со сверстниками, — говорит он. — Поговорить, вспомнить прошлое.

И все. Потом мистер Трой на одном дыхании говорит о молитве и о том, как Бог дарует покой и отдых, как будто бы Он не Бог, а какая-нибудь пуховая перина или пружинный матрас. Я киваю, киваю, киваю. Сейчас мне легче со всем согласиться, лишь бы он скорее ушел. Он произносит коротенькую молитву, и я склоняю голову, знаменуя успех его миссии и добавляя новое победное перо к его шляпе или пуховому одеялу Господнему. Он проявляет милосердие и, наконец, уходит.

Я же остаюсь наедине со своими смутными подозрениями и предчувствиями. Что он хотел сказать? О чем просила его Дорис? Не связано ли это с домом? Скорее всего, связано, и все же из его слов это никоим образом не вытекает. Я лишена покоя, я мечусь, как корова в загоне: куда ни подайся — всюду колючая проволока. В чем дело? В чем же дело? Но ответа нет, и мне, растерянной, остается тщетно ломать голову.

Я иду в дом. Крашеные перила, ступенька, еще ступенька, маленькое черное крыльцо и вот она — кухня. Дорис стоит у парадного входа, исполняя песнь прощания со своим пастором. Через прихожую до меня доносятся обрывки ее обильных благодарностей — за его драгоценное время, за золотые слова. Как мило с вашей стороны. И так далее и тому подобное. Идиотка.

И тут я вижу ту самую газету со страшными словами. Она лежит на кухонном столе, развернутая на разделе «Объявления». Одно место обведено ручкой. Я склоняюсь над столом, вглядываюсь и читаю:

МАМЕ — ТОЛЬКО САМОЕ ЛУЧШЕЕ

Не можете обеспечить матери уход, в котором она нуждается на склоне дней? Дом престарелых «Сильвертредз» оказывает услуги профессиональной помощи пожилым людям. В приятной атмосфере нашего уютного дома ваша мама найдет себе друзей своего возраста, а также все возможные удобства. Опытный персонал. Выгодные условия. Не дожидайтесь того момента, когда будет СЛИШКОМ ПОЗДНО. Вспомните, с какой любовью заботилась о вас она, и позвольте нам окружить ее заботой СЕЙЧАС — она этого заслуживает.

Адрес и телефон. Я беззвучно кладу газету на стол, мои сухие руки тихо опускаются на сухие страницы. Сухо в горле, сухо во рту. Прикасаясь пальцами к запястью, я замечаю, что кожа, годами выжигаемая солнцем, стала противоестественно белой и сухой и вот-вот превратится в пыль, что клубится, когда дожди не поливают землю, и от этой сухости она отслаивается, как поверхность старой кости, оставленной на милость солнца с его всеразрушаюшими лучами, которые в огненной ступе стирают в порошок все вокруг, будь то кости, плоть или земля.

Снова разгорается пламя боли, снова ее копье пронзает подреберье, и плотный жир для него не преграда, ибо враг умен — он нападает изнутри. Я перестаю дышать. Вдохнуть невозможно. Я поймана на крючок, не в силах шевелиться и лишь трепещу, словно дождевой червь, насаженный детьми на убийственно тупой конец булавки. Я не могу сделать ни вздоха, и охвативший меня ужас существует отдельно от меня, так что я его почти вижу, как дети видят в день всех святых страшные маски, подстерегающие их во тьме и заставляющие раскрывать рты в немом стоне. Сколько может продержаться тело с пустыми легкими? В голове проносится мысль о Джоне: когда он учился на втором классе, то выражал свою злость на меня, задерживая дыхание, и я умоляла его прекратить, а он изображал непреклонного младенца Иисуса до тех пор, пока Брэм не отвешивал ему оплеуху, рассердившись на нас обоих, и тогда он вскрикивал, вдыхая наконец воздух. Если его хрупкое тельце могло продержаться без воздуха целую вечность, то чем хуже моя туша? Я не упаду. Не бывать тому. Я хватаюсь за край стола, и как только я прекращаю бороться за воздух, он сам просится ко мне внутрь. Сердце отпускает, и боль отступает, выходя из меня медленно и мягко — кажется, что вслед за ее лезвием хлынет кровь.

Я уже не помню, из-за чего все это. Мои пальцы расправляют газету и аккуратно складывают ее, страничка к страничке, — выработанная годами привычка поддерживать порядок в доме. Потом мой взгляд падает на обведенное чернилами объявление и большие буквы. МАМЕ.

Появляется Дорис: пухлая, в лоснящемся искусственном шелке коричневого цвета, она пыхтит и вздыхает, как рожающая свиноматка. Я отодвигаю от себя газету, но она уже заметила. Она знает, что я знаю. Что она скажет теперь? Уж точно не растеряется. Это не про Дорис. У нее наглости хватит на десятерых. Если станет изображать святую невинность, пусть пеняет на себя.

Она смотрит на меня испуганно, лицо краснеет и заливается потом. Манеры у нее не самые приятные. Волнуясь, она громко сопит. Сейчас ее голос скрипит, как пила, одолевающая неподатливое бревно. Затем она пытается сделать вид, что это ерунда, недостойная нашего внимания.

— Надо же, как мистер Трой у нас засиделся. Теперь придется поспешить с ужином. Хорошо, хоть мясо в духовку успела поставить. Ну как вы пообщались, мама?

— Не очень-то он умен. Ему бы зубами заняться. Совсем плохие. Не удивлюсь, если у него пахнет изо рта.

Дорис оскорбляется на мои слова, поджимает розовато-лиловые губы, надевает передник и принимается яростно чистить морковь.

— Он, между прочим, занятой человек, мама. У него прихожан знаете сколько? Сказали бы спасибо, что время на вас нашел.

Она искоса смотрит на меня, хитро, как ребенок, задумавший обвести родителей вокруг пальца.

— Вам идет это платье в цветочек.

Не куплюсь я на это. И все же смотрю на себя сверху вниз, мысленно соглашаясь с ней, и с удивлением вижу непривычно огромные бедра, обтянутые тканью. Когда-то, когда я выходила замуж, у меня была талия в пятьдесят сантиметров.

Не работу я виню за теперешнюю фигуру и даже не еду, хотя на пойменной земле Шипли отлично росла картошка, особенно в те годы, когда цены на нее в городе были совсем смехотворные. Не виню я и детей, которых родила, — их было всего двое, и появились они с разницей в десять лет. Нет. До самого последнего дня я буду утверждать: все из-за того, что у меня не было поддерживающей одежды. Что в этом понимал Брэм? У нас были каталоги, по которым я могла заказать себе корсет. С картинок, весьма вызывающих по тем временам, на меня смотрели девушки с лебедиными шеями (конечно же изображенные только по бедра), стройные, но не тощие, с талиями, больше похожими на запястья, и с напряженным, но уверенным выражением на лице, как будто они и не догадывались, что весь мир взирает на их нижнее белье. Я часто листала каталоги в раздумьях, но так ничего и не купила. Брэм бы только поднял меня на смех или отругал.

— Девчонки такие штучки не носят, ведь верно, Агарь?

Ну конечно, его девчонки такое не носили. Джесс и Глэдис напоминали откормленных свинок — отовсюду свисают шматки сала. Денег у нас всегда не хватало, всю свободную наличность он спускал на свои идеи. Например, на мед, которым однажды занялся. С него мы должны были озолотиться. Иначе и быть не могло, ведь белый и золотистый клевер рос тогда в небывалых количествах. Так-то оно так, но затесался среди клевера и какой-то ядовитый цветок, невидимый глазу: может, он скрывался от дневного света в тени пушистых колосков лисохвоста на пастбищах или под сенью камыша вокруг покрытого желтой пеной болота; то ли цвет лопуха, то ли паслен, то ли еще какой-нибудь цветок, манивший своим ароматом пчел, словно голос сирен, и убивавший их. Пчелы болели и умирали — они валялись в своих ульях, как горстки сморщенных изюминок. Небольшая часть все-таки выжила, и Брэм их держал долгие годы, прекрасно зная, как я боюсь этих насекомых. Он-то мог запустить свою волосатую лапу прямо в улей, и они никогда его не жалили. Уж не знаю почему — наверное, потому, что он не испытывал перед ними никакого страха.

— Мама — вы там как? Не слышали, что я сказала?

Голос Дорис. Сколько я здесь стою с опущенной головою, теребя в руках шелк, прикрывающий мое тело? Я растерялась, мне стыдно, и я совсем не могу вспомнить, из-за чего на нее злилась. Из-за дома, конечно. Они хотят продать мой дом. Что станется с моими вещами?

— Я не позволю Марвину продать мой дом, Дорис.

Она хмурится, не зная, что сказать. И тут я вспоминаю. Не в одном доме дело. Газета так и лежит на столе. Сильвертредз. Только самое лучшее. Вспомните, с какой любовью заботилась о вас она.

— Дорис, я не поеду. Туда. Ты знаешь. Ты прекрасно понимаешь, милая моя, о чем я. Можешь не качать головой. Так вот: я никуда не поеду. Можете съезжать отсюда сами. Прямо сейчас, если угодно. Дверь открыта. А я останусь здесь, в своем доме. Слышишь меня? Надеюсь, я ясно выразилась.

— Успокойтесь, мама. Ну как вы здесь одна? Так не пойдет. Давайте пока забудем. Пойдите присядьте в гостиной. Не будем об этом. Накрутите себя, опять упадете, а Марва еще с полчаса ждать.

— Ничего я себя не накручиваю! — Неужели это я так пронзительно и зычно кричу? — Просто хочу тебе сказать…

— Я не могу больше вас поднимать, — говорит она. — Сил больше нет.

Я разворачиваюсь и ухожу, стараясь сделать это гордо, но — о ужас — задеваю край обеденного стола и опрокидываю граненую вазу — мою вазу, которой она теперь пользуется. Торжествуя от сознания своей тяжкой доли, она бросается ко мне, ловит падающую вазу и, схватив меня за локоть, ведет меня по дому, как поводырь слепца. Мы добираемся до гостиной, я опускаюсь на мягкий диван, и тут из тюрьмы моего кишечника с отвратительными звуками вырываются зловонные газы. Похоже, мне суждено испить чашу до дна. От злости я теряю дар речи. Дорис — сама забота.

— Слабительное не берет?

— Все в порядке. Все у меня в порядке. О Господи, Дорис, прекрати же суетиться и оставь меня в покое.

Она возвращается в кухню, и я остаюсь одна. Вокруг — мои вещи. Марвин и Дорис считают, что это их собственность, это им решать, хранить их или продавать, и к дому они относятся точно так же — как захватчики, после долгих лет оккупации считающие территорию своей. С Дорис-то все ясно: ею движет жадность. Она росла в небогатой семье, а когда переехала в мой дом, пялилась на мебель и старинные вещицы, как щекастый суслик на желуди, не веря своему счастью. Но Марвин — тот не знает жадности. Совершенно бесстрастная натура. Не о золоте он грезит ночами, если, конечно, он вообще о чем-либо грезит. Или правильнее сказать — если он вообще когда-либо пробуждается ото сна? Вся его жизнь — это сон без сновидений. С его точки зрения, мои вещи принадлежат ему только потому, что он так давно живет среди них.

Но они — мои. Как мне с ними расстаться? Они — моя поддержка и мое утешение. На камине — стеклянный графин в шишечку, голубой с бежевым, он достался мне от матери; за ним, в маленькой овальной позолоченной рамочке, отделанной сзади черным бархатом, — старая фотография матери, с которой испуганно смотрит худенькая девушка с довольно невыразительным лицом и упругими локонами. Она выглядит совсем растерянной, как будто не знает, как себя вести, хотя, с ее-то благородным происхождением, вести она себя могла бы как угодно. И все же с маленькой фотографии смотрит неуверенная в себе девушка, старающаяся всем угодить. Отец подарил мне графин и портрет, когда я была еще маленькая, но даже тогда я задумывалась: почему она не умерла, рожая двух сыновей, а приберегла свою смерть для меня. Произнося слова «твоя бедная мать», отец всегда выдавливал из-под набрякших век слезу, и я поражалась этому его умению плакать по велению воли, а почтенные дамы нашего города не переставали умиляться, считая, что слезы в память о почившей жене есть справедливая дань уважения к неблагодарной миссии деторождения. Если они умрут в родах, какой-нибудь славный муж будет оплакивать их годы спустя. Это ли не утешение? Я часто думала о той робкой женщине, сопоставляя ее слабость и силу моего характера. Отец не держал на меня зла за то, что так вышло. Я знаю, он мне сам говорил. Быть может, он посчитал этот обмен жизнями вполне справедливым.

Зеркало в позолоченной раме над камином — из дома Карри. Оно висело в зале на первом этаже, где воздух был терпким из-за нафталиновых шариков от моли, спрятанных под голубыми розами ковра, и, проходя мимо, я каждый раз украдкой заглядывала в это зеркало и снова и снова убеждалась, что все изящество матери досталось Мэтту и Дэну, а я широка в кости и крепка, как вол.

Вот и моя фотография, мне двадцать лет. Дорис хотела ее убрать, но Марвин воспротивился — любопытно, кстати, что им тогда двигало? Я была привлекательна, весьма привлекательна, это точно. Жаль, что тогда я этого не знала. Не красавица, нет — я никогда не походила на хрупкую фарфоровую статуэтку, всю в золоте и розовом, с тоненькой талией, что, того и гляди, переломится под напором корсета. Привлекательность, скажу я вам, гораздо долговечнее.

Справедливости ради надо признать, что зачастую эти тщедушные с виду женщины оказываются на поверку удивительно стойкими. Взять, к примеру, Мэвис, жену Мэтта: ее здоровье всегда оставляло желать лучшего. В детстве она перенесла ревматическую лихорадку, и все считали, что у нее слабое сердце. Однако в ту зиму, когда свирепствовал грипп, она выхаживала Мэтта, но сама не заболела. Надо отдать ей должное, она не отходила от его постели. К тому времени я бывала в городе не так часто, поэтому о его болезни узнала только тогда, когда тетушка Долли приехала ко мне сообщить, что Мэтт умер прошлой ночью.

— Он ушел тихо, — сказала она. — Не стал бороться со смертью, как некоторые. Они же только продлевают страдания. Мэвис говорит, он знал, что ему не помочь. Не пытался дышать, когда уже нечем, не цеплялся за жизнь. Просто ушел, тихо и незаметно.

Принять это мне было еще труднее, чем саму его смерть. Ну почему он не боролся, не клял смерть последними словами, не сцепился с ней? Мы тогда много говорили о Мэтте с тетушкой Долли, тогда же она и рассказала мне, на что он копил деньги в детстве. Я часто думала, почему мы так многое узнаем слишком поздно. Божьи шутки.

Я поехала к Мэвис. Одетая во все черное, она выглядела слишком молодой для вдовы. Я попыталась сказать ей, как много значил для меня брат, но она меня не слушала. Сначала я подумала, что она попросту мне не верит. Но нет. Дело было не в том, что она не могла поверить в мою искреннюю привязанность к нему. Она сидела и снова и снова рассказывала мне, как любила его, как он любил ее.

— Были бы у вас дети, — сказала я в порыве сочувствия, — хоть что-то бы тебе осталось от него.

Глаза Мэвис превратились в голубые сапфиры, ясные и холодные.

— Чего ж тут удивляться, что у нас их не было, — сказала она. — Я-то этого очень хотела.

Потом она разрыдалась.

— Я не хотела этого говорить. Прошу тебя, не рассказывай никому. Да я знаю, ты и так не скажешь, тебя просить не надо. Я просто сама не своя.

У меня не было нужных слов, чтобы ее утешить. Вскоре она взяла себя в руки.

— Иди, Агарь, — сказала она. — Нет больше сил. Но я рада, что ты пришла. Честное слово.

Когда я уходила, Мэвис положила руку на мою меховую муфту.

— Я никогда не слышала от него ни одного плохого слова в твой адрес, — сказала она. — Даже когда отец о тебе плохо отзывался, Мэтт никогда его не поддерживал. Он не спорил с отцом, но и не соглашался с ним. Просто ничего не говорил, ни плохого, ни хорошего.

Спустя год Мэвис вышла замуж за Олдена Кейтса и переехала к нему на ферму, а в последующие годы родила ему троих отпрысков, стала разводить кур породы красный род-айленд и получать призы на всех местных птицеводческих выставках, сама при этом уподобившись откормленной клуше, — в общем, справедливость в этой жизни все-таки есть.

Тетушка Долли полагала, что после смерти Мэтта отец захочет со мной помириться. О том, чтобы я появилась в кирпичном доме в Манаваке, не могло быть и речи, но, когда родился Марвин, я намекнула тетушке Долли, что, если отец хочет повидать внука, пусть приезжает в дом Шипли, я не против. Он не приехал. Наверное, не чувствовал, что Марвин — его внук. По правде сказать, со мной было почти то же самое, только еще хуже. Я почти не чувствовала, что Марвин — мой сын.

Вот обычный керамический кувшин с бледно-голубой каемочкой — старинная вещь, которую мать Брэма привезла из какой-то английской деревушки. Я и забыла про него. Кто его сюда поставил? Тина, кто же еще. Он ей почему-то нравится. По мне, так это самый обычный кувшин для молока. Тина же утверждает, что он имеет художественную ценность. О вкусах не спорят, а у моей внучки, хоть и такой дорогой моему сердцу, вкус, как мне кажется, не самый тонкий — очевидно, он достался ей от матери. Да, но Дорис и сама никогда не восторгалась этим кувшином. Что ж, вкусы не объяснишь логикой, а уродство нынче в моде. Лично я люблю цветочный орнамент — для меня это воплощение изысканности в нашем безвкусном мире. Никогда не поверю, что у Шипли могло быть что-то стоящее. Но Тине кувшин нравится, вот и оставлю его ей. Так и должно быть, ведь она — урожденная Шипли. Я молю Бога, чтобы ей довелось сменить фамилию, хотя одному Ему известно, где она найдет мужчину, который будет терпеть ее независимость.

Хрустальный графин с серебряной крышечкой — мой свадебный подарок от Брэма. Место ему на серванте, но Дорис, глупая, всегда ставит его на круглый столик из орехового дерева, и всегда пустым. Она злостная поборница трезвого образа жизни. Уж если кто и должен так относиться к алкоголю, так это я, но я не сторонница крайностей. Когда-то этот графин ничего для меня не значил, но сейчас я не расстанусь с ним ни за какие коврижки. Раньше он всегда был полон. Чаще всего вина из виргинской черемухи: я сама ее собирала, предпочитая черемухе пенсильванской или любой другой ягоде, из которой можно сделать наливку. С виргинской черемухой все так просто — сорвешь целую ветку с гроздьями и обираешь ее, попутно угощаясь сладкой, терпкой ягодой, от которой вяжет во рту.

Дубовое кресло с ножками, напоминающими греческие колонны с каннелюрами, отец заказал у Вэлдона Джонаса, местного мебельщика, когда построил большой дом. Ох, какая буря разразилась бы, узнай он, сколько лет оно простояло в доме Шипли после его внезапной смерти от сердечного приступа. Люк Маквити, который всю жизнь вел отцовские дела, сказал, что я единственная кровная родственница и потому могу забрать из дома Карри все, что хочу. Я предложила тетушке Долли выбрать, что ей нужно, но она почти ничего не взяла, так как уезжала жить к сестре в Онтарио. Сама я забрала кое-какую мебель и пару ковриков, без особого желания, ибо я тогда была слишком зла на отца, чтобы горевать о его смерти или плакать, глядя на его вещи. В завещании не было ни слова о содержимом кирпичного дома. Наверное, это все, на что он сумел пойти в плане примирения со мной. Деньгами и недвижимостью, однако, отец распорядился. Некая сумма шла на постоянный уход за семейной могилой, чтобы его душе, оказавшейся на прекрасных просторах вечности, не пришлось страдать, взирая, как могилу покрывает первоцвет. Остальные деньги он завещал городу.

Кто бы мог подумать, что он так поступит? Когда Люк Маквити сказал мне об этом, я ушам своим не поверила. О, как ликовал город, услышав такие вести. Дифирамбы в «Манавакском вестнике». «Джейсон Карри, один из основателей города, неизменный меценат и общественный деятель, сделал последний прекрасный…» И так далее. Через год за рекой Вачаквой началось строительство Мемориального парка Карри. Карликовые дубы выкорчевали, траву постригли, и вот уже петуньи в почти идеально круглых клумбах провозглашают бессмертие отца волнистыми фиолетовыми и розовыми лепестками. По сей день ненавижу петуньи.

Мне не было дела до себя. Я обиделась за мальчиков. Не столько за Марвина, ибо он был Шипли до мозга костей. Но Джон — тот должен был учиться в колледже.

Впрочем, Джейсону Карри не суждено было увидеть моего второго сына и узнать о том, что на свет появился мальчик его мечты, пусть и спустя целое поколение.

— Все в порядке, мама? — Голос Дорис. — Через минутку-другую сядем ужинать. Марв только зашел.

— Как думаешь, Стив возьмет дубовое кресло? — спрашиваю я, ибо намереваюсь оставить его внуку.

Дорис, похоже, в этом не уверена.

— Ну, я не знаю. Он обставляет квартиру в стиле датского модерна, кресло может и не вписаться.

Датский модерн? Мир полон загадок, но я не стану спрашивать. Она только и ждет повода выставить меня пережитком прошлого.

— Какая мне разница. Просто подумала, вдруг захочет. Мне нужно четко знать, кому что достанется. Никогда не стоит бросать вещи на произвол судьбы.

— Вы ж всегда обещались, что дубовое кресло нам с Марвом достанется, — обиженно говорит Дорис.

Вечно она глаголы путает. Но до чего же хитра!

— Никогда я такого не говорила.

Она пожимает плечами.

— Поступайте как знаете. Но вы так говорили тысячу раз.

— Коричневый кувшин я хочу оставить Тине.

— Я знаю. Вы уже много лет ей это твердите.

— Да, твержу. Потому что хочу распорядиться своими вещами, чтобы не было никаких вопросов. В любом случае пока еще я ничего никому не раздаю. Просто готовлюсь к последнему дню. Но наступит он не завтра, это я тебе обещаю. Так что не думай.

— Никто, кроме вас, никогда об этом и не думает, — говорит она. — Вы бы хоть не говорили так при Марве. Это его огорчает.

— Не волнуйся за Марвина, — я говорю резко, бросая слова, словно карты на стол. — Уж его-то ничто не способно огорчить, даже то, что случилось с его родным братом.

Лицо Дорис на моих глазах становится совсем незнакомым.

— О Господи, — ее крик напоминает звук жестяной дудки. — Ему шестьдесят четыре года, и у него язва желудка. Вы не знаете, от чего язвы появляются?

— Полагаю, от меня. Ты это хотела сказать? Ну конечно, надо же на кого-то свалить вину. Что ж, я не возражаю. От меня так от меня.

— Давайте не будем об этом. Толку-то. Простите меня — ну все, мир? Простите меня и все. А сейчас посидите спокойно. Скоро пойдем ужинать.

Я совсем обессилела и рада сменить тему. Не буду уподобляться сварливым старухам, не доставлю ей такого счастья. Сделаю ответное усилие и буду сговорчивой.

— Тина придет на ужин? — Вполне безопасный вопрос. Мы обе так любим девочку, и это единственная тема, по которой у нас всегда полное согласие.

Дорис смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто предвещая наступление момента истины. Затем отводит взгляд.

— Тина уехала. Уж месяц как на Востоке работает.

Конечно. Ну конечно. Мне так стыдно, что я даже не могу взглянуть ей в глаза.

— Да-да. Из головы выскочило, уж не знаю как.

Дорис идет на кухню, и я слышу, как она жалуется Марвину. Она даже не пытается говорить тише.

— Теперь мы забыли, что Тина уехала…

Как я умудрилась сохранить хороший слух? Иногда мне хочется, чтобы он притупился, чтобы все голоса слились в моих ушах в единый гул, где не разобрать слов. Правда, и это была бы пытка — все время гадать, что про меня говорят.

— Надо с ней объясниться, — говорит Марвин. — Приятного мало, а что делать.

Затем, к моему ужасу, его голос, такой низкий и спокойный, вдруг становится пронзительным и растерянными.

— Что я скажу ей, Дорис? Как ее убедить? Дорис не отвечает ему. Она лишь снова и снова повторяет любимое словечко всех матерей:

— Ну ладно, ладно.

Мое сердце, того гляди, выпрыгнет из груди. Я даже не знаю, что именно так пугает меня. Марвин появляется в гостиной.

— Как самочувствие, мама?

— Хорошо. Все хорошо, спасибо.

Вежливый ответ на все случаи жизни, хоть бы ты даже дух испускал. Но сейчас он помогает мне уйти от разговора с сыном, что бы ни было у него на уме.

— Марвин, я оставила сигареты наверху. Будь добр, сходи за ними.

— Он очень устал, — говорит появившаяся в дверях Дорис. — Я сама.

— Все нормально, — говорит Марвин. — Не так уж я и устал. Сам схожу.

Они мешкают в дверях, пытаясь разобраться, кто из них идет наверх.

— Знала бы, что это так хлопотно, — холодно произношу я, — никогда бы не стала просить.

— О Господи, опять двадцать пять, — говорит Марвин и, тяжело ступая, уходит.

— Кашлять-то ночами как плохо стали, — корит меня Дорис. — Ох, не доведут до добра эти ваши сигареты.

— Учитывая мой возраст, я, пожалуй, рискну.

Она мрачно смотрит на меня. Ужин проходит спокойно. Я ем с удовольствием. У меня почти всегда отменный аппетит. Я всю жизнь была уверена, что с человеком не может случиться ничего плохого, если он хорошо ест. Дорис запекла в духовке говядину, и мне достались кусочки из середины — она знает, что я люблю слегка недопеченное мясо розовато— коричневого оттенка. Подливка у нее получается чудесная — что есть, то есть. Никаких комков, и всегда ровного коричневого цвета. На десерт — персиковый пирог. Я съедаю два куска. Корочка у него слегка толще, чем у моих пирогов, и не такая воздушная, но все равно вкусно.

— Мы тут в кино хотели сходить, — говорит Дорис за чашкой кофе. — Я попросила соседку зайти, вдруг вам помощь понадобится. Вы не против?

Я напрягаюсь.

— Ты считаешь, мне нужна няня, как ребенку?

— Да разве ж в этом дело? — быстро говорит Дорис. — Вдруг вы упадете, или, не дай Бог, приступ с желчным пузырем случится, как в прошлом месяце? Джилл — очень милая девушка, она вам не помешает. Посидит, посмотрит телевизор — вдруг вы…

— Нет! — Я перехожу на крик, а глаза мои превращаются в горячие источники, из глубин которых поднимается пар возмущения. — Не потерплю! Ни за что!

— Погоди, мама, ну послушай же… — вмешивается Марвин. — Пока Тина была здесь, мы и не звали никаких соседок, но сейчас тебя одну не оставишь.

— Ничего и слушать не хочу, останусь одна и точка. Вам все равно наплевать на меня.

Но я совсем не это хотела сказать. Как же так выходит, что рот мой говорит сам по себе, словно слова сочатся из какой-то невидимой раны?

— Вчера ты забыла потушить сигарету, — бесстрастно говорит Марвин, — а она на пол упала. Хорошо, я увидел.

Вот теперь мне нечего сказать. По его лицу я вижу, что это правда. Мы все могли сгореть в своих постелях.

— Как Тина уехала, мы уже месяц никуда не ходим, — говорит Дорис. — Может, конечно, вы и не заметили.

Не заметила. Почему они молчали? Почему надо сначала создать проблему, а потом винить в ней меня?

— Если я для вас обуза, я прощу прощения, — говорю я в ярости и раскаянии. — Прощу прошения, если я…

— Прекрати, — говорит Марвин. — Никуда мы не пойдем. Дорис, позвони Джилл и скажи, пусть не приходит.

— Марвин, не отменяйте все из-за меня. Пожалуйста. — Теперь, когда поезд ушел, я говорю от души.

— Ерунда, — говорит он. — Забудь, Бога ради. Не выношу этих разборок.

Я ухожу к себе в комнату, не зная, победа это или поражение.

Я сижу в своем кресле — оно уже старое, но еще крепкое. Таких больше и не делают. Сейчас в моде шаткие креслица с зубочистками вместо ножек, и никогда у них нет такого мягкого изгиба на спинке — специально для поясницы. Мое кресло — большое, тяжелое и пухлое, как я. Велюр сливового оттенка поизносился на подлокотниках, но цвет еще не потерял насыщенности.

Я люблю свою комнату и в последние годы все чаще прячусь здесь от всех. Тут все мои фотографии. Дорис не желает их видеть в других комнатах. Да и я не хочу, чтобы на них глазели чужие люди вроде друзей Дорис и мистера Троя. Вот я в возрасте девяти лет — серьезный ребенок с большими глазами и длинными прямыми волосами. Вот отец со своими усами-перьями: холодно, вызывающе смотрит в объектив — мол, только попробуй плохо меня заснять. Вот Марвин в день, когда он пошел в школу — в матросском костюме, с ничего не выражающим взглядом. Он ненавидел этот темно-синий костюм с красным якорем на воротничке, потому что почти все мальчишки в его классе носили простые детские комбинезоны. Вскоре я оставила попытки одеть его прилично и тоже разрешила ему носить комбинезон. Да и денег на хорошую одежду у нас все равно не было. Дочери Брэма отдавали мне комбинезоны, из которых уже выросли их дети. Как ни противно принимать подачки, отказываться было неразумно, ведь эти вещи можно было носить еще долго. А вот и Джон, его первая фотография: изящный, худощавый мальчик трех лет, а рядом белая клетка с крапивником, которого я для него поймала.

Фотографии Брэмптона Шипли, моего мужа, у меня нет. Я никогда не просила его сфотографироваться, а он не из тех, кто станет это делать по собственной воле. Интересно, хотелось ли ему, чтобы я хоть раз попросила его сфотографироваться для меня? Никогда не задумывалась об этом. А вот мне бы точно хотелось, чтобы у меня остался его портрет и чтобы Брэм на нем непременно был таким, как в день свадьбы. Что ни говори, он был красив, этого никто не стал бы отрицать. Не каждый мужчина может носить бороду. Его она красила. Он был крупным и очень статным мужчиной. Я могла бы гордиться им, когда мы появлялись в городе или в церкви, если б только он рта не раскрывал.

Каждую субботу мы ездили в Манаваку за чаем, мукой, сахаром, кофе и прочими продуктами. В самом начале нашей совместной жизни я обычно наряжалась в лучшую одежду, брала Брэма под руку и останавливалась на улице поболтать с друзьями.

— Здравствуй-здравствуй, дорогая, — сказала в тот день Шарлотта Тэппен. — Что ж ты в гости не заходишь, сто лет тебя не видела.

— Зайду как-нибудь, — осторожно сказала я, ибо что-то в наших отношениях изменилось, и я даже не знала почему. Может, Шарлотта и ее мать пожалели о том, что устроили мне свадебный прием и приняли сторону отца. А может, разочаровались в Брэме, узнав его немного ближе. Так или эдак, мне было неловко разговаривать с девушкой, которую я всегда считала лучшей подругой.

Шарлотта улыбнулась Брэму.

— Только что узнала новость, не могу не поделиться. Представляете, наш клуб хорового пения собирается исполнять в этом году «Мессию». Разве не замечательно? Правда, некоторые говорят, что задумка слишком амбициозна. Как вы считаете?

Оказавшись в ловушке, Брэм завернулся в свою мрачность, как в теплое пальто.

— Не знаю, — сказал он. — И знать не хочу, по барабану мне этот ваш клуб.

Возглас недоумения, округлившийся рот, прикрытый ручкой в перчатке, смешок, и вот уже Шарлотта уходит восвояси, гордо неся за собой знамя каштановых волос. Наутро об этом узнает весь город, и раньше всех — мой отец.

Тогда у меня не было сомнений в том, кто здесь прав, а кто виноват. Сейчас я уже не так уверена. В конце концов, она дразнила его. Но и он хорош, мог бы и сдержаться, наверное.

Деревянные полы магазина женской одежды «Симлоу» пахли пылью и льняным маслом, а от стоек с одеждой веяло пропиткой дешевых тканей. Букет дополнял запах резиновых подошв парусиновых туфель, кучками разбросанных по прилавку. Я изо всех сил старалась сделать так, чтобы Брэм не вошел в магазин со мной, но он не понимал моих намеков. Там была миссис Маквити, мы поклонились друг другу. Брэм принялся тыкать пальцем в женское белье, и я отвернулась в ожидании катастрофы.

— Глянь-ка, Агарь, эта хреновина — в полцены вон той. Хоть убей ты меня, а разницы нет.

— Тише ты… Тише…

— Чего ты? Черт возьми, женщина, что тебе неймется?

Миссис Маквити уже выплыла, как галеон, заполучивший свое золото. Я накинулась на Брэма:

— Глянь-ка, хреновина! Ты что, ничего не понимаешь?

— Ах вон ты об чем! — сказал он. — Вот что я тебе скажу, Агарь. Я говорю так, как говорю, и буду так говорить, пока не сдохну. Не устраивает? Черт возьми, тебе не повезло.

— Ты даже не пытаешься.

— А я и не собираюсь, — сказал он. — В гробу я видал эту вашу вежливость, усвой это раз и навсегда. Пускай твои друзья думают что угодно, и старик твой тоже, мне-то что.

Он свято верил в свои слова. Но я-то, глупая, зачем поверила в них я? Через год после свадьбы я уже отпускала Брэма в город одного, а сама оставалась дома. Он не возражал. Так я развязывала ему руки, и он ошивался с закадычными дружками по пивнушкам, сколько хотел, а когда напивался, лошади сами находили дорогу домой.

Я слышу шаги по устланной ковром лестнице. Приглушенные и мягкие, точно убийца крадется. Не нравятся мне эти шаги. Ох не нравятся. Кто это? Кто это? Я хочу кричать, но вместо крика раздается лишь слабенький жалобный стон. В голову закрадывается подозрение. Неужели Дорис с Марвином все-таки ушли, бросив меня на произвол судьбы? Так и есть. Я в этом уверена. И ведь даже не сказали мне — знала бы, хоть бы двери на щеколды закрыла. Сбежали, как беззаботные дети. Так и вижу, как, хихикая, они тихонько выходят из дома, пересекают веранду, спускаются по ступенькам, и вот уже от них и след простыл. А теперь в доме посторонний. Совсем недавно Дорис читала мне заметку о насильнике, врывавшемся к женщинам в квартиры. В газете говорилось, что у него маленькие мягкие руки — какая отвратительная особенность для мужчины. Если незваный гость войдет ко мне, я даже не смогу подняться с кресла. Задушить меня проще простого. Рывком затянуть веревку — и мне конец. Ну уж нет, беспомощная жертва еще покажет преступнику. Дорис не делала мне маникюр уже две недели. Я порву его когтями.

Стук в дверь.

— Мама, можно к тебе?

Марвин. Что я себе напридумывала? Нельзя показывать ему волнение, иначе он подумает, что я рехнулась. А если он так и не подумает, то в сумасшедшие меня запишет Дорис, семенящая вслед за ним.

— В чем дело, Марвин? Ну что еще, Боже мой, что еще?

Он мучается неловкостью, стоя там с разведенными руками. Дорис подходит к нему и пихает его в бок локтем, обтянутым коричневым шелком.

— Давай, Марв. Ты обещал.

Марвин прокашливается, сглатывает, но так ничего и не произносит.

— Бога ради, Марвин, прекрати нагнетать нервозность. Не терплю, когда долго мнутся. В чем дело?

— Мы с Дорис много думали… — Его голос становится тоньше и прозрачней, исчезает, как тень. Затем раздается автоматная очередь слов. — Не может она больше ухаживать за тобой, мама. Она сама не здорова. Ну как ей тебя поднимать? Она просто больше не может…

— Не говоря уже о бессонных ночах… — подсказывает Дорис.

— Да, и это тоже. Она вскакивает с постели по десять раз за ночь, не высыпается. Тебе нужен профессиональный уход, мама, сиделка тебе нужна. Тебе и самой так будет лучше…

— Удобнее вам будет, — говорит Дорис. — Мы же ездили в дом престарелых «Сильвер-тредз», мама, сами все видели — там очень уютно. Привыкнете, вам понравится.

Я смотрю на них, как загипнотизированная. Пальцы сминают ткань платья в складки.

— Какая еще сиделка? Зачем мне сиделка?

Дорис бросается вперед, и ее вялое, дряблое лицо преображается от вдохновения. Она размахивает руками, как будто это лучший способ меня убедить.

— Они молодые, сильные, это их работа. Они знают, как кого поднимать. Ну и все остальное — постели…

— При чем тут постель? — Голос мой суров, но руки не находят себе места на измятом шелке. Дорис заливается краской и смотрит на Марвина. Он пожимает плечами, предлагая ей решать самой.

— У вас почти каждое утро постель мокрая, — говорит она, — и так уже несколько месяцев. Стираю постоянно, а машина-автомат нам пока не по карману.

Потрясенная, я пытаюсь поймать ее взгляд.

— Это ложь. Не было такого. Ты придумываешь. Я тебя знаю. Причину ищешь, чтобы меня выселить.

Лицо ее искажает некрасивая гримаса, она готова расплакаться.

— Зря, наверное, я сказала, — говорит она. — Кому понравится такое слушать? Но мы ж не виним вас. Ясно дело, что вы не виноваты. Вы же не нарочно…

— Прекрати!

Я опускаю голову, пытаясь укрыться от их пристальных взглядов, но дальше бежать некуда, и теперь я понимаю, что нигде в этом доме, в моем собственном доме, мне не спрятаться. А я-то всю жизнь считала, что насилие возможно только над телом.

Почему я не знала про мокрую постель? Как я могла не заметить?

— Простите меня, — смущенно говорит Дорис — может, хочет сделать пытку совсем невыносимой, а может, просто не ведает, что творит, ведь ей придется прожить еще лет тридцать, чтобы побывать в моей шкуре.

— Мама, — густой, решительный голос Марвина. — Все это не суть важно. Важно то, что в доме престарелых ты получишь необходимый уход и найдешь друзей своего возраста…

Он повторяет текст объявления. Несмотря на обстоятельства, я не могу сдержать улыбки. Он так неоригинален. Газетные слова снисходят на меня, как откровение.

— Вспомните, с какой любовью заботилась о вас она, и позвольте нам окружить ее заботой сейчас — она этого заслуживает.

Я смеюсь, запрокинув голову. Дыхание сбивается, я прекращаю смеяться и вижу его лицо. Мне кажется или ему и вправду больно?

— Мне тоже нелегко, — говорит Марвин. — Не ожидал я, что ты так к этому отнесешься. Я там был. Дорис не врет. Там уютно и красиво. Всем так было бы лучше, поверь мне.

— Удовольствие недешевое, — говорит Дорис. — Но деньги у вас есть, слава Богу, на кого же их еще тратить, как не на вас?

— Это за городом, — говорит Марвин. — Вокруг — кедры и ольха, на территории — ухоженный сад.

— Который, полагаю, усеян петуньями.

— Чем?

— Петуньями.

— Мы бы навещали тебя каждые выходные, — говорит Марвин.

Я беру себя в руки и призываю на помощь все свои силы. Я намереваюсь говорить с достоинством. Никаких упреков, просто скажу свое слово четко и ясно. Но на деле выходит иначе:

— Будь на твоем месте Джон, он ни за что бы не сдал мать в богадельню.

— Хорошенькая богадельня! — вскрикивает Дорис. — Знали бы вы, сколько это стоит…

— Ты мыслишь по старинке, — говорит Марвин. — Теперь такие заведения уже не те, что раньше. Их же проверяют. Это… это вроде как гостиница. А Джон…

Тон его меняется, он больше не говорит резко, съедая концовки фраз.

— Что Джон? Что ты хотел сказать?

— Не буду об этом. Не время.

— Не будешь? Тогда слушай: он бы так со мной не поступил, ни за что не поступил.

— Думаешь? А с отцом, значит, он обошелся благородно?

— Он был с ним, — говорю я. — Он хотя бы к нему поехал.

— О Господи, ну да, — тяжело говорит Марвин. — Поехал, поехал.

— Марв… — встревает Дорис. — Ну куда вас понесло? И так тяжело, а они еще старое поминать взялись.

Действительно, старое.

— Я сыта вами по горло. Я не поеду. Не поеду я туда. Моего согласия вы не получите.

— На следующей неделе ты идешь к врачу, — говорит Марвин. — Не хотим на тебя давить, мама, но если доктор Корби посчитает, что так лучше…

Могут ли они меня заставить? Я перевожу взгляд с одного на другого и понимаю, что в борьбе со мной они едины. Лица их выражают твердую решимость. Я уже не уверена в своих правах. Как здесь правильнее поступить, какие у меня права? Можно ли нанять против сына адвоката? Где его найти? В телефонном справочнике? Как давно я не занималась такими вопросами.

— Вынуждая меня, вы подписываете мне смертный приговор — надеюсь, вы отдаете себе в этом отчет. Я не продержусь и месяца, даже недели, так и знайте…

Гром моего голоса приковал их к месту. И вот, когда победа уже близка, я даю слабину. Вся моя туша сотрясается, жир на ребрах скачет вверх-вниз, из глаз позорно хлещут слезы.

— Как мне оставить мой дом, мои веши? Это низко, это подло, за что вы так со мной?

— Не надо, мама, — говорит Марвин.

— Ладно, ладно, — говорит Дорис. — Успокойтесь.

Немного придя в себя, я вижу сквозь веер пальцев, что напугала их. Вот и хорошо. Поделом им. Надеюсь, они напуганы до смерти.

— Давай пока закроем вопрос, — говорит Марвин. — Посмотрим. Поживем — увидим. Не расстраивайся так, мама.

— Я надеялась все решить, — блеет Дорис.

— Черт возьми, уже почти полночь, — говорит Марвин. — Мне завтра на работу.

Она видит, что поезд ушел, и старается сделать хорошую мину при плохой игре, заботливо взбивая мои подушки.

— Сейчас вам надо хорошо отдохнуть, — говорит она мне. — Остынем маленько, тогда и решим, что делать.

Марвин уходит. Она помогает мне надеть ночную рубашку. Как же противна мне эта необходимость держаться за ее руку, позволять ей стягивать с меня платье, расстегивать и снимать корсет и видеть мою опухшую плоть в синих венах и покрытый волосами треугольник, бессмысленно-упрямо доказывающий мою уже бывшую принадлежность к женскому роду.

— Спокойной ночи, — говорит она. — Приятных снов.

Приятных снов. Какие могут быть сны после такого? Я ворочаюсь. Как ни повернись, все неудобно, глаз не сомкнуть. Постепенно я все глубже и глубже проваливаюсь в туман или дурман полусна. Вдруг меня настораживает одна из теней, обитающих в сером мирке, где я отчаянно молю сон сжалиться надо мной. Мокрые, зловонные простыни, внушает мне тень голосом Дорис.

Я решаю не спать, боясь возможных последствий, и вот тут-то меня начинает одолевать сон. Я борюсь с ним, гоню его прочь, я кручусь и верчусь, чтобы только не поддаться. Добиваюсь я лишь одного: в ногах начинаются судороги, скручивающие пальцы в узлы. Надо встать с кровати. Я не могу найти лампу на тумбочке. Осторожно водя пальцами в воздухе рядом с кроватью, я ничего не нащупываю. В отчаянии я машу руками в темноте, и тогда лампа опрокидывается и разбивается, как упавшая сосулька.

Прибегает Дорис. Она включает свет в коридоре; приподнявшись на локтях, я вижу, что в бигуди она выглядит ужасно.

— Боже правый, что опять стряслось?

— Ничего. Ради всего святого, Дорис, не кричи так. Аж барабанные перепонки болят. Твой голос режет не хуже ножа. Это всего лишь лампа.

— Вы ее разбили, — причитает она.

— Что ж, купи новую. Купи десять штук, в конце концов. Тебе-то что за забота, деньги-то мои. Послушай, мне надо встать, у меня судороги. Помоги мне, Бога ради. Видишь же, что мне больно. О Господи… ну вот. Так-то лучше.

Мы стоим на коврике у кровати, два упитанных привидения, сцепившихся в борьбе, и наши розовые атласные рубашки развеваются, пока я топаю ногами, разрабатывая мышцы. Она пытается снова запихнуть меня в постель, но я сопротивляюсь, навалившись на нее в ночном мраке.

— О Боже, ну а теперь-то что? — вздыхает она.

— Не твое дело, иди спать. Мне надо в туалет.

— Я вас отведу.

— Даже не думай. Уходи. Сейчас же. Оставь меня в покое.

Оскорбленная, она уходит, демонстративно включая по пути все лампочки наверху, как будто я и дороги в туалет в собственном доме не найду.

Вернувшись в комнату, я не сразу ложусь. Я оставляю верхний свет и устраиваюсь за туалетным столиком. Он из черного орехового дерева — не из массива, конечно, но все же он обшит приличным слоем дерева, а не шпоном, которым нынче обклеивают мебель. Я беру одеколон и слегка смачиваю им запястья и шею. Закуриваю сигарету. Нужно не забыть погасить ее, как положено.

Я заглядываю в зеркало и вижу опухшее лицо с темно-синими венами, точно кто-то разрисовал его несмывающимся карандашом. Кожа — серебристо-белого оттенка, цвета морских тварей, обитающих на большой глубине и не знающих солнечного света. Под глазами — круги, как будто я приложила к векам мягкие черные цветочные лепестки. Волосы, которым полагается быть черными, почему-то изжелта-белые, как льняное полотно, долго пролежавшее в сыром подвале.

Да уж, Агарь Шипли, хороша ты, нечего сказать.

Помню, как мы однажды поссорились с Брэмом. Иногда он сморкался на землю — весьма сложный был трюк, кстати. Возьмется за переносицу большим и указательным пальцем, наклонится, сморкнется с напором, и вот уже словно змеиный плевок пузырится на траве, а он вытирает руку о рабочую одежду — чуть повыше пятой точки, и всегда в одном и том же месте, как оказывалось во время еженедельной стирки. Я не раз предельно ясно выражала ему свое отвращение. Это продолжалось годами, но слова мои уходили в песок. Он просто говорил: «Брось брюзжать, Агарь — ничего нет хуже сварливой бабы». Без грубости он ни одной мысли не мог выразить. Он знал, как это меня бесило. Потому и продолжал гнуть свою линию.

И все же — вот вам парадокс — мы выбрали друг друга именно за те качества, которые, как оказалось, на дух не переносим друг в друге: он меня — за мои манеры и грамотную речь, а я его — за презрение к ним. В тот раз, однако, он повел себя по-другому. Пожал плечами, обтирая руку от слизи, и ухмыльнулся.

— А знаешь, Агарь? В Манаваке все называют жен не иначе как «мать». Вот я ни в жисть тебя так не назвал.

Это была правда. Ни разу он не позволил себе такого. Для него я была Агарь и осталась бы Агарью и сейчас, будь он жив. Теперь я понимаю, что он был единственным человеком из всех моих близких, кто звал меня по имени: не дочерью, не сестрой, не матерью и даже не женой, а всегда — Агарью.

Знамя его надо мною — любовь[6]. Откуда это, не могу вспомнить, а может, мне больно вспоминать. Он нес надо мной это знамя много лет. Когда мы поженились, я не знала, что это любовь. Любовь, воображала я, должна выражаться в словах и делах, нежных, как лепестки лаванды, а не в том, чем мы занимались, распростершись на высокой белой кровати, что гремела, как поезд. Кровать была покрыта стеганым одеялом, набитым овечьей шерстью и сшитым его первой женой; на хлопке конечно же красовались розовые гладиолусы — только такие представления о красоте и могли быть у Клары. В одном углу комнаты стоял мой черный кожаный чемодан, на котором белой краской было аккуратно выведено мое прежнее имя — «Мисс А. Карри». В другом углу — умывальник: шаткий металлический остов, наверху — фарфоровый таз, внизу — массивный белый фарфоровый кувшин. Полы сначала были голые, а потом Брэм купил на аукционе кусок ненового линолеума, и стал наш пол бежевым и блестящим, с нарисованными птицами, да не какими-нибудь, а попугаями, и каждый раз, идя по комнате, нам приходилось наступать на эти мертвые неестественно зеленые перья, на эти остроклювые головы. Наверху пахло пылью, сколько я ни убирала. Зимой там стоял собачий холод, летом — адская жара. У окна спальни рос клен; когда сквозь листву просачивалось солнце, зелень отливала золотом, а рано поутру там собирались воробьи — они так спорили и ругались, что голоса их звенели медью, и, слушая, я смеялась и наслаждалась их яростными перепалками.

Он нес надо мной знамя своей плоти, и теперь мне трудно понять, почему я этого стыдилась. В те времена люди по-другому смотрели на веши. Может быть, правда, не все. Этого я уже не узнаю. Я никогда ни с кем об этом не говорила.

Довольно скоро после свадьбы я впервые почувствовала к нему ответное влечение. Он об этом не знал. Я не показывала виду. Я никогда ничего не говорила вслух и изо всех сил старалась сдержать дрожь внутри. Наверное, не очень-то он был искушен в этих делах, раз не догадался. Ну как было не понять? Разве я не выдавала себя, пуская сок, как беззащитный клен после зимы? Но нет. Он не ждал от меня такого и потому ничего не понял. Я кичилась тем, что сохранила гордость, как иные кичатся девственностью.

А теперь и поговорить-то не с кем. Уже очень, очень поздно. Я предельно осторожно гашу сигарету. Дорис заставила пепельницами всю комнату. Я поднимаюсь, выключаю свет и на ощупь бреду к кровати.

Моя постель холодна, как зимний снег, и теперь я представляю себя ребенком, что лежит на снежном поле с распростертыми руками, а потом опускает руки по швам, чтобы на снегу остался силуэт ангела с расправленными крыльями. Ледяное белое полотно укрывает меня, проплывает надо мной, и, сонная, я готова завернуться в метель и замерзнуть навек.

III

Стены в приемной у доктора Корби совсем голые. Они бледно-серого цвета, и на них всего две картины. Пусть и большие, но их всего две, куда это годится? На одной — озеро и хиленькие тополя, при этом голубой и зеленый цвета так неразличимы между собой, что небо, вода и листва будто сливаются в единое целое. Картина напоминает мне весну в моем родном краю, где все краски неяркие, водянистые, а первые листья иной раз появляются прежде, чем с реки сойдет лед.

Я встаю и подхожу поближе. Что ж, выполнено мастерски. Вторая картина — одно из тех странных изображений, которые якобы так нравятся Тине: красно-черный набор треугольников и кругов и ни намека на смысл.

Когда я переехал в дом Шипли, там не было ни одной картины. Не скажу, что я исправила положение и собрала коллекцию, но парочку мне все же удалось повесить — для детей, особенно для Джона, ведь он всегда был тонкой натурой. Мне казалось, что это ужасно — жить в доме, стены которого не облагорожены ни единой картинкой в рамке. Помню гравюру под названием «Смерть генерала Вольфа». Еще одну картину — цветную репродукцию Холмана Ханта — я привезла с Востока. О, как я восхищалась благородным рыцарем и его дамой, чуть не падающей в обморок от обожания; но в один прекрасный день я вдруг увидела, что эта сладкая парочка лишь играет в страсть, и, разозлившись на них, швырнула картину в болото вместе с позолоченной рамкой — она предала меня. А вот «Ярмарку лошадей» Розы Бонёр я сохранила: Джон очень любил ее в детстве, и по сей день крутобокие лошади без отдыха скачут в моей комнате. Брэму никогда не нравилась эта картина.

— Ты всю жизнь от живых лошадей нос воротила, Агарь, — сказал он однажды. — А на бумаге, значится, ни навоза, ни вони, так сразу другое дело? Ну и любуйся своими чертовыми рисованными лошадками. По мне, так уж лучше голые стены.

Сейчас мне смешно вспоминать его слова, а тогда я негодовала. Он был прав: я никогда не любила лошадей. Я их боялась, таких высоких и тяжелых, таких мускулистых и таких независимых, — мне казалось, они ни за что не станут меня слушаться. Брэму я своего страха не показывала, делая вид, что мне не нравится их запах. Брэм-то обожал лошадей. Через пару лет после нашей свадьбы на всех фермах в окрестностях Манаваки был рекордный урожай пшеницы, даже на нашей — настолько хорошо рос в пойме Вачаквы сорт «Рэд файф». Брэм надумал вложить весь заработок в лошадей, намереваясь заниматься их разведением и меньше работать на земле.

— Ты в своем уме? — сказала я ему. — Сейчас самое время обналичить выручку от продажи пшеницы. И дураку ясно.

— Пусть все и обналичивают себе на здоровье, — беззаботно ответил Брэм. — На свои деньги я буду покупать, что хочу. Рабочие лошади мне не нужны. Мне верховых подавай. Видал я на днях серого жеребца Генри Перла, говорю, продай. Тот пока в отказ, но кто его знает, может, и уговорю. Этим и займусь первым делом.

— Когда-то, помнится, ты мне обещал, что на ферме будет на что посмотреть.

— И будет, — сказал он. — Одно другому не мешает. Ты-то что в этом понимаешь?

— Понимаю я достаточно, чтобы представлять себе, чем все закончится. Накупишь лошадей, потом тебе жалко будет с ними расставаться, так что будут у нас полны пастбища лошадей, зато за душой ни гроша. Что ж, деньги твои. Я не могу тебе помешать.

Тогда я все еще надеялась, что у него все образуется, причем надеялась не ради самих денег, ибо, в отличие от Лотти, никогда не ставила себе целью похвалиться дорогой мебелью и убранством дома, а исключительно ради того, чтобы людям в Манаваке пришлось его уважать, нравится он им или нет.

— На жизнь я всегда заработаю, — мрачно сказал он, — а жить буду, как хочу.

Я вскипела.

— О Господи, и как же ты хочешь жить? Вот так, до конца дней? В некрашеном доме, где главная гордость — кусок линолеума на полу в гостиной?

Не знаю, почему именно об этом я заговорила. Он все время проводил на кухне, да и гостей у меня не водилось, разве тетушка Долли заглянет, так что проку от той гостиной все равно было мало.

— Хорошо, будь по-твоему, — гневно сказал он. — Бери деньги и покупай свои несчастные ковры. Вот — довольна?

— Не притронусь я к этим деньгам, — парировала я, уязвленная его злостью и непониманием, ибо дело было отнюдь не в коврах. — Покупай своих лошадей, сколько влезет. Хоть всех лошадей в округе скупи, мне все равно.

— Черта с два, — сказал он. — Подавись этими деньгами.

— Кто дал тебе право так со мной разговаривать?

— Как хочу, так и разговариваю. Не нравится — можешь…

Ссоры, ссоры. В конце того дня тяжелое, напряженное тело Брэма оказалось на моем: двигаясь во мне, он гладил меня по лбу и тихим голосом, возможным лишь в такие мгновения, говорил: «Пожалуйста, Агарь…» Я хотела сказать: «Ничего, все нормально» — но не сказала. Вместо этого я спросила: «Что?» Он не ответил.

Брэм все-таки купил того серого жеребца у Генри Перла, и еще пару кобыл, но из этой затеи ничего не вышло. Весной по ферме бегали жеребята, но, когда приходила пора их продавать, никто не предлагал хорошую цену. Торговаться Брэм не умел. Впрочем, это его и не беспокоило. Когда я поднимала эту тему, он лишь пожимал плечами и говорил: чего напрягаться, это же не дело моей жизни, пусть Уж продам немногих, но тем, кто о них хорошо позаботится. Меня такие слова задевали — в них звучал упрек, но я считала это отговоркой, за которой он пытался скрыть отсутствие деловой хватки.

Сам Брэм всегда ездил на том жеребце, и только на нем. Назвал он его нехитро: Солдат. Глядя на то, с каким рвением он ухаживал за ним, можно было подумать, что это именитая скаковая лошадь.

Помню, я тогда была беременна Марвином, на втором месяце: меня все время мутило, стояла унылая зима, и в тот вечер, полумертвая от усталости, я гладила белье, а оно все никак не кончалось, поэтому, когда Брэм сказал, что Солдата нет в конюшне, я и внимания на это не обратила. Он все говорил и говорил — мол, нельзя было оставлять конюшню открытой, но выходил-то он на минутку, и кобылу вороную вроде бы надежно привязал, она же известная беглянка, он всегда ее крепко привязывал, а вернулся — кобылы нет. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы уйти в сорокаградусный мороз, но она сбежала, а жеребец за ней. Солдата редко когда привязывали и никогда не ставили в стойло под замок — однажды Брэм видел, как в чьей-то конюшне случился пожар и все лошади сгорели заживо, и хотя, видит Бог, у него не было привычки волноваться по пустякам, эта мысль почему-то не давала ему покоя. Дальше он пошел доить коров, а когда почти закончил, услышал треск ледяной корки под копытами и подумал, что это Солдат привел кобылу. Но кобыла пришла одна, а Солдата нигде не было.

— Нельзя идти за ним в такую погоду, — сказала я. — Снег опять пошел, да и ветер поднимается. На дворе почти ночь.

Но Брэм взял фонарь, зажег его и ушел. Я с ума сходила от страха за него и за себя, пытаясь представить себе, что я буду делать, если останусь здесь одна. Снегопад набирал силу: снежные хлопья летели, как мыльная пена, раздуваемая шальным ветром, и складывались в наносы, доходившие аж до середины окна. Как бы хорошо ты ни знал округу, заблудиться было проще простого — все вокруг слилось в единое белое целое, а падающий снег так заполнил сгущавшуюся темноту, что и собственных рук не разглядеть. В детстве, когда я жила в городе, я любила снегопады, любила это чувство: ты в осаде и в то же время в безопасности, в своей крепости. За городом же, где так мало огней, по которым можно найти дорогу домой, где снежные рифы сугробов простираются на многие и многие мили, все было совсем по-другому. Не имея связи с внешним миром, я чувствовала себя отрезанной от какой бы то ни было помощи, ибо в иные времена добраться до дороги и поехать в город было попросту невозможно, даже если это вопрос жизни и смерти.

Ветер все крепчал и крепчал, пока его шум не заглушил успокаивающие домашние звуки часов и шипящих тополиных поленьев в печи, и мне пришлось слушать лишь пронзительный вой со всех сторон да стук наружных оконных рам. Я уже почти не ждала Брэма, когда он вернулся, мрачно открыв дверь и впустив в дом ночную метель. Он отморозил лицо и руки. Сняв пальто и сапоги, он сел на стул и стал осторожно растирать руки, пытаясь их отогреть.

— Нашел? — спросила я.

— Нет, — резко ответил он.

Увидев ссутулившиеся плечи и выражение на его лице, я вдруг подошла к нему, не раздумывая, правильно ли это и что мне сказать.

— Не расстраивайся. Может, он сам придет, как кобыла?

— Не придет, — сказал Брэм. — Пурга, похоже, на всю ночь. Я сам еще чуток бы прошел — и все, уже б не вернулся.

Он сидел неподвижно, закрыв лицо ладонями.

— Поди, думаешь, что я дурак? — произнес он наконец.

— Не думаю, — сказала я. Затем, преодолевая неловкость: — Мне очень жаль, Брэм. Я знаю, как ты его любил.

Брэм посмотрел на меня, и в его взгляде было такое искреннее удивление, что и сейчас мне больно вспоминать об этом.

— Это точно, — сказал он.

Когда мы легли в постель, он повернулся ко мне, и я почувствовала к нему такую нежность, что, пожалуй, могла бы раскрыться и не прятать своих чувств. Но он передумал. Просто похлопал меня по плечу.

— Спи, — сказал он.

В его понимании это было самое большое одолжение, которое он мог мне сделать.

Брэм нашел Солдата весной, когда сошел снег. Конь запутался в ограде из колючей проволоки, в ту ночь он недолго промучился, пока мороз не убил его. Брэм похоронил его на пастбище и даже, я уверена, притащил на могилу валун, вместо надгробия. Позже, уже летом, когда выросла трава, а с ней и сорняки, я заметила этот камень и спросила, откуда он взялся, а Брэм посмотрел на меня исподлобья и заявил, что он был там всегда. После той зимней ночи между нами конечно же все осталось по-прежнему. С одной попытки никогда ничего не изменишь, сейчас я это точно знаю, но иногда так хочется, чтобы и одного усилия было достаточно.

Сядьте на место, мама, — это Дорис шипит на меня, а я, оказывается, стою посреди приемной доктора, вглядываясь в изображение весенней реки. Говорила ли я вслух? Понятия не имею. Комната полна любопытных глаз. Я начинаю нервничать и погружаюсь обратно в кресло.

— Рассмотреть хотела. Надо же, всего две картины. Мог бы расщедриться еще на парочку, с его-то доходами.

— Тише, тише… — Дорис чувствует себя неловко, и я понимаю, что говорила громче, чем мне казалось. — Что ж с того, если он так захотел. И эти-то две картинки целое состояние стоят, это уж точно. А завешивать все стены сейчас не принято.

Эта женщина уверена, что знает все на свете.

— Я что, говорила, что надо все стены завесить? Я просто сказала, что две картины — это немного, вот и все.

— Ну хорошо, хорошо, — шепчет она. — Люди же слушают, мама.

Люди всегда слушают. Думаю, лучший способ борьбы с этим — просто не обращать внимания. Но я не виню Дорис. Ровно то же самое я твердила Брэму. Тише. Тише. Ты что, не понимаешь, что нас слушают?

Преподобный Дугалл Маккаллок скоропостижно скончался от сердечного приступа, и в пресвитерианской церкви Манаваки появился новый пастор. Первая служба молодого священника получилась длинной и запутанной: с помощью Писания он стремился доказать эфемерность земных радостей и непреходящую ценность разнообразных небесных благ, которые нужно заработать упорным трудом, благоразумием, силой духа и воздержанием. Мокрый от пота Брэм, ерзавший на месте рядом со мной, вдруг прошептал довольно резким голосом, который, должно быть, донесся до всех, кто сидел на трех скамьях впереди нас и еще на трех позади:

— Заткнется когда-нибудь этот чертов святоша или нет?

В передней части помещения церкви, над хором и органом, была надпись из синих и золотых букв. «Господь в Своем священном храме — предстанем же пред Ним в безмолвии!» Не знаю, пребывал ли в церкви в тот день Господь, но вот кто там точно был, так это мой отец, в одиночестве восседавший на семейной скамье. Нет, он не обернулся, но я видела, что после нетерпеливого замечания Брэма он пожал своими огромными плечами. «Я к этому не имею никакого отношения», — говорили его плечи, извиняясь перед прихожанами. После того случая в церковь я больше не ходила. Я сделала свой выбор: уж лучше возможное проклятие в пока еще отдаленном будущем, чем эта пытка любопытствующими и сочувствующими взглядами в настоящем.

Теперь же, когда время исчезает, как складывающийся бумажный веер, я думаю, что мне следовало и дальше ходить в церковь. Вдруг для Него это было важно и что теперь будет с нами? Вот о чем нужно задуматься. Но ужаснее всего то, что есть и более важный вопрос, который не дает мне покоя: неужели Дорис сейчас так же стыдилась меня, как тогда, в церкви, я стыдилась Брэма? Даже думать об этом больно.

Клянусь, я буду вести себя тихо, хранить молчание, вежливо кивать и держать все в себе до конца дней моих. Но, даже давая себе эту клятву, я понимаю, что это только слова, что я так не смогу. Я не умею молчать. Никогда не умела.

Наконец подошла моя очередь. Дорис заходит вместе со мной и разговаривает с доктором Корби так, будто оставила меня дома.

— С кишечником дело плохо. Приступов с желчным пузырем больше не было, но на днях ее рвало. Падает постоянно…

И так далее и тому подобное. Замолчит она когда-нибудь или нет? Только что обретенная мною кротость улетучивается. Своей болтовней она лишила себя права на мое сочувствие. Почему она не дает мне сказать? Чьи это в конце концов жалобы — ее или мои?

Доктор Корби — мужчина средних лет, и намечающаяся седина в его волосах выглядит настолько благородно, что кажется, будто его парикмахер намеренно создал такой эффект. За очками в темно-синей мужской оправе — глаза проницательного светского человека. Пока мы собирались, Дорис доказывала мне, что в такой теплый день я вспотею и испорчу свое сиреневое шелковое платье, но я все равно его надела. К счастью. Хотя бы с точки зрения одежды я выгляжу прилично. Я всегда придерживалась убеждения, что женщине не стоит уродовать себя больше, чем это уже сделала природа.

Доктор Корби одаривает меня фальшивой улыбкой — наверное, он усердно тренируется перед зеркалом каждое утро.

— Ну, как ваши дела, юная леди?

О нет. Лучше б я надела самый старый хлопчатобумажный домашний халат с дырами в подмышках и вообще не причесывалась с утра. Вот бы набраться храбрости и одарить его одним из любимых эпитетов Брэма.

Вместо этого я одариваю его взглядом холодным и твердым, как камень «кошачий глаз», и молчу. У него хватает такта, чтобы залиться краской. Это меня не трогает. Я смотрю на него, как старая злобная ворона, притаившаяся на заборе и готовая напугать детей карканьем, когда они меньше всего этого ждут. В глубине души мне даже весело.

Вдруг расстановка сил резко меняется. Он велит мне раздеться и протягивает жесткую белую сорочку. Затем выходит из кабинета. Что толку создавать видимость уединенности, если всего через минуту все будет открыто, изучено, потрогано и прощупано?

— Говорила я вам, что дурацкое это платье, — ворчит Дорис. — Сто потов сойдет, пока его снимешь.

Наконец, все сделано, и, облачившись в белое полотно, я выгляжу, как палатка с ножками.

— Придумают же. Нарядилась курам на смех.

Смех едва ли прикрывает мою стыдливость. Учтивый продолжатель дела Гиппократа возвращается, проливая на меня бальзам своего исполненного заботы голоса.

— Так, хорошо. Очень хорошо, миссис Шипли. Теперь я попрошу вас лечь на стол для обследований. Вот так, сестра вам поможет. Ну вот. Отлично. А сейчас вдохните поглубже…

Вот все и закончилось: он больше не мучает меня своими холодными интимными прикосновениями, Дорис с медсестрой больше не притворяются, что они не смотрят, а я уже не кряхчу, словно страдающая запором корова, от глубокого, сродни ненависти, отвращения.

— Думаю, нужно сделать рентгеновские снимки, — говорит доктор, обращаясь к Дорис. — Я запишу вас. В четверг сможете?

— Да, да, конечно. А что за снимки, доктор Корби?

— Для верности, думаю, лучше бы сделать три. Почки конечно же, ну и желчный пузырь и желудок. Надеюсь, она сможет проглотить барий.

— Барий? Что еще за барий? — Меня прорывает, словно фурункул.

Доктор Корби улыбается.

— Это такой напиток, его нужно выпить, чтобы снимок получился. Очень похоже на молочный коктейль.

Лжец. Я знаю, что это будет сущий яд.

Мы возвращаемся домой в переполненном автобусе. Девочка-подросток в бело-зеленом полосатом платьице, юная и свежая, как молодое деревце, встает и уступает мне место. Какая умница. Я спешно киваю в знак благодарности, боясь показать свои неуместные слезы. И снова становится так странно от того, что глаза мои оставались сухими, когда умирали мои мужчины, а сейчас изливают соленую воду по такому банальному поводу. Нет этому объясненья.

Я сижу прямо и неподвижно, не глядя по сторонам, как дешевая гипсовая фигурка в витрине лавки безделушек.

— Мы хотели прокатиться на машине после Ужина, — говорит Дорис. — Не хотите с нами?

— Куда?

— Да просто куда-нибудь за город.

Я киваю, но голова моя занята совсем другим. Пытаюсь найти ответы на свои вопросы. Как же трудно порой сосредоточиться на главном. Всегда что-то мешает. Никогда у меня не было возможности остаться наедине с собой и подумать, вот в чем моя беда. Неужели Бог один, а все видит? Я представляю Его в ореоле пречистого сиянья, в коротеньком белом пиджачке, с белой и масляной, как цинковая мазь, улыбкой: Он сидит на небесах и обращает космический или комический ледяной взор на то, что Его заинтересует. Или нет: у Него много голов, целый комитет, и все они спорят и пререкаются друг с другом. Но я не могу сосредоточиться, ибо одновременно думаю о том, что такое барий, какой у него вкус и стошнит ли меня от него.

— Ну так что — едете? — говорит Дорис.

— Что? Куда?

— За город. Я же говорю: мы хотели покататься после ужина.

— Да, да. Конечно, еду. Что ты спрашиваешь одно и то же? Я уже сказала — еду.

— Вы не говорили. Просто хочу знать наверняка. Марв терпеть не может, когда передумывают в последнюю минуту.

— О Боже. Никто не передумает. Нечего на меня наговаривать.

Глядя в окно, она говорит себе под нос:

— Угу, а к ужину забудет, и опять все накроется медным тазом.

После ужина меня загружают в машину, и вот мы уже катим по дороге. Я сижу на заднем сиденье одна. Окруженная со всех сторон мягкими подушками, я чувствую себя яйцом в надежной упаковке. Однако я рада, что мы поехали. Обычно у Марвина после работы уже ни на что нет сил. Вечер выдался чудесный, прохладный и ясный. На фоне чистого неба отчетливо вырисовываются горы: те, что поближе, кажутся ярко-голубыми — цвета человеческих глаз или перьев сойки, а те, что подальше, — все больше туманно-фиолетовые, словно привидения.

Все было бы просто замечательно, если бы не резкий голос Дорис, напоминающий писк запыхавшейся мыши. Она считает своим долгом объяснять мне все, что видно из окна. Наверное, держит меня за слепую.

— Ну надо же, как все зелено вокруг! — говорит она, как будто поражаясь тому, что поле не алое, а ольха почему-то не цвета морской волны. Марвин молчит. Равно как и я. Разумному человеку тут сказать нечего.

— Урожай вроде бы будет хороший, — продолжает она. И это я слышу от человека, который всю жизнь прожил в городе и не отличит овса от осота. — Ой, а черники-то вдоль канавы! В этом году прямо раздолье. Как созреет, надо будет на варенье насобирать — как думаешь, Марв?

— Косточки будут застревать в протезе, — говорю я, не в силах удержаться. Она носит зубные протезы, в то время как я каким-то чудом до сих пор сохранила собственные зубы. — Из черники лучше делать вино.

— Тем, кто его употребляет, — обиженно фыркает она.

Дорис всегда использует глагол «употреблять» в отношении вина и табака, подчеркивая некую непристойность этого занятия.

Но вот она уже снова в образе жизнерадостного экскурсовода.

— Глядите-ка, черные телята! Какая прелесть!

Если бы ей хоть раз в жизни довелось брать их за только что высунувшиеся головы и вытаскивать из чрева матери, она бы называла их какими угодно словами, но только не прелестью. Признаться, я и сама всегда симпатизировала существам, с трудом появляющимся на свет и не знающим, что их здесь ждет. Но Дорис — та в этом ничего не смыслит, зато бурно восторгается при виде телят, вот что меня раздражает. Впрочем, почему это я решила, что она в этом ничего не смыслит? Она родила двоих детей, так же как и я.

— Дорис, ты закроешь когда-нибудь рот? — говорит Марвин, и, возмущенная, она лишь беззвучно шлепает губами, словно камбала.

— Марвин, ну зачем же так грубить? — Странно, но я на ее стороне, хоть никто и не скажет мне за это спасибо.

Дальше мы едем в молчании, и вдруг я вижу черные железные ворота. Я ничего не понимаю. Почему Марвин сворачивает с дороги и заезжает в открытые ворота? Причудливые завитушки кованых букв складываются в знакомое мне слово: СИЛЬВЕРТРЕДЗ.

Я высвобождаюсь из моего подушечного футляра и вцепляюсь в сиденье. Пульс зашкаливает, сердце стучит, как у обезумевшей от страха птицы. Я пытаюсь взять себя в руки. Надо как-то успокоить сердце, иначе оно разобьется о грудную клетку. Но оно буйствует, пытаясь вырваться на волю.

— Марвин, куда мы едем? Скажи, куда?

— Не волнуйся, — говорит он. — Мы просто…

Я тянусь к двери, пытаюсь совладать с ручкой и поднять кнопку.

— Я туда не пойду. Слышите? Не пойду! Я выхожу. Сейчас же, сию минуту. Выпустите меня!

— Мама! — Дорис хватает мою руку, снимая ее с блестящего и манящего металла. — Ну что вы делаете? Вы же выпадете из машины и убьетесь.

— Тебе-то какое дело? Я хочу домой…

Я даже не вполне понимаю, какие именно слова слетают с моих уст. Мною овладел страх — примерно то же чувство мы испытываем, когда на нас надевают эфирную маску и мозг приказывает телу: «Бейся, борись до последнего!», но оно уже наполовину спит, скованное и обездвиженное наркозом.

Могут ли они меня заставить? Если я буду сопротивляться, не попросят ли они какую-нибудь крепенькую нянечку меня утихомирить? А может, свяжут по рукам и ногам? Выдадут за буйно помешанную? Боже, как я боюсь этого места. Я даже не могу на него смотреть. Это выше моих сил. Есть ли там стены и окна, двери и комнаты, как в любом жилом здании? Или одни стены? Может, это мой мавзолей, куда меня положат, как египетскую мумию, завернутую в подушки и собственную плоть и по недосмотру забальзамированную заживо? Нет, не может быть, здесь какая-то ошибка.

— Как это подло, — слышу я свой отвратительный жалкий стон. — Я даже вещей своих не взяла…

— О Боже, — ошеломленный и извиняющийся возглас Марвина. — Ты что же, подумала, что мы тебя здесь оставим? Мы только хотели, чтобы ты взглянула на это место, мама, вот и все. Надо было сказать. Говорил же тебе, Дорис, надо было все объяснить.

— Ну конечно, — парирует она. — Дорис во всем виноватая. Да если б мы ей сказали, ни за что б она не поехала, ты же знаешь.

— Заведующая пригласила нас на чашку чая, — говорит Марвин через плечо в мою сторону. — Вроде как на экскурсию. Посмотреть, как тебе тут понравится. Она говорит, многие так же себя ведут: сначала боятся, а потом им здесь нравится…

В его голосе столько надежды и отчаяния, что я больше не могу возражать и замолкаю. Я снова начинаю волноваться о судьбе моего дома. Неужели он думает, что после стольких лет проживания дом перешел в его владение? А может, он и правда теперь его? Да, он красил время от времени стены в комнатах, починил обогреватель, построил заднее крыльцо и много чего еще понаделал — ну и что? Означает ли это, что он купил его без моего ведома, вместо денег заплатив поддельной валютой — временем и трудом? Нет, это невозможно. Я не признаю этой сделки. И все же сомнения остаются.

Заведующая оказывается грузной женщиной, разменивающей, по моей оценке, шестой десяток и облаченной в синюю униформу и маску профессиональной благожелательности. На лице — то самое выражение абсолютного всеведения, что внушает благоговейный ужас всем и каждому, но я замечаю на подбородке пучки маленьких черных волосиков и понимаю, что и у нее не все гладко — скорее всего, давным-давно какой-нибудь ухажер струхнул от ее напора и позорно бежал. Мысленно разделавшись таким образом с врагом, я уже отношусь к ней вполне дружелюбно, хоть и по-прежнему холодновато, но она вмиг все портит, когда хватает меня под руку и куда-то ведет, как пьяную.

Мы довольно быстрым шагом преодолеваем коридор, устланный коричневым линолеумом, затем поворачиваем и задерживаемся у двери, которую она распахивает передо мной с таким видом, будто за ней находятся сокровища древних персидских царей.

— Это наш главный зал, — мурлычет она. — Правда же уютно? Сейчас стоят теплые деньки, поэтому здесь народу немного, но вот видели бы вы этот зал зимой! Наши старички обожают греться у камина. Иногда мы жарим на огне хлеб.

Я бы зажарила саму сладкоречивую обманщицу. Я не взгляну ни на один экспонат во время этой увлекательной экскурсии по египетской пирамиде. Я слепа. Я глуха. Вот так — я закрыла глаза. Но эти предатели приоткрываются против моей воли, и я вижу, что у большого камина в огромных креслах сидят несколько дряхлых седовласых старушек, напоминающих отцветшие одуванчики.

Мы идем дальше.

— Это наша столовая. Правда же здесь просторно? Помещение хорошо освещается и проветривается. Большие окна дают много света. Здесь светло до самого вечера, а летом даже до десяти. Столы у нас дубовые.

— Здесь и правда здорово, — говорит Дорис. — Мне нравится. А вам как, мама?

— Я не любитель казарм, — отвечаю я.

Теперь мне стыдно. Я всегда гордилась своими манерами. Как же я опустилась до такой резкости?

— Красивые витражи, — отмечаю я вместо извинений.

— Это вы верно подметили, — тут же отзывается заведующая. — Мы их буквально на днях поставили. Раньше были венецианские окна. Но пожилым людям они, знаете ли, не по душе. У них более традиционные вкусы. Вот и сменили их на витражи.

Она поворачивается к Дорис, стоящей чуть поодаль:

— Стоили они, кстати, целое состояние. Теперь я жалею, что выразила свое одобрение. Этим я причислила себя к стаду единодушных старых овец.

— У нас есть двухместные и одноместные комнаты, — повествует заведующая, пока мы поднимаемся по голым ступенькам лестницы. — Одноместные, конечно, дороже.

— Естественно, — почтительно соглашается Дорис.

Камеры, что они зовут комнатами, совсем маленькие и необжитые и пахнут креозотом. Железная койка, шкаф, покрывало из дешевой грубой материи, какие заказывают по почте.

Пока мы спускаемся, Дорис и заведующая весело щебечут о чем-то. За все это время Марвин не раскрыл рта. Теперь он подает голос.

— Можно с вами переговорить в вашем кабинете?

— Конечно. Может быть, миссис Шипли… старшая миссис Шипли выпьет чашечку чая на веранде, пока мы беседуем? Ей наверняка интересно будет познакомиться с пожилыми обитателями нашего дома.

— Это было бы здорово, да, мама? — спешно соглашается Дорис.

Они смотрят на меня, ожидая, что я возрадуюсь представившемуся мне случаю поговорить с чужими людьми исключительно потому, что они тоже имели несчастье оказаться стариками. Я устала. Что толку спорить? Я киваю и киваю. Я согласна на все. Усаживая меня в кресло, они возятся со мной, как две курицы с одним цыпленком. Всовывают мне в руки чашку чая. Он омерзителен. Да будь он вкусным, все равно показался бы мне омерзительным. Дорис права. Я несносна. Со мной невозможно. Неудивительно, что они хотят меня сдать. Переполнившись раскаянием, я вливаю горячий чай в пищевод, допивая все до последней капли. Ну и чего я добилась? Разве что отрыжки.

На веранде царит тень. Поверх оконных сеток — солнцезащитный навес, поэтому с наступлением вечера здесь сыро и прохладно, как в любом доме на прериях в середине лета, когда, прячась от солнца, жильцы закрывают все ставни.

Молоденькая нянечка с высокой грудью отворяет дверь, не глядя, кивает мне, пересекает веранду и спускается по лестнице. Одиночество в незнакомом месте, невидящий взгляд нянечки, спадающая жара — все это вызывает в моей памяти то время, когда я впервые оказалась в больнице, рожая Марвина.

Манавакскую больницу тогда только построили, и доктора Тэппена так и распирала гордость за блестевшие новенькой краской стены, белые железные койки и жуткий запах эфира и лизола.

Я бы предпочла разродиться дома, как кошка, которая приносит котят в укромном уголке, а после вылизывает себя до чистоты, и никто не спрашивает ее, от кого она нагуляла потомство. Кроме того, я была уверена, что никакого «после» для меня не будет. Я не сомневалась, что это конец.

Брэм повез меня в город. В общем, глупо было ожидать, что он свернет у англиканской церкви и поедет по проулкам. Куда там. Он прокатил меня на телеге по всей Главной улице, от магазина женской одежды «Симлоу» до Монреальского банка, успев помахать поводьями полукровке Чарли Бину, наемному работнику на конюшне Доэрти, который сидел в тот момент на ступеньках гостиницы «Королева Виктория» за цементными горшками с пыльной геранью.

— Ну, Чарли, на что спорим, что сын?

По улице шла Лотти Дризер, жена банковского служащего Телфорда Симмонса, изящная, как кружевной платок; она долго на нас смотрела, но так и не помахала рукой.

Оказавшись в больнице, я велела Брэму ехать домой.

— Агарь, ты случаем не боишься? — спросил он, как будто до него только что дошло, что мне может быть страшно.

Я покачала головой. Мне было не до разговоров и вообще какого бы то ни было общения. Что я могла ему сказать? Что я не хотела детей? Что думала, что умру, и желала смерти и в то же время молилась — пусть она меня минует? Что ребенок, которого он так хотел, будет его, а не моим? Что я получала свои тайные радости от его плоти, но не хотела появляться на улицах Манаваки с ребенком от него?

— Хоть бы мальчишка, — сказал он.

Я никак не могла уразуметь, какая ему разница, кто родится, — разве что мальчик помогал бы ему, но у него настолько редко появлялась работа, что даже бесплатный наемный работник не сделал бы погоды.

— На что тебе мальчик-то сдался? — спросила я.

Брэм удивленно посмотрел на меня, не понимая, как у меня вообще мог возникнуть подобный вопрос.

— Будет кому дом оставить, — ответил он.

Тогда я сделала для себя открытие: оказывается, Брэм желает продолжения рода не менее страстно, чем мой отец. В час, когда мы с Брэмом могли бы взяться за руки и успокоить друг друга, в моей голове звенела лишь одна мысль: сколько же в нем наглости!

Не родись Марвин в тот день живым, что было бы сейчас со мной? Полагаю, я бы оказалась в доме престарелых чуть раньше. Вот о чем, пожалуй, стоит подумать.

Двигаясь бочком, ко мне приближается маленькая худощавая фигурка в розовом халате, украшенном изображениями резеды и следами съеденных блюд. Что нужно от меня этой старой перечнице? Стоит ли мне с ней заговорить? Мы незнакомы. Не сочтет ли она это за грубость?

Она проплывает по веранде, трогает волосы рукой, напоминающей желтую соколью лапу, поправляет выбившуюся из-под голубой шелковой сетки прядь. Наконец, начинается доверительный рассказ:

— Миссис Торлаксон опять не явилась сегодня на ужин. Второй раз подряд. Я видела, как белобрысая нянечка несла ей ужин. И на Десерт у нее был не пудинг, как у всех. Ей дали кекс. Как вам это нравится?

— Может, она плохо себя чувствовала, — рискую предположить я.

— Это она-то? — фыркает перечница в розовом. — Послушать ее, так ей всегда нездоровится. На самом деле она просто любит поесть в постели. Она еще всех нас переживет, вот увидите.

Много чего я хотела бы увидеть, но уж точно не это. Так вот, значит, какова жизнь в подобном месте. Я отворачиваюсь, но ее так просто не остановишь.

— В прошлый раз нам дали лимонное желе, а ей мороженое. Да еще и с вафлями — знаете такие тоненькие вафельки, из таких стаканчики делают, а между ними глазурь? Так вот, она получила две порции. Представьте себе, целых две. Я сама видела.

Боже, какое примитивное создание. Она вообще о чем-нибудь думает, кроме как о желудке? До чего противно. Как мне отделаться от нее?

Но проблема решается сама собой. Приближается кто-то еще, и маленькая обжора спешно исчезает, успев шепотом предупредить меня через плечо:

— Опять эта миссис Штайнер. Сейчас достанет свои фотографии, век потом от нее не отделаетесь.

Новенькая становится рядом со мной и изучающе, но довольно ненавязчиво меня разглядывает. Она широка в кости и наверняка была когда-то очень привлекательна. Мне она сразу нравится, хотя я совсем не намерена проникаться теплыми чувствами к кому-либо в этом месте. В своем отношении к людям я всегда оставалась категорична. С первых минут знакомства человек мне или нравится, или нет. Не уверена я была лишь в своих чувствах к самым близким. Наверное, потому, что с близкими видишься слишком часто. Чужих оценивать куда легче.

— Я вижу, вы тут беседовали с мисс Тирруитт, — говорит она. — Интересно, кто лишил ее покоя на этот раз?

— Значит, она всегда так себя ведет?

— О да. Что ж, она такая. Кто ее осудит? Она ухаживала за старушкой-матерью, а теперь и сама состарилась. Пусть говорит. Может, это ее отдушина. Вы здесь недавно?

— Нет-нет, я здесь не живу. Сын с невесткой просто привезли меня сюда осмотреться. Но я здесь не останусь.

Миссис Штайнер тяжело вздыхает и усаживается рядом со мной:

— Я тоже так говорила. Теми же словами.

Она замечает выражение на моем лице.

— Поймите меня правильно, — спешит объяснить она. — Никто мне не говорил: «Мама, придется тебе поехать». Нет, вовсе нет. Но мне же и правда не было места у Бена и Эстер — квартирка у них совсем крохотная, с кладовкой спутаешь. До этого я жила с Ритой и ее мужем, и все шло хорошо, пока у них был только Мойше, но потом родилась девочка, и стало уж совсем тесно. Вот Мойше, а это Линн; он вылитый дедушка, мой покойный муж, те же темно-карие глаза. И умница. Такой смышленый мальчуган, диву даешься. А на Линн посмотрите. Правда же, прелесть? Просто куколка. У нее от природы вьющиеся волосы.

Она протягивает мне фотографию, и я ее рассматриваю. Два совершенно обычных ребенка катаются на качелях.

— Потому-то я и сказала Рите: «Что ж, ничего не попишешь, ну нету у тебя миллиона долларов, не построила ты особняк на сорок комнат, не плевать же за это Господу Богу в лицо?» Когда меня сюда привезли, Рита плакала горючими слезами. Не могу, говорит, мама, тебя здесь оставить и все тут. Пришлось ее успокаивать, как маленькую. Даже Эстер плакала, хотя ей, надо отметить, это стоило больших трудов. Хотела было ей сказать: «В кино для этого используют глицерин», но потом подумала — зачем? Она считает, что заплакать — ее долг перед Беном, Бог знает почему. Она настоящая красотка, эта Эстер, но суровая, не то что моя Рита. И вот уже два года, как я здесь. Рита каждые две недели отвозит меня в город и ведет в парикмахерскую. Знаю, говорит, мама, как для тебя важно, чтобы голова была в порядке.

— Вам повезло, что у вас дочь, — говорю я, прикрывая глаза и откидываясь в кресле.

— Да, дочь — это хорошо, — соглашается она. — А у вас…

— Два сына.

До меня доходит, что я только что сказала.

— Вернее, было два. Один погиб на последней войне.

Погруженная в холодную мглу, я спрашиваю себя, зачем я это сказала, — ничего общего с действительностью.

Миссис Штайнер сочувственно вздыхает — удивительная тактичность для такой болтушки.

— Жаль, — наконец произносит она. — Очень жаль.

— Да. — С этим я вполне могу согласиться.

— В общем, если подумать, здесь не так уж и плохо, — говорит она.

— Неужели… — я не решаюсь продолжить. — Неужели к такой жизни можно привыкнуть?

На это она отвечает коротким горьким смешком, который я узнаю и понимаю тотчас же.

— А можно ли привыкнуть к самой жизни? — говорит она. — Как вы считаете? Все в жизни случается так неожиданно. Приходят, к примеру, первые месячные, и ты не можешь поверить: надо же, теперь я могу иметь детей! Потом рождается ребенок, и ты думаешь: неужели это мое чадо? Неужто это я произвела его на свет? Кто бы мог подумать! Потом ты уже не можешь больше рожать, и снова потрясение: все кончено — так быстро?

Я вглядываюсь в нее и поражаюсь тому, как много она знает.

— Вы правы. Лично я ни к чему в этой жизни так и не смогла привыкнуть.

— Что ж, похоже, мы с вами поладим, — заключает миссис Штайнер. — Надеюсь, мы вас здесь еще увидим.

Теперь я вижу, как искусно меня заманили в ловушку. Не нарочно, конечно. Я не виню ее. Я просто понимаю, что мне необходимо выбраться отсюда сейчас же, сию минуту, без промедлений.

— Здесь вы меня не увидите, — выпаливаю я. — Ничего личного, уж простите. Но жить я сюда не пойду ни за что на свете.

Она пожимает плечами:

— А куда вы денетесь? Вам есть куда пойти жить?

Хороший вопрос. Нужно найти тайное место, куда я смогу уехать.

Мои ноги уже просятся в путь, и я поднимаюсь с кресла.

— Всего доброго, до свидания. Мне пора.

— До свидания, — спокойно отвечает мне миссис Штайнер. — До встречи.

Прозрачная дверь с москитной сеткой захлопывается за мной. Я спускаюсь по лестнице в надежде, что ноги меня не подведут. Обеими руками держусь за перила и иду вниз на ощупь, медленно и осторожно преодолевая ступеньку за ступенькой, как будто захожу в холодное море.

Уже совсем темно, и я вдруг осознаю, что ведаю, куда иду. Ноги как будто сами несут меня куда-то, и я доверяюсь им, надеясь, что они знают, что делают.

Из темноты прямо передо мной вырастает небольшой летний домик. Теперь — о чудо! — я могу видеть, словно крадущаяся в ночи кошка, и оказывается, что темень не так уж и непроглядна. Домик построен из грубо обтесанных бревен, и крыша у него неровная — наверное, это кедровый гонт. Что-то наподобие часовни. Внутри замечаю скамейку — на ней можно отдохнуть. Уже собираясь войти, вдруг улавливаю легкое движение внутри, незаметное и мимолетное, как вздох. Вглядываюсь и вижу, что там сидит мужчина. Меня он не видит, голова его опущена. В руках у него обструганная палка или трость, которую он непрестанно крутит. Его взгляд прикован к ямке, которая образовалась на земляном полу. Он неторопливо поворачивает и поворачивает свою палку на том же месте, и она все глубже уходит в землю.

Так, значит, здесь не только женщины, но и мужчины. Незнакомец широк в плечах и довольно космат. Лица его не разглядеть, и все же я вижу, что он носит бороду. О Боже…

Так знаком мне его облик, что я не смею ни двигаться, ни говорить, ни дышать. Как он тут оказался, как узнал, что я здесь? Или это я приехала туда, где он живет уже давно? Как все таинственно, это смешение тени и света, эти объятья деревьев под покровом темноты. Нет, я не смею ни на что надеяться, но если я тихонько, осторожно заговорю с ним, может быть, он узнает меня и произнесет мое имя?

Он поднимает голову. Я вижу его лицо. Худое и бледное, как фарфоровая чашка, обтянутое тонкой кожей, оно мне незнакомо. Полинявшая борода выглядит неопрятно.

Я нахожусь в летнем домике в каком-то большом саду с незнакомым мужчиной. Глупо. Как глупо. Слава Богу, что я не заговорила с ним. Раздается звон колокола — не густой сочный звук церковных колоколов из моего прошлого, а резкое, пронзительное дребезжание, звучащее как приказ.

— Отбой, — бурчит он себе под нос, и по его натужному голосу ясно, что пользуется он им нечасто. — Пора.

Он уходит, а я слышу, как меня зовет Дорис:

— Мама, вы где?

Кажется, она напугана. Идиотка — она что, думает, я улетела, как птица? Вспоминается стишок, который дети напевают на мелодию «Песенки узника»:

Если б был ангелочком я с крыльями

Иль синицей летал в облаках,

Я б на башню взлетел обязательно

И плевал на людей свысока…

— Да здесь я, здесь. Зачем так кричать?

Она подбегает ко мне:

— Ох и напугали же вы нас. Мы уж и не знали… погодите-ка, что стряслось? Вы что, плачете?

— Ничего я не плачу. Все в порядке. Я хочу домой, если ты не против. Можете отвезти меня домой?

— Конечно, можем, куда ж еще вас везти? — говорит она, как будто это само собой разумеется. — Сейчас едем. Пойдемте.

Она ведет меня к машине, и мы едем назад: назад по тому же шоссе, назад в дом Марвина и Дорис.

IV

Сколько же дней мы делали эти рентгеновские снимки? Очереди, очереди в подвале больницы, в ее темных кишках, где нет окон и всегда горят потолочные лампы-трубки. Мы сидим на жестких стульях с прямыми спинками. Время от времени задерганная медсестра в голубом халате подкатывает к нам тележку и всовывает нам в руки чуть теплый кофе. Дорис просматривает журналы, быстро переворачивая страницы облизанным пальцем: лизнет, перевернет, лизнет, перевернет. Эта женщина ни секунды не может посидеть, не двигаясь. Она, как блоха. Я пребываю в уверенности, что сижу на этом неудобном стуле вполне спокойно, пока Дорис не поворачивается ко мне, наморщив лоб:

— Мама, постарайтесь сидеть спокойно. Больше ерзаете, медленнее время идет. Скоро уже ваша очередь.

— Что сегодня, Дорис? Какой снимок?

— Я же сказала, желудок. Сегодня снимок желудка.

— Ах да.

Какая, собственно, разница? Сегодня желудок, вчера печень, позавчера почки. Кто бы мог подумать, что у человека столько разных органов. И что за беспардонность, в самом деле, зачем им разглядывать мои внутренности?

— Следующей приглашается миссис Шипли. Миссис Шипли, пройдите в кабинет.

Мы встаем и идем на голос и призывной жест.

— Дорис, подожди здесь. Я прекрасно справлюсь сама.

— Нет уж, лучше я…

К счастью, за нами выходит медсестра, которая хватает меня за локоть и ведет в кабинет, вежливо отстраняя Дорис. Не то разочарованная, не то обрадованная, Дорис возвращается к своим журналам.

Что за темница, что здесь происходит? Как и в прошлый раз, меня положили на стол, но свет выключен, и я проваливаюсь в таинственную черную дыру, точно во сне.

— Что вы делаете? Что происходит?

— Расслабьтесь, миссис Шипли. Мы приподнимем вас до почти вертикального положения, хорошо?

— Нет, не хорошо. Я ничего не понимаю. Почему бы мне просто не встать, раз вам так нужно?

Сдавленный смешок сладкоголосой медсестры, и вот мой страх сменяется злостью. Какая нахалка! Ее бы опрокинули, как поднос с едой, посмотрела бы я на нее. Не до смеха бы ей было. Эта закатила бы истерику на всю округу.

Механизм останавливается. Как ни странно, я не упала. Медсестра дает мне что-то в руки — стакан с изогнутой соломинкой.

— Выпейте, сколько сможете, — подчеркнуто спокойный мужской голос.

— Что это? Что это такое?

— Барий, — бросает невидимый доктор. — Пейте, миссис Шипли, пора переходить к делу.

Барий — уверена, кто-то уже говорил мне о нем, но вот что? Я делаю глоток. Он густой и вязкий, как будто мел смешали с маслом. Пока я заставляю себя пить, я вспоминаю, что говорил тот, другой доктор. Я с трудом вливаю в себя зелье. Хоть бы здесь было с кем поговорить. Интересно, они вообще люди, эти существа, окружившие меня в темноте?

— Мой доктор, доктор Тэппен — то есть нет, другой доктор, к которому я сейчас хожу, — так вот он говорил, что барий на вкус как молочный коктейль.

Это я говорю исключительно для того, чтобы начать разговор, надеясь, что они хоть что-то скажут, ответят, объяснят. Не тут-то было. Мой жалобно дрожащий голос срывается, я умолкаю.

— Вот как? — отстраненно, устало произносит рентгеновский дух, а потом нетерпеливо добавляет: — Выпейте еще немного, пожалуйста.

Должно быть, именно так и выглядит преисподняя. Это не ночная мгла — к ней глаза привыкают. Здесь все по-другому, здесь царит абсолютная, беспросветная мгла: это не черный цвет, ибо его можно увидеть, это полное отсутствие света. Сущий ад, одним словом, — в этом римляне были ох как правы.

Время от времени появляются зеленые и красные вспышки, но и они не столько освещают, сколько раскрашивают темноту. Лишь на миг ослепляют они меня, и светлее от этого не становится. Голоса слышны, значит, люди рядом, но ощущение такое, будто голоса не привязаны к телам, это отдельно существующие голосовые связки, бестелесные рты, которые бурно обсуждают свои коварные планы где-то в глубине этого темного склепа. Воздух прохладный и затхлый, и я чувствую, что залежалась здесь. Быть может, на воле, где дуют ветра и светит солнце, я рассыплюсь, как цветы из древней гробницы молодого Тутанхамона, что превратились в пыль, как только сквозь взломанные двери внутрь хлынул поток времени.

Я снова прикладываюсь к стакану и заставляю себя глотать его содержимое. Я делаю глоток за глотком и вскоре чувствую, как подступает рвота.

— Не могу… Не лезет…

— Тогда больше не пейте. Пока хватит.

— Меня сейчас стошнит. О Господи…

— Постарайтесь не допустить рвоты, — произносит рентгеновский голос, спокойный, как Люцифер. — Иначе придется пить вторую порцию. Вы этого хотите?

Слезы вмиг высыхают, приступ ярости снимает спазмы в горле.

— А вы бы захотели? — огрызаюсь я.

— Конечно нет. Я бы не захотел.

— Так зачем же, скажите на милость, задавать мне такие вопросы?

Из бесконечной тьмы до меня вдруг доносится вздох.

— Миссис Шипли, мы стараемся сделать, как лучше, — говорит доктор.

Я вижу, что это правда, что он тоже человек, что он завален работой, что со мной трудно, что здесь нет виноватых.

— Неужели нельзя оставить мой желудок, или что там вы смотрите, в покое? — говорю я больше себе, чем ему. — Какая, в сущности, разница, что с ним не так? Он исправно переваривает пишу уже почти целый век. Может, он просто устал — что с него взять?

— Понимаю вас, — говорит он. — Всем нам бывает нелегко.

И так неожиданно это его сочувствие, что он добивается совсем не того, чего хотел, ибо лишает меня стержня, и теперь мне остается лишь молчать и безвольно ждать, пока они закончат все свои опыты надо мной.

Сколько раз я оказывалась в таком положении, когда нужно просто ждать, что еще уготовила тебе судьба. Пора бы уже привыкнуть. Сколько лет провела я в ожидании перемен в доме Шипли — нет числа тем годам. Я даже не знала, чего жду, просто чувствовала — что-то должно произойти, не может же так продолжаться всю жизнь. Ожидание скрашивала работа. Я пахала, как лошадь, думая: по крайней мере, ни у кого не повернется язык назвать меня плохой хозяйкой. Я постоянно красила печь черной краской, так что она блестела, как начищенные ботинки, я намывала полы в кухне, сколько бы раз в день туда ни натаскивали землю, жидкую грязь или пыль, в зависимости от времени года. В моем доме не было ни закопченных ламп, ни нечищеных кастрюль, ни пригоревшего жира на сковородках, ни «рукавов» из въевшейся грязи на руках сыновей. Когда Марвин уже подрос и стал сам таскать дрова и складывать их в ящик у плиты, я приучила его подбирать на обратном пути оброненные щепки. Он был серьезным, трудолюбивым мальчиком и воспринимал домашние обязанности как нечто само собой разумеющееся. Покончив с делами, он отирался на кухне, всюду попадаясь мне под ноги, чем крайне меня раздражал.

— Я все, — говорил он. Даже в детстве он не отличался особой разговорчивостью.

— Я вижу, что ты все сделал. У меня есть глаза. Иди уже, ради Бога, Марвин, пока я не спотыкнулась об тебя. Поди спроси отца, не нужна ли ему помощь.

— Вроде слишком много принес дров?

— Нет, не слишком. В самый раз. Иди, Марвин, иди, сколько раз тебе говорить одно и то же?

— Ты даже не поглядела, — говорил он. — Я энти принес, длинные, из новой поленницы.

— О Господи, вот — я смотрю, доволен? Давай, давай, Марвин, мне еще обед готовить. И запомни уже: «эти», а не «энти».

Когда он стал постарше, он уже не вертелся под ногами, ибо большую часть дня проводил с Брэмом на улице, ну а потом пошел в школу, и я его почти не видела, кроме как летом да по вечерам, когда он делал за столом уроки, пока я шила, а Брэм расширял кругозор, читая каталог универмага «Итон». Но когда темнело, Марвин по-прежнему появлялся в дверях кухни, говорил: «Я все» — и стоял на пороге до тех пор, пока я не велела ему зайти, чтобы не пускать в дом холод зимой или мух летом.

Большинство фермеров в нашей округе работали не покладая рук. Брэм к этому большинству не относился. При этом работать он умел, и если уж брался за дело, то работал, как вол, появляясь в доме лишь поздно вечером и принося с собой запах пота и солнца. Но неизменно наступал день, когда его начинали манить мутные воды и поросшие травой пологие берега Вачаквы, и он шел на ее зов — наверное, как Саймон-простофиля, что бежал ловить рыбку в бочке[7].

Во время уборки урожая, когда на ферме работала целая бригада молотильщиков, он обычно не позволял себе расслабляться. Бригада состояла большей частью из обитавших на горах полукровок и работников-бродяг, и я не понимала, почему его так заботило их мнение, но для него и вправду это было важно. За десять лет он изменился: смех, которым он некогда прикрывался, уступил место другому, уже непотребному одеянию. Пока на ферме были молотильщики, он непрестанно хвастался тем, что у него есть и что еще будет. Послушать его, можно было уверовать, что, как Христос поднялся из гроба, так и здесь чудесным образом поднимутся из земли огромные красные постройки — не пройдет и года. По всей ферме вместо лютиков будут красоваться нарядные сараи. Изгороди встряхнут вдруг своими старыми плечами и выпрямятся сами по себе. Зернохранилища станут появляться десятками, как грибы после дождя. Слушая его, эти люди с ястребиными лицами лишь негромко посмеивались и задумчиво улыбались, приговаривая: «Ага, ага». А потом они оглядывались и видели серые, выцветшие стены коровника, с каждым годом все глубже погружавшегося в мягкую, как навоз, землю, да курятник в окружении просевшей сетки, напоминавшей шаровары с оттянутыми коленками, и накренившуюся уборную — неумелую пародию на Пизанскую башню. Эта несчастная уборная больше всего действовала мне на нервы. Смех сквозь слезы.

Кухня у нас была огромная, а дровяная плита — размером с большую печь. Стол укрывала клеенчатая скатерть: когда-то она была в бело-синюю клеточку, но усилиями Клары, да и не без моей помощи, рисунок давно стерся. Неподалеку стоял таз, в котором все умывались, а вот менять воду никто и не думал, так что если эта серая мыльная пена попадалась мне на глаза, пока я накрывала на стол, есть мне уже не хотелось. Раздавая им тарелки (прежде чем поесть самой, я кормила всю эту ораву) и наблюдая, как они уплетают на завтрак жареную картошку и яблочный пирог, я ни разу не выдала себя, хотя внутри негодовала: подумать только, Агарь Карри прислуживает каким-то полукровкам и неудачникам-галичанам. Но особенно меня мутило, когда я слушала, как Брэм плетет паутину своих сказок, и дело тут даже не в том, что он говорил, а в том, как он выставлял себя на посмешище.

Насоса на кухне никогда не было, хотя провести воду от дождевой бочки труда не составляло. Не было и раковины. Казалось бы, хотя бы одно из этих удобств он мог бы осилить, — но нет. После сбора урожая Брэм пропадал на долгие недели — поминай как звали. То стрелял уток на болотах, то попивал винцо со спиртом в компании Чарли Бина в каких-нибудь Богом забытых трущобах. Возвращаясь посреди ночи, эта неразлучная парочка во все горло распевала: «Дорогая Нелли Грэй, возвращайся поскорей…»

Они шли прямиком в сарай, зная, что на мое радушие рассчитывать не стоит. Меня всегда мучил вопрос — кто мог его видеть в городе и что он мог натворить. Вряд ли он был повинен во всем, что я себе напредставляла в мельчайших подробностях. Иногда до меня доходили слухи; бывало и так, что мои опасения оправдывались.

— Маунти сделал отцу выговор, — поведал мне однажды Марвин.

— За что? Что он опять натворил?

Марвин, ему тогда было лет восемь-девять, нервно усмехнулся и просветил меня — без спешки, сообщая новости по частям.

— Сказал, еще раз отец так сделает, он его в тюрьму посадит.

— Так что, что он сделал-то?

— Справил нужду, это Маунти так сказал, на крыльце магазина Карри.

Как я орала в тот вечер на Брэма — не было бранного слова, которым я его не назвала.

— Черт побери, — защищался он, — поздно же было, Агарь, и ни одной живой души вокруг.

— Отцовский магазин — это не случайность. Кто тебя видел?

— Откуда мне знать? Я, знаешь ли, это делаю не для зрителей. Угомонись, Агарь. Хорош буянить. Всё, извини. Проехали.

— Думаешь, извинился — и все отлично? Так вот, извинениями делу не поможешь.

— Ну что тебе еще надо, женщина? Что мне сделать — на колени встать?

— Вести себя по-другому, только и всего.

— Я, может, тоже хочу, чтоб ты вела себя по-другому.

— Я так не позорюсь.

— Да уж, ты у нас, мать твою, почтенная дама, не поспоришь.

Так, за склоками и перебранками, ушли, как вода в песок, двадцать четыре года нашей совместной жизни.

Несмотря на все это, когда он поворачивался ко мне ночами и я видела живот и бедра, поросшие черными волосами, я молчала, но сама ждала его, и в этой тьме он мог свободно скользить и плавать во мне, словно угорь в пруду. Иногда, когда мы не ругались днем, он извинялся после — за беспокойство, как будто бы это порок, который отличал его от культурных людей точно так же, как и неграмотная речь.

— Послушай, Брэм.

Я слышу щелчок — и вдруг уже стою на свету. Я чувствую себя совершенно голой и неприкрытой. Что происходит? Где я?

— Снимок сделан, — сообщает мне доктор. — Вы свободны.

Вот оно что. Тут исследуют мой желудок, а не сердце и душу. Доктор производит впечатление мягкого человека — совсем не таким я его представляла. В дверях стоит Дорис: медсестра дает ей указания, та серьезно кивает.

— Сегодня дайте ей слабительное. От бария бывают запоры.

— А когда будет готово?

— Мы передадим снимки доктору Корби. Он вам сообщит.

— Ой, спасибо вам, — растроганно говорит Дорис, должно быть, моля Бога, чтобы изображение моих внутренностей изобиловало свидетельствами какой-нибудь неизлечимой хвори, лучше всего заразной, чтобы доктор Корби сказал: «Дом престарелых — однозначно, немедленно!» Но когда доктор выдает заключение, они оба секретничают, как заговорщики, и смотрят на меня, потупив взор. Даже Марвин, всегда донельзя конкретный, говорит размытыми, как земля после дождя, фразами.

— В общем, мама, он считает, тебе нужен профессиональный уход. Сказал, на данный момент лучший выход — дом престарелых.

— На данный момент? А потом что? Он сказал, я смогу вернуться домой позже?

— Нет, такого он не говорил…

— Так что именно он сказал, Марвин? Что со мной? В чем дело? Что вы от меня скрываете?

Он достает из холодильника пиво и намеренно долго наливает его в бокал. Марвин очень медленно думает. Он никогда не умел мгновенно выкручиваться из неудобных ситуаций, как Джон. Наконец он что-то придумал, и, по всей видимости, идея кажется ему гениальной.

— Ну, в общем, серьезных органических изменений нет, — говорит он, довольный удачно подобранным словечком. — Доктор Корби просто считает, что будет лучше, если у тебя будет должный уход и все такое.

— Марвин, что со мной?

— Думаю, ничего особенного, — мямлит он. — Годы свое берут, вот и все.

— Это я знала и без врачей, зачем было разоряться на все эти обследования? Тут что-то еще, я знаю.

Я свято верю в то, что говорю, и потому нервничаю, сама лишая себя покоя. Что-то мне угрожает, что-то неизвестное, затаившееся в ожидании момента, когда можно нанести смертельный удар, как то чудище из детства, которое, как я считала, проживало в чулане моей комнаты, куда никто и никогда не заходил. Лежа в кровати, я частенько пыталась представить себе, как оно выглядит: в моем воображении это была анаконда, свернувшаяся скользкими кольцами, с каким-то подобием человеческой головы, алмазными глазами и злобным оскалом. В конце концов я поняла, что надо открыть эту дверь, и я это сделала, обнаружив лишь кучу пыльных материных туфель с белыми пуговичками да видавший виды ночной горшок, заселенный маленькими проворными паучками. Знание всегда приносит облегчение, но с ним и разочарование. Сейчас я сомневаюсь: а надо ли распахивать эту дверь? И да, и нет. Скрывающееся там чудище может оказаться еще страшнее, чем я воображала.

Тем временем Дорис решает поддержать мужа:

— Правильно Марв говорит: доктор сказал, вам будет куда лучше…

— Хватит уже, — вдруг говорит Марвин. — Мама, не хочешь ехать, так и не надо.

— Нет, мне это нравится! — Дорис в ярости. — А стирать кто будет, скажи на милость? Ты, что ли?

— Я не знаю, что мне делать, черт возьми, — говорит Марвин. — Как меж двух огней.

«Два огня» звучит настолько нелепо по отношению к нам с Дорис, что я не могу сдержать смеха. Оскорбленная Дорис бросает на меня гневный взгляд. Затем, словно вспомнив, что по какой-то никому не известной причине со мной нужно обращаться хорошо, она убирает с лица эмоции и надевает маску бесстрастности.

— Нужно с кем-нибудь посоветоваться, вот что я думаю, — говорит она.

Посоветоваться в ее представлении можно только с одним человеком — ее священником. И вот я снова сижу на лужайке, на сей раз в лиловом шелковом платье, и веду беседы с мистером Троем.

К моему удивлению, он не юлит. Правда, в глаза он мне тоже не смотрит. Он смотрит куда-то ввысь, как будто наблюдая за птицами. Может, надеется, что с неба упадет оброненное ангелом перо, которое придаст ему смелости.

— Знаете, миссис Шипли, иногда нужно просто принять то, чего уже не изменишь, и тогда оказывается, что все не так страшно, как мы думали.

— Вам легко говорить.

— Да, это правда. — Его гладкое лицо становится красным, как гвоздики, которые дарят в День матери. — Но подумайте о своей невестке. Силы у нее уже не те. Она с радостью заботится о вас вот уже много лет…

А вот это откровенная ложь. С радостью, как же. Только сумасшедший может это делать с радостью. Дорис, конечно, умом не отличается, но она и не умалишенная. Эти слова уже почти слетают с моих губ. Но, открыв рот, я говорю совсем другое:

— Как мне оставить дом? Не хочу я уезжать из дома, расставаться со своими вещами.

— Конечно, это трудно, я понимаю, — говорит мистер Трой, хотя мне кажется, ничегошеньки он не понимает. — А вы пробовали просить Бога о помощи? Иногда молитва творит чудеса и дарует успокоение.

Он говорит это с искренним сочувствием, и я уже готова пообещать, что попробую. Но при этом понимаю, что это будет всего лишь дешевый обман.

— С молитвами у меня никогда не ладилось, мистер Трой. О чем бы я ни молилась, ни разу ничего не сбылось.

— Может быть, вы просили не о том.

— Как знать. Если Господь — это кроссворд или секретный код, который нужно разгадывать, то я, пожалуй, и пытаться не стану.

— Я хотел сказать, что молиться нужно о стойкости, — говорит он, — а не о том, чтоб сбывались наши желания.

— Ну, об этом я тоже молилась в свое время, ровно с тем же результатом. Признаюсь, мистер Трой, в церковь меня никогда особо не тянуло. Но когда случалась беда, я отчаянно молилась, как и все, хоть и не все в этом признаются, — на всякий случай, что ли. Только это никогда не помогало.

Должно быть, я повергла молоденького служителя Господня в глубокий шок. Я устала, у меня больше нет сил на подобные разговоры. Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в небо и начинаю играть в игру своего детства, угадывая, на что похожи облака, эти огромные пухлые привидения: вот это — на бегущую охотничью собаку, а то — на огромный, как звезда, цветок, лепестки которого оторвались от сердцевины и прямо на моих глазах уплывают прочь. Как же обидно будет уходить отсюда навсегда.

Даже если небеса существуют и их можно измерять локтями, как говорится в Откровении[8], что же это получается за безвкусица — все эти золотые улицы, да стены из топаза, да ворота из жемчуга, — не город, а гигантская груда украшений. Пускай эти небеса в блестках оставит себе Иоанн Богослов или пусть поделится ими с мистером Троем, мне не жалко, и будут они коротать там вечность, ощупывая драгоценности и восторженно рассказывая друг другу, каких денег они стоят.

— Вы не верите, — вежливо и серьезно интересуется мистер Трой, — в бесконечное милосердие Господа?

— Во что? — Я с трудом улавливаю ход его мысли, и, смущенный, он повторяет свои слова.

— Бесконечное милосердие Господа — вы же верите в него?

Я выпаливаю ответ, даже не задумываясь:

— Ну и в чем это Его милосердие?

Мы смотрим друг на друга, мистер Трой и я, и между нами огромная пропасть.

— Что же такого у вас случилось, что вы так говорите? — спрашивает он.

Опять он сует нос не в свое дело — что ему от меня надо? Я выдохлась. Нет сил с ним тягаться.

— У меня был сын, — говорю я, — и я его потеряла.

— Все равно вы не одна, — говорит мистер Трой.

— Вот тут вы ошибаетесь, — отвечаю я.

Пат. Единственный выход — вежливость. Что бы мы делали без этих заезженных фраз, помогающих выпутаться из любого положения?

— Что ж, будем надеяться, что все сложится хорошо, — машинально говорит мистер Трой и встает, — что вы определитесь…

— Да-да. Спасибо за заботу.

Дорис появляется, когда он уже ушел.

— Хорошо поговорили?

— Да, вполне. Я, пожалуй, посижу здесь на солнышке до ужина, если ты не против.

— Конечно. Поговорим попозже, когда Марв приедет.

И все начнется сначала. Неужели нельзя хоть на один день забыть об этом? Получается, нет — тема к нам прикипела. Мы уже не можем не говорить об этом, как не можем не расчесывать место комариного укуса. Они не сдадутся, но даже если б они и уступили, что тогда? Я уже сомневаюсь, действительно ли так хочу остаться здесь. Дом — да, я хочу в нем остаться, но только без них. А одна я не справлюсь. Все слишком сложно, электрическая плита, телефон, и столько всего упомнить: когда приходит молочник, когда булочник, когда собирают мусор. Вот бы жить в таком месте, где все просто, где нет суеты и суматохи. Но где оно, это место?

Я не хотела говорить мистеру Трою про Джона. Он заманил меня в ловушку. К чести Марвина, все эти годы он почти никогда ни слова не говорил о Джоне.

Когда настала пора Джону появиться на свет, я ничуть не боялась. В этот раз я точно знала, что не умру. Брэм уехал чинить забор у болота. Нечасто судьба делает такие подарки. Я сама запрягла лошадь, села в телегу и поехала в город. Осень только начиналась, дубовые листья уже были в коричневую крапинку, кленовые — ни на что не похожего прозрачно-желтого цвета с зелеными пятнами, листья ягодных кустарников — ярко-красные, а покрытые пыльцой листья золотарника блестели, словно кто-то рассыпал монеты вдоль нашей дороги с глубокими рытвинами — следами от колес, когда-то пробиравшихся по грязи после дождя. Я могла ехать и ехать, настолько спокойно и легко мне было, оттого что никто не выводит меня из себя.

— Вот ведь героиня-то нашлась! — сказала медсестра. — А ну как родила бы в дороге?

Спокойная, как дородная мадонна, я лишь мрачно улыбнулась, и плевать мне было, считает ли она меня слишком смелой или полоумной. По мне, так лучше сорок раз родить на обочине дороги, чем мучиться вопросом, чем Брэм ошарашит эту молодую девушку, такую чопорную и непорочную.

Роды были легкими, схватки продолжались не больше шести часов, и никаких швов. Ребенка помыли, взвесили и принесли мне. Я сразу прониклась к нему чувством, что немало меня удивило. Но перед ним и правда невозможно было устоять. Он всегда так живо всем интересовался, всегда с широко открытыми глазами. Такой смешной. Совсем еще кроха, а уже такой бойкий. У него была довольно густая копна черных волос. Черные, как у меня, подумала я, напрочь забыв о том, что Брэм тоже черноволосый.

Когда ему был годик или около того и он уже вовсю бегал, ему не с кем оказалось играть — у ближайших соседей детей не было. Время от времени дочери Брэма привозили к нам своих чад, но Джона они не особо интересовали. Пучеглазые, бестолковые, они все время ныли и ходили с приспущенными штанами и сопливыми носами.

Джон никогда не был широк в кости, как Марвин, но и хилым его нельзя было назвать. Порой я так и ждала, что он погибнет от какой-нибудь болезни, но причиной моих опасений было отнюдь не его слабое здоровье — просто я слишком сильно его любила и не могла поверить, что ему дозволено будет остаться. Стройный мальчик, худощавый, но жилистый, он везде бегал — ходьба казалась для него слишком медленным способом передвижения.

Я научила его играть в магазин, приспособив для этого семена подсолнечника, гроздья кленовых семян с крылышками и серые шляпки от желудей. К первому классу он легко считал до ста и знал все буквы.

— Жаль мне, — говорила я ему, — жаль, что твой дед тебя не увидел, он ведь мечтал о таком мальчике. Что ж, не беда. У тебя нет его денег, зато есть его хватка. Когда он приехал сюда из Шотландии, совсем еще мальчишкой, у него не было ни гроша. Он работал в магазине в Онтарио, а потом скопил денег и открыл здесь свое дело. Сам он поплыл покорять Запад на колесном пароходе, а вещи отправил из Виннипега в Манаваку на быках. Тот еще скряга был, зато в люди выбился. Хочешь добиться успеха — работай больше других, вот что он говорил, а если ничего не получается, на себя пеняй.

Джон в это время считал, сколько семечек он положил в чашку, и, казалось, не обращал внимания на мои рассказы. Зато их слушал появившийся в дверях кухни Марвин, широкоплечий шестнадцатилетний парень.

— По-твоему, мы здесь мало работаем? — спросил он.

— Суди сам: с утра твой отец повез в город дрова. Теперь весь день проведет с Чарли Бином или в пивнушке.

— Я не только об нем.

— Ну, ты-то, конечно, работаешь.

— Вот именно, — сказал Марвин, — вот именно.

— Сегодня ты уж больно рано начал, Марв, — встрял Джон, — и я знаю почему. Работать ты пошел, как домой вернулся, а я заметил, сколько было время. Пять часов. У меня ж теперь старый будильник в комнате. Я не спал. Я тебя видал.

— Заткнись, — сказал Марвин. — Чего ты вообще лезешь?

Я терпеть не могла, когда они пререкались. У меня от этого болела голова. Марвин был намного старше. Мне не нравилось, что он придирается к Джону. Правда, и Джон был не ангел, чего уж там. Но порой у меня не было сил с ними спорить.

— Видел, — сказала я Джону. — А не видал.

Когда Джону исполнилось шесть лет, я подарила ему семейную брошь для пледа. Она была из чистого серебра; за годы, пока ей не пользовались, она совсем почернела, но я ее тщательно почистила, прежде чем дарить.

— Твой дед получил это, когда умер его отец. Твой прадедушка, сэр Дэниел Карри. Титул он унес с собой в могилу, он ведь не был бароном. Когда я была маленькая, у нас в гостиной висел его портрет маслом. Интересно, где сейчас та картина? У него были бакенбарды и узорчатый жилет. Храни эту брошь, слышишь? Это не игрушка. Карри — потомки Макдональдов, из клана Кланранальда Макдональда. Вот, посмотри, на броши их герб — замок с тремя башнями и рука с мечом. Их девиз — «Брось вызов, кто дерзнет». Они были горцами. Твой дед родился в горах Северной Шотландии. Он мне рассказывал, как в детстве, еще до того, как они переехали в Глазго, он просыпался летом рано утром и слушал, как волынщики встречают рассвет. Мне всегда хотелось тоже их послушать.

Джон сунул брошь в карман и забыл. Наверное, с подарком я поторопилась.

Однажды я услышала, как он спрашивает отца, где тот родился. Брэм в тот момент мылся, и ответ прозвучал нечетко, затерявшись в серой бороде и таком же сером полотенце.

— В хлеву. Я думал, тебе уж рассказали эту историю. Я да Христос. Скажи, Агарь?

— По-твоему, это смешно?

— Еще как, — сказал он. — Со смеху помрешь.

Брэм всегда чувствовал себя легко с Марвином, но с Джоном они были слишком разные. Зачастую он бывал с младшим сыном нетерпелив, и даже его доброта по отношению к нему граничила с жестокостью. Однажды я пошла за Джоном на пасеку и видела, как Брэм извлек соты, отрезал от них целый кусок и протянул Джону, а ребенок, побледнев от страха и боясь ослушаться, открыл рот и стоял как вкопанный, пока щедрый отец запихивал в него сладкий мед на стальном ноже, каким в иное время разделывал свиные туши. Я стояла не шевелясь и боялась заговорить, как будто они лунатики и могут упасть, испугавшись моего голоса. Брэм вынимал лезвие изо рта Джона так медленно, что мне казалось, будто его вынимают из моей собственной плоти, а когда я заорала на Брэма, тот обернулся, держа в руках нож, с которого, словно кровь, все еще капал мед, и на его бородатом лице появилась шутовская ухмылка.

Каждый день Джон задавал тысячи вопросов. Чем спрашивать Брэма, уж лучше было приберечь дыхание для того, чтобы дуть на горячую кашу: он все равно никогда ничего не читал, кроме каталогов магазинов «Итон» и «Хадсонс Бэй». Я еще худо-бедно поддерживала эрудицию. Тетушка Долли, благослови ее Господь, посылала мне журналы даже после того, как после смерти отца вернулась в Онтарио к сестре. Один из них, «Этюд», был посвящен музыке. В отличие от нее, я не играла на пианино, но мне так нравилось смотреть на тоненьких барышень, исполняющих в концертных залах Шопена, — если верить фотографиям, эти барышни все же где-то существовали. Я порылась в своем черном чемодане, достала оттуда школьные книги и внимательно их перечитала, но это не сильно помогло. Для поэзии Джон был слишком мал, да и стихи были все больше женские. Собранные когда-то произведения Браунинга я выкинула, ибо после школы мне больше по душе была его жена с ее «Сонетами с португальского» — именно эту книжку я и нашла в чемодане, и на ее страницах дурочка с моим именем когда-то писала фиолетовыми чернилами примечания вроде «NВ! страсть» или «женская доля».

Своих денег у меня не было, но я придумала, как их достать. На самом деле, как ни больно это признавать, научила меня не кто-нибудь, а Джесс, дочь Брэма. У нее появились новые туфли с несуразными медными застежками, и, когда я спросила ее, на какие шиши она их купила, она ответила: «С яиц, конечно, только не говори мне, что ты этим не занимаешься!» Единственная возможность для фермерских жен обрести хоть какую-то независимость от мужей — это продажа яиц, это знали все, кроме меня. Я тогда фыркнула и сделала вид, что такое занятие ниже моего достоинства, ибо эта Джесси была крайне неряшливым созданием, даже не верилось, что она сводная сестра моих сыновей. Но где еще мне было достать наличных? Я стала делать, как все; Брэм ни разу не сказал об этом ни слова, и я так и не узнала, догадывался он или нет. Как бы то ни было, я считала, что заслужила эту мелочь — ведь за птицей ухаживала я. Мерзкие создания — как же я ненавидела их беготню и кудахтанье. Поначалу я даже не могла заставить себя к ним прикоснуться, настолько противны мне были их грязные перья и истеричное хлопанье крыльями. Со временем я даже научилась сворачивать им шеи когда надо, но они по-прежнему вызывали во мне отвращение, в живом виде или мертвом, и если я ощипывала и готовила курицу, то есть ее уже не могла. Я бы скорее съела крысиное мясо.

Я купила граммофон с огромным черным раструбом и ручкой, которую надо было беспрестанно крутить, а к нему пластинки. «Аве Мария», «Триумфальный марш» из «Аиды», «В монастырском саду»[9]. В каталогах значилась и Пятая симфония Бетховена, но она была слишком дорогая. Я никогда не проигрывала пластинки вечером, когда Брэм и Марвин были дома. Только днем.

Джон не выказывал особого интереса к музыке. В некотором смысле этот ребенок рос как трава в поле. Порой он выдавал такие ругательства, что уши вяли, и я знала, где он набирался таких слов. Когда он пошел в школу, учительница посылала мне записки (по почте, Джону она не доверяла), в которых сообщала о его драках, и я ругала сына на чем свет стоит, но толку от этого все равно не было. Учителя тоже хороши: глупо требовать невозможного, мальчишки ведь не могут без драк. Вряд ли он дрался больше других. Но больше меня заботили его друзья. У него был талант собирать вокруг себя весьма подозрительные компании, а когда я спрашивала, почему он не водится с сыновьями Генри Перла или другими мало-мальски приличными ребятами, он лишь пожимал плечами и молчал.

Однажды я собирала ягоды ирги близ эстакадного моста и увидела его с Тоннэрами. Это были французы-полукровки, отпрыски того самого Жюля, который когда-то дружил с Мэттом, и ни малейшего доверия они во мне не вызывали. Они жили всем скопом в какой-то лачуге — Джон все твердил, что дома у них очень даже чисто, но у меня были в этом серьезные сомнения. Это были высокие парни со странным акцентом и резким смехом. Эстакада находилась как раз в том месте, где железнодорожные пути пересекали речку Вачакву примерно в миле от города. Мальчишки брали друг друга на слабо: кто пройдет по мосту. Между балками были большие пролеты, так что идти приходилось по тонким стальным рельсам, балансируя, как на канате. Зря, конечно, я закричала на Джона. Он мог упасть — сквозь мост он бы не пролетел, но ногу сломать мог, если б она застряла между балок.

От моего окрика он было потерял равновесие, и, в ужасе от содеянного, я стояла в кустах под мостом и смотрела на него снизу вверх, не Дыша. Лишь когда он снова выпрямил спину, я смогла выдохнуть. Трое Тоннэров загоготали.

— Черт! — вскрикнул Джон. — Ты соображаешь, что делаешь? Чуть не улетел башкой вниз.

— Слезай, — сказала я. — Слезай оттуда сию же секунду.

— Все нормально, — мрачно сказал он. — Черт возьми, все нормально.

— Слезай. Слышишь?

Тоннэры уже прошли по мосту и теперь развалились на дамбе, бросая в речку камешки и искоса поглядывая на Джона. Я понимала, что сглупила, но не могла пойти на попятную.

— А если бы поезд? — требовала я ответа.

— Нет тут никаких поездов раньше пятнадцати минут седьмого, — ответил он, — а до этого времени еще целый час.

— Все равно, — сказала я. — Все равно это опасно.

— Черт с тобой… — сказал Джон. — Ладно, проехали.

И он побрел домой, не оборачиваясь и игнорируя косые взгляды Тоннэров на том конце моста. На меня он тоже не посмотрел. Прошел мимо и зашагал прочь. Лицо у него сделалось злое, но мне показалось, что к злости примешалось облегчение. Ходил ли он туда когда-либо еще или нет, Джон не говорил. Общался ли он после этого с Тоннэрами, я тоже не знаю.

Когда пришла война — Первая мировая, конечно, — семнадцатилетний Марвин пошел в армию. Полагаю, он прибавил себе года. Я не пыталась его отговаривать — есть же, в конце концов, такое понятие, как долг, да и старший сын Генри Перла, и Вернон, сын Джесс, и оба сына Глэдис уже ушли на фронт. Я думала, Брэм поднимет шум и не пустит Марвина, учитывая, сколько работы тот тащил на себе, но ничего подобного не случилось.

— Не пропадет и без нас, — сказал Брэм.

Ни слова о долге, стране и прочих высоких понятиях, нет, это не про Брэма. «Не пропадет и без нас» — и точка.

Лишь когда Марвин пришел прощаться, я вдруг поняла, как он еще юн, такой нескладный парень с загоревшей шеей, как у всех, кто живет на ферме. Я не знала, что говорить. Хотела умолять его беречь себя и быть осторожным, как обычно предостерегают детей от коварства бурана, тонкого льда или лошадиных копыт, надеясь, что эти жалкие слова чудесным образом отгонят несчастья. Мне вдруг захотелось крепко его обнять и, супротив разума и реальности, попросить его остаться. Но я не желала ставить в неловкое положение ни его, ни себя и боялась, как бы он не подумал, что я сошла с ума. Пока я колебалась, он сам заговорил.

— Похоже, я надолго, — сказал он. — Как вы тут, справитесь?

— Мы-то? — Смущение ушло, я снова могла мыслить практично. — Конечно, справимся, Марвин, что ж нам не справиться? Главное, чтоб у тебя все было хорошо, и не забывай писать. Давай, тебе пора, а то, пока до города доберешься, на поезд опоздаешь.

— Мама…

— Что? — Только тут я поняла, что с нетерпением и надеждой жду того, что он мне скажет, чтобы наконец узнать своего сына.

Но Марвин всегда думал медленно. Слова не приходили ему в голову по первому требованию, и нужный момент мы оба упустили. Он повернулся и взялся за дверную ручку.

— Ну, пока, — сказал он. — До скорого.

Он посылал открытки из Франции, в каждой лишь несколько слов. Он участвовал в битве под Вими-Рижем и уцелел. Но в Манаваку так и не вернулся. Когда война закончилась, Марвин обосновался на побережье, где работал, кажется, лесорубом, а затем портовым рабочим или кем-то еще. Письма от него приходили раз в месяц, и каждый раз в них было полно ошибок.

Все эти годы Брэм и Марвин всегда держались друг друга. Можно было подумать, что после отъезда Марвина Брэм станет больше внимания уделять Джону. Ничего подобного. Джону было тогда всего семь лет, он был слишком мал, чтобы его помощь по хозяйству ощущалась, и Брэм от этого злился, ведь Марвин очень много работал. Зимой Брэм иногда отвозил Джона в школу в санях с верхом, где тот мог укрыться от сорокаградусного мороза и доехать до школы в относительном тепле, а не отморозить себе лицо, скача верхом на собственном коне Пиброке. Сам Джон всегда твердил, что мороз несилен и сани ему не нужны, чем раздражал Брэма — тот не хотел упускать случая провести день в городе, обмениваясь с Чарли Бином байками или просто болтая о том о сем и вдыхая навозные пары в конюшне Доэрти.

Брэм носил пальто, которое мне отдала вдова Мэтта: я хотела ушить его для Марвина, но руки так и не дошли. Мой брат Мэтт был худощавым мужчиной с покатыми плечами, и на крупном Брэме пальто даже не застегивалось. Карманы были вечно набиты всякой всячиной: складной ножик, которым он подрезал ногти, табак «Булл Дарэм», завернутый в желтую клеенку, трубка, обрывки бечевки, мешочек липких мятных леденцов, окаймленных ворсинками и пылью. Носовых платков там конечно же никогда не водилось. Их у него был полный ящик — мои подарки на Рождество, и я пришла к выводу, что он, видимо, хочет взять их с собой в могилу, как древний вождь, чтобы на небесах ему не пришлось сморкаться при помощи пальцев. Брэм носил серую шапку из толстого войлока, и, когда уши у нее были опущены, войлок сливался с бородой. Он пыхтел и сопел, как огромный серый морж. В холодную погоду он всегда сквернословил. Так они и уезжали, не разговаривая и даже не глядя друг на друга.

Однажды, когда они вернулись вечером, а Брэм был еще в конюшне, Джон подошел ко мне с разговором: начал он неуверенно, будто сомневаясь, говорить или нет, а потом его прорвало:

— Хочешь посмеяться? Знаешь, как его дети называют? Хрен Срипли. Вот как.

Пристально посмотрев на него, я в очередной раз задалась вопросом, чего же он натерпелся.

— Здорово придумали, да?

И он заплакал. Я попыталась его обнять, но он вырвался, побежал наверх и закрылся у себя в комнате.

Яйца всегда разносил Марвин. Большую часть мы сдавали на манавакскую маслобойню, но горожанам продавать было выгоднее. Когда Марвин уехал, одно время этим занимался Брэм, что лишало меня возможности урвать себе хоть пару несчастных монет. Следовало брать это дело в свои руки. В тот субботний вечер мы с Джоном пошли разносить яйца, пока Брэм уехал за продуктами. Стоял лютый январский мороз. Мы постучались в чью-то заднюю дверь. Я валилась с ног от усталости и даже не думала о том, чей это дом, мечтая лишь побыстрее избавиться от десятка маленьких корзин и пойти домой спать.

Дверь открыла девочка примерно того же возраста, что и Джон. Она была вся разодета — кто-то явно постарался нарядить ее как куклу. Светлые волосы с аккуратно завитыми кудряшками украшены синим атласным бантом, белое крепдешиновое платье подвязано голубым пояском. Из-за ее спины так и струилось из кухни тепло, и мне удалось разглядеть настенные шкафчики и светло-желтый холодильник с зеленым орнаментом. Она посмотрела на Джона, на меня, на корзину у меня в руках. Затем без всякой видимой причины захихикала.

— Привет, Джон, — сказала она.

Отвернувшись, она провизжала:

— Мама! Пришла продавщица яиц!

Продавщица яиц. Я не смотрела на Джона, как и он на меня. Кажется, мы оба смотрели невидящим взором на свет из кухни, как растерянные мотыльки.

Появилась мама девочки; это была Лотти.

Я не помню, сколько она мне заплатила и что мы друг другу говорили. Помню только ее глаза, в которых отражался желтый свет, помню, как бережно она взяла корзину, будто лежащие в ней хрупкие шарики были сокровищем, которое она боялась повредить. А потом мы ушли.

— Кем сейчас работает Телфорд Симмонс? — пришлось мне спросить.

— Банком управляет, — ответил Джон, и го-юс его был холоден, как воздух в тот вечер. — Я думал, уже все об этом знают.

— А ведь был такой домашний мальчик, — я не хотела говорить ни слова, но речь словно сама полилась из меня, — и умом-то особым не отличался. Взлетел он, я бы сказала, скорее за счет везения, а не потому, что такой правильный.

Затем произошло то, о чем и по сей день я не могу перестать думать.

— Заткнись, а? — вскричал Джон. — Неужели так трудно просто закрыть рот?

В городе тогда только открыли комнату отдыха. Я никогда туда не заходила, не имея ни малейшего желания посещать места общего пользования. В тот вечер, однако, я попросила Джона высадить меня там. Это была комната со стенами, обшитыми коричневыми панелями, и шестью стульями с прямыми спинками, за которыми находились две туалетные кабинки. Там никого не было. Прежде чем войти, я в этом убедилась. Там я нашла то, что искала, — зеркало. Долго стояла я перед ним и смотрела на свое отражение, поражаясь тому, как сильно человек может измениться, даже не заметив этого. Мы меняемся постепенно.

Я увидела себя в черном мужском пальто с плеча Марвина. Оно было слишком велико Джону и безнадежно мало Брэму. Носить пальто можно было еще долго, вот я и взяла его. Спереди оно еле застегивалось, так как я поправилась в бедрах, да и живот мой после Джона не стал снова плоским, как раньше. Шею я обмотала вязаным пушистым шарфом голубого цвета, подарком на Рождество от дочери Брэма Глэдис. Коричневый шотландский берет я натянула на уши, чтобы они не отмерзли. Прямые седые волосы. Я всегда стриглась сама. Смуглое лицо с грубой кожей, не мое лицо. Только глаза остались теми же — они пристально вглядывались в лживое стекло, как будто желая проникнуть внутрь и разглядеть где-то в неведомой дали более правдивое изображение.

Я вышла на тротуар Главной улицы и присоединилась к субботней толпе, скрипя ботинками в галошах по плотному снегу. Между повозок и саней с трудом двигались несколько автомобилей, гордые водители сидели высоко, нажимая на клаксоны, так что машины издавали неприлично громкие звуки, словно мальчишки с дудками на детском празднике.

«Универмаг Карри». Вывеска осталась той же — новый владелец, выкупивший магазин у города, решил не менять названия, чтобы не растерять покупателей. Бог знает сколько лет я не была внутри, но ноги сами понесли меня туда, а в голове билась одна мысль — нужно купить приличную одежду, вещи, в которых я стану похожа на человека. Денег у меня не было, но я подумала, что дочери основателя магазина один раз можно продать товар в долг. Раньше мне брать в долг не приходилось.

Как и во времена отца, ближе ко входу располагались прилавки с продуктами: я увидела бочки с сушеными яблоками и абрикосами, сморщенными и обезвоженными, кадки с изюмом и крупным тростниковым сахаром, огромные колеса оранжевого сыра, стеклянный шкафчик с пончиками, шоколадными эклерами и домашним хлебом и открытые деревянные ящики, заполненные фабричными булочками, твердыми, как камень, имбирными печеньями и печеньями с изюмом, которые мы называли «прибитыми мухами». В глубине магазина продавали ткани в рулонах, а на вешалках грустно висела готовая женская и детская одежда.

Директор поприветствовал меня со всей учтивостью, затем выслушал, покивал, прокашлялся и отвел взгляд. К середине моей вымученной речи стало ясно, что вышла у меня мольба, а не сухая просьба, которую я задумывала. Тем не менее я бы продолжила, даже невзирая на это, но нас прервали.

Молодой человек извинился и поспешил удалиться. Я ждала его у прилавка, почти спрятавшись за горой из рулонов ткани. Сквозь монотонное жужжание, в которое слились все доносившиеся до меня звуки, я вдруг расслышала голос Брэма.

— Я даром не прошу. Нечего со мной разговаривать в таком тоне. Всего-то лишь попросил черствых булок, черт вас подери. Свежих бы купил, но не по этим же вашим грабительским ценам.

Затем приглушенный голос продавца, обращающегося к директору:

— На самом деле, мистер Купер, ему нужен лимонный экстракт. Если вы помните, констебль нам советовал больше его не продавать. На улице ждет Чарли Бин, я видел. Они потом продают его втридорога индейцам, те его пьют.

От смущения директор почти лишился дара речи.

— Хорошо, хорошо, дайте ему булок и бутылку экстракта, ради Бога. Не можем же мы отказаться продавать товар. Но больше экстракт не делайте, от греха подальше. О Господи, что ж за напасть такая…

Он не знал, как ему вернуться ко мне и что говорить. Я избавила его от мучений. В тот миг меня уже ничего не волновало, ибо я наконец знала, что делать, и знание принесло мне облегчение. Я вышла из своего укрытия и прошла по центральному проходу в своих галошах — медленной, но твердой походкой, с высоко поднятой головой, не глядя ни на кого. Поравнявшись с Брэмом, я отметила для себя, как сильно он постарел. При виде меня он открыл рот, и в глаза мне, помню, бросился коричневый налет на его передних зубах.

Мы вышли из магазина вместе, спустились с крыльца и прошествовали мимо морщинистого Чарли Бина, зевавшего и дрожавшего от холода на своем посту у входа. В последний раз в жизни мы с Брэмптоном Шипли шли куда-то вместе.

Любое начинание возможно лишь тогда, когда окажется необходимостью, и тогда вдруг становится ясно, как провести его в жизнь, и привередничать по поводу средств уже не приходится. У меня были серьги с опалом, доставшиеся мне от матери, да еще светильники из чистого серебра и посуда из лиможского фарфора — столовый набор на двенадцать персон, с блюдами и супницами, с нежным розовато-сиреневым рисунком и золотыми каемками. Попользоваться ею мне так и не довелось. Даже в Рождество мне казалось, что Брэм и его дочери с их бессловесными мужьями и сопливыми детьми такой посуды недостойны.

Как часто мы слышим о том, как, продавая фамильные ценности, люди страдают от позора. Я смотрела на это совсем по-другому. В тот лень Лотти конечно же нарядилась в свою лучшую одежду — розовато-кремовое шифоновое платье, — но я была к этому готова. На мне было платье из черного шелка — я купила его к похоронам отца, на которые не пошла, ибо накануне узнала об условиях завещания и, возмущенная до глубины души, решила, что ноги моей на похоронах не будет. В заваленной подушечками гостиной с кружевными салфеточками, светло-вишневым плюшевым диваном и заставленным всевозможными безделушками шкафчиком даже и в этом платье я уступала Лотти в элегантности. Но мне уже было все равно. Я думала лишь о том, что она должна благодарить судьбу за такую удачу: приобрести вещи Карри по весьма выгодной цене. Мы выпили чаю как две давние подружки. Чашки были из низкопробного фарфора, какие продают за полдоллара штука.

Когда мы допили чай, Лотти многозначительно улыбнулась:

— А что тебе приспичило сейчас все продать, а, Агарь? Ты что, уезжаешь?

Я спокойно покачала головой. Затем взяла кровно заработанные Телфордом Симмонсом деньги и сделала именно то, о чем Лотти и подумала.

— Мама, пойдемте.

Голос и рука, трогающая меня за плечо. Я испуганно отстраняюсь.

— Что такое? Что стряслось?

— Пора уже, — говорит Дорис, заставляя себя соблюдать спокойствие. — Пойдемте.

— О Боже, неужели уже пора вставать?

— Вставать! — усмехается она. — Ужинать вообще-то пора, а не вставать.

— Как будто я не знаю! — спешно парирую я. — Это и так ясно. Я говорю…

— Вы, я гляжу, вздремнули, — говорит она. — Ну и хорошо.

— Я не спала. Глаз не сомкнула.

— Видать, успокоил вас разговор с мистером Троем. Вот и славно. Я так и думала.

— С каким мистером?

— О Господи. Не важно. Пошлите уже. Марв ждет. Мясной хлеб совсем остынет.

После ужина Дорис объявляет, что идет в магазин на углу за имбирным элем.

— Я с тобой. — Внезапно у меня возникает потребность размять ноги и подышать свежим воздухом.

— Ну… — Дорис, кажется, в сомненьях. — Если силы есть…

— Конечно, есть. Почему у меня не должно быть сил?

— Ладно, Бог с вами. Я-то думала, вы останетесь, с Марвом поболтаете.

Она приносит мой черный плащ из плотной полушелковой ткани — свободный и легкий, но для вечерней прохлады его вполне достаточно. Он удобный и нарядный. Даже Дорис его одобряет. Она берет меня под руку, хотя в этом нет никакой необходимости, и мы уходим. Сто лет уже не ходила на прогулки. Сегодня я полна сил. Я бодро выхожу из дома, вдыхая носом воздух, свежий и сладкий от запаха сена, ибо сегодня все в нашей округе косили траву на газонах.

В магазине на углу молодая девушка расплачивается за буханку хлеба. Она внимательно пересчитывает деньги. Совсем еще ребенок. Меня поражают ее руки.

— Подумать только. Нет, ты видишь, Дорис? У нее на ногтях черный лак. Еще и с золотыми крапинками. Скажи на милость, о чем ее мать думает, зачем такое разрешает?

Ребенок оборачивается и зло смотрит мне в глаза. Увидев ее лицо, я понимаю, что она значительно старше, чем я себе вообразила.

— Ох, мама… — Дорис дышит мне в ухо. — Неужто помолчать нельзя? Хоть один разок…

Как я допустила такое? Я не могу смотреть ни на Дорис, ни на девушку с черными ногтями, ни на кого. Никогда, никогда больше я не заговорю ни с одной живой душой. До самого последнего вздоха я буду держать этот своевольный язык за зубами. Только это неправда, вот в чем моя беда.

Мы бредем домой, я держусь за руку Дорис, боясь упасть. В гостиной Марвин ходит взад-вперед, словно медведь в клетке. На лице его — то самое мучительно-сосредоточенное выражение, которое неизменно появляется в моменты вынужденного принятия трудного решения. Он мешкает, как будто в наше отсутствие он усердно репетировал, а сейчас начисто позабыл свою роль. Наконец, выпаливает в мою сторону:

— Все решено. Дом престарелых. Я договорился. Ровно через неделю ты едешь.

V

— Может, все-таки выпьете секонала?[10] — спрашивает меня Дорис.

Я качаю головой, лежа в своей мягкой паутине из простыней и подушек.

— Нет, спасибо. И так усну.

Это ложь. Сегодня я не сомкну глаз. Я всеми силами буду гнать от себя сон. Мне нужно подумать. Если они полагают, что я смирюсь со своей судьбой и не окажу сопротивления, то они глубоко ошибаются. В прошлом мне уже приходилось брать все в свои руки, и если надо это сделать снова — сделаю, не задумываясь. Можете не сомневаться, я еще скажу свое веское слово, прежде чем умолкну навек.

Откровения всегда снисходят в момент настоящей нужды, и сейчас именно это и происходит. Насколько я помню, недалеко отсюда есть укромное местечко. Кажется, мы туда ездили на пикник. Вроде бы в этом году. Еще бы название вспомнить. Это очень, очень важно. Иначе как я куплю билет.

Что-то про тень. Вроде бы. И что там было с этой тенью? Фразы издевательски жужжат в ушах, точно рой мошек. А потом я вспоминаю. Морская тень. В полдень на море падает тень от скал, отсюда и название.

Моими деньгами заведует Марвин. Мы оформили счет на его имя. Этого я не учла. У меня нет ни гроша. Я снова в тупике, но лишь на мгновение. Как легко мне сегодня думается. Идеи приходят одна за другой. Пенсионный чек, вот мое спасение. Сегодня я точно видела конверт на столе в его каморке. В этом месяце я никаких чеков не подписывала, я почти уверена в этом. Обычно я там расписываюсь, а Марвин несет их в банк. Сумма невелика, видит Бог, но ее хватит. Только бы конверт лежал на месте. Может, набраться храбрости и проверить? Спуститься на цыпочках? Ну-ну, и, вероятнее всего, споткнуться, упасть, сломать шею и вспугнуть Марвина и Дорис, как болотных уток. Нет уж. Подожду. Утром я должна вести себя как ни в чем не бывало, искусно изображать спокойствие, чтобы, не дай Бог, не выдать себя. Волнение пульсирует в моих артериях, заставляя бодрствовать именно тогда, когда я хочу заснуть.

Складывая наши с Джоном вещи в черный чемодан, по-прежнему подписанный «Мисс А. Карри», внешне я была совершенно спокойна. Двенадцатилетний Джон наблюдал за мной.

— Ты ему скажешь?

— Скажу, — ответила я. — Когда придет.

— Может, просто уедем по-тихому? — предложил Джон.

— Пойми, я не сбегаю тайком. Мне нечего скрывать.

— Прямо интересно, — сказал Джон, — как это будет.

— Все ради тебя, — пылко сказала я. — Ради твоего блага. Понимаешь ты или нет?

— Понимаю, ага, чего ж тут не понять, — ответил он.

Я попросила не стоять без дела, а лучше помочь мне.

— А где брошь для пледа, Джон? В твоем ящике я ее не нашла.

— Откуда мне знать? — мрачно ответил он. — Здесь где-нить, наверное.

— Где-нибудь, — поправила я. — Нет такого слова — где-нить.

— А на побережье мы будем жить у Марвина? — спросил Джон.

— Нет. Найдем себе жилье. Придется мне устроиться на работу. Я могу пойти к кому-нибудь экономкой.

Я рассмеялась, а он смотрел на меня, нахмурив брови.

— Как тетушка Долли, — сказала я. — Занятно получается. Никогда не знаешь, что уготовила тебе судьба. Но я не она. У нее совсем никого не было. У меня же в доме будет мужчина.

— Мужчина? — почти закричал он. — И кто же это?

Я приобняла его за плечи:

— Ты. Ты будешь моей опорой, я знаю. Мы справимся.

Он посмотрел на меня точно так же, как на Брэма, когда тот засунул ему в рот нож с медом. Лицо его оставалось бесстрастным и неподвижным, словно стоячая вода, а в глазах, этих живых глазах, ясных и зорких, как у птицы, появилась пелена.

Джон никогда не выезжал за пределы Манаваки. Неудивительно, что он так нервничал. Я верила, что, как только мы сядем в поезд, он успокоится.

У кухонной плиты у нас стоял старый виндзорский стул, у которого уже не было половины реек, а одна ножка подкашивалась. Слушая наши новости, Брэм сидел на нем и раскачивался взад-вперед. Он не выказал удивления. Не просил меня остаться, даже не дал понять, что ему вообще есть дело до происходящего.

— Когда едете? — наконец спросил он.

— Завтра утром.

— На твоем месте, — сказал Брэм, — я бы сварил в дорогу пару яиц вкрутую. В поездах, говорят, поесть шибко дорого.

— Только яиц в поезде мне и не хватало, — сказала я. — Выставим себя деревенщиной.

— Да уж, такого позора ты не переживешь, — сказал он.

— Это все, о чем ты сейчас можешь говорить? — вскричала я. — О еде, черт бы ее побрал?

Брэм посмотрел на меня:

— Нечего мне сказать, Агарь. Это ты у нас сегодня говоришь. Уезжаешь, так уезжай.

И мы уехали.

Хорошо, что дело было зимой. В морозном воздухе колоколом прозвенело «Посадка заканчивается!», и поезд зашевелился, встряхнулся, словно сонный дракон, и поехал, сначала медленно, с королевским достоинством, затем быстрее, и вот он уже катит по блестящим на солнце рельсам. Мы проехали лачуги и хижины, окружавшие станцию, а также вокзальные постройки и водонапорную башню цвета засохшей крови. Не успели мы оглянуться, как оказались за пределами Манаваки. Я была поражена тем, насколько это крохотный город и насколько мало, в астрономическом измерении, понадобилось времени, чтобы его покинуть.

Вскоре мы уже ехали по белой долине Вачаквы мимо свалки и кладбища на холме. Присмотревшись, я увидела на вершине мраморного ангела с невидящим взором, охранявшего покой засыпанных снегом садов, безлюдных мест и спящих глубоко в земле мертвецов.

«Туда-туда, туда-туда, туда-туда», — стучали железные колеса, и мы осторожно, как все неискушенные путешественники, присели на край пыльных сидений с зеленой ворсистой обивкой и принялись смотреть на зимние пейзажи через дребезжащие стекла. Заброшенные фермы подавали лишь слабые признаки жизни. Чернели чахлые стволы кленов и тополей с ветвями, украшенными перьями инея. Замерзшие болота, огромные сугробы, подпирающие снегозащитные заграждения и отсвечивающие голубым в лучах солнца. Долго-долго мы наблюдали лишь холодный голубовато-белый простор, а потом поезд остановился на крохотном полустанке, где до ушей закутанные дети с шарфами поверх ртов резвились на скользкой платформе, стряхивая с ладошек в красных варежках ледяные шарики с налипшей шерстью, а лающие собаки наполняли сухой, трескуче-морозный воздух явственно различимыми клубами белого пара.

— Сказать тебе правду? — Джон с опаской посмотрел на меня. — Я потерял брошь.

— Потерял?!

По моему лицу он понял, что для меня это было еще хуже, чем то, что случилось на самом деле.

— Ну, не то чтобы потерял, — начал юлить он. Затем выпалил, бросая вызов моей ярости: — Обменял у одного парня на складной ножик.

Я готова была разреветься. Но потом вспомнила про лиможский фарфор и пришла к выводу, что от ножика, как ни крути, пользы будет больше.

Несмотря на мою решимость не спать, я, видимо, все-таки заснула, ибо на дворе уже утро. Я помню, что намеревалась что-то сделать, но что именно? Сказать Марвину, что не дам согласия на продажу дома? Да, наверное. Нет. Память обдает меня ледяным душем. Речь уже не о том, чтобы избавиться от дома. Избавиться хотят от меня.

Затем я вспоминаю о своем плане. Я лежу тихо, смакуя думы о нем. Однако сказать проще, чем сделать. Я встаю и пытаюсь одеться, но мои бестолковые руки не слушаются. Мне сегодня нехорошо. Во рту опять мерзкий привкус желчи, из-под ребер нападает все та же боль. Приму аспирин, пожалуй, вдруг поможет.

Дорис помогает мне одеться. Пока она готовит завтрак, я иду в каморку. Коричневый конверт с чеком на месте. Я быстро хватаю его, чувствуя себя воришкой, хотя он мой по праву, и прячу в платье — только бы не зашуршал. Удача улыбается мне: сегодня Дорис идет за продуктами.

— Не волнуйся, ничего со мной не случится, — говорю я. — Беги.

— Точно?

Дурочка, как я могу такое знать точно? Как, впрочем, и ты, если уж на то пошло. А ну как случится сердечный приступ, и свалишься ты, как подстреленная куропатка, прямо в супермаркете, испустив дух посреди арбузов и листьев салата? На меня находит беззаботное веселье.

— Да точно, точно. Я тихо посижу.

Девушка в банковском окошке кажется слишком юной, чтобы обращаться с такими суммами наличности. Сколько десятидолларовых купюр проходит через ее руки каждый день? Трудно даже представить. Вдруг она начнет задавать вопросы? Спросит, почему в этот раз Марвин не принес чек сам? Я вся в мыле, платье намокает от пота в подмышках. Я отвыкла подолгу стоять. Женщина передо мной все никак не отойдет от окошка — такое впечатление, что ей надо провести с десяток банковских операций. Она предъявляет все новые и новые бумаги: розовые, белые, зеленые чеки, маленькие голубые книжечки. Она никогда не закончит, никогда. Ноги мои болят — варикозные вены дают о себе знать. Терпеть не могу эти эластичные чулки и никогда их не ношу. Но сегодня надо было их надеть. Что, если я упаду? Кто-нибудь доставит меня домой, и Дорис будет ругаться. Я не упаду. Я решительно отказываюсь падать. Ну почему же эта проклятая женщина не уходит? Что эта банковская девочка может делать так адски долго? Что, если она станет задавать мне вопросы?

И вдруг подходит моя очередь. Нельзя показывать волнение. Удастся ли мне повести себя спокойно, уверенно, непринужденно? Я знаю, что она заподозрит неладное. Я отлично представляю себе, как она будет на меня смотреть, эта дерзкая девчонка, — что бы она понимала в жизни!

Она даже не поднимает глаз. Берет чек, отсчитывает нужное количество купюр и вручает их мне без единого звука. Какая вежливая девочка. Исключительно вежливая. Мне хочется поблагодарить ее, сказать, как я ценю ее обходительность. Но как она к этому отнесется? Надо быть осторожной и помалкивать. Я забираю деньги и ухожу, как будто для меня это обычное дело. Я даже не оглядываюсь, чтобы посмотреть, провожают ли меня взглядами. Ну вот. С этой задачей я справилась на отлично. Я прекрасно могу обходиться без помощи. Я знала.

Теперь задачка посложнее. Только бы ноги не подвели. Перед выходом из дома я выпила лекарство, которое нашла у Дорис в аптечке, так что мое уязвимое место — мягкая, как родничок, ямка под ребрами — сегодня ведет себя достаточно тихо. Остановка автобуса находится прямо у банка. Мы с Дорис сюда приходим, когда едем к доктору. Думаю, именно здесь нужно садиться на автобус до центра города. Вроде бы так. Но я не уверена.

Слава Богу, скамейка. Я падаю на нее и изо всех сил стараюсь взять себя в руки. Посмотрим, все ли у меня с собой. Деньги в кошельке. Не веря себе, я заглядываю в него — конечно же они на месте. На мне старое домашнее платье из бежевого ситца с довольно странным рисунком — черными треугольниками. О том, чтобы надеть хорошее платье, не могло быть и речи. Это насторожило бы Дорис, да и для моего путешествия это платье подходит больше. На ноги я надела специальные туфли с большим супинатором: они уродливы, но ногам в них и вправду легче. На случай прохлады я накинула голубой кардиган. У него заплатка на одном рукаве, но вряд ли кто-то это заметит. А вот головной убор я выбрала лучший из всех, что у меня есть, — черную соломенную шляпу с букетиком из бархатных васильков, голубых, как озерная вода. Все в порядке. Кажется, все, что нужно, у меня есть. Когда подъедет автобус, я спрошу у водителя, где мне пересесть на загородный автобус, который идет… куда?

Черт возьми, забыла название. Не могу вспомнить. Он меня спросит — куда? А я буду стоять и молчать, как дура. Что делать? Мозг отказывается помогать. Спокойно, Агарь, спокойно. Оно вспомнится. Только спокойно. Дыши глубже. Ну вот: Морская тень. Слава тебе, Господи. А вот и автобус.

Водитель помогает мне зайти. Приятный молодой человек. Я задаю свой ключевой вопрос.

— Я вас высажу на автовокзале, — говорит он. — Там сядете на автобус до Морской тени. Вы одна, леди?

— Да-да. Одна.

— Что ж… — Не мерещится ли мне подозрительность в его голосе? — Ясно.

Однако автобус не трогается. Я уже уселась на ближайшее сиденье, а он все смотрит на меня. В чем дело? Может ли он заставить меня вернуться? Смотрят ли на меня все остальные?

— Оплатите проезд, пожалуйста, — тихо произносит он.

Я сгораю от стыда и волнения. Открываю кошелек, пытаюсь в нем что-то нащупать и в конце концов всовываю его в руки водителю.

— Да-да, извините. Деньги там.

Насвистывая сквозь зубы, он вытаскивает одну банкноту и кладет в кошелек сдачу.

— Пожалуйста.

Я сижу, как статуя, — прямо и спокойно, если посмотреть со стороны. Внутри же мое сердце стучит так громко, что я уже боюсь, как бы его не услышали другие пассажиры. Едем мы целую вечность. Мимо проносятся здания и машины, и каждый раз, когда автобус останавливается и снова трогается, меня бросает взад-вперед, как куклу.

— Автовокзал, — провозглашает водитель. — Вы приехали, леди. Идите прямиком на вокзал. Как зайдете, увидите кассу. Ее трудно не заметить.

В здании автовокзала миллионы людей кричат и бегают туда-сюда, катая за собой чемоданы. Похоже, все знают, куда они едут, кроме меня. Морская тень. Что бы ни случилось, я должна это помнить. Так где же эта его касса?

— Простите… — Я обращаюсь к девушке, ибо заговорить с мужчиной я бы не решилась. — Не скажете, где здесь касса?

Она очень молода, а ее волосы закручены в узел наверху — ума не приложу, как они у нее там держатся. Похоже, она намотала их на что-то, или это проволочный каркас, как у Марии-Антуанетты. Но лицо слегка напоминает мне Тину — та же смуглая чистая кожа, та же простота и ранимость во взгляде. Возможно, все девушки этого возраста выглядят одинаково. Я и сама была такая когда-то. Узнай она об этом, то пришла бы в ужас. Скорее всего, она сбежит от меня, движимая высокомерием молодости и нежеланием брать на себя чужие заботы.

— Конечно, — говорит она. — Вон там. Видите? Ладно, пойдемте, я вас провожу.

Девушка берет меня под руку и неловко пожимает плечами — в точности, как и водитель, — в ответ на слова благодарности. Она не знает, что когда-то и сама будет нуждаться в помощи, но подсознательно, наверное, предвидит это. Она уходит — навстречу одному Богу известным событиям, одному Богу известному концу.

И вот уже билет у меня в руках, и я взбираюсь в автобус с чьей-то помощью — даже не знаю, кто это был. На меня наваливается усталость. Все это занимает гораздо больше времени, чем я думала. Наконец я усаживаюсь — теперь можно и отдохнуть.

Бр-р-р-р! Звук, похожий на взрыв, шум колес. Что происходит? Оказывается, автобус уже катит по дороге. Я дремлю, потом открываю глаза — и вот я уже в Морской тени.

Меня высаживают, и я стою на обочине дороги, провожая автобус взглядом. Я на месте, и место это поражает меня своей обычностью. И все же — я приехала, я добралась сюда своими силами, и это главное. Теперь вопрос лишь в том, смогу ли я найти спуск — множество ступенек, что ведут вниз к тому самому местечку? Неоднородно-синее небо напоминает таз с водой, в которую капнули синьки. Я здесь совсем одна.

У придорожной заправочной станции я вижу маленький магазинчик. Как хорошо, что он попался мне на глаза. Мне же нужна провизия. Я толкаю сеточную дверь, устало звенит колокольчик. На звук никто не приходит. Я тщательно выбираю себе продукты. Пачка соленого печенья — Дорис всегда покупает безвкусные печенья без соли, я такие не люблю. Небольшая жестяная банка моего любимого сливового варенья. Несколько плиток обычного молочного шоколада — очень питательно. О, вот еще упаковка швейцарских сырков, треугольнички в серебряной обертке. Обожаю такие, а Дорис никогда их не берет — деликатес как-никак. Побалую себя один раз. Ну вот. Пожалуй, хватит. Много набирать нельзя, иначе не унесу.

Тем временем за прилавком появляется сутуловатая женщина в очках и с волосами мышастого цвета. У нее отвратительная осанка. Хоть бы кто-нибудь ей сказал выпрямиться. Но это буду не я. Надо держать язык за зубами. Она и так уже смотрит на меня с подозрением, как на сбежавшего заключенного или ребенка, которым не положено где-либо находиться без сопровождения.

— Это все? — вопрошает она.

— Да. Дайте подумать… да, кажется, все. Мне бы только еще бумажный пакет — такой коричневый, с ручками, есть у вас?

Она протягивает руку, и я вижу целую стопку этих самых пакетов прямо перед моим носом.

— Пять центов, — произносит она. — Теперь все? Три пятьдесят девять.

Так много — всего за несколько вещей?

По ее нахмурившимся бровям я понимаю, что случилось страшное. Я сказала это вслух.

— Шоколадки по двадцать пять центов, — холодно говорит она. — Дать вам по десять?

— Нет-нет, — спешно отказываюсь я. — Все в порядке. Просто удивляюсь, как все дорого стало.

— Да уж, — сурово соглашается она. — Только вот наживаемся на этом не мы. Это все посредники: задниц от стула не оторвут, зато в деньгах купаются.

— С этим не поспоришь.

На самом деле я не имею ни малейшего понятия, о чем она говорит. Я презираю себя за это поддакивание, но выбора у меня нет. Я произношу все новые и новые слова благодарности, не в силах остановиться.

— Да не за что, — бесстрастно говорит она, и мы расстаемся.

Сеточная дверь захлопывается за мной, и тут же вновь открывается, снова заставляя колокольчик дребезжать.

— Покупки-то забыли, — с укором говорит она. — Возьмите.

Наконец магазин остается позади, и я уже бреду по дороге. Тяжелый пакет тянет руку. Воздух неприятно-теплый и влажный, как и обычно летом у моря. В Манаваке летом всегда стояла жарища, но это был сухой жар, который переносить намного легче.

Указатель со стрелкой. К Морской тени. Хороший указатель — не наводит тень на плетень. Глупый каламбур веселит меня, и идти становится легче. Ноги меня не подвели. Наверное, я уже почти у цели. Как же найти эти ступеньки? Спрошу у кого-нибудь, да и все дела. Скажу, что пошла прогуляться. В этом нет ничего странного. Я прекрасно со всем справляюсь. Много бы отдала, чтобы взглянуть на лицо Дорис, когда она вернется из магазина. Думая об этом, я начинаю хихикать, но, несмотря на веселый настрой, ногам становится все больнее идти по гравию. Резкий звук, клубы пыли — рядом со мной останавливается грузовик.

— Подвезти, леди?

Фортуна улыбается мне. Я с благодарностью принимаю предложение.

— Вам куда? — спрашивает водитель.

— Мне… в Морскую тень. Мы с сыном сняли там домик.

— Повезло же вам, что я тут проезжал. До нее еще добрых три мили. Я сверну у дороги на бывшую рыбоконсервную фабрику. Как раз там вас и высажу — годится?

— Да-да, очень хорошо, спасибо.

Точно, именно сюда мне и было нужно. Я уже и забыла, что это за место и что здесь было раньше, а теперь, когда он сказал, вспомнила, что Марвин рассказывал мне в тот раз. Дорис сказала, что там до сих пор воняет рыбой, а Марвин ответил, что ей просто мерещится. Сказал, быть такого не может, фабрика закрылась уже лет тридцать назад, во время депрессии.

— Приехали, — говорит водитель. — Счастливо.

Грузовик уезжает, а я остаюсь стоять у крутого склона, покрытого лесом до самой воды. Как тихо в этом лесу: здесь звучат только его собственные голоса, и никакого людского шума. Пронзительно вскрикивает птица, лишь единожды, и воцаряется тишина, полная величия, усиленного воспоминаниями об этом единственном возгласе. Листья шевелятся и касаются друг друга, тихо, прерывисто шурша. Одна ветка задевает другую — как будто лодка коснулась боком пирса. Огромные листья сверкают, отражая солнечный свет, словно зеленое стекло. Бурые стволы деревьев отдают позолотой. Темные ветви кедра, украшенные сложным орнаментом листвы, напоминают небесные врата. Благодаря смешению света и тени пестрый лес меняется каждую секунду: то здесь темно, то уже светло.

Начало лестницы почти полностью прикрыто нежными и хрупкими листьями папоротника, этими рыбьими скелетами, которые легко ломаются под моими неуклюжими ногами. Это и лестницей-то не назовешь. Ступеньки вырублены в склоне и укреплены досками. Из палок сооружено что-то вроде поручней, но половина из них уже сгнила и попадала. Я спускаюсь осторожно, с легким чувством головокружения. Некоторые ступеньки поросли папоротником, колючие ветки дикой малины царапают руки. Кусты волжанки смущают меня непристойными прикосновениями. Посреди опавших листьев и коричневых еловых и пихтовых иголок, укрывающих лесную землю, растут маленькие белые цветочки, которые мы в детстве называли «вифлеемскими звездами». Прохладные и тенистые места легко определить по полоскам солнечного света, что разрисовали влажную ароматную землю.

Я не чувствую ни усталости, не подавленности. Мне хочется петь. Я как Мэг Меррилиз. Это из Китса, я даже до сих пор помню отрывок из этого стихотворения, хотя мои глаза не пробегали по его строчкам уже лет сорок, а то и больше. Это ли не свидетельство хорошей памяти.

Старуха Мэг, цыганка,

Жила, не зная бед:

Постелью вереск ей служил,

А домом — целый свет.

Она могла среди болот

Легко найти места,

Где слаще яблока была

Смородина с куста.

Она пила в рассветный час Вино росы с ветвей;

Она читала вместо книг

Надгробья у церквей[11].

Я вижу несколько кустиков смородины. Ягоды-то на них есть, но вот слаще яблока они, боюсь, не будут — зеленые еще. А что до ее вина, то на тех ветвях, должно быть, росли поистине гигантские листья. Со здешних деревьев столько росы не насобираешь.

Вдруг меня как обухом по голове бьет, и от былого веселья не остается и следа. Я не взяла с собой воды. У меня нет ни капли питья, нет даже апельсина, из которого можно выпить сок. Господи, о чем я только думала? Как же я так оплошала? Что теперь делать? Я дошла уже почти до самого конца лестницы. Здесь, наверное, несколько сотен ступенек. Подняться я уже не смогу. Навалившаяся на меня усталость сковывает ноги, теперь я еле-еле их передвигаю.

Я продолжаю идти: шаг, еще один, потом еще, и вот я пришла. Вокруг меня — старые серые постройки. Я даже не смотрю на них, по окончании пути совсем придавленная усталостью. Чувствую себя старой развалиной. Боль даже не в ногах и не под ребрами, она пульсирует в каждой части моего тела.

Приоткрытая дверь. Я толкаю ее и вхожу. Ставлю пакет на пол, устланный богатым ковром пыли. Затем, даже не задумываясь и не осознавая ничего, кроме крайней степени своей изможденности, я сажусь прямо в пыль, и, ссутулившись, засыпаю.

Просыпаюсь я с чувством голода и мыслями о том, когда же Дорис приготовит чай и будет ли сегодня выпечка — кажется, она что-то говорила про пирог с корицей. Затем я замечаю на полу рядом с собой шляпу с васильками, припудренными пылью. Как меня сюда занесло? Вдруг я заболею?

Жить одним днем, что мне еще остается? Я не буду заглядывать вперед. Здесь вполне можно устроиться. У меня все будет прекрасно. Я запускаю руку в бумажный пакет; после еды усталость уходит. Но жажда остается. Воды нет — ни капли. Как так получилось? За чашку чая я бы отдала сейчас все на свете. Я почти слышу, как Дорис смеется: «Так вам и надо, нечего было выливать его в раковину». Не выливала я его — зачем ты наговариваешь? Это не я. Ты злая, Дорис. Почему зло процветает?

Ее все равно здесь нет. О чем я только думала? Надо осмотреться. Может, найдется колодец. Я уверена, что он есть, надо только его найти. Какая же крепость без колодца?

Должно быть, раньше, когда здесь еще была жизнь, это был дом управляющего или владельца. Сквозь разбитые окна я вижу невдалеке, прямо у воды, постройку повыше. Стены ее, годами омываемые соленым морем и пресным дождем, искривились и потеряли несколько досок. Это и есть консервная фабрика, именно сюда в любую погоду приплывали лодки со своим живым грузом, поднятым из морских глубин, — чешуйчатыми тварями, скользкими и блестящими, корчившимися в предсмертных муках, и огромными моллюсками в панцирях с бороздками.

Мой новый дом тоже серый — в этом я убедилась, высунувшись из окна. Меня это отнюдь не печалит, наоборот, даже приятно это сознавать, и мне кажется, что здесь будет уютно. Марвин не понял бы меня. Он помешан на краске. Это его работа — продавать малярную краску. Он считает, что знает о ней больше всех на свете. Наверное, так оно и есть, хорошо это или плохо. Порой он часами корпит над каталогами образцов, заучивая названия новых цветов — «парижский шартрез», «праздничная роза». Но это мой дом, а не его, это я буду решать, красить ли его стены.

Теперь осмотрим комнаты. Гостиная пуста, лишь шарики пыли едва заметно катаются в углах от дуновений ветра, словно линялая кошачья шерсть или птичьи перья. Когда-то здесь был камин, но решетка запала, и осталась лишь груда битых кирпичей. На лоджии, когда-то, возможно, отделанной бархатной тканью с кистями, я вижу пристроенную к стене деревянную скамейку. Она поднимается, как крышка сундука, внутри можно хранить вещи вроде семейных альбомов или ненужных подушек. Я приподнимаю скамейку и заглядываю внутрь. Там лежат старинные латунные весы — именно на таких весах раньше взвешивали письма и перец. Они накреняются, и чаша весов склоняется в сторону моего пальца. Но гирь нет. Ничего здесь уже не взвесишь и не сочтешь легким[12].

В кухне и кладовке, похоже, когда-то уже разбивали лагерь какие-то бродяги. Это открытие приводит меня в ужас. Не я одна знаю об этом месте. Могла б и догадаться. Не вздумают ли они вернуться? Что тогда делать? Может, они и не тронут меня, а просто заходят переночевать. Свой замок я не могу запереть, как не могла запереть свою комнату дома. Нет, не буду бояться раньше времени. Придет беда, тогда и подумаю. Но это лишь бравада, на самом же деле мне не по себе.

Черный деревянный стол запачкан прогорклым жиром, поверхность, вся в зарубках и инициалах, изрезана не одним ножом. На столе восседает пустая четырехлитровая бутыль, на этикетке написано: «Сладкое ежевичное вино». Рядом бумажная тарелка, из которой когда-то ели рыбу и чипсы, — чей рот, хотела бы я знать, все это поглотил? Где этот человек сейчас? Давно ли это было или только вчера? Раковина в пятнах ржавчины и грязи, краны сняты. На полу — жестяная банка из-под табака «Олд Чам», в ней три окурка. Вот и все. Больше тут ничего нет.

Перила лестницы в прихожей — из мореного дуба, стойка украшена резьбой. Я медленно поднимаюсь. Шаг, еще шаг. Еще и еще. Вот я и наверху — как ни странно, здесь я чувствую себя в большей безопасности, как за баррикадами. Кроме катающихся по полу клубов пыли, в комнатах ничего нет. Впрочем, это не совсем так. В одной спальне стоит металлическая кровать с балдахином, и, что удивительно, на ней до сих пор еще есть матрас. Радуясь, я трогаю его рукой. Мне подготовили комнату. Матрас, правда, подгнил и пахнет плесенью, ведь его давно не просушивали. Но он есть, и он мой. Из окна спальни мне видны темнеющие очертания деревьев, а за ними — море. Подумать только, у меня комната с видом. Воодушевленная, я снова спускаюсь вниз по лестнице и возвращаюсь с пакетом и шляпой.

Как это все-таки радостно и волнующе — переезжать на новое место. Поначалу ты веришь, что не взял с собой из прошлой жизни ничего — прошлого больше нет, оно выжжено щелочью, и ты начинаешь все сначала в полной уверенности, что на этот раз уж точно все получится.

Жилище мистера Оутли — это был не дом, а гигантский каменный сарай, и жил он там совсем один, большей частью в библиотеке; он с чувством рассказывал о своей любви к классикам, но при этом под кожаным переплетом Ксенофонтова «Анабасиса» прятал детективы; он почти никогда не переступал порог гостиных, но при этом требовал, чтобы они были вылизаны до блеска и готовы к приему гостей, которые никогда не приходили. Мне грех жаловаться. Он был добр ко мне. Правда, и я была к нему добра. Исключительно деловые отношения, ни намека на что-либо иное. Он все равно был слишком стар. Я создавала для него уют и порядок, приносила ему горячее молоко в десять часов, слушала бульканье, пока он его выпивал, играла с ним в шахматы и смеялась над его байками. Он ходил в море и рассказывал, как во времена, когда переселенцам из Поднебесной империи запрещалось брать с собой женщин, они привозили в страну азиатских жен за огромные деньги, набивая женщин в трюм, как кильку в консервную банку, а если пограничники чуяли неладное, открывалось потайное дно, и женщины камнем шли на дно. Они заранее знали, на что шли, уверял он меня. Мужья негодовали, теряя сразу и женщин, и деньги за провоз, но что тут поделаешь? В этом месте мистер Оутли всегда пожимал плечами и улыбался, приглашая меня понимающе посмеяться. И я угождала ему, ибо что тут поделаешь? Каждый доллар, что он оставил мне в своем завещании, я отработала сполна, это уж точно.

Садом распоряжались мы с Джоном. Лужайки были больше похожи на зеленые бальные залы, за которыми тщательно и любовно ухаживал старый садовник-японец. В саду росли весьма странные деревья: сливы с листьями цвета красного вина, обезьянье дерево с черно-зелеными ветками-руками, тонкими и по-обезьяньи длинными. Мы занимали всего две комнаты в дальнем конце верхнего этажа в каменном доме, однако и то, что у меня вообще была своя комната, казалось мне чудом. Я очень посредственно готовила, но это не имело значения — мистер Оутли был язвенником.

Весь заработок первых месяцев я потратила на одежду: синий, как цветы дельфиниума, костюм, шляпу, перчатки, туфли и многое другое. Я выкинула широкие брюки, которые мне пришлось подшить для Джона после Марвина. Джон пошел в школу и учился, как я считала, весьма неплохо, если сделать скидку на то, что ему пришлось сменить школу, а это для ребенка всегда непросто. Одна проблема существовала: он не мог приводить друзей домой. Зато он мне про них рассказывал. Я была слегка удивлена, насколько быстро он со всеми подружился, но этот парень мог очаровать даже птиц на ветках, если б захотел. Мне не терпелось познакомиться с товарищами Джона, хотя, наслушавшись его рассказов, я нисколько не сомневалась, что они хорошие ребята. Мне даже казалось, что мы с ними уже знакомы: я знала, как их зовут, как они вы глядят и из каких они семей. Дэвид Коннор — светловолосый парень, меньше Джона ростом, но отличный футболист, отец — доктор. Джеймс Рейли — худощавый, с чувством юмора, отец занимается похоронным бизнесом, я даже видела в городе их вывеску — «Похоронное бюро Рейли и Блайт», крупные золотые и ярко-синие буквы.

Однажды, когда уже минуло время ужина, а Джона все не было, я решилась позвонить. Я даже порадовалась, что представился случай познакомиться, и весь разговор продумала, как диалог в пьесе.

— Я мама Джона, — скажу я. — Очень рада, что наши мальчики подружились.

— Я тоже, — скажет она. — Ваш сын много рассказывал о вас. Вы же с прерий приехали, правильно? Моя кузина живет в Виннипеге, вы с ней, случайно, не знакомы? Знаете что, заходите к нам как-нибудь на чашечку чая…

Я позвонила.

— Да, это миссис Коннор, — услышала я молодой голос. — Да, жена доктора Коннора. Как вы сказали? Джон Шипли? А почему он должен быть здесь?

Совсем запутавшись, я объяснила почему. Голос издал испуганный смешок, затем снова зазвучал сурово:

— Вы сошли с ума. У нас нет сына по имени Дэвид.

Я ничего не сказала Джону. Это было выше моих сил. Он продолжал плести свою паутину, а я так и не смогла выдавить из себя хоть слово. Напротив, я пыталась показать, что верю ему.

— Не все выходят во взрослую жизнь с деньгами. Многие вытянули себя наверх сами за собственные уши, как твой дед по линии Карри. И ты сможешь. Я уверена. У тебя все получится, вот посмотришь. Тебе досталась его хватка. Когда-нибудь у нас будет дом получше этого.

Иногда подобные разговоры увлекали его, и он начинал строить планы вместе со мной, приукрашивая и развивая мои мысли, расписывая наше будущее. Порою же он слушал меня, не произнося ни слова, из непоседы превращаясь на миг в тихого и спокойного ребенка, словно мои рассказы убаюкивали его, как когда-то колыбельные песни.

Мы тогда были вполне довольны тем, что имели. Жизнь была размеренной, и протекала она в приличном доме, заполненном хорошей мебелью из массива красного и розового дерева и темно-синими китайскими коврами — подарками мистеру Оутли от благодарных переселенцев, чьих жен ему таки удалось провезти. На столе в зале, как сейчас помню, стояла чудесная фарфоровая чаша для пунша с красными мандаринами на бирюзовом фоне, а вазы и чаши, выполненные в технике клуазонне, на подставках из тикового дерева были в том доме обычным делом. Мистер Оутли никогда меня не расспрашивал, равно как и я его, так что жили мы в мире и согласии, соблюдая приличествующую дистанцию. Он знал, что я из хорошей семьи. Я считала своим долгом предоставить ему некоторые сведения о своей семье — кем был мой отец и все такое прочее. Про мужа я сказала, что он умер. Больше никоим образом Брэма я не упоминала. Я считала, что мне повезло с работой, и была уверена, что и мистер Оутли ценил меня, ибо я была расторопна, справлялась с делами в два счета, а все торговцы в округе знали, что меня не проведешь.

В старших классах Джон обзавелся друзьями. На этот раз настоящими. Я была в этом уверена, так как видела их своими глазами. Они подъезжали за ним на старой дешевой машине, сигналили из-за ворот, и Джон пулей вылетал из дома. Внутрь они никогда не заходили. На мой взгляд, они безвкусно одевались, и, похоже, выпивали. Когда я говорила об этом Джону, он лишь улыбался, обнимал меня за плечи и рассказывал, что они отличные ребята и мне не о чем беспокоиться. Он обрел какую-то легкомысленную уверенность в себе, во многом благодаря тому, что вытянулся и похорошел, превратившись в красивого парня с выразительными чертами лица и прямыми черными волосами.

Он никогда не знакомил меня со своими девушками. Прошло немало времени, прежде чем я узнала почему. Однажды летним вечером мне послышалось, что в сад залез вор. Я спустилась и тихонько вышла на большую веранду, не зажигая свет. Эти двое были в кустах. Я не собиралась подслушивать, но, заслышав их, не смогла сдвинуться с места.

— Пригласил бы тебя, — говорил Джон, — да, боюсь, дядя скандал устроит. Он у нас девушек не жалует.

— Было бы здорово посмотреть дом, — тоненький, но страстный голосок. — Выглядит он шикарно. Представляю себе, какая внутри красотища. Твой дядя точно разозлится?

— Точно. Он у нас, можно сказать, затворник.

— А мама твоя? Она тоже будет против?

— Она в жизни не посмеет его ослушаться, — небрежно бросил он. — Так уж у нас заведено. Скандалить не принято.

— Надо же, как все забавно, — захихикала она.

Он тоже засмеялся, и, услышав шелест одежды, когда они повалились наземь, и их жадные поцелуи, я разъяренной тенью бросилась к себе.

В его комнату я никогда не совала нос. Джон даже постель заправлял сам. Иногда я слышала его взволнованное, сдавленное дыхание, и тогда мне становилось неспокойно, неуютно, но к утру все забывалось.

Я старалась не задумываться о его мужском начале. Наверное, это напоминало мне о том, что я запрятывала в самый дальний уголок сознания днем, но что не давало и до сих пор не дает мне спать ночью, и только снотворному удается стереть из моего сознания образ тяжелого мужского достоинства Брэма. Днем я уже не думала о Брэме, но ночами зачастую освобождалась от полусна, поворачивалась к нему и вдруг обнаруживала, что его нет рядом, и тогда меня наполняла такая отчаянная пустота, как будто ночь была целиком и полностью внутри меня, а не снаружи вокруг. Временами я готова была вернуться к Брэму, так меня к нему тянуло. Но утром все становилось на свои места, и я надевала черную униформу с белым кружевным воротничком, спускалась вниз, спокойно и неторопливо подавала мистеру Оутли завтрак и вручала ему утреннюю газету недрогнувшей рукой, словно никуда и не уходила в мыслях.

В нашей тогдашней жизни царил полный штиль — это было время застоя, наполненного ожиданием. Подсознательно мы ждали перемен, но совсем не тех, что вскоре произошли на самом деле.

И вот я, все та же Агарь, снова нахожусь на новом месте и снова жду перемен. Я предпринимаю слабую попытку помолиться, ведь на ночь всем подобает молиться — может, хоть здесь я освою эту науку? Как и раньше, у меня снова ничего не выходит. Я не в силах изменить то, что уже случилось со мной в жизни, и не могу сделать так, чтобы произошло то, чего не было. Но я не могу сказать, что это меня радует, что я приняла судьбу и верю, будто все к лучшему. Я так не думаю и не стану думать даже под страхом проклятия. Сидя на кровати, я просто смотрю в окно, пока не приходит темнота, и тогда деревья растворяются в ней, и даже море исчезает во чреве ночи.

VI

Дождь. Я просыпаюсь, как в дурмане, и пытаюсь сообразить, наведывалась ли сюда Дорис, чтобы закрыть окно. Затем, неуверенно нащупывая дорогу из сна в явь, вспоминаю, где нахожусь. Косые нити дождя попадают внутрь сквозь разбитое окно. К счастью, дождь не сильный, не то что наши грозы в прериях, когда молния рассекала небо, словно разозлившись на Господа и вцепившись когтями в Его мантию.

Однако дождь не так уж и безобиден. Его упорство никак не радует. Это раздражает, когда длится долго. Я вся дрожу. Неудивительно. На мне лишь легкий кардиган. Холодно. Я ужасно продрогла, лежа на этом неровном матрасе, от которого несет плесенью и сыростью. Ноги, до сих пор обутые в туфли, сводит судорогой. Нужно подняться с кровати и постоять, чтобы разработать мышцы. Однако я не решаюсь. Вдруг я упаду? Кто меня поднимет? И вообще, я не хочу слезать с кровати, ведь она — оплот моей безопасности.

Дождь так стучит в окна, что, если кто-то станет подниматься по лестнице, я даже не услышу. Надо лежать тихо. Буду стараться дышать ровнее, чтобы звук моего дыхания не перекрывал шумов извне. Но слышу я лишь дождь да стук разболтавшихся кедровых дранок на крыше, танцующих на ветру. Под ребрами начинает тянуть. Вернулась ли моя старая подруга-боль или это только дурное предчувствие?

Вот бы здесь был Брэм: если бы к нам пришли незваные гости, он управился бы с ними в два счета. Рявкнул на них зычно, и они бы сбежали. Осыпал бы их ругательствами, и от них бы след простыл. Но его здесь нет.

Глухая темнота окутала меня плотной, как шерсть, тканью. Света нет. Человеку совершенно необходим свет. Теперь я не уверена, правда ли я здесь или мне только кажется.

Вроде бы новый звук? Ну вот — его уже нет. Повторится ли он? Что это было? Одно я знаю точно: дождь не перестанет никогда. Зря я приехала в это заколдованное место. Даже не помню, зачем я здесь.

Если я крикну, кто меня услышит? Если я здесь одна — никто. Разве что рыбак проплывет мимо и задумается: то ли показалось, то ли это стонут опутанные водорослями утопленники, что плавают в неведомых глубинах посреди ракушек и зеленых камней, к которым тянутся их волнистые волосы. Я уже вполне представляю себя среди них, с лиловой диадемой из колючих морских звезд и браслетом из морских раковин на ненадежной нити из водорослей, в ожидании избавления от бремени своей плоти, когда все лишнее унесет вода, а останется лишь скелет, который поплывет по течению вместе с рыбами.

Мысль соблазнительна. Но в следующий же миг я чуть не теряю рассудок от страха. Глупая ты старуха. Агарь, толстая кретинка, вообразившая себя моллюском. Молчала бы.

Пожалуй, закурю. Главное — аккуратно, дом бы не спалить. Вот смеху-то будет — пожар во время дождя. Пуская клубы дыма, я чувствую себя лучше. Сегодня я вспомнила часть стихотворения — интересно, вспомню ли я его до конца? Поначалу ничего не выходит, а потом конец вспоминается сам, и я повторяю знакомые строчки. По какой-то загадочной причине это придает мне больше мужества, чем если бы я прочла Двадцать второй псалом.

Казалась Мэг царицею,

А был на ней надет

Из одеяла красный плащ,

Соломенный берет.

Да будет мир ее душе —

Ее давно уж нет![13]

Вот бы и мне из одеяла красный плащ. Я замерзла. В моей комнате сегодня так холодно. Эта Дорис отказывается включать обогреватель. Скупердяйка. Хоть замерзни мы все в своих постелях, ни полдоллара на обогрев не потратит. Я не могу унять эту чертову дрожь. Но невестку не позову. Не дождется она моих жалоб. Знаю я ее — накидает на меня одеял, чтобы я аж вспотела, а потом еще и скажет ему: «Опять ей обогреватель понадобился, это в середине-то лета, а?» Она считает, что, если что-то говорит не мне, я этого не слышу, только она ошибается. Меня не проведешь. Я знаю, чего ей от меня нужно.

Это я так говорю. На самом же деле ничего я не знаю. Она добивается не моих денег — видит Бог, этого добра у меня не много. Наверное, хочет дом? Или просто избавиться от меня и спокойно спать ночами. От таких мыслей мне дурнеет. Тошнит, в пищеводе огонь, будто я проглотила подожженный керосин. Нельзя курить ночью. Это портит пищеварение. Где моя карманная пепельница, что подарил мне Марвин? Странный, кстати, подарочек — он же ненавидит мою привычку курить.

Куда пропал Марвин? Внизу совсем тихо. Неужели так рано пошли спать?

Все они, все до одного, уходили и бросали меня. Я никогда их не бросала. Видит Бог, все было как раз наоборот.

Когда Джон закончил школу, я не смогла сразу отправить его в колледж — сбережений не хватило. Мистер Оутли устроил его на работу в одну контору, где Джон и осел на несколько лет. Работа не ахти какая, но я все твердила ему, что это временно. По моим соображениям, вдвоем мы смогли бы скопить нужную сумму примерно за год. Чтобы как-то сократить это время и быстрее обогатиться, я послушалась совета мистера Оутли и купила акции. Тогда все так делали. Так было принято.

Я не имела ни малейшего представления о том, как устроен рынок и почему он может в один миг рухнуть. Тем не менее он рухнул, и состоятельные люди стенали, как вдовы ассирийские[14], а мне было сказано, что мои акции с красиво выгравированными на них буквами стоят не больше, чем бумага, на которой они напечатаны.

Тратить время на оплакивание своей судьбы я не стала. Этим делу не поможешь. Первая мысль — Джон должен получить стипендию и учиться бесплатно. Я сказала ему об этом, но он лишь покачал головой. Я рассердилась.

— Не глупи, Джон. Попытка не пытка.

Глаза его потемнели от необъяснимого гнева.

— Не так-то это просто. Ты не понимаешь. Мало кому их дают. Не получу я стипендии ни за что в жизни.

— Но почему?

— О Господи, мать, я уже четыре года как закончил школу. Поздно мне. Да и мозгов у меня не хватит.

— Всего тебе хватит, еще бы тебе за ум взяться, а не разгуливать целый день с твоими, с позволения сказать, друзьями. Если тебе интересно мое мнение, ни один из них ничего собой не представляет.

— Мне не интересно твое мнение, но тебя же это все равно не остановит.

— Не груби, Джон.

— Ладно, прости. Я не хотел.

Наконец мы порешили на том, что будем копить дальше: он продолжит работать и при первой же возможности попытается поступить в университет. Затем контора, где он служил, решила сократить штат, и его уволили. Другую работу он найти не смог. Вдруг оказалось, что работу днем с огнем не сыщешь. Жизнь на побережье стала трудной: именно сюда со всей страны стекались мужчины и целые семьи, очевидно полагая, что нищета приятнее в мягком климате, где расходы на отопление невелики, а фрукты, говорят, в сезон задаром отдают.

За год он сменил две работы. Сначала разливал в бутылки вишневый лимонад на заводе безалкогольных напитков, но оттуда его уволили. Потом ему еще удалось походить с тележкой, продавая попкорн в парке, но пришла зима, и попкорн покупать перестали.

— Я уезжаю, — внезапно объявил Джон. — Возвращаюсь.

— Куда возвращаешься?

— В Манаваку, — ответил Джон. — В дом Шипли. Там я хоть работать смогу.

— Никуда ты не поедешь! — закричала я. — Может, он вообще уже умер. У дома могут быть другие хозяева.

— Он не умер, — сказал Джон.

— Откуда ты знаешь?

— Я ему написал. Он отправил ответ Марвину. Марв ему иногда пишет, ты разве не знала?

— Нет. Он мне не говорил.

На самом деле тут нечему было удивляться: мы с Джоном видели Марвина совсем редко. Он уже несколько лет как торговал красками «Брайтмор»; к тому же он женился на Дорис, и у них уже был годовалый мальчик. Марвин звал меня в гости, но я нечасто к ним ездила, ибо мне всегда было трудно с ним общаться, а уж эту дурочку Дорис я на дух не переносила. И все же мое самолюбие страдало от того, что все это время Марвин поддерживал связь с Брэмом, не говоря мне ни слова.

— Вот так Марвин. Мог бы и рассказать мне.

— Видно, думал, что тебе неинтересно, — заметил Джон.

— Что он тебе сказал? — спросила я. — В том письме?

Джон засмеялся:

— Почерк у него еще тот. Как воробьиные следы на снегу.

— Как он?

— Тебе-то какая разница? — сказал Джон.

Это меня взбесило — я до одури хотела знать, как у него дела.

— Я спрашиваю — как твой отец?

Джон пожал плечами:

— Да нормально. Много он не рассказывал. Какая-то полукровка кухарила у него прошлой зимой, а весной уехала и не вернулась.

— Кухарила, как же, — ехидно заметила я. — Так я и поверила.

— Не важно, — сказал Джон. — Она ему нравилась. Говорит, добрая была.

— Еще бы, как бы иначе она его терпела. — Я не могла сдержать своей горечи. — Что ж он тобой раньше-то не интересовался? Я тебе скажу, зачем он тебя зовет. Со мной поквитаться хочет.

Джон ответил как издалека. Я едва расслышала, что он говорит:

— А он и не звал. Просто сказал, хочешь — приезжай.

— Ты забыл, что это за человек, — сказала я. — Ты там не задержишься. Приедешь и сразу вспомнишь, каково это.

— Я не забыл, — возразил Джон.

— Тогда зачем ты едешь? Ничего хорошего тебя там не ждет.

— Как знать, — сказал он. — Может, все там будет здорово. Может, я создан для тех мест.

Его смех был мне непонятен.

На вокзал я конечно же не пошла. Тем, кто намеревался ехать на поезде зайцем, провожающие матери не нужны — вряд ли имеет смысл махать тому, кто в это время тайком прыгает на движущийся вагон товарняка. Мне было противно, что он едет, как последний бродяга, но денег на билет я не наскребла, а когда предложила занять у мистера Оутли, Джон так запротестовал, что пришлось от этой затеи отказаться.

Я дошла с ним до кованых ворот дома мистера Оутли, а он всю дорогу лишь отмахивался от моих слов и рук — Джон мечтал поскорее уехать, а я мечтала дотронуться до его смуглого лица, каждой черточкой выражавшего нетерпение, но не решалась. Давая ему обычные бессмысленные наставления — береги себя, пиши почаще, — я добавила и кое-что еще.

— И сообщи мне, как у него дела, — сказала я.

Я не верю, что браки заключаются на небесах, — если, конечно, идея не в том, чтобы соединять совершенно не подходящих друг другу людей и смотреть, как они воюют. Нет, ни при чем тут небеса. Что Ему до того, кто с кем сходится или расходится? Но если мужчина и женщина живут в одном доме, спят в одной постели, вместе обедают и растят детей, не так-то просто им расстаться, даже если кто-то из них этого хочет.

Джон писал редко и мало. Прошло два года. Мистер Оутли все худел и почти ничего не ел. Я располнела, подниматься по лестнице в мою комнату становилось все труднее. Ничего не происходило. Затем пришло лаконичное письмо от Джона: «Отец болен. Долго не протянет».

И я поехала. Я не могу объяснить зачем. Не могла тогда и не могу сейчас. Поехала и все. Без объяснения себе причин.

Какое же это было неудачное время для поездки. Я читала про засуху, но не сильно об этом задумывалась. Не могла представить, насколько все плохо. Написанные в газете слова не особенно пугают. Мы качаем головой, охаем и перелистываем страницу, чтобы прочитать новые и новые сводки о таких малозначащих бедствиях.

Как я вскоре увидела, ферма Шипли наконец-то оказалась в хорошей компании. Много ли работали хозяева или мало, трудяги они были или лентяи, результат теперь все равно был один. Наверное, тяжелее всего приходилось таким, как Генри Перл и Олден Кейтс: всю жизнь они пахали как проклятые, а теперь их владения выглядели точно так же, как у безалаберного и нерадивого Брэма.

Прерии являли собой унылое зрелище. Поля покрылись рябью пыли. Солнце обжигало простые каркасные дома, как никогда блеклые, а заколоченные окна напоминали глаза, заклеенные пластырем. Заборы с колючей проволокой накренились, и никто не торопился их поднимать. Процветала лишь сорная солянка — символ бедствия, — ее-то фермеры и скармливали отощавшей скотине. Все так же каркали вороны, а вдоль разбитых дорог бежали телефонные провода. И все же я не узнавала этих мест.

Вездесущий ветер поднимал грязно-серые клубы пыли. Джон встречал меня на станции. Он приехал на старой машине, но ее мотор оказался лишним: в машину была впряжена лошадь. Сын заметил мое удивление.

— Бензин дорогой. Грузовик у нас на крайний случай.

Во дворе дома Шипли стояла проржавевшая техника — словно старые тела, подставившие ребра солнечным лучам и постепенно испускающие дух, заброшенные и никому не нужные. Обожженные листья моей сирени пожелтели, а ветки до того высохли, что ломались даже от прикосновения. Дом всегда был исключительно серым, так что в этом смысле он не изменился, но переднее крыльцо сменило облик: давным-давно, когда дом только строился, это крыльцо смастерили из сырого дерева, потом много лет его коробило, а теперь зимний мороз придал ему вогнутый вид, и оно стало похоже на беззубую челюсть.

Лошадь втащила машину во двор, поднимая клубы густой пыли. Конечно, я и не надеялась, что хоть что-то останется от моей календулы. Я посадила ее за домом, чтобы цветки можно было срезать и ставить в вазы, и она разрослась самосевом, но сейчас осталось лишь несколько полузасохших цветочков — неожиданные капельки золота посреди задушивших сад сорняков, сухого лядвенца и чертополоха. У сарая, как всегда, выросли подсолнухи — весной они напились тающего снега, но другой воды в этом году не видели, потому их стебли были полыми и бурыми, а наклонившиеся тяжелые головы напоминали пчелиные соты без меда: лепестки опали, а серединки засохли прежде, чем в них успели зародиться семена. На крохотном огородике, где я выращивала редиску, морковь и салат, теперь росли лишь кузнечики, прыгавшие и стрекотавшие в полностью обезвоженном воздухе.

— Как он все запустил, — сказала я. — Сердце кровью обливается.

— И что ж ему, по-твоему, надо было сделать? — спросил Джон. — Нанять шамана, чтоб наслал дождь? Или священников, чтоб вызвали тучи молитвами? Или индейцев заставить танцевать священные танцы?

— Вот уж не верю, что ничего нельзя было поделать, — сказала я. — Для него это просто отговорка — и пальцем шевелить не надо.

— Ну, сейчас отец только пальцем и может шевелить.

— Как он? — спросила я, пристально посмотрев на Джона.

Он пожал плечами:

— Ты все время задаешь один и тот же вопрос. Что я должен тебе ответить — что все хорошо? Сказал же: он болен.

Я это знала и все же, думая о нем, представляла его даже не таким, каким он был, когда я уехала. В моей памяти он остался Брэмптоном Шипли, за которого я выходила замуж: черная борода, худое лицо и эта его привычка подергивать плечами, показывая, что ему на всех наплевать. Я поправила платье. Годы не добавили мне стройности. На бедрах и груди накопилось слишком много лишнего, но одежда была мне к лицу — зеленое хлопковое платье с перламутровыми пуговицами, я купила его на осенней распродаже в прошлом году.

В доме стоял прогорклый запах немытой посуды, грязных полов и еды, которую не убирают со стола. Кухня напоминала свинарник. Клеенка на столе покрылась таким слоем грязи, что на ней можно было писать пальцем. На столе лежала буханка хлеба, из которой копьем торчал мясной нож. На плошке с вареньем из ирги, мелкой и твердой ягоды, торжественно восседали мухи. Рядом лежал кусок соленого сала, а на нем усиленно трудилась огромная муха, бесстыдно выдавливая из себя кучки белых яиц.

— Хотел здесь прибраться, — сказал Джон. — Но руки не дошли.

Сам он выглядел немногим лучше. На нем были старые рабочие брюки отца, настолько жесткие от грязи, что могли бы стоять на полу. Он отощал. Однако на исхудавшем лице со впалыми щеками играла самодовольная улыбка — казалось, он бесконечно рад, что выглядит именно так.

— Добро пожаловать в свой замок, — сказал он и отвесил мне поклон.

Я вгляделась в него и удивилась, почему раньше этого не заметила. Ладно хоть не за рулем был. Да и лошадь могла бы найти дорогу домой с закрытыми глазами, точно так же, как когда-то лошади привозили домой Брэма.

— На выпивку, значит, денег хватает? — сказала я.

— Все, что нужно человеку для счастья, — это немного смекалки, — сказал он. — Иначе говоря, изобретательности. Твои слова. Мы сами гоним. Вернее, я. А чем тут еще заниматься. Это дело моей жизни. Ягоды в этом году ни к черту, но я тут развернул производство шампанского из картофельных очисток. Ничего получается, хочешь попробовать?

— Не хочу. Где отец?

— В последнее время он обычно сидит в гостиной. В жизни никогда он ее не жаловал, пусть хоть теперь попользуется, пока может.

Похоже, что со времени моего отъезда в гостиной никто даже пыли не протер. Она росла подобно плесени повсюду: на позолоченном дубовом кресле, в котором когда-то восседал Джейсон Карри, заставляя меня зубрить таблицу умножения, на застекленном буфете, на небольшом диванчике с резьбой, привезенном из дома Карри. Отцовский ковер из Британской Индии по-прежнему лежал на полу, но голубые цветы на желто-коричневых вьющихся стеблях были почти неразличимы из-за грязи.

Брэм сидел в кресле, раскинув ноги, в поношенной серо-лиловой кофте, застегнутой по самое горло, несмотря на духоту. Как он так высох? Где былая широта в кости? Плечи поникли, а от широкой бороды, спускавшейся раньше лопатой, осталось лишь несколько пучков волос по краю лица. Он посмотрел на меня кротким и мягким взглядом, который ровным счетом ничего не выражал. Меня же из всех чувств больше всего обуревал стыд за то, как я думала про него ночами в последние годы.

Он меня не узнал. Не назвал по имени. Не сказал ни слова. Просто посмотрел на меня, потом моргнул и отвел взгляд.

— Пора пить лекарство, пап, — сказал Джон.

Сначала я удивилась, как это он смог оплатить услуги доктора и купить лекарство. Затем все прояснилось. Он поднял с пола бутыль, налил в стакан воды, всунул его в руки отца и помог ему напиться, не облившись.

— Так вот как вы лечитесь? — спросила я.

— Ну да, — ответил Джон. — И не надо так хмуриться, ангел мой. Больше ему ничего не нужно.

— Джон!.. — вскричала я. — Что с тобой случилось?

— Тише. Все в порядке. Я знаю, как лучше.

— Знаешь? Ты уверен?

— А ты в свое время была уверена? — спросил Джон с пугающей мягкостью. — А?

Джон один ухаживал за Брэмом: мыл, водил в туалет, убирал за ним, когда случались неприятности, и совершал все прочие ритуалы, причем с таким рвением и заразительным смехом, что выглядело это зловеще и в то же время нелепо.

Дочери Брэма, Джесс и Глэдис, по-прежнему жили близ Манаваки. Отца они не навещали. Он пребывал в своих вечных сумерках, не замечая хода времени. Иногда он разговаривал, большей частью обрывками фраз и рваными предложениями, но временами случались прояснения — как в тот день, когда он первый и последний раз заговорил обо мне.

— Агарь, мать ее… Надо было вытрясти из нее душу, чтоб образумилась. Как думаешь? Так и надо было, а?

Я не могла говорить из-за соленого кома в горле и злости — не на кого-то, разве что на Бога, за то, что Он дает нам глаза, которые почти всегда лишены способности видеть.

Однажды мне показалось, что Брэм меня признал.

— Ты же по дому помогаешь, так? — спросил он. — Напоминаешь ты мне кой-кого.

— Кого же? — я упрямо не хотела или не могла сознаться.

Ему, казалось, было трудно думать. Лицо его посерело от усилий.

— Не знаю. Может, Клару. Точно, ее.

Я напоминала ему ту толстую корову, его первую жену. Мы с Джоном поехали в город разносить яйца. Проклятые куры теперь казались даром небесным, ибо могли жить, почти ничем не питаясь. Нам бы их способности, горя бы не знали. На входе в магазин Карри мы встретили девушку. Она была примерно того же возраста, что и Джон, немного полноватая, но светловолосая и довольно хорошенькая. Вид у нее, правда, был весьма глупый. Она так самозабвенно заигрывала с Джоном — прикасалась своими белыми пальчиками к его смуглой волосатой руке, ворковала, как голубка.

— Чем ты сейчас занят, Джон?

— В субботу — ничем. Идешь на танцы?

— Возможно…

— Ну, тогда увидимся, — сказал он, чем привел ее в расстройство — она-то надеялась, что он предложит ей пойти вместе. А как ему было приглашать ее? На развлечения у него денег не было. Они с Брэмом в основном жили на средства, что присылала я, и он, видимо, полагал, что мне не сильно понравится, если он станет спускать их на девиц. Полагал он правильно. Мне бы это не понравилось.

Наконец он соблаговолил нас познакомить.

— Мама, это Арлин Симмонс.

Я посмотрела на нее с еще большим интересом.

— Дочь Телфорда и Лотти?

— Она самая.

Арлин. Какое еще имя могла выбрать женщина, которая всегда наряжала дочь в рюшечки и оборочки. Джон приобнял девушку за плечи, пачкая ее платье из белого пике.

— Ну, до встречи! — сказал он, и мы ушли, он — беззаботно насвистывая, я — в недоумении.

— Где твоя вежливость? — упрекнула я его, когда она уже не могла нас слышать. — Не то чтобы она меня сильно впечатлила. Но все же…

— Вежливость? — прыснул он. — Вот уж не вежливости она от меня ждет.

— А чего она ждет — предложения руки и сердца?

— Предложения? Бог с тобой, нет, конечно. Она ни за что не выйдет замуж за Срипли. Вот потискаться со мной — это самое то.

— Не выражайся так, — огрызнулась я. — Никогда больше не выражайся так при мне, Джон. В любом случае эта девушка не для тебя. Она дерзкая и…

— Дерзкая? Она-то? Да она просто зайка, маленькая и пушистая.

— Так она тебе нравится?

— Шутишь, что ли? Я не против переспать с ней при случае, вот и все.

— Ты говоришь, как отец, — сказала я. — Так же пошло. Не расстраивай меня. Ты не такой, как он.

— Вот в этом ты ошибаешься, — сказал Джон.

Как-то раз я случайно встретила Лотти на улице. Она страшно растолстела, а ее завитые волосы стали седыми, как мои. На ней был чесучовый костюм, который выглядел бы вполне элегантно на более стройной фигуре.

— Какие люди, Агарь! — защебетала она. — Сколько лет, сколько зим. Как я рада снова видеть тебя здесь. Наслышаны о твоих успехах на побережье. Какая достойная работа — говорят, ты в компаньонках у пожилого торговца, который сколотил состояние на экспорте или импорте?

— Плохо слушала, — сказала я. — Я его экономка.

— Да?.. — Она, казалось, расстроилась и не знала, что сказать. — Только и всего? Что ж, люди много чего говорят. Мы-то все новости узнаем от Шарлотты, она давно на побережье живет. Бог ее знает, как она добывает сведения — всегда была мастерица в этом деле. Да ты ее помнишь — Шарлотта Тэппен, дочь старого доктора. Она вышла замуж за одного из братьев Халпернов из Южной Вачаквы. Он страховщик, до депрессии зарабатывал на зависть всем. Сейчас, конечно, у всех у нас дела не ахти. Но мы справляемся, и это главное, правда? Арлин приехала на лето. Она же изучала домоводство в университете, а теперь работает учительницей в городе. Знаешь, так здорово, когда она дома. Плохо женщине без дочки. А ты надолго здесь?

— На месяц. Но я нашла мистеру Оутли экономку на время отсутствия. Если надо будет, задержусь дольше.

— А что случилось?

— Брэм умирает, — отрезала я, не желая это обсуждать.

— О Господи, — тихо произнесла Лотти. — Я не знала.

После ужина Джон часто исчезал из дома, и на рассвете, когда лучи утреннего солнца только-только начинали подсвечивать краешек неба, а воробьи еще спали, меня будил шум колес машины-телеги. Я и не пыталась спрашивать, где он был, полагая, что он все равно не скажет. Эти вылазки были мне знакомы. Проходили уже.

— А где сейчас Чарли Бин? — спросила я.

— Нет его, — ответил Джон. — Умер пару лет назад. Его нашли у конюшни Доэрти, в снегу. Напился, наверно, и замерз. Точно никто не знает.

— Туда ему и дорога, скажу я тебе.

Я сказала это отнюдь не от души, а только лишь потому, что именно этого он от меня ждал, даже я сама этого от себя ждала. У Чарли не было семьи, он умер в одиночестве, и ни одна живая душа из Манаваки, я уверена, не пришла к нему на похороны.

— Не такой уж Чарли был плохой, — сказал Джон. — В детстве он угощал меня мармеладками и катал в пароконных санях, у старика Доэрти были такие новенькие черные сани с мягким сиденьем, там даже была настоящая шкура бизона, мы ей ноги укрывали.

С трудом могла я представить Чарли в роли благодетеля, раздающего мармеладки и катающего детей на санях. Казалось, мы говорим о разных людях.

— Почему же я не знала?

— Если бы я тебе рассказал, ты бы меня не пускала, — сказал Джон. — Или волновалась бы, вдруг я улечу в сугроб или сломаю шею. Ты всегда думала, что со мной должно произойти что-то ужасное.

— Разве? Вообще-то людям свойственно волноваться. Это естественно. Так чего еще я не знаю?

Он ухмыльнулся:

— Да много чего, наверное. После того как ты запретила мне ходить по эстакадному мосту, мы с Тоннэрами придумали еще одну игру. Фокус был в том, чтобы дойти до середины и простоять там дольше всех. Потом, когда поезд уже совсем был рядом, мы переваливались через край и спускались к речке по ферме моста. Мы всегда хотели переждать поезд прямо на мосту. Нам казалось — если залечь с краю, места хватит. Жаль, духу не хватило.

— А я-то думала, ты с ними больше дружбы не водил.

— Еще как водил, — сказал Джон. — Это у Лазаруса Тоннэра я выменял ножик на твою брошь. Может, она и сейчас у него.

— А ножик где?

— Испарился, — ответил он. — Я его продал и купил сигареты. Ножик-то был так себе.

— Брось вызов, кто дерзнет, — сказала я.

— Что?

— Так, ничего.

Однажды после обеда я попросила Джона свозить меня на манавакское кладбище.

— Что ты там забыла? — спросил он.

— Хочу посмотреть, как ухаживают за могилой Карри. Как отцовские деньги расходуют.

— О Господи, — вздохнул Джон. — Ладно, поехали.

Кладбище располагалось на холме, потому его всегда обдувал сильный ветер, который, однако, ничуть не освежал, ибо был настолько горяч и сух, что от него щипало в носу. Ели у дороги темнели на фоне слепящего солнца; тишину нарушало лишь слабое стрекотание кузнечиков, что прыгали, как заводные игрушки. За семейным участком и вправду ухаживали; больше того, его даже поливали. Пионы цвели, как всегда, буйно, хотя дикие цветы и трава за оградой настолько иссохли и выгорели, что напоминали высушенные лепестки ароматической смеси в старинной фарфоровой вазе.

Но кое-что изменилось, и сперва я даже не поверила своим глазам: как такое могло случиться, кто вообще на такое способен? Мраморный ангел упал лицом вниз и лежал посреди пионов, а черные муравьи бегали по белым каменным кудряшкам на голове. Джон рассмеялся:

— Вот так навернулась старушка.

Я посмотрела на него в отчаянии:

— Кто это сделал?

— Откуда я знаю?

— Надо ее поднять, — сказала я. — Не оставлять же так.

— Ее-то? Она же весит не меньше тонны.

— Хорошо, — я была в ярости. — Не ты, так я.

— С ума сошла, — сказал Джон. — Все равно не сможешь.

— Я это так не оставлю. Мне плевать, Джон. Я не оставлю ее так и точка.

Мой голос звенел в разреженном воздухе.

— Ладно, уговорила, — сказал он. — Сделаю. Только не удивляйся, если она упадет и сломает мне пару костей. А что, смешно выйдет: сломал хребет, придавленный несчастным мраморным ангелом.

Джон приложился плечом к ангельской голове и стал поднимать статую. На исхудавшем лице выступил пот, прядь черных волос упала ему на лоб. Я пыталась помочь, но тщетно: камень сопротивлялся и не двигался от моих усилий, так что Джону я только мешала. Словно два крота, мы трудились в пыли, обжигаемые солнцем. Я боялась за сердце. С тех пор как я располнела, я всегда опасалась, что, если слишком сильно напрячься, из него что-то вылетит и жизнь забулькает и выйдет из меня, как вода из раковины, из которой выдернули пробку. Я отошла в сторонку и предоставила дело Джону.

Хотелось бы мне, чтобы в этой схватке с ангелом он был как Иаков, одержавший победу и силой вынудивший ангела благословить его. Тут, однако, все было иначе. Джон обливался потом и злился. Поскользнувшись, он ударился лбом о мраморное ухо и выругался. От усилий на руках его обозначились мышцы. Наконец статуя подалась, покачалась, и вскоре она снова стояла. Джон обтер лицо руками.

— Пожалуйста. Довольна?

Я подняла взгляд и не поверила своим глазам. Кто-то раскрасил надутые мраморные губы и круглые щеки губной помадой. На помаду налипла грязь, но вульгарный розовый цвет она не скрыла.

— Черт, — сказал Джон сам себе. — Ну и ну.

— Чья же это работа?

— Кстати, ей идет. Может, так и оставим?

Я всегда ненавидела эту статую. Я была бы рада оставить ее в покое и сейчас жалею, что поступила иначе. Но тогда об этом не могло быть и речи.

— Участок Симмонсов прямо напротив нашего, — сказала я, — и каждое воскресенье, я точно знаю, Лотти приносит цветы на могилу матери Телфорда. Неужели я допущу, чтобы она это увидела и всем доложила?

— Да уж, это будет просто-таки несмываемый позор, — сказал Джон. — На, держи мой платок. Я на него даже плюну ради тебя. Это тебе поможет.

— Кто же мог это сделать? — рассуждала я. — Кто способен на такую непристойность?

— Откуда я знаю? — повторился Джон. — Какой-нибудь пьяница.

Больше он ни слова об этом не сказал, хотя отлично понимал, что я ему не верю.

Марвин взял отпуск и приехал навестить Брэма. Он пробыл у нас всего несколько дней, и почти все это время они с Джоном непрерывно ругались. Я всегда ненавидела их перебранки. От них у меня болела голова. Как и раньше, мне было совершенно все равно, что у них стряслось, я просто хотела, чтобы они перестали друг на друга орать.

— Нельзя тебе тут оставаться, — сказал Марвин. — Народ весь в город валит работу искать, вон у Глэдис двое младших уж давно уехали. Пусть даже все здесь наладится, ну подумай, какой из тебя фермер? Ты вырос в городе.

— С осени мне пособие будут платить, — ответил Джон. — Здесь хоть места полно, это тебе не комнатушка два на четыре метра, куда ты все мечтаешь меня поселить. Так жаждешь за мной присматривать, что ли?

— А на кой тебе столько места? — спросил Марвин. — Разве что вино гнать. Ты мог бы получить комнату в доме мистера Оутли, когда мама вернется.

— Я отца не оставлю.

— Ну, глядя, как ты тут с ним управляешься, я думаю, это все недолго продлится.

— Если ты думаешь, что ухаживал бы за ним лучше, так приезжай и ухаживай, Марв.

— Не дури. Дорис не захочет здесь жить, это как пить дать, а у нас маленький Стивен и еще ребенок на подходе. Я уже почти десять лет работаю на «Байтмор», и, если не выгонят, сам от них не уйду.

— У тебя все просчитано, да, Марв? Ты все еще церковный привратник? Трудись, трудись — может, повысят до члена церковного совета.

— Хватит, наслушался я тебя, — сказал Марвин. — Все, что у меня есть, я заработал честным трудом, вот так. Ты хоть знаешь, что у нас парней каждую неделю увольняют? Сколько я еще продержусь, пока придет мой черед? Не одному тебе трудно. Сейчас вон толпы безработных нанимают на дорожные работы, но спорить могу, ты даже не пытался туда попасть.

— Заткнись, — резко сказал Джон. — Что ты об этом знаешь?

— Конечно, ты у нас слишком хорош для кирки. Черт возьми, я пахал как вол на лесозаготовках, а потом на судоремонтном заводе, когда с войны пришел.

— Ну да, ну да, — зловеще произнес Джон. — Ты же у нас храбрец, герой и все такое.

— Мне было семнадцать, — отрезал Марвин. — Что ты об этом знаешь?

В тот момент мне хотелось спросить его, где он побывал и чего натерпелся. Мне хотелось сказать ему, что я буду сидеть тихо и слушать. Но из этой затеи ничего бы не вышло — слишком много лет прошло. Да и не стал бы он ничего рассказывать. Марвин представлялся мне тем самым неизвестным солдатом, чье имя никому не суждено узнать.

— Черт возьми, Марв, — потрясенный, Джон внезапно остыл и пошел на попятный. — Я не хотел тебя обидеть, честно.

От такой резкой перемены настроения Марвин смутился.

— Да ладно, — спешно произнес он. — В общем, Джон, возвращайся-ка ты на побережье, как только сможешь, и я из штанов выпрыгну, но найду тебе что-нибудь. А жилье у мистера Оутли бесплатное будет.

Джон сцепил руки.

— Нет, — сказал наконец он. — Давай не будем об этом спорить, Марв. Я не вернусь. Хватит с меня чужих домов.

Брэм даже не заметил присутствия Марвина. Он его не узнал. Но, уезжая, Марвин зашел в комнату к отцу, и я расслышала его полушепот.

— Пап, — сказал он. — Прости меня, пап.

Брэм был в сознании — насколько это вообще было для него возможно.

— Кто тут? Что ты сказал? — проворчал он. — За что простить?

Марвин не ответил. Может, он и сам не знал, за что.

Говоря обо мне с Джоном, Брэм называл меня «эта женщина», как будто говорил о наемной работнице. Лишь однажды я услышала в ночи: «Агарь!» Я зашла к нему в комнату, но это он разговаривал во сне. Он лежал, беззащитно свернувшись калачиком в большой кровати, где мы занимались любовью, и меня затошнило от воспоминаний об этом, ибо сейчас он выглядел состарившимся ребенком. Глядя на него тогда, я думала, что какая-то часть меня никогда не выносила Брэма со всеми его замашками, и все же в тот миг я всей душой хотела позвать его из темноты, в которую он ушел, и хоть раз сказать ему то же, что и Марвин, да только кого винить за то, что жизнь сложилась именно так, а не иначе, я не знала. Я легко прикоснулась к его лбу рукой и заметила, что кожа и волосы были чуть влажными, как у детей душными летними ночами. Помочь ему я не могла и вернулась в комнату Марвина, где ночевала.

Однажды утром мы нашли его мертвым. Он тихо отошел во сне, когда рядом никого не было. Я тогда считала, что в такой момент кто-то обязательно должен находиться рядом, и ругала себя, что не проснулась и не пришла. Сейчас я знаю, что все это вздор. Мертвый Брэмптон Шипли не имел ничего общего с живым. Это был труп незнакомого мне старика, вот и все.

Марвин не смог вернуться в Манаваку на похороны, но прислал нам денег. В том же письме он сообщил мне, что Дорис родила девочку, которую назвали Кристиной. Я была настолько подавлена смертью Брэма, что едва осознала эту новость. Тогда я даже не догадывалась, насколько дорога мне станет моя внучка Тина.

Дочери Брэма все-таки снизошли до нас, поплакали, как полагается, потом немного покудахтали о вещах, раньше принадлежавших Кларе, а теперь перешедших по наследству им. И уехали. Они даже не пошли на похороны, разозлившись, что он не завещал им дом. А с чего он должен был завещать его им? Что они для него сделали?

У семьи Шипли не было своего участка на кладбище. Глэдис и Джесс настаивали, что его нужно похоронить как можно ближе к первой жене, но я даже слышать об этом не хотела. Я похоронила его на участке Карри и вырезала его фамилию на могильной плите из красного мрамора, что стояла рядом с белой статуей, так что с одной стороны было написано «Карри», а с другой — «Шипли». Не знаю, почему я так поступила. Считала это своим долгом.

— Как думаешь, правильно я делаю, что пишу его имя на плите? — спросила я Джона.

— Да какая разница, — устало сказал Джон. — Он умер. Он об этом не узнает, ему все равно. Они с Карри теперь — всего лишь две стороны одной монеты. Пусть хоть здесь соединятся.

Не знаю, что Джон имел в виду. Он не стал объяснять. Не знаю также, кто из нас двоих больше любил Брэма и любил ли его кто-то из нас вообще. Да, я много ругалась с ним в прошлом, но, видит Бог, у меня были на то причины. И все же он был мне дорог. Джон же мыл его, кормил и помогал умирать — только он сам знает, какого свойства была та помощь, и только Бог знает, правильно ли он поступал и что стояло за его поступками.

Но когда к вечеру мы вернулись с похорон домой и зажгли лампы, заплакал Джон, а не я.

VII

Лучи солнца колют меня иголками, и я просыпаюсь. Почему все тело затекло и болит? Что со мной? Затем я понимаю, где нахожусь и как спала: в одежде и даже в туфлях, ничем не согретая, кроме своего кардигана. Что-то гонит меня прочь из этой комнаты со спертым воздухом навстречу свежему, но мне не хочется вставать. Дорис всегда приносила мне завтрак в постель, когда я особенно плохо спала ночью. Если бы я вернулась, она бы, конечно, сделала это и сегодня.

Соблазн велик, и в какой-то миг я почти готова ему поддаться. Преодолею как-нибудь две сотни земляных ступенек, выберусь из этой ямы, оставив позади мрачные кедры и море, потом найду кого-нибудь, спокойно все объясню и попрошу оказать мне любезность и отвести меня в ближайший полицейский участок…

Нет. Ни за что. Вернувшись, я дам Дорис отличный повод для злорадства — так, мол, и знала, нельзя ее выпускать из виду ни на минуту. Будет ахать и охать и взывать к Марвину. А потом еще и…

Ну конечно. Я чуть не забыла. Они упакуют меня в машину и доставят в то место, как посылку со старым тряпьем. Оттуда мне уже не выбраться. Из таких мест выходят только ногами вперед в деревянном я шике. Я не дамся. Пошли они к черту, эти охотничьи собаки, что хотят меня загнать.

Что ж, сила духа ко мне вернулась, теперь бы разобраться еще с моей обезвоженной плотью. Во рту не было ни капли воды уже… я даже не помню, сколько времени. Давно. Жажда ощущается совсем не так, как я ее себе представляла. В горле моем нет ощущения жжения или чрезмерной сухости. Но оно сдавлено, перекрыто, глотать больно. Морскую воду пить нельзя — кажется, она ядовита? Точно. «Кругом вода, но не испить ни капли, ни глотка»[15]. Это про меня. Какого же альбатроса я убила, скажите на милость? Ладно, пора за дело — давай, старый мореход, вылезай из своей зловонной койки и вперед, на поиски.

Мне становится почти весело, хотя, видит Бог, причин для этого у меня решительно нет, и я довольно осторожно поднимаюсь и надеваю шляпу, не забыв тщательнейшим образом стряхнуть с бархатных лепестков пыль. Я беру мешок с провизией, спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу.

Утро ясное и спокойное, все вокруг сияет чистотой и золотом. Здание рыбоконсервной фабрики тихо и безмятежно стоит, обдуваемое теплым ветерком, а за его деревянными стенами, у самой кромки моря, я слышу негромкий и ритмичный плеск волн. Земля влажная — должно быть, ночью шел дождь. На деревьях больше нет пыли. Дождь омыл каждый листик, и теперь они переливаются всеми оттенками зеленого: тут и желто-зеленый лайм, и бутылочное стекло, и изумруд, и павлиний хвост, и голубиное перо. Я восхищаюсь таким разнообразием.

Ватага буйных воробьев, на удивление шумных для своих размеров, хлопает крыльями и суетится в неистовом порыве легкомысленного веселья, и, завидуя и восхищаясь одновременно, я следую за ними. Шагаю я неторопливо, но только лишь из соображений безопасности. Птахи замедляют полет, кружат в воздухе, садятся на землю, и я понимаю, что они задумали. Ржавое помятое ведро у сарая собрало для них дождевую воду. А заодно и для меня. Я всегда любила воробьев. А теперь они привели меня сюда — вот, мол, пожалуйте, ваш колодец в пустыне.

По возможности тактично я начинаю махать руками и отгонять птиц, и они осыпают меня ругательствами с расстояния. Вода мутная, она отдает землей, опавшими листьями и ржавчиной, но мне грех жаловаться. Не обращая внимания на упреки воробьев, я беру видавшее виды ведро и заношу его за дверь своего особняка. Жаль лишать их воды, но так уж устроен этот мир: каждый сам за себя.

Я спускаюсь по тропинке к морю. В соленом воздухе стоит запах рыбы. Берег вымощен белыми камнями, намытыми морем, и они стучат друг о друга под моими дрожащими ногами, а иногда и выскальзывают из-под них. На пляже, словно скамейки, лежат огромные бревна, оторвавшиеся от кошели и прибитые к берегу. Море зеленое и прозрачное. Там, где помельче, видно дно, усеянное камешками — на суше они серо-коричневые, тускло-оливковые и синевато-серые, а под водой сияют влажным блеском не хуже граната, опала и нефрита. По воде медленно плывет клубок темных водорослей — словно за русалкой тянутся украшенные коричневато-желтыми волнистыми листьями нити волос. Пустые ракушки, очевидно выпотрошенные чайками, торчат из мокрого песка, как выброшенные блюдца из мусорной кучи. Одинокий краб осторожно переваливается, помогая себе клешнями.

Чуть поодаль на пляже играют дети. Сначала я пугаюсь, завидев их, и собираюсь позорно бежать в кусты, но затем осознаю, насколько смешно бояться, поэтому присаживаюсь на бревно и наблюдаю. Меня они не заметили. Они так погружены в свои дела, что не видят ничего вокруг. Мальчик и девочка, лет шести, я бы сказала. У мальчика прямые черные волосы. Длинные светло-каштановые волосы девочки стянуты сзади резинкой. Они играют в дом — это очевидно. Мальчик собирает ракушки. Он шагает по песку, опустив голову, выискивает ракушки и поднимает их. Затем заходит в воду босыми ногами, моет свои находки и возвращается.

— Вот, — говорит он. — Это будут миски.

— Нет, — возражает она. — Это тарелки. Мисок нам уже хватит. Вот, гляди, я уже их расставила, а это наша еда.

Она навела такой замечательный порядок в доме. На бревне поставила в рядок ракушки и блюда из коры, в которые разложила деликатесы: кусочки мха, камешки, папоротник вместо укропа и пару цветочков на десерт.

— Вот это кухонный шкаф, — говорит он. — Давай как будто мы сюда тарелки ставим.

— Нет, Кенни, никакой это не шкаф, — спорит она. — Это обеденный стол, сейчас будем расставлять тарелки. Дай сюда.

Глупая девчонка. Не знает, что делает. Почему она его не похвалит? Она так резка с ним. Еще минута, и он будет сыт ей по горло. Я отчаянно хочу предупредить ее: осторожно, осторожно, ты его потеряешь.

И листья засохнут, и корни сгниют,

Останешься плакать, когда все уйдут[16].

Поостерегись, девочка. Потом пожалеешь.

Как она красиво накрыла на стол. Он пинает бревно ногой, и вся эта сервировка летит в тартарары. Блюдо падает, и жаркое из мха оказывается на земле.

— Ты все поломал! — кричит она. — Дурак! Противный дурак!

За это, юная леди, я бы вымыла вам рот с мылом, будь вы моей внучкой.

— Так тебе и надо, — мрачно говорит Кенни. — Только и умеешь, что в дом свой играть. Это скучно.

Я больше не могу оставаться в стороне и поддаюсь ужасному искушению помирить их.

— Привет, — тихо, чтобы не напугать их, говорю я. — У меня есть настоящая еда. Хотите, дам вам ее для вашего дома?

Они прыгают навстречу друг другу и стоят рядом, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Я доброжелательно улыбаюсь и указываю на мой пакет из магазина. Они стесняются. Может, не стоило мне говорить про еду. Наверняка мама учила их не брать еду из рук незнакомцев.

Мальчик берет ее за руку.

— Пошли, — угрюмо говорит он. — Нам пора домой.

Он решительно уходит, а она крепко держится за его руку и молча семенит рядом. Они доходят до кустов, а там переходят на бег и мчатся прочь, как будто спасаясь от погони. Я изумленно смотрю им вслед, думая, что, пожалуй, недооценила эту девочку. А может, и мальчика.

Тут до меня наконец доходит, как я их, должно быть, напугала. Вот идиотка — зачем я повела себя, как полоумная? Они же увидели толстую старуху в помятом платье и черной шляпе с голубыми качающимися цветочками — более странного наряда для этих мест и не придумаешь, — с заискивающей ухмылкой и засаленным бумажным пакетом. Теперь они, как Ганзель и Гретель, стремглав бегут по лесу, чтобы их не зажарили в печи. Зачем я заговорила? Вечно мне неймется. Их поспешное бегство печалит меня. Если б они подождали еще секунду, я бы объяснила, что не причиню им зла. Правда, они бы мне не поверили. Пусть уж бегут. И все же мне так хотелось бы понаблюдать за ними подольше, видеть, как проворно и ловко они двигаются, как они веселятся, как солнце играет на их ручках и ножках и в его лучах блестят тоненькие волоски на коже. На самом деле я слишком далеко сидела, чтобы все это видеть и чувствовать впитавшийся в них запах пыльного лета, запах порожденного солнцем пота и сладкий запах травы, исходящий от детей в теплую погоду. Все это — воспоминания из прошлого.

Я сегодня ничего не ела. Совсем забыла про еду. Я роюсь в своем пакете и достаю печенья и два треугольничка швейцарского сыра. Ногтями очистив сыр от фольги, я складываю ее в пакет, ибо не выношу тех, кто мусорит на пляже. Печенья жесткие и слишком соленые, а сыр на вкус как хозяйственное мыло. Давно я не ела этих сырков. Раньше они, помнится, были совсем другие. С ума сойти, какие они вкусные были раньше. Из чего же их теперь делают, за что такие деньги берут? Я проглатываю сыр, потому что это питание, но удовольствия нет. Во рту снова появляется горький привкус желчи.

Мои кишки сегодня совсем не работали. Потому и тошнит, наверное. Почувствовав в животе позыв, я беру пакет и двигаюсь в обратный путь, мимо молчаливых построек к лесу, покрывающему весь склон холма. Высоко я не стану забираться. Просто зайду туда, где меня не будет видно. Идти мне трудно. Я поскальзываюсь на плотном ковре из коричневых сосновых иголок. Сокрушая все на своем пути, пробираюсь сквозь заросли папоротника, в которых, словно обглоданные кости, разбросаны гнилые ветки. Кедры бьют меня по лицу иголками, кусты ежевики обдирают ноги. Я боюсь, что наступлю в глубокую яму, заполненную гнилой древесиной и листьями, и потеряю равновесие.

А потом я действительно падаю. Ноги скользят на островке влажного мха, и вот я уже на земле. Обдираю локти о грубую кору, ноги исцарапаны, в смятые чулки сочится кровь. Боль в грудной клетке бьет барабанную дробь под сбивчивый аккомпанемент сердца.

Я обездвижена. Я не могу встать. Так и буду лежать, словно перевернувшаяся на спину божья коровка, яростно машущая лапками в надежде на помощь, которая не придет. Спасения ждать неоткуда, ибо вокруг ни души. Я слышу свое судорожное, шумное дыхание и понимаю, что плачу, — скорее от досады, чем от боли. Все тело болит, но хуже всего то, что я совершенно беспомощна.

Меня охватывает ярость. Я ругаюсь, как Брэм, призывая на помощь все проклятия, которые только могу вспомнить, и выкрикивая их в лесной тишине. Наверное, злость придает мне сил, ибо я хватаюсь за какой-то сук, не обращая внимания, покрыт ли он колючками или иголками, и рывком поднимаюсь на ноги. Ну вот. Я знала, что смогу встать сама. Я это сделала. Гордая, как Наполеон или Люцифер, я стою и окидываю взором только что завоеванную мною землю.

Мои кишки скручивает, и я вспоминаю, зачем сюда пришла. Я присаживаюсь на корточки и тужусь. Без толку. Как глупо с моей стороны — уехать без слабительного. Теперь я как банковское хранилище, к которому нет ключа. Может, позже. Не буду расстраиваться. Просто забуду об этом — много чести моим кишкам. Я не позволю такой недостойной проблеме брать надо мной верх. Но когда тебя распирает изнутри от неприятных ощущений, когда ты дрожишь и потеешь от бесплодных потуг, трудно думать о чем-то другом. Вот в чем унизительность такого положения. Хорошо, хоть никто меня не видит.

Я подбираю свои вещи и сажусь на упавшее дерево. Отдохну немного. Торопиться некуда. Мне нравится это зеленое место с голубым потолком, где солнце греет, а тень освежает, где никто не суетится вокруг меня. Может, мне суждено здесь не прятаться, а искать? Если я буду спокойно сидеть, приказывая сердцу остановиться, послушается ли оно меня?

Но я не могу просидеть спокойно и двух минут. Никогда не могла. Место подходящее, а вот время — нет, и, словно вглядываясь в бесконечную глубину зеркала, я понимаю, что не стала бы приближать срок даже на ничтожно малую долю секунды.

Теперь я вижу, что в лесу совсем не так тихо, как мне казалось: он густо населен всевозможными тварями, спешащими по своим многочисленным и загадочным делам. По дереву, на котором я сижу, один за другим проползают муравьи. Они торжественно маршируют все вместе — видимо, им предстоит какая-нибудь мелкомасштабная битва или пир с мертвечиной. По моей тропинке двигается гигантский слизень — не ползет, а течет, бесконечно медленно, словно стоячая вода в пересохшем русле. Мое бревно покрыто мхом; я трогаю его, и огромный клок оказывается в моей руке. Мох длинный и волнистый, как волосы, — этакий зеленый парик для филина, что вершит суд над вороватыми сойками и жуками-могильщиками. Рядом со мной обнаруживается древесный гриб, снизу мягкий, как бархат, а когда я трогаю его, на нем остаются отпечатки моих пальцев. Неподалеку растет цветок, получивший кличку «индейская кисть», — как раз для секретаря суда. Остается только позвать воробьев в присяжные, но те меня точно осудят, я и глазом моргнуть не успею.

Игра меня утомляет. Я как те дети, что играли в дом. Заняться все равно больше нечем. Мне вспоминаются другие дети, тоже игравшие в дом, но при несколько других обстоятельствах.

После смерти Брэма я послала мистеру Оутли телеграмму, в которой сообщала, что у меня умер брат. Правду я сказать не могла — предполагалось, что муж мой умер давным-давно. Мистер Оутли разрешил мне остаться еще на несколько недель, хотя и посетовал, что новая экономка ему не нравится и он с нетерпением ждет моего возвращения. Я бы уехала сразу, но мне пока не хотелось оставлять Джона одного.

Дни тянулись медленно, а вечера так и вовсе бесконечно. Джон редко бывал дома. Я волновалась, ругалась, а он говорил, что здесь нечего делать. Чтобы не сойти с ума от одиночества, я придумывала себе дела. Отмыла весь дом, который, видит Бог, давно просил уборки. На чердак никто не наведывался годами. Среди старых газет и поломанных кресел-качалок я нашла шкатулку из полированного орехового дерева с перламутровой отделкой. На ней было нацарапано: «Клара Шипли». Внутри лежала закладка для Библии — широкая голубая ленточка, на которую был наклеен квадратик ткани с вышитой надписью: «Без труда нет плода».

Получалось, Клара рукодельничала в молодости; я не могла представить, что ее пальцы-сардельки могут обращаться с тоненькой иголкой, хотя в то, что этот дурацкий девиз придавал ей сил и составлял смысл жизни, я охотно верю. В шкатулке обнаружилась еще одна вещица: золотое колечко со стеклышком в обрамлении мелких жемчужин, а под этим стеклышком — крохотный венок, какие обычно плели из волос мертвых. Волоски, когда-то светлые, потемнели до тускло-русого. Мне стало интересно, чьи они. Потом я вспомнила, что Брэм упоминал о первенце, который умер. Разглядывая кольцо, я пыталась представить, с какими чувствами Клара кропотливо плела венок и прятала его здесь.

Я взяла шкатулку и спустилась вниз. В другое время я бы, может, и не спешила отдать ее Джесс, но мне было тошно одной, и я не хотела больше сидеть дома ни секунды. Джон уехал на машине-телеге, а водить грузовик я не умела, но в сарае стояла еще старая повозка. К тому времени в хозяйстве конечно же не осталось ни одной из приличных лошадей Брэма: они либо умерли, либо их продали, чтобы купить грузовик и трактор. Кроме лошади, которую увел Джон, была еще старая хромая кобыла: некогда сломанная передняя нога была короче другой. Я запрягла ее, превозмогая страх, что всегда одолевал меня при виде лошадей, хотя хромоногая кобыла не смогла бы меня лягнуть, даже если б захотела.

Джесс жила в трех милях от нас, и, подъезжая к ее дому, я была мокрая от пота и грязная от пыли. То, что я увидела у нее во дворе, меня озадачило. Там стояла машина-телега Джона. Я привязала лошадь и направилась ко входу, держа перед собой деревянную шкатулку, как волхв, пришедший с дарами. Я чувствовала себя дурой и жалела, что приехала. Что делает здесь Джон? Под окном я остановилась и услышала их голоса. Меня они не видели. Джон и Джесс были на кухне одни.

— А вот и Кельвин вернулся, — донеслись до меня ее слова.

Очевидно, она подумала, что это муж приехал и пошел в сарай. Мне следовало сразу войти, но я не могла упустить такую возможность.

— Ага, — равнодушно бросил Джон. Затем, словно продолжая прерванную беседу, он заговорил: — Так вот, понимаешь, все это случилось не внезапно, Джесс. Похоже, он заболел больше года назад.

— Я старалась его навешать почаще, — сказала Джесс. — Но где время-то взять? Кельвин сдает. Приходится нам с Верном лямку тянуть, такие вот дела.

Казалось, каждый из них говорит сам с собой, и эти параллельные линии никогда не пересекутся.

— Я же привозил тогда доктора, — продолжал Джон. — А что толку? Сказал, что печень, что ничем уже не поможешь.

— Ну и как мне было ездить чаще? Кельвин всю плешь бы проел, — твердила свое Джесс. — Так и я сказала Глэдис: езжай сама, твой-то не такой, ему еду по часам подавать не надо. Я вон на пять минут задержусь, и то уже рвет и мечет. А уж сейчас с этим его артритом и вовсе жизни нет. Сидит и сидит на кухне, с ума меня сводит.

— Я же заставлял его есть, — рассказывал Джон, — но он ни в какую. В чем она меня упрекает? Все, что нужно, у него было, а больше к тому времени помочь было нечем.

— А Глэдис мне: мол, легко тебе говорить, — не унималась Джесс, — а у меня, мол, Крис со Стэном уехали, работы вдвое больше стало. Я говорю: Глэдис, он твой отец, между прочим, от этого никуда не денешься.

Джон стукнул по столу кулаком.

— Да какая разница? — внезапно вскричал он. — Не знаю я, как так вышло, и ничего тут не попишешь.

Момент тишины, затем неуверенный голос Джесс:

— Что с тобой, Джонни?

Джонни. Как будто он ее сын. Я вся напряглась и до боли прижала к груди деревянную шкатулку.

— Ничего, — ответил Джон. — Нормально. Все в порядке.

— Не пей ты эту отраву, — сказала Джесс. — Это тебе не фабричная выпивка. От этой гадости крыша съезжает, да и желудок испортишь, точно тебе говорю.

Ее наставления моему сыну привели меня в ярость. Но Джон пропустил ее слова мимо ушей.

— Расскажи, Джесс, — попросил он, — какой он был раньше? Что он был за человек, когда ты была еще маленькая?

— Ну, нрав у него был крутой, — задумчиво произнесла она, — но нас с Глэдис он в детстве не обижал. Высоченный был, великан прямо, и бороду свою черную ни в какую сбривать не хотел, даже когда уж редко кто с бородой ходил. По лошадям с ума сходил — сам, поди, помнишь. И шутил все время, охотник был до шуток. Всех нас смешил на счет раз. Боже мой, я ведь тогда совсем малюткой была. Столько лет прошло.

— О Господи… — В голосе Джона звучал надрыв.

Больше стоять там я не могла. Я отошла от окна и постучала в сетчатую дверь. Джон сидел за столом, положив голову на вытянутые руки. Заслышав стук, он встрепенулся. Я тяжело шагнула в кухню. Джесс стояла у плиты. С каждым годом она все больше походила на Клару. Приземистая, расплывшаяся женщина. Хлопковое платье в размытых пятнах пастельных тонов — когда-то это были цветы. Влажные руки — такие же, как у ее матери. Я чуть не швырнула ей шкатулку.

— Вот, это тебе. От матери твоей осталось. Нашла на чердаке.

— Что ж, спасибо.

Она меня не жаловала — обсуждая место захоронения Брэма, мы обменялись парой совсем не ласковых слов. Я не хотела создавать впечатление, что пришла мириться, ибо это было не так.

— Я подумала, что это должно остаться у тебя или у Глэдис, — холодно сказала я. — Вот и принесла. Она твоя по праву.

— Премного благодарна, — сквозь зубы процедила Джесс.

Джон посмотрел на нее.

— Видишь? Я же говорил, как вычислит, сразу за мной придет.

— Это неправда! — вскричала я. — Я не…

— Ни слова больше, — остановил меня он. — Уже иду.

Он проследовал за мной к выходу, и от его клоунства сердце мое разрывалось. Джесс, стоя со шкатулкой в руках, сказала себе под нос, но достаточно громко:

— Это ж надо, а?

Как только мы вошли в дом, я накинулась на Джона со злостью, но получилось почему-то жалобно:

— Зачем ты так сказал при ней? Ты же знаешь, что я бы никогда не пришла за тобой, Джон. Зачем ты так?

— Прости, — сказал он. — Не знаю зачем. Прости меня. О том, что он встречается с Арлин, я узнала лишь в день, когда она привезла его домой. Услышала, как во двор въезжает машина, и увидела голубой «нэш» Телфорда. За рулем была Арлин, а Джон сидел на переднем пассажирском сиденье, запрокинув голову.

Когда она выгрузила его из машины, оказалось, что он едва держится на ногах. Арлин затащила его в дом. Растрепанные черные волосы спадали ему на лоб, он неимоверным усилием воли изобразил для меня дурацкую ухмылку, которая, впрочем, тут же исчезла. Говорить он мог лишь одно, снова и снова:

— Тошнит. Мать, меня тошнит.

Я не ругалась. Что было толку? Да я и не могла сердиться, обуреваемая нежностью.

— Пойдем, — мягко сказала я. — Сейчас полегчает.

Я приобняла его и повела в кухню, где он упал на диван.

— Чтоб полегчало, надо бы от всего этого добра избавиться, — сказала Арлин.

В некотором смысле эта блондинка с распушенными волосами была весьма практична.

— Рвота всегда давалась ему трудно, — заметила я, не зная, что еще сказать, — даже в детстве.

— Что ж… — Она замешкалась в дверях. — Пойду, наверное.

Я собрала волю в кулак. Меня подмывало спросить, кто еще его видел, но я не решалась.

— Спасибо, Арлин, — выговорила я.

— Не за что. — Она окинула меня враждебным взглядом и вышла.

Когда я спустилась в кухню утром, он сидел на диване, приглаживая волосы руками.

— Где ты был вчера? — строго спросила я.

Он поднял глаза:

— Вчера? На танцах в «Легионе». А как я добрался до дома?

— Арлин привезла.

К моему удивлению, он негромко рассмеялся.

— Серьезно?

— Абсолютно. И мне, к твоему сведению, было ужасно стыдно, что она видит тебя в таком состоянии.

— Она меня привезла… — задумчиво проговорил он. — Хм, ну и как тебе это нравится?

— Ты это к чему? — я начинала злиться.

Лицо его выражало удивление.

— Мне всегда казалось, что она со мной гуляет только потому, что ей это не положено, — пояснил он. — Но то, что она осталась со мной вчера, — вот это уже забавно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я подрался с одним парнем, — пояснил Джон, даже не пытаясь что-либо скрывать. — Выпил лишка, а он ударил меня в живот, ну я и полез на рожон. — Он ухмыльнулся, скривив рот, — такой оскал, только на другом лице, был знаком мне до боли. — В общем, я улетел, как хоккейная шайба, — сказал он. Затем отвел взгляд своих серых глаз. — Да, забыл сказать. Родители Арлин там тоже были.

Подумать только — надо же было там оказаться именно Лотти и Телфорду. От гнева я лишилась дара речи. Потом меня понесло:

— Если ты хотел, чтобы в этом городе я никому в глаза смотреть не могла, ты своего добился!

Джон не обращал на меня внимания — казалось, он меня даже не слышит.

— И все же она привезла меня домой, — медленно произнес он. — Как тебе это нравится?

Я смотрела на него и думала о том, что мы, похоже, поменялись мнениями. Я была уверена в том же, в чем он разубедился. Это я теперь считала, что Арлин получила удовольствие, притащив его домой, как потрепанное знамя.

Наконец пришло время возвращаться на побережье. Я снова попыталась уговорить Джона поехать со мной, но он наотрез отказался. Мне было досадно уехать и потерять возможность узнавать что-либо о здешних событиях.

В Манаваку я вернулась следующим летом. Мистер Оутли поехал к сестре в Калифорнию и отпустил меня на два месяца, выплатив мне зарплату, что, конечно, было очень мило с его стороны.

Зайдя в кухню дома Шипли, я заметила, что кто-то ее вычистил, причем недавно — там еще пахло моющим средством. Даже старая клеенка на массивном квадратном столе сияла чистотой.

— Что ж, ты неплохо здесь прибрался, — отметил я.

— Не я, — сказал Джон. — Арлин тут бывает, ее работа.

— Мне казалось, она преподает в городе.

— Уже нет. Сократили. Теперь не может никуда устроиться. Работы нет. Она живет у родителей.

— Думаю, они этому только рады.

— Конечно, рады. Это правда. Чего не скажешь о ней.

— А почему нет? Телфорд богат.

— Был. Сейчас они просто сводят концы с концами. И вообще — не в деньгах дело.

В тот день Арлин зашла к нам. Она исхудала, и ее это отнюдь не красило. Вид у нее был озабоченный, даже встревоженный. Волосы слегка потемнели: теперь ее уже нельзя было назвать натуральной блондинкой, скорее она стала темно-русой, хотя, когда я обратила на это внимание Джона, он сказал, что не заметил разницы. На Арлин были широкая синяя юбка в сборку и блузка — очень простые и совсем не новые. Когда мы стали накрывать на ужин, выяснилось, что на крючке за дверью висит ее собственный фартук, и еще она знала, в каком шкафчике что лежит.

Джон пошел в сарай. Я молчала. Ждала, что она скажет.

— Он мне всегда нравился, — наконец выпалила Арлин, — даже в детстве, но тогда он со мной даже не разговаривал. Я и не виню его.

— Это почему же?

— Ну, вы же помните, как меня мама наряжала, — бантики, оборочки. Представляю, как это выглядело со стороны. Та еще кукла.

Видит Бог, я не жаловала Лотти, но даже мне стало обидно, что ее собственная дочь так о ней отзывается.

— Ну-ну, — сказала я. — Вини во всем мать.

— Я не это хотела сказать, — стала оправдываться она. Затем, переводя тему: — В общем, теперь все изменилось.

— Что именно изменилось?

— Мы с Джоном, — ответила она. — Теперь у нас обоих нет ни гроша. Он ведь сказал вам, что я не работаю?

— О да, это просто замечательно, правда? Не думаю, что этому стоит радоваться.

— В каком-то смысле стоит. Лично мне.

— Это тебе так кажется, потому что ты не знаешь настоящей нужды, — сказала я. — Ты уверена, что скоро все образуется. Может, так оно и есть, но я бы не стала давать голову на отсечение.

— Мы справимся, — сказала она. — Вот увидите.

— Ты что, серьезно? Уж не собралась ли ты за него замуж?

— А почему нет? — спросила она.

— У вас и гроша нет за душой, — ответила я. — Да и не пара он тебе. Мне больно это говорить, но он выпивает, и уже не первый год.

— Может, он бросит, — упрямо возразила она. — Кто знает. В последнее время он почти не пьет.

— Если ты вообразила, будто можешь изменить то, чего не смогли изменить другие, — сказала я, — то ты глубоко ошибаешься, милая моя. Скажу тебе по секрету: никого в этом мире ты не переделаешь.

— А я и не собираюсь, — ответила она. — Я просто буду рядом. Если б я могла сделать больше, я бы это сделала, но это не в моих силах, так что не станем мы друг друга переделывать.

Я не понимала, к чему она клонит, но ее спокойный и почти отрешенный вид действовал мне на нервы.

— Уж кто-кто, а я знаю, о чем говорю, видит Бог, но ты же все равно не послушаешь.

— Он не такой, как его отец, — выпалила Арлин. — Что бы он ни говорил на этот счет — он не такой.

— А много ли ты знаешь о его отце? — Странное дело, мне стало обидно за Брэма. Словно маятник, я склонялась то в одну, то в другую сторону. В голове была только одна мысль: нет у нее права вешать ярлык на человека, которого она совершенно не знала. Раздражение, однако, быстро прошло. Что толку расстраиваться из-за этого создания?

— Я всегда полагала, что Джон пошел в Карри. По крайней мере, я была в этом убеждена до тех пор, пока он не вернулся сюда. Здесь он совсем опустился.

— Как вы можете так о нем говорить? — воскликнула она.

— Как могу? А ты роди сына, возложи на него кучу надежд, поработай ради него как проклятая, и посмотрим, что ты скажешь, когда он не оправдает твоих ожиданий.

— Мне кажется, вы совсем его не знаете, — сказала Арлин.

Она думала, что сама все знает. Наверное, заглянула в его серые глаза и приняла их взгляд за чистую монету. Это она его знала, а не я, которая выносила его и воспитала, изучив за четверть века всю его подноготную. Такая дерзость приводила меня в бешенство. Мне захотелось дать ей пощечину, да такую, чтоб искры из глаз посыпались. Но следовало соблюдать приличия, так что я изобразила фальшиво-приветливую улыбку и вручила ей дуршлаг с зеленой фасолью.

— Будь так любезна, обрежь хвостики, пока я чищу картошку.

Она взяла дуршлаг и нож:

— Миссис Шипли…

— Давай не будем сейчас об этом, Арлин. Может, позже. Мое мнение однозначно: вы оба молоды и ничего не зарабатываете.

На самом деле не так уж они были и молоды. Джону было почти тридцать, а Арлин, наверное, лет двадцать восемь. Но в моих глазах они были еще дети — может, из-за своей нищеты. После ужина мы уже не возвращались к этому вопросу. Джон повез Арлин в город, и я решила его дождаться. Я отказывалась заходить в гостиную вечером — слишком мрачное впечатление производил на меня пустой сервант и ковер на полу, пахнувший нафталиновыми шариками, которые я разбросала здесь прошлым летом. Мне все казалось, что Брэм еще там — сопит, бурчит и смотрит на меня влажными глазами, принимая меня за свою первую жену. Я коротала время на кухне, сидя на стареньком диванчике из Торонто с ситцевым покрывалом, оборки которого давно превратились в неряшливые махры. Фитиль давно не подрезали, и лампа коптила. За годы проживания в электрифицированном доме мистера Оутли я совсем отвыкла от керосиновых ламп, и, убавляя огонь, я вспомнила, как в детстве всерьез думала, что эти лампы называются «крысиновыми». Как будто и не со мной все это происходило. Я смотрела из окна на висевшую на одной петле калитку и темные очертания жалких тополей за ней и думала о том, как же так вышло: скажи мне кто-нибудь лет сорок назад, что мой сын будет гулять с дочерью «безродной» Лотти Дризер, я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Наконец Джон вернулся. Он стоял в проходе, и свет от лампы падал на его шею и загорелые ключицы, выпирающие, словно обтянутое кожей коромысло. Ворот его синей рубашки был расстегнут — рубашка была рабочая, но при этом свежая.

— Она и обстирывает тебя, как я погляжу, — заметила я.

— И что с того? — спросил он.

— Да ничего. Просто из всех девушек я могла бы представить тебя в серьезных отношениях с кем угодно, но только не с ней.

— В детстве она мне никогда не нравилась, — сказал Джон. — Для меня она была только дочерью Телфорда Симмонса — наверное, поэтому…

— Да кто он такой, этот Телфорд Симмонс? — бросилась объяснять я. — Билли Симмонс первым открыл здесь похоронное бюро, и дела он вел плохо, если верить моему отцу. Когда Телфорд был мальчишкой, мать его утюжила чужие скатерти и салфетки, чтобы подзаработать. Ничего особенного эти Симмонсы собой не представляли.

— Возможно, ты удивишься, — сказал Джон, — но я встречаюсь с ней, а не с ее дедом, равно как и она со мной, а не с моим прародителем.

— Джон… ты и вправду решил на ней жениться?

— Если и так, то это мое дело. Нечего тут обсуждать.

— Как это нечего? — не унималась я. — Думаешь, я не пойму, да? А как мне тебя понять, если ты ничего не рассказываешь? Мне, видишь ли, не все равно, что ты чувствуешь и что с тобой будет. Ох, когда-нибудь ты поймешь. Молодым всегда кажется, что никто ничего не понимает, кроме них. Что ты знаешь о жизни? Что она знает о жизни и что дает ей право так отзываться о твоем отце?

Ход мысли я потеряла. Я уже не знала, что хотела сказать и что собиралась спросить. Мы смотрели друг на друга из разных углов комнаты и не знали, что говорить.

— Ты, наверное, устала с дороги, — наконец сказал Джон. — Я отнес твой чемодан в комнату Марва, но, если хочешь ночевать в передней спальне, ты только скажи.

Передняя спальня принадлежала Брэму — и мне, когда я тут жила. Это была единственная комната в доме, у окна которой росло дерево. Наверняка тот клен по-прежнему служил местом утренних воробьиных встреч.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Мне и у Марва хорошо.

— Пойдешь наверх, возьми с собой лампу, — сказал Джон. — Мне она не нужна.

— А ты разве не идешь спать?

— Позже, — ответил он.

Я ушла, а он остался сидеть в темноте, сцепив руки за головой и раскачиваясь на стуле. Он никогда не боялся темноты, даже ребенком. Говорил, что в ней хорошо думается. Я совсем другая. Моя темнота — это призраки, паразиты мозга с мохнатыми щупальцами, голоса троллей и бледные языки пламени, словно горящие во тьме глаза. Но об этом я никогда не рассказывала ни ему, ни кому-либо еще.

Полуденный зной был невыносим. После обеда я обычно шла наверх, закрывала все ставни и ложилась отдыхать. Однажды я приехала из города, потная и обессиленная, и, вопреки обыкновению, прилегла в гостиной на массивном диване, укрытом вязаным шерстяным пледом, который я когда-то так любила за многообразие оттенков голубого: бирюза, небесная синь, озерная вода, незабудка. Теперь же шерсть выцвела от стирки в жесткой и, вероятно, слишком горячей воде — я не сомневалась, что это дело рук Арлин. Судя по всему, я отключилась, ибо, когда проснулась, солнце уже садилось, и я услышала чьи-то голоса.

— Мама…

Все еще находясь во власти сна, я пыталась сообразить, надо ли мне отвечать, и что-то — то ли неохота, то ли любопытство — заставило меня промолчать. Он поднялся из кухни наверх и почти тут же вернулся. Ему и в голову не пришло заглянуть в гостиную, которой никогда особо не пользовались, а после смерти Брэма туда и вовсе перестали заходить.

— Еще не вернулась, — сказал Джон. — Утром я отвез ее в город. Обратно ее Хэнк Перл должен подбросить. Сказала, если не вернется к ужину, значит, задерживается у Перлов. Теперь, думаю, не раньше восьми ее ждать, а то и позже.

— Как здорово, что мы снова здесь одни, — сказала Арлин, — хоть и ненадолго.

— У нее всего два месяца. Потом дом снова наш.

— Когда же я перееду сюда навсегда? — спросила она.

— Скоро, — уклончиво ответил он. — Скоро, Арлин. Разве плохо нам было до ее приезда?

— Хорошо, — медленно произнесла она. — Но если и дальше все будет по-старому, однажды ночью я просто забуду пойти домой.

— А тебе не все равно, что на это скажут?

— Должно бы быть все равно, — сказала она. — Но когда это выслушиваешь постоянно… Знаешь, что теперь мама говорит?

— Что?

— Она до смерти боится, что я повторю ошибку ее матери, — ответила Арлин.

Джон рассмеялся:

— Тогда люди об этом ничего не знали. Мы будем умнее.

— Ну да, — сказала Арлин. — Но…

— Но что?

— Мне так хочется, — сказала она, просто и честно, без колебаний и намека на хитрость. — Ребенка от тебя. С этим я ничего не могу поделать.

— Понимаю.

— Но ты этого не хочешь.

— Почему же, хочу, конечно, — сказал он. — Только вот…

— Только вот что, Джон?

— Нищие мы, — сказал он. — Забыла?

— Я помню, — ответила она.

— Но тебя это не останавливает?

— Нельзя же ждать вечно, — сказала Арлин. — Как-нибудь бы справились.

— Как-нибудь, ага. Арлин, ты не знаешь, каково это.

— Если бы не любовь, — сказала она, — так и думать бы о таком не стала. Но я же тебя так люблю.

— Знаю, — сказал он. — Старинная женская песенка. Все-то у них по любви. Может, оно и правда так, но, Боже мой, сколько ж можно слушать одно и то же.

— Давай не будем сейчас об этом, — сказала она, почуяв неладное.

— Я не прячу голову в песок, — запротестовал Джон. — Послушай, Арлин: как только она уедет, мы поженимся. Но с ребенком давай подождем. Не торопи меня, ладно? Прости, детка, но…

— Я понимаю, — сказала Арлин. — Подождем. Все будет хорошо.

Она добилась своего. Теперь конечно же надо срочно переводить тему.

— Давай представим, что это наш дом, — сказала она, — и никто не может в него войти, кроме нас. Времени у нас полно. Мы никого не ждем. Если захотим, мы можем развлекаться хоть всю ночь.

Он засмеялся и запер заднюю дверь. Шуршание отброшенной одежды, жалобы диванных пружин.

— Вот ты быстрая-то стала, — сказал он. — Ты… о Боже, ты уже все?

Я не могла шевелиться. Я боялась дышать и лежала в своем вязаном коконе, словно старая серая гусеница, думая лишь об одном: что будет, если они обнаружат меня здесь? Обездвиженная чувством неловкости, я терпела все неудобства и молча слушала, как они занимаются любовью.

Ни гроша за душой, ни цента в банке, жилище — серая халупа, за ее стенами — ветер, несущий лишь грязь и несчастья, — и все же эти двое закрылись для всего этого и открылись лишь друг другу. Столь бурный всплеск настоящей жизни, не ищущей оправданий, в этом презренном и непонятном мире казался чем-то невероятным. Его последний вскрик был сродни вою ветра. Для нее все закончилось иначе — из груди вырвались слова:

— Любовь моя… любовь моя…

От потрясения мое сознание странным образом затуманилось, но это быстро прошло. Я взяла себя в руки. Перво-наперво я подумала о том, что Лотти сойдет с ума, когда узнает. Мое же отношение было однозначным — после смерти Брэма дом стал моим. У этой парочки напрочь отсутствовал стыд, зато наглости хоть отбавляй — подумать только, заниматься этим средь бела дня, прямо здесь, на моем диване из Торонто. Мысль эта приводила меня в бешенство. Лежа на голубом узорчатом покрывале, словно краб на дне отделанного плиткой бассейна, я лопалась от тихой злости. Шевелиться нельзя. Тело затекло и онемело, от шерстяной ткани все чесалось.

Они поднялись как ни в чем не бывало и стали готовить ужин. Она накрыла на стол, а он, посвистывая, стал греметь сковородками и зажег плиту. Когда все было готово, они сели есть в своем игрушечном домике. Мой живот урчал от голода, но они этого не слышали. Они были во власти своей игры. Наконец они покинули дом. К этому моменту есть я больше не хотела. Перелегла в кровать и стала обдумывать план.

В другое время мне никогда бы не пришло в голову звать Лотти в союзницы, но сейчас другого выбора не оставалось — ни у меня, ни у нее. Мы сидели у нее в гостиной и пили чай. В ее доме ничего не поменялось. Как и раньше, он пестрел декоративным мусором. У нее всегда была привычка ставить хорошие вещи рядом с дешевыми безделушками. Неплохую акварель с изображением венецианского Моста вздохов охраняли с боков две ядовито-зеленые гипсовые рыбины, надутые и с выпученными глазами. Дорогая фарфоровая фигурка девушки-цветочницы делила полку с розовым керамическим пуделем, какие обычно продают в лавочках «Все по пять центов» маленьким девочкам с карманами, набитыми мелочью из копилки. Повсюду, куда ни глянь, лежали вязаные салфетки, как будто в комнату ворвалась вьюга и осыпала ее жесткими матерчатыми снежинками.

Фигурой Лотти напоминала гриб-дождевик. Казалось, если по ней постучать, она или лопнет, или подпрыгнет, как мячик. Дризеры всегда были склонны к ожирению. Мать ее я помнила плохо, ибо она удачно умерла молодой и незамужней, а вот тетка-портниха, взрастившая Лотти, ходила вразвалочку, словно гусь, откормленный к Рождеству.

Лотти была в темно-синем шелковом наряде, явно сшитом на заказ, — вероятно, с расчетом, что темный цвет сделает ее стройнее. Наивная. Конечно же она не смогла устоять перед соблазном украсить шею увесистыми бусами из искусственного жемчуга. Я и сама была далеко не стройной, это правда, но моя полнота была другого свойства — у меня никогда не было этого дряблого жира, дрожащего и трясущегося самостоятельно, вне зависимости от движений его обладателя. В тот день на мне был темно-розовый шелковый костюм, который я купила весной на распродаже, и шляпа в тон. Мой элегантный наряд произвел на Лотти весьма сильное впечатление.

Мы перешли к делу.

— Джон, конечно, очаровательный мальчик, — сказала Лотти, отводя взгляд своих птичьих глаз. — Дело не в этом. Одно время он много бедокурил, чего греха таить. Думаю, ты знаешь. Но Арлин говорит, что он образумился, и я надеюсь, что так оно и есть, я даже уверена в этом. Конечно, мы все высоко оценили его решение вернуться и ухаживать за отцом. А доктор бы вряд ли помог. Джон никогда ни слова не говорил о Брэме, когда заходил к нам. Я всегда восхищалась его преданностью. Наверняка ему трудно пришлось с отцом в последний год — из-за болезни и вообще.

— Арлин милая девушка, — сказала я. — Правда, она единственный ребенок в семье и росла, в отличие от других, в полном достатке. Понятное дело, что деньги она считать не умеет, но я уверена, что у нее не такие немыслимые запросы, как у современных девиц, которые понятия не имеют о реальной жизни. Как это странно, правда, Лотти? Могли ли мы подумать, когда были маленькими, что такое может с нами случиться?

Этим я, несомненно, задела Лотти за живое, но, побив противницу ее же оружием, я лишь отомстила ей за то, как она говорила о моем сыне и муже. Она обмахнулась журналом, как веером, и протянула усыпанную сапфирами кисть за моей чашкой.

— Подлить тебе чаю, Агарь?

— Да, спасибо. Арлин у тебя красавица. Чудесные волосы.

Лотти расслабилась:

— Что есть, то есть. Ей повезло родиться натуральной блондинкой с медовым оттенком. И кудри у нее свои. Пока она была маленькой, мне приходилось каждый вечер проводить расческой по ее волосам сотни раз.

Она так и сияла гордостью — этакая пава, родительница королевы, мамаша красавицы Рапунцель. Она вдруг улыбнулась мне так душевно, что я почти передумала делать следующее замечание. Но шанс был слишком хорош, и грех было его упускать — второго могло и не быть.

— Она непохожа ни на тебя, ни на Телфорда, — сказала я. — В кого она пошла?

— В мать Телфорда, — произнесла Лотти голосом, холодным, как свет полярной звезды.

Довольная, я вежливо допила чай.

— Я совершенно ничего не имею против того, чтобы они поженились в будущем, — наконец сказала я. — Только думаю, им не нужно этого делать сейчас. Ведь у них нет ни гроша.

— Мы с Телфордом тоже так считаем. Им бы подождать, пока все уладится и средства появятся, заодно и проверят, серьезны ли их чувства.

Я кивнула:

— Они совершат роковую ошибку, если поженятся впопыхах, а потом поймут, что это было всего лишь наваждение. Знаю по себе.

Теперь я могла позволить себе такую подачку.

— Да уж, — сочувственно сказала Лотти.

— И все же главный повод для тревоги — это деньги, — добавила я.

Я говорила серьезно. Произнося эти слова, я почти забыла о Лотти. Я думала об этой парочке и представляла, как они живут на пособия, возможно, уже с детьми, и как я, повинуясь голосу долга, отправляю им все, что могу, но денег все равно не хватает. Я представляла их с целым выводком детей — таких же, как отпрыски Джесс, вечно сопливых, в приспущенных штанах не по размеру, ношенных уже не одним поколением. Мысль была невыносимой. По сравнению с этим остальное не имело значения — мне больно было думать о том, через что я прошла, чтобы увезти Джона как раз от такой жизни. Я вспомнила этот запах, эту ломоту в костях, эту серую мыльную накипь на жестяных тазах.

Посмотрев на Лотти, я увидела в ее глазах тот же страх.

— Агарь… А вдруг у них родятся дети? У нас с Телфордом… ты не поверишь, но у нас почти нет сбережений. Мы просто не сможем…

— И я не смогу, — сказала я. — Не знаю, Лотти. Страшно подумать, что это будет.

— Она — самое дорогое, что у меня есть, — продолжала Лотти. — Дороже ее никого нет. До ее рождения я потеряла двоих детей. Она для меня — всё. Ты не понимаешь…

И тогда я все поняла и прокляла себя за недавнюю жестокость, за то, что думала только о себе.

— И он мне дороже всех, — сказала я. — Только и живешь надеждой, что все будет хорошо, а когда все наперекосяк, то и не знаешь, как такое вынести.

Она кивнула, а потом мы посидели в тишине. Это было странное ощущение: всю жизнь мы считались друзьями, если можно так выразиться, но лишь сейчас впервые испытали друг к другу теплые чувства. Так и сидели там, среди салфеток и чашек, две толстые пожилые женщины, которым пришлось оставить выяснение отношений и объединиться в неравной борьбе с Богом и судьбой.

— У Телфорда есть кузина на Востоке — она всегда звала Арлин в гости, — сказала Лотти. — Думаю, она бы согласилась поехать, если бы ей нашли там работенку или хоть приплачивали за работу по дому — дом у Каролины огромный, а служанку она больше не держит. Напишу-ка я ей сегодня.

— Да, мысль хорошая, — согласилась я. — И пусть предложение делает сама Каролина.

— Само собой, — сказала Лотти.

Мы поболтали о том о сем, о старых временах, об общих знакомых. Затем из каких-то неведомых глубин моей памяти вдруг всплыла картинка из прошлого. Я не могла не заговорить об этом.

— А помнишь тех цыплят на помойке, Лотти, когда мы были еще маленькими? Я всегда удивлялась, как ты смогла. Последнее время я об этом подзабыла, но раньше меня всегда мучил вопрос: ты, наверное, гордилась таким поступком?

— Цыплята? — смеясь, удивилась Лотти. — Не припоминаю такого.

В следующий месяц все шло по-старому, Арлин почти все время была у нас, чем страшно меня раздражала.

— Она что, будет приходить сюда каждый Божий день? — не выдержав, спросила я у Джона.

— Если тебе это так не нравится, — гневно ответил он, — я не буду ее приводить сюда вообще. Тебя это устроит?

— Да, устроит, — сказала я. — Очень даже устроит.

Зачем я так сказала? Как только это слетело с моих губ, я об этом пожалела. Но брать слова обратно считала ниже своего достоинства.

Весь этот долгий месяц, когда над пожелтевшими утесами, словно мираж, стояло марево, а дьявольский ветер выжигал скудную траву и опустошал поля, эти двое ютились в канавах и на пыльных обочинах дорог, где даже сорняки давно выгорели и засохли. Я так и не узнала, куда они уходили, где устраивали себе временное ложе и что им довелось познать за это время.

Я вздрагиваю и прихожу в себя. В одной руке я держу клок сырого мха, а у моих ног горбится слепой слизень, пытаясь залезть на мою туфлю. Что на меня нашло? Похоже, я сижу на этом упавшем дереве целую вечность. В лесу стало холодно. Я голодна, близится ночь.

Я не смогу ночевать в том же доме. Не осилю лестницу. Да и если придут незваные гости, они наверняка полезут в дом, а не на фабрику. Пойду туда. Там безопаснее. Там слышно море и воздух свежее.

Я осторожно иду обратно. По пути захожу в дом и пью из того же ведра. Затем пересекаю поросшую сорняками дорожку, открываю дверь фабричной постройки и заглядываю внутрь.

VIII

Постройка являет собою хранилище всевозможных останков и всякой всячины, словно это не заброшенная много лет назад рыбоконсервная фабрика, а сундук старого моряка-великана. В единственном огромном помещении — высокие, массивные стропила, как в коровнике. Пол устлан досками, почерневшими от темного масла и рыбьей крови. Проржавевшие и утратившие былой вид инструменты беспорядочно разбросаны, как будто кто-то собирался за ними вернуться, а потом передумал. В углах — пеньковые канаты, напоминающие уставших змей, вялых и неспособных более сворачиваться кольцами, как положено. Деревянные ящики, некогда аккуратно составленные один на другой, а теперь разбросанные по всему полу, до сих пор подписаны благородными названиями: «Отборная нерка», «Лучший кижуч». Рыбацкие сети, развешанные по бочкам, словно занавески, или разложенные на полу влажными затхлыми складками, по всей видимости, оставил последний рыбак, принесший сюда свой улов. Некоторые из них отлично просохли, а если их потрясти, на пол летят лишь сухие крылья усопших мотыльков. Не ахти какое одеяло, но все лучше, чем ничего.

В дальнем конце длинного помещения я вижу заброшенную рыбацкую лодку на возвышении из плит: без внутренностей, без снастей, с облупленной синей краской. Это даже не лодка-призрак. Пожалуй, таким вот скелетом выглядела потрепанная морем ладья, на которой много веков назад отправлялся в последний путь мертвый викинг. Не нравится мне эта лодка. Устроюсь-ка я здесь, среди ящиков и сетей.

Вот горка морских раковин. Кто-то собирался взять их домой на пепельницы и забыл. Внутри у них — песок, прощальный подарок моря. Снаружи бледно-коричневые ракушки украшены причудливыми полосками и бороздками. Я подбираю их и верчу в руках, ощупывая грубую поверхность и гладь перламутра внутри.

Все, что мне нужно, у меня есть. Перевернутый ящик — это стол, другой послужит стулом. Я накрываю на ужин и ем. После ужина еще светло, и я вижу в раковине у моих ног штук пять майских жуков. Я трогаю их ногтем. Они мертвы. После смерти, однако, они ничуть не потускнели. Спинки у них зеленые и блестящие, с четкой металлической линией по центру, а брюшки отливают чистой медью. Раз уж я нашла драгоценности, надо их надеть. Ну а почему бы и нет — здесь некому сказать, что я сошла с ума. Я снимаю шляпу — для этой обстановки мой строгий головной убор с растущими на нем цветами все равно не подходит. Затем старательно украшаю волосы нефритом и медью. Смотрюсь в зеркальце в моем кошельке. Мне нравится. Украшения оживляют седину, преображают меня. Я сижу прямо и неподвижно, сложив руки на коленях, — королева бабочек, владычица уховерток.

Внезапно меня накрывает волна усталости, а постоянная боль в груди заставляет обратить на себя внимание. Стопы опухли от тесных туфель, а тяжелые вены горят, как длиннющие волдыри. Я выдохлась за день, хоть и ничего не делала, всего-то немного прогулялась. Не могу вспомнить, чем я занималась утром. Ходила в лес? Или это было после обеда? Это не важно, но сам факт, что я не помню, меня раздражает. Я напрягаю память, но утро остается для меня тайной. Может быть, я убиралась в том, другом доме. Не выношу грязных домов.

Мне становится дурно, кружится голова. Ну вот. Свершилось. Я упала со своего ящика и теперь сижу на полу, растопырив прямые, как палки, ноги и держась руками за свой шарообразный живот, как будто, если я его отпущу, он оторвется и уплывет ввысь.

В помещении летает чайка. Я слышу, как она хлопает и шуршит крыльями, взлетая и садясь. Она испуганно мечется, но не может выбраться из ловушки. Ненавижу птиц в доме. В своей панике они противоестественны. Если она заденет меня, я этого не вынесу. Птица в доме — смерть в доме, так мы говорили раньше. Чушь, конечно. Но эти птичьи трепыхания пугают меня, вызывают отвращение. Вот чайка резко планирует вниз, как ястреб на охоте, и, не соображая, что делаю, я кидаю в нее ящик из-под рыбы, надеясь спугнуть эту тварь. К моему ужасу, ящик попадает прямо в птицу, и она падает. С пронзительным криком, волоча за собой окровавленное крыло, она проползает совсем рядом со мной — я могла бы дотянуться до нее рукой. Получается, я сломала ей крыло? Может, мне ее убить? Если бы я услышала эту историю от кого-то или представила такое сама, находясь за много миль отсюда, я бы хоть немного, но пожалела раненую птаху, отдавая дань уважения красоте ее стремительного полета. Но сейчас я хочу одного: избавиться от нее, закрыть ее клюв, чтобы не слышать этого крика. Я бы с радостью ее убила, но не могу заставить себя приблизиться к ней.

Будь здесь Марвин, он бы нашел выход. Он человек действия. Всегда знает, как быть. Морская чайка — исключительно сильная птица. Она никогда не успокоится. Она дергается, наполовину поднимается, снова падает, бьется об пол в приступе ярости оттого, что не может выполнить поставленную перед ней природой задачу. Наконец, она вскарабкивается на гору сетей и бьется там в конвульсиях. Я в оцепенении. Ну почему я должна сидеть здесь и слушать все это?

Где же Марвин? Совсем обо мне не думает. Слоняется где-то с Дорис. В кино, наверное, — а чего ж не пойти, им же все равно, жива я или уже нет. Так вот, я не умру. Пусть не надеются, так просто им дом не достанется. Станет его продавать, я найму адвоката.

Сумерки сгущаются. Что я здесь делаю — понятия не имею, хоть убейте. Остатки света безвольно вытекают из щелей и дыр в стенах, воздух чернеет. Старая лодка и останки машин выглядят неуклюжими угловатыми скелетами. Все предстает не таким, как при свете, — деформировалось, истончилось. Пустота заполнилась тенями. Может, надо спеть?

Пребудь со мной, уж меркнет свет земной,

Густеет мрак, Господь, пребудь со мной…[17]

Мой голос то выводит трели, то опускается до траурных низких нот, а пользы от этого — все равно что от пения инструкций из руководства по вязанию.

Вдруг до меня доносится враждебный собачий лай. Звук обескураживает меня. Встреча с собаками равносильна нападению маньяка: нет смысла молить о помиловании того, кто тебя не поймет.

Их двое. Зычный, хриплый лай доносится со склона, сначала далекий приглушенный звук, затем, по мере приближения, все более и более различимый. Я слышу, как их лапы пробираются сквозь мокрый папоротник. Они увлечены погоней — но за кем? Полагаю, они неизбежно найдут меня здесь. Может, это мой запах гонит их по лесам.

Снова почти волчий голос, резкий и хищный. Будь их воля, они никого бы не щадили. Я не могу встать. Опускаюсь на четвереньки и ползу к груде ящиков, моему жалкому убежищу. Рядом с собою нащупываю те самые запутанные сети, в которых лежала чайка. Про нее я забыла. Голоса она уже не подает. Неужели выбралась на волю и вернулась к морю, где исцелится соленой водой или погибнет, проглоченная черно-зеленой волной?

Устроившись посреди ящиков, я выжидаю. Снаружи собаки уже обнюхивают мое жилище, роясь носами в траве и опавших листьях. Вдруг одна из них издает громкий победный возглас, на который сбегаются остальные. Я затаила дыхание в страхе, что они уже проникли в дом. Жду. Они притихли. Затем раздается необъяснимый рык, затем схватка — и они убегают. Я слышу, как они, тяжело дыша, проносятся мимо, как трещат под ними ветки вдали, когда они достигают леса и поднимаются в гору. Кажется, они и правда убежали. Я не верю своему счастью. А вдруг они вернутся? Нужно перебираться в более безопасное место. Лежа на полу, я дрожу и покрываюсь испариной, и в то же время мне уже почти все равно. Пусть возвращаются, пусть случится самое страшное. Напади они прямо сейчас, то не встретили бы сопротивления.

Но тут раздается легкий щелчок, и мой настрой меняется в одну секунду. Я слышу, как открывается дверь и кто-то входит. Ничего не видно. Ночь, уже полностью вступившая в свои права, глуха и беспросветна. Ясно одно: там стоит человек.

Зажигается спичка, и на мгновение вспыхивает поддельная звезда. Выглядывая из-за ящиков, я успеваю увидеть мужское лицо — скулу и глаза, в которых играют отблески короткой вспышки. Резкий вдох. Его или мой? Спичка гаснет. Мы смотрим друг на друга в темноте.

— Кто здесь? — Голос высок и тонок, как у евнуха.

— Если вам нужен мой кошелек, вот, возьмите, — отвечаю я. — Правда, я небогата.

Он делает шаг вперед. Осторожно, как вор. Зажигает еще одну спичку.

— Старушка… — Он с облегчением выдыхает, будто всхлипывает. — О Господи… Я-то думал… Не знаю что…

Только теперь до меня доходит, что он точно так же напуган, как и я. Вот откуда фальцет в его голосе. Как это странно, что и я, оказывается, могу кого-то так устрашать. Пламя обжигает его пальцы, и он бросает спичку. Потом роется в карманах, и вспыхивает еще один маленький фейерверк — он уже держит в руках свечу. Мужчина изучает меня, и тут я вижу себя его глазами: старуха, стоящая на четвереньках посреди пустых ящиков, в потрепанном домашнем платье из ситца, на лице грязные разводы, волосы выбились из пучка и свисают по бокам, как серая шерстяная штопка. Я пытаюсь пригладить их ладонью. Пальцы натыкаются на что-то хрупкое. Я надавливаю на этот предмет, и он с хрустом ломается под ногтем, издавая запах гнили. Вспомнив про майских жуков, я сгораю от стыда.

— Прошу прощения за мой внешний вид, — говорю я.

— Ерунда, — отвечает он. — У вас все в порядке? Как вы здесь оказались?

Меня озаряет мысль. Я знаю, зачем он пришел. Лучше б он был вором.

— Вы ведь пришли за мной, правильно? Так вот, я не поеду. Марвин же не сказал вам, как он намеревается со мной поступить? Конечно, это их тайна. Никакой это не дом для престарелых, неправильно его назвали. Если уж тебя туда запихивают — обратной дороги нет. Там не помогают. Я не мешок с песком и не позволю с собой так обращаться.

— Прошу вас, леди, успокойтесь, — торопливо произносит он. — Не знаю я ничего об этом, честное слово, не знаю. Я пришел не за вами. Меня зовут Мюррей Лиз, Мюррей Ф. Лиз, я уже больше двадцати лет работаю на страховую компанию «Депендабл лайф ашуранс».

Я смотрю на него с подозрением. При свете единственной свечи рост его оценить вряд ли удастся. На нем мешковатое твидовое пальто в елочку, у ног — большой бумажный пакет, что он принес с собой. Лицо с чертами грызуна, тревожный взгляд. Над верхней губой рыжеватые усы, которые он все время обгрызает, выдвигая нижнюю челюсть.

— Точно? Вас не Марвин послал?

— Да что ж вы заладили со своим Марвином, леди, я даже не знаю, кто он такой.

— Марвин Шипли, мой сын. Меня зовут Агарь Шипли.

— Очень приятно, — говорит он. — Вы не волнуйтесь. Я просто хотел побыть в одиночестве. Иногда мне надо подумать в тишине, вдали от всех, вот и все. Не возражаете, если я присяду?

— Конечно, располагайтесь.

Он усаживается на кипу рыбацких сетей возле меня. Может, он и врет. Я ему не верю, но и одиночеством уже пресытилась.

— Эти псы гнались за мной, — жалобно повествует он, как будто звери нанесли ему личное оскорбление. — Уж не знаю, злые они или нет — узнавать это на своем опыте мне почему-то совсем не хотелось.

— Я их слышала. Мне тоже было страшно.

— Разве я говорил, что мне было страшно?

— А разве нет?

— Вообще-то да, — мрачно соглашается он. — Пожалуй, было.

— Чьи это собаки?

— Откуда мне знать? — отвечает он. — Что я, каждый день, что ли, здесь бываю.

— Я хотела сказать…

— Это собаки сторожа, — говорит он. — Старик живет наверху, так что сюда он почти никогда не спускается — из-за ступенек.

— Никак не пойму, почему они вдруг передумали и убежали.

— Так они нашли раненую птицу, — рассказывает он, — и устроили за нее драку. Вроде бы чайку, в кустах у дома.

— Вон оно что. — И по какой-то совершенно неведомой мне причине я рассказываю ему правду.

— Мое счастье, что вы ее прибили, — говорит он.

— Да уж. Но я-то всего лишь хотела ее прогнать. Сейчас я жалею, что так с ней обошлась.

— Что? — гневно восклицает он. — Меня бы порвали в клочья, а вам и дела нет?

— Я не это хотела сказать. Мне просто жалко, что она досталась собакам.

Он зажигает сигарету и жадно втягивает дым. Затем протягивает мне пачку.

— Курите?

К его удивлению, я беру сигарету. Он дает мне прикурить, а потом открывает бумажный пакет и ставит на пол бутыль красного вина. У него все продумано — даже пластиковый стаканчик у него с собой; он наполняет его вином и протягивает мне.

— Выпьете? Вино не ахти, но по два пятьдесят за галлон лучшего ждать не приходится.

— Спасибо. Пол стаканчика я бы, пожалуй, выпила.

Он пьет прямо из бутылки. Я пробую напиток. Сладковатый, слегка химический вкус, но после дождевой воды для меня это верх наслаждения. Я залпом допиваю вино.

— Видно, жажда замучила, — отмечает он. — Вы сегодня ели?

— Спасибо за заботу. Не волнуйтесь, ела. А вы?

— Конечно, — говорит он. — Уж не принимаете ли вы меня за какого-нибудь бродягу?

— Нет-нет, просто я к тому, что у меня тут где-то есть печенье. Угощайтесь, если хотите.

— Благодарю, — говорит он, — но я пока не голоден. А за предложение спасибо.

Ни с того ни с сего он начинает смеяться — словно забулькал.

— Над чем вы? — спрашиваю я.

— Над нашей вежливостью, — отвечает он.

— Ну, знаете ли, — если мы и оказались в таком месте, это еще не повод забывать о хороших манерах, — слегка надменно изрекаю я.

— Вот как? — говорит он. — А по мне, так еще какой повод, сказать честно. Ну да ладно. Еще подлить?

— Спасибо, мистер…

— Лиз. Мюррей Ф. Лиз. — Он поднимает бутыль и открывает рот. Видно, что в этом деле он мастак. Теперь он готов продолжить разговор. — Ф. — это сокращение от Ферни. Мюррей Ферни Лиз. Мама, наверное, в поэты меня готовила, с таким-то имечком. Ферни — это ее девичья фамилия. Она ее любила и не хотела с ней расставаться, когда замуж за отца выходила. Вот и подарила мне. Роза Ферни, так ее звали. Романтичное имя, как она говорила.

Снова булькающий смех.

— Она у нас была нежная натура, хрупкая и тонкая, — рассказывает он. — Хозяйничала из рук вон плохо.

— Может, ей просто все опостылело, — предполагаю я. — Каждый Божий день готовить еду на ораву, которая слова доброго не скажет, — мало в этом приятного.

— Поверьте мне на слово, — говорит он, — у нас все было совсем не так.

Я глубоко вздыхаю и делаю еще глоток.

— Это как посмотреть. Все зависит от того, по какую вы сторону баррикад.

— Это верно, — соглашается он. — Взять, к примеру, меня. Многие вам скажут, что страховщики — паразиты и кровопийцы. Так это же неправда. Как жить, если не знаешь, что будет завтра, скажите на милость? Когда человек уверен, что, случись беда, о его семье есть кому позаботиться, он живет спокойно. Я продаю это самое спокойствие с тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Я пришел в «Депендабл» во время депрессии и ни разу об этом не пожалел. До того будущее мое выглядело плачевно.

Он говорит без умолку. Зануда тот еще, но звук его голоса действует на меня успокаивающе. Вино согревает. Боль в груди уже не так настойчива.

За стенами море плещется о деревянный настил у самой воды. Будь я здесь одна, этот шум меня бы отнюдь не успокоил. Каждая отступающая волна уносила бы меня в свое логово, в неизведанные глубины, холодные, как далекая замерзшая планета; о, как ужасно ночное море, кишащее коварными змеями, китами-убийцами и скопищами светящихся тварей, которые оживают лишь во тьме, черное море, сжирающее все без разбору — и изможденную чайку, и мусор, выброшенный за борт, и человека, защищенного от вечности лишь податливой трусливой плотью да способными видеть глазами. Но я теперь не одна, а потому в безопасности, и море для меня — всего лишь плеск воды, бьющейся о доски.

— А работу я нашел с помощью молитвы, — говорит он. — Глядя на меня, вы бы такого не подумали, верно? А вот поди ж ты. Я верил в это. В те времена я был заступником Спасителя. Работу я получил честно. Мой дед по линии отца полжизни провел на лошади.

— Выступал в цирке?

— Угу. В цирке Нерона. Он из первых здешних христиан. На лошади он разъезжал по округе, проповедовал Слово Божие. Поставит большой шатер из серого брезента на ярмарочной площади где-нибудь на окраине города, а снаружи приделает вывеску. «Выступает Тольмаш Лиз, прославленный евангелист. Знаменит в Карибу и во всей округе Пис-Ривер. Тема сегодняшней проповеди: что ждет тех, кто проклят? Не пропустите это злободневное выступление». Что-то в этом духе. Для спасения он продавал «огненную воду», да еще какую огненную, доложу я вам. Проглотить ее было не так-то просто, зато потом становилось хорошо. Раньше крыши чинил, теперь у самого прохудилась — так мой отец про него говорил, не без осуждения, конечно. У отца был обувной магазин в Мошке, это такой городок на севере, там лес рубят. Отец был членом Объединенной церкви и деда моего на дух не переносил. Я вырос в Мошке.

— Странное, однако, название.

— Если бы вы приехали туда летом, — поясняет он, — то поняли бы, откуда оно. Эти маленькие дряни кого хочешь сведут с ума. Мать относилась к старику еще хуже, чем отец. Когда в Мошке построили молитвенный дом, он частенько в нем выступал. Ему там нравилось намного больше, чем в своем шатре, который к тому времени изрядно поистрепался. У нас же в молитвенном доме стояла кафедра из мореного дуба, на ней — белый атлас с золотыми кисточками, а спереди аккуратными бордовыми прописными буквами было выведено: «Да спасутся все живущие ныне». Мать запрещала мне туда ходить, но я не слушался. Она даже не здоровалась с дедом, когда встречала его на улице. Он наведывался в обувной магазин, где отец совал ему доллар-другой, лишь бы тот отвязался. Мать говорила, что, когда он в Мошке, ей стыдно смотреть в глаза горожанам. Мне нравились те наши собрания. Дед был как кит, из которого бьет фонтан, настолько зычный и громкий у него был голос. Как затянет гимн… словно и сейчас его слышу:

Окуните, окуните,

Окуните руки в кровь,

Агнца кровь священного…

Поет он прерывисто — от смеха ему не хватает воздуха. Меня это все отнюдь не забавляет. По мне, так это дурной тон.

— Какой неприятный гимн.

— Ничего подобного, — возражает он. — Для меня это было лучше, чем Бак Роджерс и Том Микс[18], вместе взятые. К тому же я свято верил в это дело. Когда я вырос и присоединился к заступникам, мать сказала, что я увлекся пережитком прошлого. Бедная мама. Ей приходилось жить в страхе. Она была прихожанкой англиканской церкви и все время боялась, что кто-то из собратьев по вере увидит, как я вхожу в молитвенный дом. И это был далеко не единственный повод для ее страхов. Летом она тревожилась, не пахнет ли он нее дурно, и потому каждые полчаса забегала в ванную и посыпала себя лавандовой пудрой, но, когда изобрели дезодоранты, она отказывалась ими пользоваться, потому как боялась, что они оставят след на платье и кто-то его увидит.

— Ее можно только пожалеть, — говорю я, щелкая языком и снова протягивая ему пластиковый стаканчик. — Всю жизнь бояться, что про тебя подумают, — это ужасно. Полагаю, она была особой слабохарактерной.

— Вы когда-нибудь вьюнок видели? — спрашивает он. — Посмотришь на него, кажется — плюнь, он и зачахнет. Но попробуйте их повыдергивать и увидите, кто кого. Слабохарактерная, как же. Она такой шум подняла, когда я вступил в ряды заступников, что в конце концов мне пришлось уехать из Мошки навсегда. Вот какое усердие, даже мою Лу она переплюнула.

— Лу — это ваша жена?

Он снова отпивает из бутыли и утирает рот рукой.

— Угу. В библейском лагере повстречались. Рослая и крепкая была девица, к тому же рыжая. Не женщина, а пуховая перина, истинно говорю. Эх и повеселились мы в том лагере.

Какой мужлан. Я фыркаю, не сдержавшись, он смотрит мне в глаза.

— Она мне нравилась, — оправдывается он. — Да какой там нравилась. Я с ума по ней сходил. Молилась она тогда так, что могла и ангелов заставить спуститься с небес, если б только захотела, а уж как разляжется на мху, как раскинет свои полнющие белые бедра — эх, нет места слаще во всей Вселенной.

Такой неожиданной откровенностью он до того меня смущает, что я даже смотреть на него не в силах.

— Странное получается сочетание — молитва и то, чем вы там занимались.

— Куча народу с вами согласится, — мрачно говорит он. — Бог есть любовь, но сочетать то и другое — ни-ни. Говорю же я вам, я любил эту женщину.

— Вы называете это любовью?

— Знаете что, леди, — отвечает он, — если это не любовь, так что же еще?

— Откуда мне знать. — Я тяжело вздыхаю. — Выдохлась я что-то. Последнее время чувствую себя развалиной. Никогда раньше так не уставала. Все этот докторишка. Нет бы прописать мне хороший тоник вместо всех этих рентгенов.

— Вы в порядке? — спрашивает мой компаньон. — Я могу и замолчать, только скажите.

Я невольно улыбаюсь. Он из тех, кто не перестанет болтать даже под страхом смертной казни.

— Нет-нет, продолжайте. Мне нравится вас слушать.

— Точно? Ну как скажете. Куда вы дели свой стаканчик?

— Пожалуй, мне хватит. Надо что-то и вам оставить.

— Вот уж об этом не беспокойтесь, — говорит он. — Я рад, что не один тут. Так вот, нам с Лу пришлось пожениться чуть раньше, чем мы собирались, но я не видел в этом ничего страшного. А Лу еще как видела. Тут и выяснилось, что и она всего на свете боится. Она хотела сказать всем, что ребенок родился раньше срока. Ела она почти одни помидоры, потому что они-де низкокалорийные, но наш Донни все равно родился четырех с лишним килограммов — ужас, одним словом.

Он протягивает мне стаканчик, который я опустошаю. Вино его крепче, чем может показаться на вкус. Но мне легко и хорошо, и боль уже совсем прошла. Он пожимает плечами.

— Я крепко ее обнял и сказал, что для меня все это ерунда, — продолжает он. — Но это Лу не утешило. Она считала, что Бог ее так наказывает. Я ей говорю — ничего себе наказаньице, такой крепыш, здоровый, все при нем. Голова, говорю, одна, оба глаза на месте. Но она смотрела на все это совсем не так. Не поверите, но она навсегда стала другим человеком.

— Что вы говорите? В каком смысле?

— Замкнутая стала. Все делала без души. Зато в молитвенном доме стала вдвое усердней. Она до сих пор образцовая прихожанка. В отличие от меня.

Он наклоняется и смотрит мне прямо в глаза.

— Я потерял веру, — доверительно сообщает он. — Видать, положил плохо, вернулся — а ее уж нет.

— Может, это означает, что веры у вас никогда и не было, — предполагаю я, а сама думаю о том, как дерзко он себя ведет. Можно подумать, мне все это интересно.

— Я-то считал, что была, — неуверенно произносит он. — А может, и не было, кто его знает. Да, я намного проще ко всему относился, чем некоторые, но когда вставал свидетельствовать, то говорил, прямо как в Послании к Коринфянам — языками человеческими и ангельскими[19]. Когда Ke сказала такое про Донни, я понял, что с меня хватит. Но окончательно меня добил конец света.

— Что-то я не понимаю.

— У нас в молитвенном доме был тогда проповедник без духовного сана, — поясняет он. — Вообще-то он сначала расписывал валуны у дороги. Ну, знаете, когда ходят с ведром извести и пишут на валунах вдоль дороги разную всячину, чтобы водителям веселее было: «Страшный суд близок» — и в таком духе. У него, видать, закончилась известь, потому что он заявился к нам в молитвенный дом на Ларкспер-стрит и стал рассказывать, что час суда не за горами. Вы-то, наверное, считали, что такие фокусы давно вышли из моды. Вовсе нет.

— Я никогда не состояла в сектах, — говорю. — Так что ничего не считала и не считаю.

— Это вы просто не в тех кругах вращались, — заявляет Мюррей Ферни Лиз. — Этот парень, Пульсифером его звали, он здорово умел убеждать, что есть, то есть. Наверняка и вы таких знаете. Здоровый такой, не сказать, чтоб красавец, но умеет вызвать доверие. Слушаешь его и думаешь — до чего уверенно говорит, разве он может ошибаться? Лу глотала каждое его слово. Он, конечно, был вполне осторожен. Ни разу не сказал, что конец света, каким мы его знаем (они всегда вставляют эту фразочку, чтобы не рисковать), наступит четвертого сентября в полтретьего пополудни. Ничего подобного. Он просто говорил: это произойдет скоро, — и предъявлял доказательство в виде номера главы и стиха, так что оставалось лишь повесить на стену часы, устраивать бдения и молиться, чтобы нам открылось точное время и мы успели подготовиться, понимаете? Ну я и сказал Лу — мол, узнаешь ты время, и что дальше? Может, ты все это дело остановишь и попросишь Господа, чтобы Он был так любезен подождать, пока ты состаришься? А она мне — дело же совсем не в этом, Мюррей, ты что, не можешь выдержать часовое бдение? Вот я, говорит, я — могу, а если тебе слабо, так ничего не поделать.

Меня клонит в сон, но что-то в его голосе заставляет меня бодрствовать. Он снова отпивает из бутыли и пододвигает ее ко мне. Я пытаюсь налить вина в стаканчик, но оно проливается на пол. Он испуганно выхватывает бутыль из моих рук. Он пьян как сапожник, но, наполняя мой стакан, не проливает ни капли. Виден навык. Но я отнюдь не смеюсь над ним, даже про себя. Что-то в нем есть настоящее. Теперь он мне нравится, даже несмотря на кроличье лицо и привычку нервно покусывать усы. Его странность вызывает мой интерес, и я уже не понимаю, как он мог показаться мне занудой. Мне доводилось слышать о заступниках Спасителя, но из первых рук — никогда. Вот уж никогда бы не подумала, что судьба меня сведет с одним из таких людей.

— Так что, мистер Лиз, вы все-таки посещали эти самые бдения в молитвенном доме?

— Угу, — отвечает он. — Я подумал — какого черта, еще не хватало семейных сцен из-за этого. Ненавижу сцены. У меня от них мигрень. Лу, когда разойдется, так стены снесет своим ором. Только вот незадача: я работаю в страховом деле и потому оказался в довольно дрянном положении, как вы, наверное, понимаете. Я ей говорю, ну и что мне прикажешь делать — продавать страховки, как и раньше? Согласитесь, если я не верю, что хоть кто-то из моих клиентов доживет до шестидесяти лет, то это подло. Или мне им говорить, что они просто выкидывают деньги на ветер? Тогда, сказал я Лу, пусть Новое Царство наступает побыстрее, иначе мы разоримся к чертовой матери и не сможем платить за дом. На что она ответила: так тем более надо молиться, чтоб узнать точную дату.

— Но вы же не верили, что это случится, правда?

Он разводит руками, как будто специально показывая их мне. Ногти его обкусаны под корень.

— Когда я находился в молитвенном доме, то верил вместе со всеми. Думаешь, Господи, столько народу и все верят, неужто я один такой? Но фокус в том, что они, может, думают в точности как и я. А может, и нет. Откуда мне знать? Вот что частенько не давало мне покоя.

— Но сами-то вы, когда были не с ними, — что думали?

— Я эту брехню слушал с детства. Ничего нового. Я к этому привык, и меня это не вгоняло в панику, как Лу. Или, может, и вгоняло, если уж совсем честно, но не так быстро. Мне нужно было какое-то потрясение, понимаете? В общем, в ту ночь я отправился на бдение.

Он прерывает свою речь и смотрит по сторонам — на высокие потолочные балки, спрятавшиеся в темноте, на едва различимый нос брошенной лодки, на окна рулевой рубки, стекла которых ловят наш скудный свет и мерцают, словно где-то в глубине ночи скрывается зеркало. По-прежнему готовая внимательно слушать, я наклоняюсь вперед, чтобы растереть сведенную судорогой ногу, и смотрю на человека рядом со мной, чье имя вдруг забыла, но чье лицо, теперь уже обращенное ко мне, ясно и настойчиво, хоть и без слов, выражает одну мысль: слушайте, призываю вас, слушайте. Он сидит, скрестив ноги и слегка раскачиваясь из стороны в сторону; и вдруг раздается его громкий и зычный голос.

— Открой, о Господь наш, тем немногим, кто верует в Тебя всем сердцем, Твой таинственный замысел, дабы подготовились они к небесному празднеству в Твоем жилище и испили нового вина в Царствии Твоем…

Он замолкает. Смотрит на мою реакцию. Я гляжу на своего собеседника и скользящие по нему полоски тени. Лицо его будто удаляется от меня, затем вдруг снова приближается, причем одно только лицо, будто тела у него нет вовсе. Мне страшно, я хочу, чтобы он замолчал. Мне не надо продолжения.

— Чего же они хотели на самом деле? — говорит он. — Да вот чего: мол, если уж такая твоя воля, Господи, так назови же нам срок. Сил уже нет жить в неизвестности.

— Просьба не оригинальна, — сухо произношу я.

— Вы думаете? Что ж, может, оно и так, но вот стою я там на коленях — а полы там, скажу вам, как железные, аж стрелки на брюках разглаживались — и вдруг поднимаю голову и вижу старину Пульсифера, который рыдает, закрыв глаза. В тот же миг я понял: не случись сейчас конца света, так он мало того что не обрадуется, он еще и расстроится! И вот о чем я тогда подумал. Первое — если у Бога есть чувство юмора, то в эту минуту Он, наверное, прямо-таки покатывается со смеху. Второе — если этот час все же настанет, больше всех будет удивлен сам Господь, а не мы. Нет, Мюррей, сказал я тогда сам себе, не по пути тебе с ними. Ты как хочешь, говорю я Лу, а я посылаю все к чертовой матери и иду домой. Да и Донни нельзя было оставлять одного надолго. Она меня не услышала. Ключ от дома я вытащил у нее из сумки. Она и не заметила. Так была занята вымаливанием ключей от Царствия Небесного.

Мюррей снова отпивает из бутыли, и мне видно, как у него поднимается и опускается кадык. Из-за этого он похож на клоуна или героя карикатуры, и мне вдруг становится так его жалко, что, не желая больше слушать, я наклоняюсь к нему и касаюсь его руки.

— А потом?

— Парадокс, — отвечает он. — Она ждала несчастья издалека. Что раздастся голос Всевышнего. Что с неба станет падать саранча или литься кровь. Что луна почернеет, а звезды обезумеют. А беда была рядом.

Он запинается, потом делает над собой усилие и продолжает.

— Я пришел домой спустя четверть часа после приезда пожарных, — рассказывает он. — Началось в подвале, потом пошло наверх. Дом был старый, лет двадцать пять стоял, дерево поиссохло. Сгорел дотла. Страховая компания все выплатила, конечно.

— Но там же…

Он кивает. Во взгляде его — недоумение, которое не выразить словами.

— Говорят, это быстро, — произносит он. — Они же, понимаете, не сгорают, то есть сгорают, но уже после. Все дело в дыме.

Он смотрит мне в глаза.

— Так мне сказали. Но как я могу поверить им на слово? Может, оно и не так. Вот если б это я сгорел, тогда бы знал наверняка. — Он резко отворачивается. — И лучше б оно так и было, черт возьми, — говорит он.

Кажется, он открыл для себя боль как новый вид наркотика. Пожалуй, мне есть что ему сказать. Но пока я пытаюсь сообразить, что именно, мысль ускользает — видимо, ветер на мгновение наполнил меня этой мнимой вселенской мудростью, а теперь пузырь лопнул. Ничего я не могу ему сказать. В голове остается лишь одна мысль, имеющая хоть какое-то значение.

— У меня был сын, — говорю я, — а теперь нет.

— Что ж, — глухо отзывается он, — тогда вы поймете.

Мы сидим в тишине и пустоте и ждем, что услышим зловещий смех Господень, а вместо этого слышим лишь скучное фырканье моря.

— Я даже не пойму, кого мне винить, — говорит он. — Деда — за то, что так яростно навязывал всем Библию? Мать — за то, что из двух зол я выбрал адский огонь, а не лавандовую пудру? Лу — за ее святую веру в то, что ничего плохого с ним случиться не может? Себя самого — за то, что не сказал прямо, задолго до бдения, что не пойду я туда, что бы это мне ни сулило?

Ну сколько уже можно. С меня хватит.

— Некого тут винить.

— Да, но вы же не знаете, что я делал перед бдениями. Спускался в подвал пропустить стаканчик ржаного виски — для настроения. Может, я не потушил сигарету. Я так и не смог вспомнить.

Он берется за бутыль.

— И знаете, что она говорит, ну, в смысле, Лу?

— Что?

— Она говорит, ну конечно, теперь у тебя есть повод. И не так уж она неправа. А что еще у меня осталось в жизни? Пять лет уже прошло. — Он поднимается. — Отыскать бы эти ваши печенья — я бы съел пару штук.

Он берет свечу, оставляя меня в кромешной тьме, и осторожно пробирается по гулким доскам. Я закрываю глаза. Отдохну немного, не думая ни о чем. Но оттого, что глаза больше не видят и не чувствуют даже следов от теней и мне не за что ухватиться, голова моя взмывает ввысь и стремительно падает вниз, как чайка. Мне дурно. Кажется, я уже больше не вернусь, даже если открою глаза. Меня может унести прочь, словно чайку, чересчур сильный ветер прибьет меня к воде, а жестокое море уже не выпустит из своих объятий, отправив в неподвижное черное стекло своих глубин.

Он возвращается. Я открываю глаза и не вижу никакого света.

— Свеча приказала долго жить, — деловито сообщает он. — Без света кажется, что здесь холоднее, правда ведь? Вы, поди, замерзли. На вас же одна кофта.

Стало быть, он видел, во что я одета. Я с тревогой ощупываю платье, пытаясь понять, порвано ли оно и если да, то где. Ткань мнется и собирается в складки. Нащупать мне удается только собственные жировые складки, которые к тому же покрылись мурашками от холода. Так я еще сильнее порву платье. Свечи больше нет. Как бы я сейчас ни выглядела, ему этого не увидеть.

— Вовсе мне не холодно, — говорю я. — Это очень теплый кардиган. А вы что, уже уходите? Сами замерзли?

— Я-то нет, — бурчит он. — Может, вам пальто отдать? Точно не холодно?

— Точно, совсем не холодно.

— Ну ладно. Мое дело спросить.

Мы молчим. Я снова закрываю глаза.

Однажды Джон пришел домой с новостью: Арлин уезжает на год на Восток.

— Двоюродная сестра отца будет ей платить за помощь по дому. Нанимают они только родственников, потому чуть ли не за бесплатно. Предложение века, мать его.

— Если все так плохо, зачем же она едет?

— Снаружи-то как раз все неплохо — так оно всегда и бывает. Пригласили они ее душевно. Арлин говорит, если она откажется, мать с отцом не поймут, что у нее на уме и что она может иметь против такого разумного варианта. Да и слишком давно она висит на шее у родителей, а тут подворачивается шанс слегка подзаработать, вот она и решила вернуть им хотя бы часть затрат на ее содержание, пока она не работала. Говорит, поеду только на год, а потом начнем полностью самостоятельную жизнь.

— С ней трудно не согласиться, ты не находишь? Лично я рада слышать, что она такая ответственная.

— Такие долги не списывают, — сказал Джон. — Если кредиторы отпускать не хотят, не видать тебе свободы. Что бы она ни делала, этого мало. Симмонсы не денег хотят — они хотят удержать ее. Не выкупит она свою свободу. И год ничего не изменит.

— Странно, однако, они действуют, — сказала я. — Хотят удержать, а сами отпускают.

Джон пожал плечами:

— Лучше и не придумаешь, в нашем-то случае. Может, она познакомится с богатеньким парнем в Торонто, а потом Телфорд выйдет на пенсию и переедет вместе с Лотти к ней на Восток.

Больше всего меня раздражала эта его показная грубость — называть родителей Арлин «Телфорд» и «Лотти», по имени.

— Это ужасно, как ты разговариваешь, — сказала я.

— Вот как? А ты вроде совсем и не удивилась новостям. Знала?

— Очень смешно, — огрызнулась я. — Не имею ни малейшего представления, о чем ты.

— Так уж и ни малейшего? — сказал он. Затем продолжил со злостью в голосе: — Через две недели она уезжает. И знаешь, что я решил? Буду приводить ее сюда каждую ночь, а забеременеет — оно и к лучшему.

— Я тебе не позволю, — закричала я. — Весь город про тебя говорит, сыта я по горло этими слухами. Только дети малые так себя ведут — если уж чего захотели, то и подождать не могут.

— Это ты так думаешь, — сказал Джон. — Может, тебе просто не довелось в жизни чего-то сильно хотеть.

Всю мою злость вдруг как ветром сдуло, и мне оставалось лишь смотреть на него, умолять и взывать к его разуму.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала я. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я этого хочу. Я боюсь, что ты совершишь ошибку, взвалишь на себя обязательства, которые не потянешь. Знаю я, к чему это ведет. Ты думаешь, будто ничего я не знаю, но я знаю. Умоляю тебя, Джон, постарайся меня понять…

У него тоже не осталось больше злости, и в обращенных ко мне серых глазах читалась растерянность.

— Но это же черт-те что, — произнес он. — Ты же просто ничего не понимаешь. У меня… да у меня же все было почти в порядке, впервые за многие годы… разве не видишь?

— Гол как сокол, — возразила я. — Без профессии, без заработка, без будущего — как ты можешь такое говорить?

— Ты всегда ставишь не на ту лошадь, — мягко сказал Джон. — В Марве было твое счастье, а ты этого так и не поняла.

В тот вечер вместо машины-телеги он взял грузовик и так поступал во все последующие вечера. Наверное, решил — к чему теперь на этом экономить? Но, несмотря на обещание, Арлин в дом так и не привел. В доме Шипли они больше в семью не играли.

В тот самый вечер я решила пойти спать, не дожидаясь Джона. Возвращался он поздно, с каждым днем, как мне казалось, все позже и позже, и каждый раз я ужасно злилась, ведь за бензин, получалось, платила я. Какое он имел право тратить мои деньги на то, чтобы катать Арлин по всей округе. Так я ему и сказала в тот день, яснее некуда, но он ответил, что записывает все расходы и выплатит мне долг, когда сможет, да и бензина он расходует немного, так как далеко они не ездят.

— Ну да, ну да, — сказала я. — У вас хватит совести припарковаться в кустах за воротами дома Симмонсов.

Я была с ним довольно резка, это правда, но он привык к моей манере и не принимал все мои слова за чистую монету. Должен же он был знать, что я стараюсь исключительно для него.

— Здесь все друг друга знают, — сказала я ему в тот вечер. — Тут не то что грешить нельзя, даже видимости греха нельзя создавать.

К моему удивлению, он осклабился.

— Вот задачка так задачка, — сказал он и открыл кухонную дверь. — Ну, до встречи.

Он вышел из дому, а я поднялась к себе и легла. Мне не спалось. Когда я была моложе, всегда засыпала легко и потому не могла и представить, что сон может быть даром. К тому времени, однако, мне уже приходилось добиваться его милости чтением детективов. Однако в ту ночь чтение не помогло. Августовский воздух был тяжел и неподвижен. Я сидела, подперев спину подушками, и всерьез подумывала о том, чтобы сдаться и выпить фенобарбитала.

Вдруг в дверь громко постучали. Я перепугалась насмерть — мне сразу представился отчаянный разбойник-бродяга, который, зайцем добравшись в нашу глушь на поезде, сначала попросит еды и пристанища, а потом наверняка обчистит дом. Я выжидала, размышляя о том, стоит ли мне спускаться, и тут услышала, что меня зовут по имени: «Агарь, Агарь!»

Я открыла дверь и увидела Генри Перла. Он долго мялся, пока наконец не выпалил:

— Пойдем со мной, Агарь. С Джоном беда.

— В чем дело? Что случилось?

Но Генри не мог говорить. Он сильно исхудал за последние годы. Одежда нелепо свисала с него, а многочисленные морщины на лице напоминали рисунок на поверхности древесины. У него у самого было трое сыновей, спокойных и рассудительных, — насколько мне известно, ни один из них не доставил ему ровным счетом никаких хлопот, а может, и у них были проблемы, только я об этом не знала. Неужто Джон попал в какую-то передрягу? Субботними вечерами в танцевальном клубе «Фламинго» случались драки, и пивные бутылки, говорят, летали там, как мухи.

— Генри, что все-таки стряслось?

— Одевайся и пошли, — ответил он. — По дороге расскажу.

Те несколько миль, что мы ехали в Манаваку, показались мне бесконечными. Генри сидел за рулем своего старенького грузовичка-«форда» и рассказывал — настолько издевательски медленно, что мне хотелось на него наорать и заставить выложить все сразу, сию же минуту.

— Он в больнице, — сказал он. — Авария получилась, Агарь. Он…

— Все плохо? Что с ним?

— Не знаю, — промямлил Генри. — Думаю, точно пока никто не знает.

А потом он все рассказал. Его старший сын был на танцах и слышал, как Джон, впервые за несколько месяцев напившись, поспорил с Лазарусом Тоннэром, что проедет на грузовике по эстакадному мосту. Арлин пыталась отговорить его, но он ее не слушал. Она поехала с ним.

— Он убедился, что поездов нет, — рассказывал Генри. — Не настолько он был еще… ну, ты поняла. Хэнк говорит, он специально посмотрел, что поездов нет.

— Грузовик… упал?

— Нет, — ответил Генри. — Мост он переехал, Бог его знает, как ему это удалось. Но переехал.

— И…

— Грузовой особого назначения, — сказал Генри. — В расписании его не было. Вез картошку и чего-то там еще для малообеспеченных. Прямо перед самым мостом он повернул, где и Вачаква поворачивает. Когда его увидели, было уже слишком поздно.

Никто не виноват. Где рождаются причины, в каком далеком прошлом их искать?

— Арлин… — произнесла я, внезапно вспомнив про нее. — Серьезно пострадала?

Генри обнял меня одной рукой за плечи, словно извиняясь, что ему приходится мне такое сообщать.

— Сказали, погибла мгновенно, — ответил он.

Мне казалось, что вышла какая-то ошибка, что это не может быть правдой, — ну никак не может. Мы вечно норовим все списать на ошибку — уж слишком быстро это происходит! Каких-то пару часов назад оба были живы и здоровы. Ну за такой-то короткий срок не могло же все так поменяться.

— Он будет жить? — спросила я.

Генри не ответил, и я вдруг поняла, насколько это бредовая идея — задавать такой вопрос другому смертному.

В ночной больнице царила полнейшая тишина, в стерильных коридорах не чувствовалось даже малейшего дуновения ветерка. Пришла старшая сестра, вся торжественно-важная, я проследовала за ней. Я не думала ни о чем, то есть вообще ни о чем, и все же мне вспоминается, что в голове моей кружила одна не оформленная в слова мысль. Если ему суждено умереть, путь это случится не на моих глазах.

Лицо Джона было изодрано, но это лишь первое, что бросалось в глаза. Самые страшные травмы оставались невидимы. Он был без сознания. Я присела у высокой и узкой больничной койки и стала ждать. Медсестры и доктор то заходили, то выходили, проводили процедуры, говорили что-то друг другу и мне. Я их не замечала. Я смотрела только на его худое, обожженное солнцем лицо, прямые черные волосы. А потом — то ли много часов, то ли несколько минут спустя — он открыл глаза. Свои обычные серые глаза, которые, если застать их врасплох, смотрели на мир с такой всеобъемлющей надеждой, что вынести это было решительно невозможно. Уже через мгновение, однако, в них отразилась паника.

— Арлин… — произнес он. — Что с ней?

— Цела, — сказала я. — Отдыхай.

Дышал он неглубоко и с трудом, а глаза наполовину закрыл.

— Я не хотел, — сказал он. — Прости меня…

Он слегка повернул голову ко мне, снова открыл глаза и ухмыльнулся, как всегда неожиданно и горько.

— Повел себя как дитё малое, да? — сказал он. — Пора бы уже понять, что этим ничего не добьешься.

— Тише, — сказала я. — Все будет хорошо.

С минуту он не издавал ни звука, а потом его вдруг накрыла боль, проникла в него и захватила со всей своей дьявольской яростью. Он закричал. Когда он заговорил снова, это были уже только кусочки, обрывки фраз.

— Мама… мне больно. Больно. Ты можешь… их позвать? Пусть мне… дадут чего-нибудь.

Я хотела сказать, что пойду и попрошу сестру сделать укол. Но не успела что-либо сказать или сделать — Джон хрипло засмеялся, делая себе еще больнее.

— Не можешь, — отчетливо произнес он. — Ведь не можешь же. Ну и ладно. Забудь.

Он накрыл мою руку своей, как будто ему вдруг захотелось утешить меня, сказать, что ничего уже не изменишь.

Говорила ли я что-нибудь, что говорила, и услышал ли он меня — этого я не знаю. Он лежал молча и дышал все слабее и слабее. А потом умер. Мой сын умер.

Поздно ночью старшая сестра проводила меня к вестибюлю, где все еще смиренно ждал Генри Перл, и, проходя по чисто вымытым безмолвным коридорам, я увидела в одном закутке то, что видеть была не должна, — каталку, а на ней нечто, покрытое белой тканью, словно алтарь в день Причастия. От неловкости сестра кашлянула.

— Вот беда-то, так и не доехало до нас похоронное бюро Камерона. Симмонсы уже приезжали. Такая красотка была.

Я почти обезумела от гнева.

— Вам-то откуда знать, какая она была, какой он был?

Она сочувственно приобняла меня:

— Поплачьте. Не сдерживайтесь. Легче станет.

Но я скинула ее руку со своего плеча. Выпрямила спину — как оказалось, это была одна из сложнейших задач в моей жизни, но я справилась. Я решила, что не заплачу на людях, чего бы мне это ни стоило.

Когда же наконец я очутилась дома — я сидела одна в комнате Марвина, а какие-то женщины из города варили на кухне кофе, — выяснилось, что слезы слишком долго сидели взаперти и теперь отказываются литься по моему велению. В ночь, когда умер мой сын, я превратилась в камень, неспособный плакать. Женщины, которые вызвались помогать с похоронами и теперь принесли мне горячего кофе, все твердили, как мужественно я переношу горе, а я лишь смотрела на них сухими глазами как будто из далека и не произносила ни слова. Вплоть до самого утра в голове сидела одна мысль: как много я хотела ему сказать, сколько всего исправить. Он не стал ждать.

Наверное, многие жители Манаваки недоумевали, почему я не захотела поехать на кладбище после панихиды. Я не желала смотреть, как его положат рядом с его и моим отцами, под плитой с двумя именами, в тени покосившегося каменного ангела.

Через некоторое время я пошла навестить Лотти. Но если раньше между нами был хотя бы хрупкий и тонкий мостик, то сейчас и тот был разрушен. Мы пообщались всего пару минут. Она не винила меня, равно как и я ее, но нам нечего было сказать друг другу. Горе раздавило Лотти. Она слегла, и, когда Телфорд, сам еле державшийся на ногах, провел меня в ее комнату, я увидела лишь помятую атласную сорочку персикового цвета, мокрую льняную подушку и закрытые глаза.

— Она сама не своя, — сказал Телфорд. — Оно и понятно.

Я смотрела на него и пыталась представить, каково это, когда рядом заботливый муж, всегда готовый накрыть тебя одеялом и принести еду прямо в постель. Возможно, я была к ней несправедлива. Но я не могла себе позволить страдать, как она. Кто стал бы заботиться обо мне?

Все, что имело хоть какую-то ценность, — угловой шкаф из орехового дерева, дубовый буфет, кресло с диваном и несколько сохранившихся фарфоровых чашек, — я упаковала и отправила Марвину. Продажу дома Шипли я поручила адвокату, перенявшему дело Люка Маквити после его смерти. Затем вернулась на побережье, к мистеру Оутли. Очень вовремя, ибо дом как раз нужно было подготовить к возвращению хозяина из Калифорнии.

На следующий год мистер Оутли умер, завещав мне десять тысяч. Я купила дом. Больше мне тогда некуда было пристроить такую сумму. В тот же год в Манаваке выпало довольно дождей за весну и начало лета, чтобы пшеница пошла в рост.

Через несколько лет началась война. Цены на пшеницу подскочили, и фермеры, у которых не было ни цента, теперь покупали комбайны и новые машины и проводили себе электричество. Много парней из Манаваки погибло. Я читала об этом в газетах. Почти все они служили в одном полку, «Камеронские горцы», и сражались под Дьепом (так, кажется), в общем — там, где были большие потери в живой силе, как тогда писали газеты, словно речь шла об оловянных солдатиках, у которых нет матерей. Те, что вернулись, получили государственные пособия и могли при желании пойти в колледж или открыть свое дело.

Он мог бы выжить или не выжить на той войне. Кто знает? Да и зависит ли судьба от внешних обстоятельств? Кажется, я плачу. Я трогаю лицо: рука скользит по мокрой от слез коже. К моему ужасу, совсем рядом раздается человеческий голос:

— Черт возьми, как все грустно.

Я не знаю, кто это, но потом память возвращается: здесь был мужчина, мы с ним разговаривали, я пила его вино. Но я не хотела ему рассказывать всего этого.

— Я говорила вслух?

— Да все в порядке, — отвечает он. — Все нормально. Всегда полезно облегчить душу.

Как будто речь о глистах, которых надо изгнать из тела. Да и ладно. Он говорит доброжелательно. Я рада, что он здесь. Мне не жаль, что я все ему рассказала, совсем не жаль, что само по себе удивительно.

— Это было так глупо, — медленно произношу я. — Вот что меня мучит. Бессмысленно. На спор.

— Так бывает, — говорит мужчина.

— Знаю. Это мне объяснять не надо. Но я не принимаю этого.

Я чувствую, что он пожимает плечами в темноте.

— А какой у вас выбор?

Меня сотрясает дрожь, а в горле стоит такая желчь, что говорить почти невозможно.

— Это злит, и злость не отпустит меня до самой смерти. Не на кого-то злость, а просто на то, что так получилось.

— Она вас до добра не доведет.

— Я знаю. Очень хорошо знаю. Но и поделать ничего не могу.

— Понимаю вас.

Он трясет бутыль.

— Пусто.

Он искренне удивляется, как ребенок. Говорит он глухо, а может, это я плохо слышу. Смутные слова плывут ко мне сквозь тьму, разделяющую нас.

— Лу будет беситься. Надо двигать. Только сперва вздремнуть бы.

— Не уходите, — умоляю я. — Вы же не расскажете Марвину, что я здесь? У меня все хорошо. Я неплохо здесь устроилась. Вы же видите?

— Конечно, конечно, все вижу.

— Тогда поклянитесь, что не расскажете.

— Клянусь, — говорит он.

Я верю ему. Теперь мне спокойнее.

— Холод-то какой, — сетует он. — Вы замерзли?

— Да. И правда холод. Очень замерзла. Как никогда в жизни.

Сидя у ящиков, мы прижимаемся друг к другу, чтобы согреться. А потом незаметно засыпаем.

Я просыпаюсь. Луна не светит. Ночь уж очень темна, а воздух не по-летнему холоден. Днем последние дни палило солнце, кто бы мог подумать, что ночью так приморозит. Может, дождь пойдет — хорошо бы, после такой-то засухи. Ужасно неудобная кровать. Давно надо было в эту комнату новую купить, а у нас все денег нет. Это ведь была комната Марвина — ума не приложу, как он спал на такой кровати.

Внезапно мне становится дурно. Тошнит, во рту кисло, в горле спазмы — не к добру это. В чем дело? Что со мной? Совсем расклеилась. Ох, не могу, не могу сдержаться… весь пол уделала, всю комнату. Так резко, не успеешь сообразить. Ни тазик взять, ни вниз спуститься. Стыдоба.

Дышу рывками, с трудом. Сердце стучит, как отбойный молоток. Что же все-таки со мной? Я пытаюсь встать, но тщетно.

— Мне плохо. Очень плохо.

Я говорю сипло, глухо, словно меня теперь рвет словами.

Потом звучит другой голос:

— Что такое? Что стряслось? О Боже, все вырвала. Вот уж угостил так угостил. Знал же, что не надо.

Мужчина. О чем он? Он зажигает спичку, и я вижу знакомое лицо рядом с моим.

— Бог мой, совсем дело плохо…

Он, кажется, и вправду встревожен. Я пытаюсь улыбнуться, чтобы немного успокоить его, но лицо меня не слушается — он, наверное, видит лишь пародию на улыбку, оскал змеи.

— Уже все в порядке, — говорю я, — главное, что ты пришел.

— Точно? Что-то не заметно. Даже и не знаю, что делать.

Спичка гаснет, но я чувствую, где он. Я протягиваю к нему руку, почти веселясь от осознания собственной кротости, и мягко беру его за запястье.

— Не волнуйся, милый мой. Ничего страшного. Все в порядке. Мне приятно, что ты так беспокоишься, но уверяю тебя, причин нет. Иди спать.

— Странно все это… Пожалуй, тут доктор нужен.

— Вот уж вздор. Никто мне не нужен, когда ты рядом. Как я рада, что ты сегодня не поздно. Не надо было бежать домой из-за меня. Но я рада, что ты пришел.

— Матерь Божья, — говорит он. — Так вон оно что…

Мне лучше. Я спокойно отдыхаю. Рука по-прежнему на его запястье. Такое тоненькое, одна кость, и пульс слышно. Лучше времени для объяснений не будет.

— Я ведь не от души говорила, когда не разрешила ее в дом приводить. Сгоряча ляпнула. Характер у меня сам знаешь какой. Разве я хотела, чтобы ты все время из дома бежал? Ты приходи вечерами сюда. Слова не скажу. Я могу и в гостиной посидеть, а могу и наверху. Мешать вам не буду. Как ты на это смотришь?

Я все сказала так спокойно, так рассудительно. На это же совершенно нечего возразить. Я жду. Наконец слышу его голос. Непонятный, резкий звук, то ли стон, то ли всхлип. Я волнуюсь: может, он на меня все еще злится? Но когда он начинает говорить, в голосе его совсем нет злости.

— Все хорошо, — говорит он. — Я всегда знал, что ты не хотела. Все хорошо. Постарайся заснуть. Все хорошо.

Счастливая, я вздыхаю. Он укрывает меня одеялом. Я даже готова молить Бога о прощении — за то, что временами плохо думала о Нем.

— Посплю, — говорю я.

— Вот и хорошо, — отвечает он. — Спи.

IX

Утренний свет жалит глаза не хуже мороза. Всю ночь я проспала, вытянувшись на дощатом полу и упершись головой в ящик, мышцы и суставы одеревенели и отказываются шевелиться. В животе спазмы, горло горит от жажды.

Накрыта я, как понимаю, твидовым пальто, вернее, дрянным пальтецом из тоненькой ткани — кто-то явно экономил неумно. Так чье же оно?

На меня накатывают тошнотворные воспоминания, и я оглядываюсь. Его нет. Память, теперь болезненно-ясная, как вешние воды, накрывает меня холодной волной. Быть такого не может, чтобы я, Агарь Шипли, всегда брезгливо-разборчивая, если не сказать больше, распивала вчера вино с незнакомцем, а затем заснула, пристроившись возле него. Я отказываюсь в это верить. Но именно так оно и было. И если подумать, ничего в этом нет ужасного. Изнутри ведь все выглядит совсем не так, как снаружи.

Что-то еще произошло ночью. Что-то еще было сказано, вот только что — я позабыла и не могу вспомнить, хоть убейте. Но откуда эта тоска и опустошенность, как будто я потеряла кого-то совсем-совсем недавно? Неведомая мне потеря висит на мне тяжелым грузом. Огонь усопшего задут навек. На небесах не найти прощенья.

Мысли путаются. Все-таки только добрый человек мог так запросто оставить свое пальто. Редко кто так поступит. Мне бы хоть глоточек воды. Думаю, он вернется.

Пусть меня закопают в бескрайнем поле, пусть не потратят ни цента на венок и не прочтут ни одной молитвы, чтобы проводить мою душу на небо, что мне будет дела до этого, мне, холодному трупу? Трудно представить мир без меня. Когда встанет мое сердце — остановится ли время? Глупая старая кляча, кем ты себя возомнила? Агарью. В этом мире я такая одна.

Я не могу ни на чем сосредоточиться. Этим утром голова отказывается работать. Что же он не идет? Он обязательно вернется, я уверена в этом. Скорей бы. Я хочу пить. Вот-вот упаду в обморок. Положить бы чего-нибудь в рот, так, может, и обошлось бы. Вдруг он принесет апельсинов? Апельсин бы сейчас хорошо пошел. Да нет. Есть я, пожалуй, не смогу. Стакан воды, больше ничего не нужно.

Затем я слышу приближающиеся шаги, причем не одного человека, а нескольких. Надо срочно привести себя в порядок. Но я ничего не делаю. Лежу, не двигаясь и проклиная свое безволие. Я знаю: это не он. Он бы пришел один. Он обещал.

— Пришли. Вход там.

Его голос? Нет, он не предал бы меня. В конце концов он же поклялся, и я ему поверила. Дверь открывается, и я боюсь туда смотреть. Затем слегка поворачиваю голову. Там стоит Марвин, в старом добром темно-сером костюме, с выражением неодобрения на широком лице. Рядом Дорис — она хватает его за руку и ахает. С ними незнакомец, тощее создание с синяками под бегающими кроличьими глазками и красновато-рыжими усами.

— Слава Богу, — ровным, спокойным и ничего не выражающим голосом говорит Марвин. — Мы уже с ног сбились. Где только не искали.

Дорис в мрачном ацетате — сегодня на ней снова то ужасное коричневое платье — летает по всему помещению, наклоняется, трогает меня, тычет в меня пальцем, как покупатель в говяжью вырезку.

— Боже ж ты мой, как вы нас напугали. Это ведь надо было до такого додуматься, а? Прихожу с магазина, а мамы нет — я чуть рассудка не лишилась. Переволновались все, да еще и в полицию пришлось идти, ужас, одним словом. Они на меня так косились, мол, смотреть надо было лучше, но разве ж я могла подумать, что вы такое сотворите?

— Закрой рот, дорогая, будь так добра, — говорит ей Марвин. — Видишь же, что ей и так тяжко.

— Господи ты Боже мой, да что ж это такое-то, — причитает Дорис, глядя на меня, на обстановку, на загаженный пол — ничто не ускользает от ее взора.

Огромная и неподвижная туша, я лежу, как пойманный старый сокол, с широко открытыми глазами, не мигая. Я буду молчать. Пусть грешат сами. Марвин встает на колени:

— Мама, ты слышишь меня? Понимаешь, что я говорю?

Незнакомец посасывает свои усы, словно в них содержится вкусный нектар. На меня он не смотрит.

— Она не совсем в себе, — говорит он. — Сознание у нее явно спутанное. Говорю вам, мистер Шипли, возвращался от соседа и услышал стоны. Зашел посмотреть, а тут она.

— Вот спасибо-то вам, мистер Лиз, — щебечет Дорис. — Мы с Марвом не забудем.

Марвин долго смотрит на незнакомца недоверчивым взглядом.

— Угу. Только что ж вы сразу в полицию не пошли?

Мужчина вскидывает руки:

— Ну я ж вам сказал, сперва надо было домой заскочить…

— Сказали, сказали.

Я благодарна Марвину. Его так просто не проведешь. В глубине души я даже рада его видеть. Но за эту радость я себя презираю. Неужели я так плоха, что готова радоваться, когда меня поймали, взяли живой?

Я ловлю взгляд незнакомца и изо всех сил стараюсь показать ему свое презрение. Он знает, что ум мой ясен. Это видно по его глазам. Они несчастны и полны страха. Он протягивает ко мне руки.

— А что я мог поделать, скажите мне? — мямлит он. — Для вашего же блага старался.

Он все смотрит в мои глаза. Что-то не дает ему отвести взгляд. К своему удивлению, я понимаю, что он ждет моего прощения. Я почти готова сказать — знаю, знаю, ничего вы не могли поделать и мне не за что вас винить. Но получается совсем не то.

— Ничто нас не остановит… — Это мои первые слова за сегодняшний день, и выходит хрипло. — Мы с этим рождаемся — все лезем и лезем не в свои дела, ничто нас не остановит.

Он смотрит на Марвина и пожимает плечами.

— Не в себе, — говорит он. — Говорил же вам.

Марвин пытается меня поднять.

— Давай, мама, попробуй встать. Сможешь идти? Вот так, я тебя держу.

Незнакомец хочет взять меня под другую руку, но я вырываюсь.

— Не прикасайтесь ко мне! Руки прочь.

— Хорошо, хорошо, — беспомощно бормочет он, отступая. — Помочь же хотел…

— Ну что вы огрызаетесь, мама? — воспитывает меня Дорис. — Мистер Лиз, между прочим, спас вам жизнь.

Утверждение настолько абсурдно, что я готова рассмеяться, но потом я смотрю в глаза незнакомца и вспоминаю, что вчера было что-то еще, что-то помимо рассказанных нами друг другу историй, и заявление невестки больше не кажется мне таким уж смешным. В порыве не осознанного мною чувства я протягиваю руку и беру его за запястье.

— Я не хотела вам грубить. Я… мне жаль, что с вашим мальчиком так вышло.

Гора с плеч. Он явно потрясен, и все же ему как будто спокойнее.

— Да ладно вам, я знаю, что вы не хотели, — говорит он. — И… за это тоже спасибо. Я вам то же самое могу сказать.

Растроганная его тактом в присутствии Дорис и Марвина, я лишь беззвучно киваю.

— Что ж, пойду я, наверное, — говорит он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Или все же помочь?

— Я сам, — резко отвечает Марвин. — Не беспокойтесь.

И незнакомец уходит — в свой дом, в свою жизнь. Мне нисколько не жаль, что он исчез, ибо сказать ему что-то еще было бы выше моих сил, и все же у меня такое чувство, что эта встреча стала подарком судьбы, хоть радость приобретения смешалась каким-то непостижимым образом с ощущением потери, что мучило меня утром.

— Что ты там говорила? — спрашивает Марвин. — Какой такой мальчик?

— Не бери в голову. Он рассказывал. Я уже забыла. Марвин, как же я осилю все эти ступеньки?

— Ничего, — отвечает он. — Справимся.

Он тянет меня и тащит, потеет и тужится, ловит меня, когда я падаю. У меня кружится голова, я почти ничего не вижу вокруг, пока мы поднимаемся, только бесконечные ступеньки — одна, еще одна, еще одна. Марвин обхватил меня руками, как железными скобами. Он очень силен. Но до верха мы не доберемся никогда. Это я знаю точно.

— Нет, не могу больше…

— Еще чуть-чуть. Давай.

Наконец я открываю глаза. Мы в машине, я обложена одеялами и подушками.

— Ну? Напрямик в то место, я полагаю?..

— Нет, — медленно произносит Марвин, глядя на дорогу. — Поезд ушел. Если ты не словила воспаление легких, это уже чудо. Едем в больницу. Доктор сказал, ни о чем другом и речи теперь быть не может.

— У меня все прекрасно, — отчаянно кричу я. — Я просто устала. Ничем я не заболела. Не будет никаких больниц.

— Мы не хотели тебе говорить, — извиняется Марвин, — но раз ты так уперлась насчет больницы, то лучше уж рассказать.

И он сообщает мне, что на самом деле показали рентгеновские снимки. Слова его ничего для меня не значат — так, просто термины. Он мог бы сказать что угодно. Не одно, так другое. И все же приговор потрясает меня до глубины души.

Странно. Только теперь до меня доходит: то, что должно случиться, нельзя отсрочивать до бесконечности.

Боже, как же сузился мир. До одной огромной палаты, заставленной белыми железными койками, высокими и узкими, и в каждой — какое-нибудь женское тело. Я была против обшей палаты, но доктор сказал Марвину, что других нет. Не знаю, не знаю. Свежо предание. На что угодно могу поспорить: была бы я важной персоной вроде почтенных престарелых дам в шелковых нарядах с высокими прическами, чьи портреты украшают колонки светских новостей, палату они бы мне нашли как миленькие. Здесь коек тридцать, если не больше, — сущий бедлам. Я лежу на том, что тут называют кроватью, натянув простыню до самого подбородка и обозревая свой живот, который покачивается с каждым вздохом, как желатиновая гора. Ноги я подняла, чтобы не было судорог. Чувствую себя экспонатом в музее. Все проходящие мимо приглашаются поглазеть. Вход свободный.

Закрывая глаза, я на миг создаю себе иллюзию уединения. Но от шума не укрыться. Непрерывно звенят и бренчат занавески на кольцах, когда их то раздвигают, то снова сдвигают. Каждую койку можно отгородить этими занавесками от других, так чтобы получилась этакая клетушка, но ночью этой привилегией пользоваться не дозволено. Я попросила медсестру занавесить меня на ночь, а та отказалась, заявив, что мне нужен свежий воздух, да и ночная дежурная должна видеть всех сразу. Потому спать здесь приходится как в казарме или, если угодно, как на кладбище для бедняков — утыкаясь носом в кого ни попадя.

Медсестры в белом и санитарки в голубом шныряют по палате со своими грохочущими, как поезда, тележками, нагруженными то суднами, то графинами с яблочным соком, то подносами с едой, то бумажными стаканчиками с таблетками, которые они раздают нам, как конфетки детям на утреннике. Таблеточная медсестра задорна и громогласна, что, впрочем, отнюдь не поднимает мне настроения.

— Миссис… Шипли, правильно? Так, посмотрим, что тут вам приготовили. Большая розовая и малюсенькая желтая. Держите.

— Мне не надо. Ни к чему они мне. Я не выношу таблеток. Они застревают у меня в горле.

— Ах-ха-ха, — смеется она, точь-в-точь как Санта-Клаус. — Ладно вам, главное водой хорошо запить, вот увидите. Доктор прописал, значит, надо слушаться. Вот так, будьте умничкой…

Я бы воткнула ей кинжал в самое сердце, будь у меня оружие и достаточно сил. Я бы показала ей умничку, этой нахалке.

— Не буду я их пить.

Глаза мои горят огнем, а слезы уже готовы выйти на поверхность, но я не пущу их при ней.

— Я даже не знаю, что это за лекарство. И нечего пихать их мне в рот. Все равно выплюну.

— Мне что, всю ночь здесь просидеть? — говорит она. — У меня вон еще сорок больных. Не упрямьтесь. Выпейте и все. Одна — анальгетик, вторая — снотворное, ничего такого.

Я открываю рот, чтобы ей ответить, а она закидывает туда таблетки, как камешки в речку. Мне ничего не остается, как проглотить их. В горле они таки застревают. Кто бы сомневался. Я закашливаюсь.

— Водичкой запейте, — она сует мне стакан. Веселые нотки возвращаются в ее голос.

— Не так уж и страшно, а?

Я лежу и слушаю боль, которая снова бьет крыльями по моим ребрам. Постепенно атака ослабевает, и я успокаиваюсь. Свет наконец тушат, но повсюду в этой ненастоящей темноте я слышу дыхание других женщин. Кто-то раскатисто храпит. Кто-то стонет во сне. Кто-то тихо сетует на боль или неудобство. Одна женщина негромко поет на немецком, не попадая в ноты. Совсем рядом кто-то читает вслух молитву. Каблуки медсестры мягко цокают, будто кто-то стучит в дверь. И так без конца — шум дыхания и голоса, что летают по палате, как птицы в клетке.

Бедная моя спина

Сестра! Принесите судно

Ich weiss nicht, was soil es bedeuten

Том! Ты где, Том?

Матерь Божия, молись о нас

Dass ich so traurig bin

Зову-зову, никто не идет

Болящим исцеление, грешникам прибежище

Том, ты здесь?

Ein Märchen aus uralten Zeiten

Сломала я ее, что ли, спину-то

Царица апостолов, Царица мучеников, молись за нас

Das kommt mir nichl aus dem Sinn[20]

Tom?

Лекарство погружает меня в холодные морские глубины.

— Температура, миссис Шипли. Градусник. Просыпаемся, открываем рот. Вот так…

Меня вытаскивают из сна, как рыбину из водоема.

— Что такое? В чем дело? Вы кто?

Я прекрасно вижу, что она в белом халате, но все равно поначалу не понимаю, где я. Наконец до меня доходит. Я в западне. Меня заперли здесь, и теперь мне уже не вырваться. Затем вспоминается и причина, и в тот же миг возвращается боль, мой незваный гость, и я хватают медсестру за руку.

— А-а…

— Больно? Доктор Корби велел давать вам обезболивающее по требованию. Подождите-ка, дорогая моя, сбегаю за лекарством.

Сестра произносит это так невыразительно, а «дорогая моя» звучит так обыденно из ее уст, что я даже не сомневаюсь: она сдержит свое обещание. Это вам не таблеточная медсестра. Она совсем другая: крупная, с проседью в каштановых волосах. Она не смотрит сверху вниз. Как мила мне ее деловитость. В то же время это лишает меня уверенности, ломает мой стержень, как всегда происходит, когда мне сочувствуют, и вот уже я позорно вишу у нее на руке и плачу, не в силах остановиться.

Она хлопает меня по содрогающемуся плечу.

— Ну ладно, будет вам. Все хорошо. Подождите минутку. Я сейчас.

Она приносит ослепительно-розовую таблетку, которую я выхватываю у нее из рук и глотаю. Наконец у меня получается взять себя в руки.

— Спасибо, сестра. Вы молодец.

— Это моя работа, — сухо говорит она, но сама улыбается.

Я вдруг понимаю, что это и правда ее работа. Нечего мучиться совестью. Это облегчение. Терпеть не могу чувствовать себя обязанной. Благодарной я умею быть не хуже других, но только не из-под палки. Она уходит, а я пытаюсь снова заснуть, но тщетно. Повсюду ходят люди, издавая целый набор утренних звуков: смачно зевают, шуршат постельным бельем, рыгают, пускают мощные потоки кишечных газов.

Женщина на соседней койке что-то мурлычет себе под нос, то и дело переходя на какую-то бессмысленную песнь.

— Лю-лю… — поет она.

Такая тощая — кажется, и встать-то не сможет, не то что передвигаться, но вот она осторожно выбирается из кровати и пускается в путь, согнувшись пополам и придерживая руками живот, как будто оттуда что-нибудь выпадет, если она его отпустит. Худоба ее ужасна: кожа да кости, ни дать ни взять ведьма из страшной сказки. Роста в ней не больше полутора метров, а в согбенном виде она вообще похожа на гнома — этакий призрак карлика, того и гляди испарится.

— Ну а вам как сегодня спалося? — спрашивает она. — Видать, не шибко сладко?

В голосе ее звенит развеселость, столь ненавистная моему сердцу. Не по адресу она со своей жизнерадостностью. Боже правый, хоть бы она ушла и оставила меня в покое.

— Я почти не спала, — отвечаю я. — Разве заснешь под все эти стоны и причитания? На железнодорожном вокзале и то потише будет.

— Дык вы же ж больше всех и причитали, — говорит она. — Слыхала я вас. Два раза вставали, а медсестра обратно укладывала.

Я бросаю на нее холодный взгляд:

— Вы что-то перепутали. Я не произнесла ни слова. Всю ночь пролежала в кровати. Даже не шелохнулась, смею вас заверить.

— Это вы так думаете, — отвечает она. — Миссис Рейли не даст соврать.

Она окликает женщину с койки напротив:

— Миссис Рейли, дорогая, не спите? Слыхали, как эта женщина ночью разговаривала? Скажите-ка, вставала она ночью? Как неваляшка, ей-богу, туда-сюда.

На помятой кровати слегка пошевеливается живая глыба, но голос у нее оказывается чистым и мелодичным, с заметным ирландским акцентом, и так он не вяжется с этим огромным колыхающимся телом, что зрелище меня завораживает и я не могу отвести от нее глаз.

— Слышала я ее, бедняжку. Как тут не услышать.

Только теперь до меня доходит смысл ее слов. Не может такого быть. Я не помню. Я чувствую, что гном у моих ног задумал недоброе. Ей-то вообще какое дело? Врет она. Я знаю, что это неправда.

— Вы ошибаетесь. Я полночи пролежала, не сомкнув глаз, только слушала всех. Не могла заснуть из-за шума и гама. Здесь кто-то на немецком говорит?

— Это вон она, миссис Доберайнер, — шипит крохотное создание, показывая пальцем на кровать через проход. — По-английски она не очень, зато петь большая мастерица. Истинно жаворонок. Только вот про что поет, поди разбери. Развелось нынче иностранцев.

Она подается вперед и пронзительно кричит:

— Говорим, как поете-то славно, миссис Доберайнер.

Очевидно, она уверена, что, если говорить громко, это сломает любой языковой барьер.

— Поете, говорю, — надрывается она. — Лю-лю…

Она осекается и качает головой, глядя на меня.

— Временами ей ох как тяжко, — сообщает она шепотом, как будто в нем есть какой-то смысл. — Сами понимаете, человек ничего объяснить не может. Никакого терпежу не хватит. В общем, жалко, что ночка у вас не удалась. А ночью не поспишь, так и день не задастся.

— Не смогу я спать в такой толпе, — с раздражением говорю я. — Ни за что на свете. Марвин сказал, нет выбора, потому что двухместные все заняты. Не смогу я здесь спать никогда и ни за что, и точка.

— Двухместные? — сразу же отзывается она. — Повезло же вам, если у вас столько денег. Я-то в двухместную не пойду, хоть бы их сто тысяч мильёнов было свободных, бери — не хочу. Марвин — это ваш сын? Видала я его вчерась. Хорош. Везет вам. Мне-то похвастаться нечем.

— У вас детей нет?

— Нет и отродясь не было, хотя мы всегда их хотели. На все воля Божья, я так думаю. Ни детей, ни плетей у нас с Томом.

— С Томом? Так, значит, это вы всю ночь Тома звали?

— Очень даже может быть, — спокойно отвечает она. — Даже и спорить не буду. Привыкла, что он ночью рядом. Ну а как иначе. В августе пятьдесят два годочка будет как женаты. Мне уж семьдесят стукнуло. А поженились в восемнадцать. А вашего как зовут? Джоном?

Я раскрываю рот в изумлении, а она заходится сдавленным смехом:

— Ну? Говорила же, что слыхала я вас. Теперь хоть поверили?

Я отвожу взгляд. Уединиться здесь негде. Занавески все время отдернуты. Я закрываю лицо рукой, а крохотное создание придвигается к моему изголовью.

— Ладно вам убиваться, — говорит она. — Я ж не со зла. Его что, в живых уж нет? Очень жалко. Я не хотела вас так расстраивать.

Она и правда не со зла. Больничная сорочка — совсем детская на вид — доходит ей только до колен, и из-под нее торчат тощие голени в синих прожилках. Сорочка выглядит как отбеленный мешок из-под муки с завязочками за шеей, а когда она наклоняется, чтобы прочитать карточку в ногах моей койки, сорочка распахивается, и я вижу обвислые, будто полые ягодицы. Я бы рассмеялась, не вспомни, что на мне самой точно такое же одеяние.

— Миссис Шипли, как я погляжу? — говорит она. — Давайте уж тогда знакомиться. Я миссис Жардин. Эльва Жардин. Там, значит, миссис Доберайнер, я уж вам говорила, ну а та полная дама — это миссис Рейли.

Она наклоняется поближе:

— Видали вы хоть раз в жизни такую толстуху? Ее прикатили на коляске, а в кровать потом аж три санитара грузили. Гормоны, я так полагаю. Вот уж где наказание. Том всегда мне говорил: Эльва, ты как пушинка, хоть бы мяса маленько нарастила. А сейчас я и рада, и плевать я хотела, кто что думает. Вы и сами не худышка, миссис Шипли, но уж с ней-то не сравнить.

— Я вас умоляю, — я и сама не знаю, что говорю, просто очень хочу тишины. — Мне нехорошо. Вы не могли бы оставить меня в покое?

— Ладно, — фыркает она. — Если уж вам так надо.

Оскорбленная, она ретируется, по-прежнему согнувшись почти вдвое. Время идет медленно. Мне удается немного поспать. Иногда я слушаю проезжающие мимо машины. Они всё носятся и носятся по своим делам. И все же они ненастоящие. Это игрушечные машинки, и улица — лишь плод воображения. Все настоящее — здесь. Порой у меня кружится голова, меня тошнит. Медсестра — уже другая — приносит успокоительное. Я погружаюсь в дрему.

— Мама…

Марвин. Неужели уже приехал?

Дорис приболела. Завтра придет. Как ты?

Возвышаясь надо мной, он смотрит растерянно, пытается сообразить, что говорить. Широкое красноватое лицо спрыснуто п́отом. Жаркий был день. Я и не заметила. Он стирает пот с верхней губы тыльной стороной ладони. Как ни странно, я рада его видеть. Я не собираюсь жаловаться. Но как только открываю рот, меня прорывает.

— Ты даже не представляешь, Марвин, какой тут галдеж ночью. Кто храпит, кто во сне разговаривает, жуть, да и только. Я почти не спала. Соседка трещит как сорока. Ни на секунду рта не закрывает. Всем что-то от меня надо, надо, надо. Ох, знал бы ты, каково это…

— Я спрошу про двухместные.

— Да хоть какие, всё лучше, чем здесь. Ты даже не представляешь.

— Хорошо, — говорит он. — Я попробую все устроить. Ты чего-нибудь хочешь?

— Да нет, пожалуй. Много ли здесь надо? А, скажи Дорис, чтобы принесла две мои атласные сорочки, светло-розовую и голубую. Их сорочки — это же мука смертная. Грубые, как из мешковины пошиты, и чешется от них всё. Да, и резинку для волос, я свою потеряла. В верхнем ящике комода пусть возьмет. И скажи, чтоб не забыла сеточки для волос, не плотные для ночи, а другие. Она знает. И шпильки. Заодно пускай захватит бутылочку «Ландыша», что Тина мне дарила.

— Понял. Постараюсь запомнить. Еды какой-нибудь хочешь?

— Нет у меня аппетита. То, что здесь дают, несъедобно. Сплошная каша. Кто такое станет есть? Ни один желудок не справится. Знаешь, что мне выдали на ужин? Вареное яйцо. Представь себе, одно яйцо. Ни кусочка мяса. Ненавижу яйца. На десерт — клюквенное желе, ешьте на здоровье, смотрите не лопните. Хорошо же они на нас наживаются.

— У тебя, как они говорят, щадящая диета, — грустно сообщает он. — Доктор так сказал. Здесь никто никого не надувает.

— Щадящая, говоришь? Не знаю, кого она щадит, но точно не меня. Этот доктор, как уж его? Этот доктор Тэппен никогда большим умом не отличался.

— Доктор Корби. Доктор Тэппен работал в Манаваке много лет назад.

— Я знаю. Уж и оговориться нельзя…

Его исправление унижает меня и настраивает против него. Такта ему всегда не хватало.

— Если б тебя заставили есть эти помои, ты бы меня понял…

— Хочешь винограда? Он сказал, фрукты можно.

— Ну, не знаю… — Я немного смягчаюсь, и в то же время мне как-то неловко сдаваться, ибо я знаю, что неправа. Марвин ни в чем не виноват. Вообще никто не виноват, что теперь у меня есть щадящее яйцо, что мир сузился, а ночи наполнились стонами страждущих. Почему всегда так трудно найти истинного виновного? И почему всегда так хочется его найти? Как будто от этого кому-то станет легче.

— Принесу завтра, — говорит Марвин. — Постарайся заснуть, ладно?

Все уговаривают меня поспать, как будто сон — лучшее лекарство от моей хвори.

— Постараюсь. На самом деле все у меня неплохо.

— Правда? — он смотрит на меня глазами, полными надежды, и мне невыносимо больно вспоминать о своем недавнем нытье.

— Правда. Ни о чем не волнуйся, Марвин.

— Как тут не волноваться, — говорит он. — Волнуюсь, еще как.

Он не лжет. Это видно по его лицу.

— А что с Дорис? Ничего серьезного?

— Да опять приступ, — отвечает он. — Сердце никуда не годится.

Стоит, нахмурив брови.

— Беспокоюсь, — говорит он.

И я вижу, что он боится, за нее и за себя. Он любит ее. Она много для него значит. Полагаю, так оно и должно быть. Но мне это кажется странным, мне трудно это понять и принять.

— Ну, тебе пора, — говорю я.

Внезапно мне становится стыдно, что я еще здесь, на этой земле. А вдруг она уйдет раньше, чем я? Несправедливо получится, не по законам природы.

— Я узнаю насчет палаты, — обещает он.

И уходит, оставляя меня одну в этом царстве хнычущих старух. Одна из которых — я. Редкий миг озарения.

У соседней койки сидит на стуле, сцепив руки и хрустя костяшками, муж Эльвы Жардин, Том. Лысый старичок с изжелта-белыми усами. Он очень тих. Что неудивительно при такой-то жене. Хорошо, если за всю жизнь ему хоть пару слов удалось вставить.

— Доктор сказал, завтра снимут швы, — трещит она. — Говорит, это быстро. Вы, говорит, миссис Жардин, образцовая пациентка. Обычно-де швы попозже снимают. Я уж почти до туалета сама дохожу. Это хорошо.

— А не сказал, когда выпишут, Эльва?

— Ну так-то не сказал пока. Но если все будет хорошо, как сейчас, то долго не продержат.

— Ох, скорей бы.

— Ты-то там как, Том? Справляешься?

— Конечно, чего ж не справиться. Но все равно. Без тебя все не так.

— Ясно дело. Ну да ладно, уже скоро. Миссис Гарви звала тебя на ужин, как обещала?

— Дважды, — мрачно отвечает Том. — Кухарка из нее никудышная. Спасибо ей, конечно. Но стряпня ее никуда не годится.

— Ну и Бог с ней. Скоро уж я вернусь.

— Ох, Эльва, жду — не дождусь. Тебе чего-нибудь принести?

— Ничегошеньки мне не надо, — уверяет она его. — У меня всё-всё есть.

— Как тут кормят? Терпимо, говоришь?

— Последнее время неплохо, — отвечает она. — Есть можно. Сегодня съела немножко ветчины и кусок шоколадного пирога. Мне и хватит. Я ж отродясь много не ела.

— Ты всю жизнь ешь не больше котенка, — сетует он. — Надо заставлять себя, Эльва. Если дров не подкидывать, огонь и потухнет.

— Сколько живем, столько ты мне это твердишь, — говорит она.

В ее голосе столько нежности, что мне стыдно подслушивать. Я отворачиваюсь от них и лежу, не двигаясь. Звенит звонок. Время посещений окончено. Том Жардин неуклюже проходит к выходу.

Становится тихо. С соседней койки вдруг доносятся какие-то звуки. Это миссис Жардин, и она плачет. Вскоре она уже сморкается.

— Слезами делу не поможешь, — приговаривает она, — это уж точно.

Она выдвигает ящик металлической прикроватной тумбы и роется в его содержимом.

— Где же эта расческа? О, попалась. Господи, когда ж я головушку-то помою…

Она расчесывает свои седые волосы, негусто покрывающие череп.

— Лю-лю, — припевает она, держа во рту шпильки. Против своей воли я оборачиваюсь посмотреть. Она осторожно вынимает каждую шпильку изо рта и втыкает в волосы. Непонятно, зачем ей вообще нужны шпильки, волос-то совсем немного, что там удерживать. Она снова принимается петь, на сей раз со словами. Поет она, как будто дует в дудочку, и голос ее то срывается на визг, то стихает, и всё невпопад.

Вот тебе лесочка, вот мне шесток,

В речке поймаем мы раков пяток…[21]

Зубы щелкают, как челюсти каймановой черепахи. Она лезет в рот и вынимает мешающий ей протез. Мрачно разглядывает его. Потом замечает мой взгляд. Я отворачиваюсь, но уже поздно.

— Том не любит, когда я без протеза, — говорит она. — Но эта штуковина ужасно плохо сидит. Я ее вставляю, только когда он приходит. Жевать я и без нее могу — всё, кроме жестких корок.

Я не отвечаю. Она переключается на койку напротив, где колышется и булькает под одеялом живая гора.

— Как ваша дочь, миссис Рейли? Цветочков вам принесла, я гляжу?

— Это гладиолусы. Розовые гладиолусы. Чудесные цветы.

Голос, извергаемый горой, снова поражает меня чистотой звучания и приятной мелодичностью. Миссис Рейли трогает цветы гигантской белой рукой, с которой свисают трясущиеся шматки сала.

— Гладиолусы долго стоят, — соглашается Эльва Жардин.

— У дочки с ногами неладно, вот ведь напасть-то, — говорит миссис Рейли. — А все работа на ногах. Целый день за прилавком стоит. Не всякий выдержит.

— Девочка-то у вас нехуденькая. Попробуй такой вес на ногах поноси.

— Не может она на диете сидеть, Эйлин моя. У нее от голодания голова кружится. И я сама такая. Без еды и жить не хочется. Не поверите, миссис Жардин, что мне сегодня дали на ужин.

— Да вы ж показывали. Ясно дело, что такое никому не понравится, но вам же добра хотят, миссис Рейли. Диету, дорогая моя, доктор прописал. Не забывайте об этом. При таком весе сердце может не выдержать.

Миссис Рейли шумно вздыхает:

— Правда ваша, конечно, и я это знаю, но без кусочка хлебушка и еда не еда. Я всегда все любила есть с хлебом.

— Вот ведь смех-то, — рассуждает Эльва Жардин. — Взять, к примеру, меня. Я хоть до второго пришествия могла хлеб есть, и хоть бы хны. Кому чего, видать, Господь уготовил, всякому свои испытания.

— Все правильно вы говорите, — с раскаянием в голосе говорит миссис Рейли. — А я еще та упрямица, это верно. И ведь надо же, чтобы вы меня к уму-разуму призывали, — вы ведь протестантка, миссис Жардин. Мне должно быть стыдно.

Меня тошнит от этого ее смирения. Я бы на ее месте орала до хрипоты, требуя хлеба, и добилась бы своего, даже если б это стоило мне жизни.

— Судно!

Голос, как клубок дыма — слабый, невнятный. Потом в нем слышится отчаяние.

— Судно! Пожалста, судно…

Эльва Жардин вытягивает свою морщинистую шею, как старый матрос, высматривающий землю.

— Вот те на. И где же у нас медсестра? Сестра! Ау! Миссис Доберайнер просит судно!

— Сейчас, — невозмутимо отвечает сестра, находящаяся где-то поблизости. — Уже иду.

— Вы бы поторапливались, — говорит Эльва Жардин, — а не то понатворим мы тут делов.

Приходит медсестра, сдвигает занавески. Вид у нее уставший.

— Персонала сегодня не хватает, и как назло всем до одного нужно судно. Немудрено к кому-нибудь не успеть. Ну вот, миссис Доберайнер.

— Danke vielmals. Tausend Dank. Sie haben ein gutes Herz[22].

Эльва Жардин выбирается из кровати:

— Попробую-ка я до туалета на своих двоих доковылять.

Медсестра выглядывает из-за занавески:

— Погодите, миссис Жардин. Я помогу.

— Сама справлюсь. Вот, видите? Вроде получается!

— Молодец. Ну что, сами?

— Ежели что, я вас крикну, не волнуйтесь.

Согбенная, она уходит, ступая шатко и придерживая руками живот.

Медсестра заканчивает с миссис Доберайнер.

— Как вы, миссис Шипли?

— Сегодня, пожалуй, получше. Недавно выпила таблетку, и сейчас все неплохо. А скоро она выписывается, эта миссис Жардин?

— Она-то? — Медсестра, кажется, удивлена. — Совсем не скоро. Пока еще только одну операцию сделали. А чтоб вылечиться, еще две нужно, и то если ее вообще можно вылечить.

— А что с ней? Чем она болеет?

— Да много чем, — неопределенно отвечает медсестра, как будто жалея, что вообще что-то мне рассказала. — Не берите в голову. Лучше отдыхайте, хорошо?

— Да-да. Буду отдыхать. Больше я сейчас все равно ни на что не гожусь.

— Не надо так настраиваться, — говорит она.

Уже у двери она оборачивается:

— Может, вам судно, пока я здесь?

— Нет, спасибо. До туалета я легко дойду сама.

— Даже не думайте, — она, кажется, возмущена. — Вам нельзя.

— Но я же могу. Запросто. Если уж это крохотное создание может, я-то чем хуже?

— Нельзя, — говорит медсестра. — Это не одно и то же. Вам вставать не разрешается.

Неужели у меня все еще хуже, чем у Эльвы Жардин, этого хиленького гнома?

— Меня же скоро выпишут? Мне уже намного лучше. Скоро уже домой?

— Посмотрим. А сейчас — отдыхайте.

— Отдохну я сами знаете где.

— Не надо так настраиваться, — повторяет она.

— Надо смотреть в будущее с оптимизмом, вы хотите сказать?

— Именно, — отвечает она.

Она смотрит на меня в удивлении, как будто не может понять причину моего горького смешка. Затем пожимает плечами и уходит. Эльва Жардин возвращается и усаживается на стул рядом со мной.

— Поболтаем? — предлагает она и тут же набрасывается на меня, как крохотный ястреб. — Сильно болит, дорогая?

— Ну… болит. То хуже, то лучше.

— Понимаю. Ну так вот, если совсем невмоготу, вы бузите. Тут не пошумишь, так и ничего не получишь. Главное — все говорить доктору на обходе. Без его свиста вам даже аспирину не дадут, понимаете? Без разрешения и головы не помыть. Тут, милочка, хочешь жить — умей вертеться. Я здесь уж три месяца как. Меня ж к операции этой много недель готовили.

— Три месяца? Так долго?

— Разве ж это долго? Миссис Доберайнер, та вообще здесь семь месяцев торчит. Бедняга, все никак не отмучится. Тут одна санитарочка есть — такая крепенькая, она еще сок разносит, помните? Так вот, она немка. Она и рассказала мне, что говорит миссис Доберайнер, когда не поет эту свою песню.

— И что же?

— Молится о смерти, — сообщает миссис Жардин мерзким голоском, в котором слышится радостное предвкушение моего ужаса. Она откидывается на спинку, складывает ручонки и смотри на меня в ожидании моей реакции.

— Я бы так не смогла, уж не знаю как вы, — говорит она. — Хотя, конечно, все может быть. Ну а главная по молитвам у нас миссис Рейли. День и ночь молится.

Она снова наклоняется ко мне и доверительно продолжает:

— Она думает, кроме нее, никто молиться не умеет. Забавно, правда? Зато она добрая. Последнюю рубаху отдаст. Мы с ней подружки. Я ее поддразниваю. Я, говорю, тоже молюсь, так и знайте, старая католичка. Она, конечно, вежливо улыбается, а сама не верит мне.

Она тихонько гогочет, а потом начинает петь:

Господь меня зовет лучом Ему светить

Не выйдет лучик из меня, тудыть-растудыть…[23]

Дальше она не поет.

— Это я так хулиганю. Что ж поделать, если иногда она меня выводит из себя. А все потому, что не расстаемся — так оно всегда и бывает. Том всегда этот гимн пел с такими словами, только еще хуже, ну, вы понимаете. Он никогда церковь не жаловал. А я не такая: для меня церковь — это вечное дыхание, вот как. Во Фрихолде я тридцать лет ходила в воскресную школу.

— Так вы из Фрихолда?

— Из него самого. Неужто вы про него слыхали?

Не подчиняясь разуму, сердце мое тает.

— Ну а как же? Я сама из Манаваки. А это всего двадцать пять миль от Фрихолда, верно?

— Что-то вроде того. Ну и дела. С Манаваки, говорите? Много кого я знала с Манаваки. Мы с Томом жили во Фрихолде на ферме. Семью Перлов знаете?

— Конечно. С Генри Перлом мы учились в одном классе. Очень хорошо их знаю.

— Чудеса, да и только! Старшенькая моей сестры — Дженис ее зовут — вышла за Боба Перла. Сын старика Генри, получается?

— Младший, кажется. У Генри было три сына. Надо же, как интересно. И как же поживает Боб?

— Вроде бы у него своя лавка во Фрихолде, если ничего не поменялось, — рассказывает она. — Все у него было чин чинарем. Четверо детишек у них. Сейчас я уже и не знаю толком, как там во Фрихолде дела. Сестра моя пять лет как померла.

— Я прекрасно знала Перлов. Хорошая, работящая семья.

— Ну Боб-то уж точно был работящий, что верно, то верно. Сестра моя больно его любила. Во Фрихолде поговаривали, что манавакские нос задирают, но про Боба такое ни в жисть никто не сказал. Золото мужик. Никогда от Фрихолда нос не воротил, а городок-то наш помельче Манаваки будет.

— Так вы говорите, у вас была ферма?

— Угу. А вы, поди, городская?

Как это ни глупо, я радуюсь тому, что она подумала про меня именно так.

— Как вам сказать… Не совсем. Я выросла в городе. Но у мужа была ферма.

— Вот как? А давно он умер?

— Давно.

— Тяжко вам, наверное, было, — говорит она. — Моя мать овдовела в тридцать лет. Разве ж это жизнь.

Наши взгляды встречаются. Я чувствую к этой женщине дружеское расположение.

— Он был очень крупным, — рассказываю я. — Силен, как вол. Борода черная, как вороново крыло. Красивый был мужчина, очень красивый.

— Иногда лучшие уходят первыми, — говорит она. — А что тут попишешь, судьба ваша такая. Мы с Томом везунчики. Ни разу в жизни не разлучались, пока я сюда не попала. Скряга он тот еще, Том-то мой, но за это ему, может, еще и спасибо сказать надо, иначе кто знает, где бы мы сейчас были.

Она наклоняется и смотрит мне в глаза.

— Силов у вас, похоже, маловато. Завтра как доктор придет, не забудьте попросить у него укольчик. Пока не попросите, шиш вы чего получите, уж поверьте мне на слово.

Я вынимаю руку из-под простыни и беру ее за тощую кисть.

— Не знаю, как вас и благодарить, миссис Жардин.

— Забудьте. Постарайтесь хорошо отдохнуть ночью. Если нужна будет медсестра, так вы меня будите, а уж я ее позову. Меня трудно не услышать. Я ж не знамо сколько лет пела в хоре при баптистской церкви во Фрихолде.

— Вы… — я не знаю, что хочу сказать и как мне это выразить. — Вы очень добры, миссис Жардин.

— Мы ж обои фермерши из прерий, нам надо держаться вместе. А давайте вы будете звать меня Эльвой? Мне так привычней.

— Меня зовут Агарь.

— Вот и ладненько, Агарь. Увидимся утром.

Сколько лет прошло с тех пор, как меня называли по имени? Она ковыляет к своей койке.

— Доброй ночи, миссис Рейли, — говорит она. — Хороших снов, дорогая.

— Господь с вами, — сквозь сон отвечает гора.

Но вот свет выключен, и воцарившаяся тьма гасит разговоры между койками. Каждая из нас проживает свою ночь; одурманенные лекарствами, мы погружаемся в полудрему и плаваем в полной темноте, иногда всплывая на поверхность, где слышны голоса. Если посмотреть на яркий свет, а потом закрыть глаза, можно увидеть лазоревые и алые штрихи на черном фоне. Так же и голоса: они как обрывки воспоминаний, написанные маслом на тени. Я уже не боюсь их, как раньше. Теперь я знаю, откуда они. С дальних коек до меня доходит лишь невнятное бормотание. Соседние я знаю по именам. Я все перебираю и перебираю имена в памяти, стараясь запомнить. Миссис Рейли, миссис Доберайнер, миссис Жардин. Не могу вспомнить имя последней. И ведь знала же. Ида? Эльвира? Мужа ее зовут Томом, и у них была ферма во Фрихолде. Не спится. Сознание путается, но боль не дает спать.

— Сестра…

Я зову снова и снова, и наконец она приходит. Ох, не хотят к нам спешить молодые девчонки.

— Лекарство… Дайте хоть что-нибудь. Болит… вот здесь…

— О Господи, — вздыхает она. — Могу дать вам еще таблеточку, но про укол доктор не распоряжался, вы уж извините.

Нужны мне ее показушные извинения.

— Если б вы знали…

— Мне правда жаль, — говорит она. — Но я не имею права…

— Нет вам до меня дела. Не у вас же болит. Ох, посмотрела бы я на вас…

Я и сама слышу упрек в своем голосе, и мне за него стыдно. Но остановиться я не в силах.

— Плевать вы хотели на меня…

Она приносит таблетку. Я выхватываю ее у нее из рук, как будто она ни за что не отдала бы ее по доброй воле. Она подает мне воды и уходит. Боль стихает, но теперь мне не дает покоя совесть.

— Сестра…

— Я здесь. Что случилось?

— Простите меня за грубость…

— Да ладно вам, — невозмутимо говорит она. — Не берите в голову. Я привыкла. Постарайтесь заснуть.

— Хорошо-хорошо, — мне хочется порадовать ее, сказать ей что-то приятное. — Я постараюсь.

Я то отключаюсь, то снова просыпаюсь. Голоса жалобно стучатся в мое сознание, как листья в оконное стекло.

Ни об чем не волнуйся, Том

Матерь Божия, молись о нас ныне и в час смерти нашей

Mein Gott, erlӧse mich[24]

Помнишь, Том? Я-то помню то времечко

Прости меня, что оскорбила Тебя, ибо я люблю

Erlӧse mich von meinen Schmerzen[25]

Брэм!

Последнее — почти крик. Только через некоторое время я осознаю, что крик был мой.

Я… где я? Мне надо в туалет, это единственное, что мне ясно. Где же этот чертов выключатель? И куда подевалась Дорис? Уже сколько ее зову, а от нее ни звука. Казалось бы, хоть ответить-то можно? Я стою у кровати и, держась за нее, продвигаюсь к выходу.

— Сестра! Сестра! — Кто это так пронзительно и испуганно кричит рядом со мной? — Скорей! Миссис Шипли вылезла из кровати.

Я стою посреди какого-то длинного прохода, а вокруг слышно ровное и шумное дыхание. Вдали свет. Надо идти на него.

— Скорей же, сестра. Она собралась на выход…

Сестра? Кто-то цокает ко мне. Я все вспоминаю.

— Куда же вы, миссис Шипли? Пойдемте, провожу вас обратно.

— Я просто хотела в туалет. Только и всего. Что в этом плохого?

— Все хорошо. Пойдемте со мной, я все сделаю. Берите меня под руку…

— Да не нужна мне ваша помощь… — Слабенькое раздражение в моем голосе совсем не передает всей моей ярости. — Я всегда все делаю сама.

— А вы разве никому в жизни руки не подавали? Теперь ваша очередь. Смотрите на это так. Настал ваш черед.

Она права. Нет причин чувствовать себя обязанной. Только многим ли за свою жизнь я протянула руку помощи? Вот в чем беда. Я помогала Дэниелу с правописанием. Мне оно давалось намного легче. Благодарности от него я не дождалась. Он обставлял все так, будто это он помогает мне, а не наоборот. Но отец верил мне, когда я ему рассказывала. Он знал, что Дэниел умом не блещет. Теперь я жалею, что рассказывала отцу. Но я ужасно злилась на брата: несправедливо, когда не получаешь должной благодарности за помощь.

Больше сил нет. Она укладывает меня в койку, накрывает простыней до самого подбородка. Я лежу, не шевелясь, и вдруг слышу голос соседки:

— Все хорошо, Агарь?

Я поворачиваюсь на бок, чтобы смотреть на нее, хотя в темноте все равно ничего не видно.

— Да, Эльва. Все хорошо.

— В общем, если забудете, я вам завтра напомню, чтоб попросили у доктора укол. С ним-то спать ловчее.

— Да-да, напомните, пожалуйста. Вообще-то я на память не жалуюсь, но иногда из головы вылетает…

— И не говорите, сама такая. Ну что, подружка, на боковую?

Я улыбаюсь. И незаметно засыпаю.

Наутро ко мне приходит доктор. Как его зовут? Я забыла, но спрашивать не стану.

— Ну, как мы сегодня? — вопрошает он.

Мы. Ну-ну.

— Не знаю, как вы, доктор, но мне, должна признать, немного лучше.

— Идем на поправку?

— Очевидно. — Зачем я вру? Меня вдруг страшно злит эта моя гордыня, это глупое притворство. — Болит… вот здесь. Особенно ночью. Вы даже не представляете…

Ненавидя свое хныканье, я отворачиваюсь от него и вижу на соседней койке Эльву Жардин, которая отчаянно тычет прямым указательным пальцем в руку. Я вспоминаю.

— Вы же можете мне что-нибудь выписать?

Он кивает, ощупывает меня, затем слабенько, натужно улыбается, и я вижу, что его роль тоже не так проста.

— Конечно, могу. Не беспокойтесь, миссис Шипли. Я распоряжусь. Вам будет полегче.

Позже приходит Марвин — на этот раз с Дорис. И с цветами. Чудеса не прекращаются. И это не обычные садовые цветы. Розы из цветочной лавки, бледные бутоны, только-только начавшие распускаться, в зеленой стеклянной вазе, разбавленные пушистыми ветками аспарагуса.

— Ох, ну зачем же вы…

— Мы подумали, вам понравится, — говорит Дорис. — Цветы лучше всего поднимают настроение. Вот вам сорочки, розовая и голубая, все правильно? Одеколон и сеточки для волос. Хотите, причешу сейчас.

— Да, пожалуй. Ужасно надоели эти космы до плеч. Не терплю неопрятности.

— Как ты, мама? — спрашивает Марвин.

Какой глупый вопрос. Но я оправдываю его ожидания, ибо так проще.

— Ничего.

— Вчера получили весточку от Тины, — говорит Дорис.

— Как у нее дела?

Дорис вздыхает, втыкает последнюю шпильку мне в волосы, шумно падает на стул рядом с койкой. На ней серый шелковый костюм. Мне кажется, ей в нем жарко, да и вид у него помятый. Как это в ее духе — наряжаться ради посещения больницы. Букет на шляпе глупо кивает. Все ее шляпы ужасно безвкусны. Вечно пестрят искусственными цветами. Голова, что оранжерея, засаженная клубневыми бегониями и усыпанная лепестками всех оттенков розового: свежая плоть, румянец, кровь. Теперь я вижу: ее что-то тревожит.

— Что стряслось, Дорис, в конце концов? Тина заболела?

— Замуж она выходит, — говорит Дорис.

Я смеюсь от облегчения.

— Глядя на тебя, я уж подумала, что она ногу сломала. А что такого ужасного в замужестве? Кто у нас жених?

— Молоденький адвокат, пару месяцев знакомы. Нет, я верю, что он хороший парень и все такое, да и дела, Тина говорит, у него неплохо идут. Но она же только-только начала с ним встречаться.

— Подумаешь. Она не ребенок. Двадцать пять же ей?

— В сентябре двадцать семь стукнуло, — поправляет Дорис.

— Да хоть бы и шестьдесят ей было, ты бы волновалась за нее точно так же.

— Неправда, — говорит Дорис, поджав губы. — Мне кажется…

— Ну ладно вам, — вклинивается Марвин. — Не о чем тут спорить. Говорю тебе, Дорис, Тина взрослая, сама разберется.

— Да знаю я. Но все равно — так хочется, чтобы мы знали жениха.

— Тина, она разумная девочка, — говорю я. — Передайте ей…

А что я, собственно, могу ей сказать полезного? Она знает гораздо больше, чем знала я, когда выходила замуж. А если и не знает, разве ей расскажешь? Нечего мне сказать внучке. Вместо слов я тяну и кручу кольцо на правой руке, и вот наконец оно снято.

— Передай ей это, Дорис. Сапфир моей матери. Пусть Тина его носит.

У Дорис аж дыхание перехватывает:

— Ой… а вы точно решили, мама?

Она смотрит на меня такими глазами, что мне становится грустно, мне хочется отвернуться.

— Ну конечно. Мне-то оно на что? Давно надо было тебе его подарить. А я все расстаться не решалась. Как глупо. Жаль, что ты не поносила. Больше оно мне не нужно. Передай Тине.

— Мама… — У Марвина иногда очень громкий голос. — Ты уверена?

Я беззвучно киваю. К чему вся эта суета? Еще миг — и я отберу это несчастное кольцо, чтобы только они замолчали. Дорис бросает его в сумочку, как будто подумала ровно то же, что и я. Марвин переминается с ноги на ногу и прокашливается.

— Ах ты, чуть не забыл. Про палату я договорился. Сегодня тебя переселят в двухместную.

Укол, чувство утраты, как будто меня изгнали. Этого не объяснишь. Ему надо спасибо сказать. Я не могу вымолвить ни слова. Смотрю на него и чувствую, что глаза предательски намокли. Мне стыдно, я стараюсь сморгнуть слезы, но он уже их заметил.

— А что такое? Ты же хотела в двухместную? Говорила, спать не можешь.

— Да-да, все так. Просто привыкла уже. Оставили бы уже все как есть.

— Ну не знаю я, — удрученно говорит Марвин. — Даже и не знаю, что сказать. Тебя не поймешь. Все уже решено. Надо переезжать. Извини, конечно, но уже ничего не попишешь.

Я понимаю, что от этого никуда не деться. Он не виноват. Я и правда говорила, что хочу в двухместную палату. И, несмотря на это, все равно сержусь на него. Мог бы предвидеть, что я привыкну. Ему невдомек, что мнения могут меняться. Куда там, в его глазах это непорядок. Ни капли воображения. Зря я отдала им кольцо с сапфиром. Все равно не оценят. Для них это просто безделушка.

— Не усердствуй, Марвин. Не надо больше слов. Перееду я. Делайте со мной, что хотите. Вам же наплевать, куда меня поместят.

— О Господи, — говорит Марвин. — Что ни делай, все равно я плохой.

— Перееду я, сказала же.

— Вам там понравится, — вступает Дорис. — Вот увидите. Она в новом крыле.

— Это, конечно, радует, — огрызаюсь я. — Только нового крыла мне и не хватало для счастья.

— Бесполезно, Марв, — шепчет она. — Видишь же, всё бестолку. Пошло-поехало. Надо уходить.

Но он не уходит.

— Неужели ты не можешь четко сказать, чего хочешь, мама?

Я устала. Разбитое корыто.

— Мне все равно, Марвин. Совершенно все равно.

— Точно? — хмурится он.

— Точнее не бывает. Общая ли, двухместная — все равно.

— Ну ладно. Просто не хочется выглядеть идиотом — то одно попрошу, то другое…

— Понимаю. Иди, Марвин. Я устала.

Он уходит, а я переворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Эльва Жардин, проходя мимо моей койки, на минуту останавливается. Я чувствую прикосновение грубой ткани ее сорочки. Глаз я не открываю.

— Спит, — шипит Эльва. — Вот и ладненько, это полезно.

Это последние ее слова, которые я слышу, ибо за мной приходят с большой каталкой, грузят на нее и увозят. Занавески Эльвы сдвинуты. Она уединилась там с медсестрой и, занятая каким-то таинственным ритуалом, не знает, что я уехала. Миссис Рейли, словно исполинский слизень в летаргическом сне, храпит из своей койки. Катясь по коридору, я слышу отголоски песни миссис Доберайнер, напоминающей комариный писк.

Es zieht in Freud und Leide

Zu ihm mich immer fort…[26]

X

Мир стал еще меньше. Как быстро он сужается. Следующее жилище будет самым тесным.

— Следующее жилище будет самым тесным в моей жизни.

— Что? — рассеянно переспрашивает медсестра, поправляя мою подушку.

— Строго по моему размеру.

Она потрясена.

— Нельзя так говорить.

Как она права. Неудобная тема, табу. В детстве я точно так же относилась к разговорам о нижнем белье или физической стороне любви. Но мне хочется взять ее за руку, заставить слушать. Послушайте. Ну послушайте же. Это важно. Это ведь событие.

Для меня. Не для нее. Я не беру ее за руку и ничего не говорю. Только расстроится. Будет мучиться, что сказать.

Палата светла и просторна. Лимонные стены, отдельный туалет. На светло-желтых шторах — изображения дельфиниума. Я всегда была неравнодушна к тканям в цветок, если только они не слишком броски. Но такая палата наверняка стоит целое состояние. Как только я начинаю об этом думать, эта мысль лишает меня покоя. Подумать страшно, сколько она может стоить. Марвин не говорил. Надо его спросить. Не забыть бы. А вдруг моих денег не хватит? Главное, чтобы им не пришлось платить. Марвин-то заплатит, в этом я не сомневаюсь. Но я не стану просить. Пусть переведут обратно в общую. И точка.

Вторая кровать пуста. Я одна. Снова приходит медсестра, уже другая. Этой никак не больше двадцати, и она такая тоненькая, — непонятно, как в таком хиленьком остове вообще теплится жизнь. Живот впалый, груди — как две черносливины, не больше. Наверное, такие фигуры в моде. Допускаю, что ей нравится ее худоба. Бедра у нее такие узкие — что она будет делать, когда соберется рожать? Или даже когда выйдет замуж. Места внутри — не больше, чем в дуле игрушечного ружья.

— Ох и худющие пошли нынче девчонки.

Она улыбается. К замечаниям сумасшедших старух ей не привыкать.

— Поди, и сами в молодости были худышкой, миссис Шипли.

— Так вы меня знаете? — говорю, а затем вспоминаю, что в ногах моей кровати есть карточка с именем — выставила себя дурой. — Да, в вашем возрасте я была стройная. И волосы были черные, в полспины. Многие считали меня симпатичной. Конечно, глядя на меня сейчас, такого не скажешь.

— А вот и скажешь, — говорит она, чуть отступая и оценивая меня с расстояния. — Я бы сказала, не симпатичной, а интересной. У вас очень яркие черты. Такая красота не портится. Вы и сейчас очень интересная.

Я прекрасно понимаю, что она мне льстит, но мне все равно приятно. Какая приветливая девочка. Мне кажется, это именно приветливость, а не жалость.

— Спасибо на добром слове. Вы хорошая. И счастливая, потому что молодая.

Зачем я это сказала? Никогда не говорила первое, что приходит в голову. Совсем разболталась.

— Пожалуй, — она улыбается, но уже по-другому, напряженно. — А может, это вам везет, а не мне?

— Мне? И в чем же, скажите на милость?

— Ну… — мнется она, — вы целую жизнь прожили. Ее уже не изменишь.

— Вот уж сомнительное счастье, — сухо говорю я, но она меня не понимает, конечно. Так мило общались, и на тебе — все испорчено. Какая-то тревога проглядывает в ее глазах, только я не пойму, откуда она. Что ее беспокоит? Что вообще может беспокоить такую молодую и привлекательную девушку, с ее-то здоровьем и образованием, которое всегда обеспечит ее работой? Я думаю об этом и в то же время понимаю, насколько глупы мои рассуждения. Поколения меняются, беды остаются.

— Отдыхайте, — говорит она. — Я еще попозже загляну, проверю.

Но вот на меня опускается длинная ночь, а она не идет. Голосов нет. Ни одной живой души. Я засыпаю и просыпаюсь, засыпаю и просыпаюсь, и вскоре я уже не знаю: то ли я сплю и мне снится, что я бодрствую, то ли бодрствую, воображая, что сплю.

Полы холодные, а тапочки куда-то подевались. Хорошо хоть Дорис убрала коврик, что лежал у кровати. Одни проблемы от него были. На нем решительно невозможно не поскользнуться. Я дышу медленно-медленно, и каждый вздох приносит боль. Как странно. Раньше дышалось так легко, так незаметно. Дверь открыта, дальше — свет. Если я до него доберусь, там со мной заговорят. Услышу ли я голос, который так хочу услышать?

Почему он молчит? Мог бы хоть что-нибудь сказать. Одного слова ему, что ли, жалко? Агарь. Он один звал меня по имени. Ничего ему не стоит заговорить. Не так уж и много я прошу.

— Миссис Шипли…

Встревоженный голос, девичий. А мне, разбуженному лунатику, остается лишь стоять, не двигаясь — внезапный окрик словно парализует меня. Затем меня хватают под руку.

— Все хорошо, миссис Шипли. Все в порядке. Пойдемте со мной.

Так. Значит, вот я где? Я разгуливаю по палате, и девочка перепугалась, она ведь за меня отвечает. Она ведет меня к кровати. Потом делает что-то непонятное.

— Это как жилет ночной. Ничего страшного. Чтоб вы не навредили сами себе. Для вашего же блага.

На ощупь — грубая льняная ткань. Она просовывает в нее мои руки и туго привязывает ремень к кровати. Я пытаюсь высвободиться и понимаю, что связана, как куриная тушка.

— Я не потерплю этого. Даже не думайте. Нельзя так со мной. Это жестоко…

Медсестра говорит тихо, как будто стыдясь содеянного:

— Простите меня. Но вы же можете упасть, понимаете, и тогда…

— Что я, по-вашему, сумасшедшая, чтобы меня в смирительную рубаху наряжать?

— Ну что вы, конечно, нет. Просто вы можете получить травму, вот и все. Пожалуйста…

В ее голосе отчаяние. Если подумать, что еще ей остается? Не сидеть же со мной всю ночь.

— У меня нет выбора, — говорит она. — Не сердитесь.

У нее нет выбора. Это правда. Она не виновата. Даже я это понимаю.

— Хорошо, — я почти не слышу своего голоса, зато слышу ее легкий вздох.

— Простите меня, — беспомощно повторяет она, напрасно извиняясь — быть может, от имени Бога, который никогда не просит прощения. Приходит мой черед виниться:

— От меня столько хлопот…

— Да что вы. Все нормально. Сейчас сделаю вам укол. Вам полегчает, сразу заснете.

Что удивительно, несмотря на полотняные путы, я и правда засыпаю.

Проснувшись, я вижу, что на второй койке кто-то сидит. Читает журнал, ну или делает вид, что читает. Иногда подвывает, кладя руку на живот. Ей лет шестнадцать на вид, и у нее острые скулы и кожа оливкового оттенка. Она нерешительно поглядывает на меня темными узковатыми глазами. Прямые волосы, черные, густые и блестящие. Дочь Поднебесной, как я бы сказала раньше.

— Доброе утро, — не знаю, правильно ли я делаю, но она, кажется, рада. Она опускает журнал и улыбается мне. Лучше сказать, усмехается — в общем, изображает дерзкую, нагловатую ухмылку, что вся без исключения современная молодежь считает улыбкой.

— Здрасьте, — говорит она. — Вы миссис Шипли. Я прочитала. Меня зовут Сандра Вонг.

Она говорит в точности как Тина. Явно родилась в этой стране.

— Очень приятно.

Нелепая формальность, обращенная к этому ребенку, — это плод моей внезапной уверенности: передо мной потомок одной из женщин с крохотными ножками, что мистер Оутли незаконно привез на своем опасном судне с двойным дном во времена, когда азиатские жены были не в почете. Кто знает, может, не купи ее бабушка билет на пароход, у меня бы не было моего дома. Любопытная мысль. Мистер Оутли однажды показал мне туфельку. Она была не больше детской, а принадлежала взрослой женщине. Шелковый верх, расшитый изумрудными и золотыми нитями, подошва лодочкой из бечевки и гипса — наверное, ходили на них, как на миниатюрных качалках. Ничего этого я не говорю. Для нее это была бы история древнего мира.

— Мне аппендикс будут вырезать, — говорит она. — Уже скоро. Срочная операция. Ночью вообще плохо было. Сама напугалась и мать напугала. А вам аппендикс вырезали? Это больно?

— Вырезали много лет назад, — говорю я, хоть мне не то что аппендикс, даже гланды не удаляли. — Пустячная операция.

— Да? — говорит она. — Точно? Мне пока операций не делали. Когда в первый раз, так и не знаешь, чего ждать.

— Ты не волнуйся, — успокаиваю ее я. — Сейчас такие операции как орехи щелкают. Оглянуться не успеешь, и уже как новенькая.

— Думаете? А я вот не знаю. Ночью аж жутко стало. Не хочу я эту анестезию.

— Нашла чего бояться. Немножко неприятно потом будет, и все дела.

— Да? Честно?

— Честное слово.

— Наверно, вы знаете, что говорите, — предполагает она. — Поди, штук сто операций перенесли.

Я чуть не заливаюсь смехом. Но она обидится, потому я сдерживаюсь.

— С чего ты так решила?

— Ну… Я в смысле, что вы это… не девочка уже…

— С этим не поспоришь. Но операций у меня было совсем немного. Наверное, мне везло.

— Это точно. Маме вон в позапрошлом году матку удалили.

В ее возрасте я не знала, ни что такое матка, ни как ее можно удалить.

— Вот как. Это плохо.

— Да уж. Та еще процедурка. Тут, знаете, дело даже не в самой операции, а в эмоциональных проблемах после нее.

— Да что ты?

— Угу, — с видом знатока говорит она. — Несколько месяцев мать на взводе была. Все никак не могла смириться, что детей больше не будет. Уж не знаю, куда ей еще детей. Пятеро уже есть. Я вторая.

— Немаленькая, однако, у вас семья. А отец твой чем занимается?

— Магазин у него.

— Вот как. И у моего был.

Не стоило этого говорить. Между нами временная пропасть, к чему ей это сходство?

— Да? — равнодушно произносит она. Затем смотрит на часы. — Сказали, придут с минуты на минуту. Ну и где они? В такой огромной больнице, пожалуй, и забыть про человека можно.

— Сейчас придут.

— Нет уж, прямо сейчас не надо, — говорит она.

Глаза ее расширяются, превращаясь в персиковые косточки. Янтарная радужка блестит.

— Матери не разрешили остаться. — Затем с вызовом: — Я-то и без нее справлюсь. Но все не так скучно бы было.

Появляется энергичная медсестра, сдвигает занавески у ее койки.

— Что, уже пора? — жалобно, неуверенно спрашивает она. — Больно будет?

— Даже не почувствуешь, — уверяет медсестра.

— А это долго? А маму потом пустят? Куда вы меня повезете? Эй, вы что задумали? Там-то зачем брить?

Сколько вопросов, сколько ужаса в ее голосе. Тоже мне повод страдать. Я чувствую себя толстой и умудренной опытом старухой — лежу и думаю: ничего, ума наберется.

Проходит час, другой, Сандры все нет; но вот привозят — тихую. Ее койка занавешена. Отходя от анестезии, она тихо постанывает. День тянется и тянется. Мне приносят поднос, я пытаюсь есть, но еда мне больше неинтересна. Я смотрю в потолок, который солнце расписало лучиками. Кто-то втыкает в мою плоть иглу. Интересно, я вскрикнула? Какая, собственно, разница. Но лучше бы нет.

В лесу мне было хорошо. Помню прохладное кружево папоротника. Но жажда привела меня сюда. Мужчину звали Ферни, он рассказывал о своей жене. Она навсегда изменилась. Несправедливо по отношению к нему. Она просто не знала. Но ведь и он не знал. Он не говорил, как она восприняла смерть ребенка. Я плыву, как водоросль. Вокруг — ничего.

— Мама…

Усилием воли я всплываю на поверхность.

— Что такое? В чем дело?

— Это я, Дорис. Как вы? Марва сегодня не будет. Встречается с клиентом. Зато я привела мистера Троя. Помните? Мистер Трой, наш священник.

Боже праведный, что еще Ты мне уготовил? Ни минуты покоя. Помню, как же. Красное, круглое, как полная луна, лицо, сияющий взгляд устремлен на меня.

— Как ваши дела, миссис Шипли?

Похоже, это единственный вопрос, до которого люди могут додуматься в таком месте. С огромным усилием и осторожностью, как будто сосуды могут лопнуть, я широко открываю глаза и смотрю на него.

— Прекрасно. Великолепно. Разве по мне не видно?

— Ну мама… — беспокоится Дорис. — Я вас прошу…

Уговор. Будут вести себя хорошо. Как вам угодно. Только вот если Дорис не сотрет со своей физиономии это выражение торжественного страдания, я огрею ее каким-нибудь брэмовским эпитетом. Результат не заставит себя ждать.

— Мне тут с медсестрой надо поговорить, — удивительный такт для Дорис. — Пообщайтесь пока с мистером Троем.

Она тихонько выходит. Мы остаемся наедине с мистером Троем, в тяжелом молчании. Видно, что он старается заговорить, но ему невыносимо трудно. Он меня боится. Смешно. Мне почти жалко смотреть, как он тужится. Словно окаменев, я выжидаю. С чего я должна ему помогать? Действие лекарства заканчивается. Кости ноют, и эта ноющая боль распространяется по мне, как огонь по сухой траве, языки пламени всё лижут и лижут мое тело. И вдруг — речь: мистера Троя прорывает.

— Не хотите… помолиться?

Как на танец меня приглашает.

— Всю жизнь продержалась без молитв, — отвечаю я. — Думаю, и еще чуть-чуть продержусь.

— Мне кажется, вы не вполне понимаете. Если бы вы попробовали…

Он смотрит на меня с такой надеждой, что я сдаю оборону. Это его служение. Он предлагает, что может. Не в чем его винить.

— Не могу, — говорю я. — Никогда мне это не давалось. Но… если хотите, помолитесь сами, мистер Трой.

Напряжение отпускает его. Теперь ему намного легче. Он читает монотонную молитву, как будто Господь способен слышать лишь одну ноту. Я почти не вслушиваюсь в череду слов. Вдруг у меня возникает идея.

— А вот есть… — не давая себе задуматься, говорю я. — Гимн такой… «Возрадуйтесь, люди» — знаете его?

— Конечно, знаю. Его хотите послушать? Прямо сейчас? — Он, кажется, ошарашен, как будто это совсем не к месту.

— Если вы не против.

— Нет-нет, я-то не против. Просто его обычно поют.

— Ну так спойте.

— Спеть? Прямо здесь? — Он потрясен. Этот молодой человек сведет меня с ума.

— А что такого?

— Да нет, ничего. — Он сцепляет и расцепляет руки. Заливается теплым румянцем и оглядывается, как будто умрет, если узнает, что кто-то подслушивает. Но теперь мне очевидно: в нем есть стержень. Он это сделает, даже если это его убьет. Молодец. За это уважаю.

Затем он раскрывает рот и начинает петь, и теперь потрясена уже я. Пусть бы он всегда только пел и никогда не разговаривал. Пусть пропевает свои службы. Здесь ему не надо с трудом подбирать слова. Голос его тверд и четок.

Возрадуйтесь, люди, и пойте Ему,

Откройте для Господа ваши сердца.

Служите, ликуя, Ему одному;

Возрадуйтесь, люди, и славьте Творца[27].

Как бы я этого хотела. Осознание приходит так резко, так мощно бьет, что мне горько, как не было никогда в жизни. Я всегда, всегда хотела одного: жить и радоваться. Так почему же у меня ничего не вышло? Я знаю, знаю. Когда я все поняла? А может, я всегда знала — в глубине души, в самой дальней ее пещере, о которой никто и не догадывался? Мне было чему порадоваться — мужу, детям, тому, что утром восходит солнце, тому, что я есть на этой земле, — но нет, я не давала этой радости хода, озабоченная соблюдением приличий, вот только кому, кому они были нужны? Была ли я хоть раз самой собой?

Гордыня определяла всю мою жизнь, она была моей пустыней, а демоном моим — страх. Я всегда была одинока, всегда, и совсем не знала свободы, ибо цепи свои носила с собой, и сковывали они не только меня, но и всех, к кому я прикасалась. Мужчины мои, что давно умерли! Сами ли или я вам помогла? Ничего теперь не исправить.

Мистер Трой перестает петь.

— Я вас расстроил, — неуверенно говорит он. — Простите меня.

— Нет-нет, — мой голос глух, а лицо я закрыла руками, чтобы он не увидел. Он, наверное, думает, что я лишилась рассудка. — Просто давно этот гимн не слушала.

Теперь я готова встретить его взгляд. Я убираю руки и смотрю ему в глаза. Он озадачен, встревожен.

— С вами определенно все в порядке?

— Все хорошо, спасибо. Нелегко вам было петь одному.

— Если и так, — мрачно говорит он, — то это исключительно моя вина.

Он уверен, что провалил миссию, а я не могу подобрать слов, чтобы его разубедить, так что придется ему идти домой безутешным.

Приходит Дорис. Прыгает вокруг меня, поправляет подушки, переставляет цветы, причесывает меня. До чего надоела ее суета. Эта кипучая деятельность меня напрягает. Мистер Трой ждет ее в коридоре.

— Хорошо поговорили? — с надеждой вопрошает она.

Вот зачем так наседать, скажите на милость?

— Нам совершенно нечего было сказать друг другу, — отвечаю я.

Она прикусывает губу и отводит взгляд. Мне стыдно. Но я не возьму назад своих слов. И вообще, не ее это дело.

Я решительно неисправима. Всегда говорю одно и то же, всегда готова вспылить из-за каждого пустяка.

— Дорис… я сказала неправду. Он мне спел, и мне это помогло.

Она смотрит на меня — искоса, с подозрением. Она мне не верит.

— Ну, никто меня не упрекнет, что я не пыталась, — натужно произносит она.

— Это правда.

Я вздыхаю и отворачиваюсь. Чью грешную душу она будет спасать, когда я уйду? Как ей будет меня не хватать.

Позже, когда они с мистером Троем уходят, ко мне наведывается еще один гость. Сначала я не могу разобрать, кто это, хотя вид у него до боли знакомый. Улыбаясь, он склоняется надо мной.

— Привет, ба. Не узнаешь, что ли? Стивен.

Я волнуюсь от радости и сгораю со стыда, что не признала его сразу.

— Стивен. Ну и ну. Как твои дела? Давненько я тебя не видела. Какой ты нарядный.

— Костюмчик новый. Мне тоже нравится. Приходится выглядеть успешным.

— Полагаю, ты не только делаешь вид, ты же и правда успешен?

— Грех жаловаться, — отвечает он.

Он архитектор, очень умный мальчик. Уж не знаю, от кого ему достались мозги. Явно не от родителей. Но что они упорно копили на его образование, во многом себе отказывая, это правда, в этом они молодцы.

— Тебе мать сказала меня навестить?

— Нет, конечно, — говорит он, — сам решил заскочить проведать.

Судя по его сердитом тону, он врет. Какая мне, собственно, разница? Просто так хочется, чтобы он пришел по собственной воле.

— Тина замуж выходит, — говорю я, чтобы поддержать разговор.

Я устала. Ни на что нет сил. Но все равно, пусть уж посидит пару минут. Мне нравится на него смотреть. Очень привлекательный мальчик. Мальчику, правда, ни много ни мало, лет тридцать, наверное.

— Слыхал-слыхал, — подтверждает он. — И правильно, пора ей. Мать хочет, чтоб они здесь женились, но Тина говорит, она не сможет выбраться, и Огаст тоже — это жениха так зовут. Так что мать, видимо, сама полетит на свадьбу.

Только теперь я понимаю, насколько я отрезана от всех них. Я всегда так любила Тину. Дорис могла бы и сказать. Разве это так трудно?

— Она мне не говорила. Ни словом не обмолвилась.

— Может, я лишнего сболтнул…

— Хорошо, что хоть кто-то мне сообщает новости. Мать себя этим не утруждает. Ей и в голову не приходит, что мне может быть интересно.

— Забыла, наверное. Она же…

— Забыла, как же. Не тот случай. Когда она летит, Стивен?

Молчание. Мой внук краснеет и, отвернувшись от меня, принимается разглядывать мои розы.

— Там, в общем, еще не до конца решено, — наконец говорит он.

Я вдруг все понимаю — в том числе и почему Дорис ничего мне не сказала. Они ждут — все зависит от того, как будут развиваться события здесь. Сколько неудобств я им создаю. Когда? Вот каким вопросом они задаются. Я мешаю им строить планы. Неудобство, вот что это такое для них.

Стивен снова склоняется надо мной:

— Может, ты чего хочешь, ба? Принести тебе чего-нибудь?

— Не надо. Мне ничего не нужно.

— Точно?

— Разве что оставь мне пачку сигарет, Стивен, ладно?

— Это запросто. Вот, пожалуйста. Прямо сейчас и угощайся.

— Спасибо.

Он зажигает мне сигарету и довольно нервным движением пододвигает к моему запястью пепельницу, как будто считая, что я огнеопасна. Затем с улыбкой смотрит на меня, и снова меня поражает сходство.

— Ты очень похож на деда, Стивен. Еще б тебе бороду, и был бы вылитый Брэмптон Шипли в молодости.

— Да?

Не очень-то ему это интересно. Он думает, что на это сказать.

— Это комплимент или как?

— Твой дед был очень привлекателен.

— Мать всегда говорила, что я пошел в дядю Нэда.

— Что? Это в ее-то брата? Чушь. Ни капли ты на него непохож. Ты Шипли до мозга костей.

Он смеется:

— Отличная ты у нас старушка.

В его голосе — нежность, и я, пожалуй, была бы довольна, если б помимо нежности в нем не было еще и снисхождения — примерно так же сентиментальные матроны кудахчут над детской коляской: какой прелестный малыш, какое чудо.

— Не дерзи, Стивен. Ты же знаешь, я этого не поощряю.

— А я и не дерзил. Ладно, забудь. Радовалась бы лучше, что я тебя ценю.

— Так уж и ценишь?

— Конечно, — весело отвечает он. — Всегда ценил. Забыла, как ты мне в детстве давала мелочь на леденцы? Мать лопалась от злости, боялась, что разорится на зубных врачах.

Забыла. Я улыбаюсь — несмотря на то что в сердце опять горечь. Для него я бабушка, которая давала ему мелочь на конфетки, вот и все. Что он обо мне знает? Ровным счетом ничего. Все эти непроговоренные годы теперь душат меня, все события, обращенные или не обращенные в слова. Мне хочется рассказать ему. Кто-то должен знать. Вот что я думаю. Хоть кто-то же должен знать об этом.

Только с какого места начать, да и какое ему-то до всего этого дело? Так и испортить все можно. Сейчас он, по крайней мере, помнит обо мне что-то хорошее.

— Помню, — говорю я. — Ты еще тот был хитрец, вечно совал нос в мой кошелек.

— Я всегда старался поймать счастье за хвост, — говорит он, — даже тогда.

Я смотрю на него пристально: в его голосе мне слышатся насмешливые нотки Джона.

— Стивен… А у тебя и правда все хорошо? Ты… всем доволен?

Он озадачен.

— Доволен? Да не знаю. Не хуже и не лучше других, я так думаю. Ну и вопросик.

Теперь мне ясно, что у него полно забот, о которых я ничего не знаю и даже не хочу знать. Невозможно в один миг усвоить столько нового. Это чересчур. Надо перестать об этом думать. Если и начать его расспрашивать, ни за что он не скажет. И это естественно. Его жизнь, не моя.

— Спасибо за сигареты, — говорю я, — и спасибо, что пришел.

— Да не за что, — отвечает он.

Больше нам нечего сказать друг другу. Он наклоняется, символически чмокает меня в щеку и уходит. Мне бы хотелось сказать ему, что он мне дорог, что для меня он любимый внук, каков бы он ни был и что бы ни сделал со своей жизнью. Но ему было бы неловко это слушать, а мне — говорить.

Дурнота входит в свои права, и вот уже я способна думать лишь о том, что меня тошнит и мне больно. Простыни окутали меня, как бинты. Так жарко, так душно сегодня.

— Сестра…

Снова игла — в этот раз я жажду ее, заранее высовывая руку. Скорее, скорее, я не могу ждать. Дело сделано, и в тот же миг мне становится легче — от осознания того, что лекарство уже внутри и скоро поможет.

Занавески у койки девочки раздвигают — она проснулась. Она вся растрепана, глаза опухли. Видно, что плакала. Только теперь я замечаю, что от нее выходит мама, женщина небольшого роста, со смуглой кожей, короткими черными волосами и извиняющейся улыбкой; на прощание она машет дочери рукой, в этом жесте — и надежда, и беспомощность. Женщина закрывает за собой дверь. Девочка провожает ее взглядом, а затем отворачивается.

— Как ты себя чувствуешь? — интересуюсь я.

— Ужасно, — отвечает она. — Просто ужасно. А вы говорили, что не больно.

Она говорит с упреком. Сначала мне жаль, что я обманула ее. Потом сожаление сменяется раздражением.

— Если это будет самая ужасная боль в твоей жизни, считай, что тебе крупно повезло, девочка моя.

— Вы вообще… — кричит она в ярости, но потом замолкает, мрачная и суровая. Не говорит ни слова и даже не смотрит в мою сторону. Приходит медсестра, девочка что-то шепчет ей. Мне все слышно.

— Не хочу я здесь оставаться… с ней.

Обида, смешанная с яростью; я поворачиваюсь на бок и тянусь за сигаретами Стивена. Потом слышу ответ медсестры:

— Имейте терпение. Она…

Последние слова сказаны так тихо, что я их не слышу. Зато слышу громкие слова девочки:

— Ой, а я и не знала. А если она… Нет уж, переселите меня, пожалуйста!

Неужели и для нее я обуза? А вдруг со мной что-то случится ночью — вот чего она напугалась.

— Пока отдыхай, Сандра, — говорит медсестра. — Посмотрим, что тут можно сделать.

Ночью палата глубока и темна, как ведро для угля, на самом дне которого лежу я. Голос девочки меня разбудил, и теперь я никак не могу заснуть. Ненавижу слушать плач. Она стонет, влажно сопит, снова стонет. И так без конца. По всей видимости, она собирается провести за этим занятием всю ночь. Это невыносимо. Хоть бы попыталась вести себя потише. Совершенно не владеет собой это создание. Я уже почти желаю ей смерти, ну или пусть хотя бы сознание потеряет, чтобы избавить меня от удовольствия слушать этот концерт час за часом.

Не могу вспомнить ее имя. Вонг. Это фамилия. Если вспомню имя, я с ней заговорю. А иначе как мне к ней обратиться? «Мисс Вонг» в устах человека моего возраста звучит как нельзя глупо. «Дорогая моя» тоже не годится, слишком фальшиво. Девушка? Девочка? Ты? Эй, ты — какая грубость. Сандра. Ее зовут Сандра.

— Сандра…

— А? — Тоненький, испуганный голосок. — Чего вам?

— Что у тебя стряслось?

— В туалет хочу, — говорит она. — Позвала медсестру, а она не слышит.

— А лампочку включила? У тебя над головой кнопка. Она как раз для того, чтобы позвать медсестру.

— Не достану. Не поднимусь сама. Мне больно.

— Тогда я нажму кнопку у себя.

— О, точно. Вот спасибо.

Загорается бледненький огонек. Никто не идет.

— Наверное, работы много, — говорю я, чтобы ее успокоить. — Иногда приходится подождать.

— А если совсем невтерпеж и я их не дождусь? — Она смеется — вымученно, беззвучно, и мне передаются ее страдания и страх опозориться. Для нее это конец света.

— Не бери в голову, — отвечаю я. — Это их забота.

— Их-то она, может, и их, — говорит она. — Но мне от этого не легче…

— Чертова сестра, — с раздражением бросаю я, жалея девочку и нисколько не сочувствуя вечно занятому персоналу. — Где ее носит?

Девочка снова плачет.

— Не могу больше. И бок болит невозможно…

Она еще никогда не была во власти своих внутренних органов, а их милость, как известно, сомнительна. Боль и унижение были для нее просто словами. Я вдруг возмущена до глубины души этой несправедливостью. Рано еще ей открывать для себя такое.

— Я сама принесу тебе судно.

— Не надо… — встревоженно отвечает она. — Я потерплю. Не надо, миссис Шипли.

— Принесу и все тут. Не могу больше на это смотреть. Их в туалете хранят, а он совсем рядом. В двух шагах отсюда.

— Думаете, сможете?

— Обязательно. Подожди меня. Сейчас принесу, вот увидишь.

Я с трудом поднимаюсь. Свесив ноги с кровати, я чувствую судороги в одной ступне и на мгновение теряюсь, не зная, что делать. Потом хватаюсь за край койки, ступаю на ледяной пол, разминаю ногу — и вот уже я стою, огромная, тяжелая, с распущенными длинными волосами, которые скользят по моим голым продрогшим плечам, как змеи на голове Горгоны. Помятая, перекрученная атласная сорочка опутывает ноги и мешает ими двигать. Меня качает. Мышцы не ладят между собой, то напрягаясь, то дергаясь, где не надо. Мне холодно. Кажется, сегодня холодно, как никогда. Подожду немного. Ну вот. Уже лучше. Пара шагов, всего пара шагов.

Потихоньку передвигая ноги, я думаю — как это странно, что ноги отказываются мне повиноваться и ходить как раньше. Одна, потом другая. Еще чуть-чуть, Агарь. Давай.

Есть. Я дошла до туалета и завладела блестящим стальным Граалем. Ничего сложного по большому счету. Но обратный путь труднее. Я теряю равновесие, накреняюсь и чуть не опрокидываюсь. Я пытаюсь за что-то ухватиться, рука натыкается на подоконник. Он возвращает мне устойчивость. Я иду дальше.

— Все о’кей, миссис Шипли?

— Да-да, все… о’кей.

Мне самой смешно. Ни разу в жизни не произнесла этого слова. О'кей, класс — не терплю этого просторечия. Так я поучала Джона. Эти словечки выдают человека.

Внезапно я останавливаюсь перевести дух — такое чувство, что дышать я разучилась. Ребра горят от боли. Вскоре боль спадает, но меня кружит и шатает от слабости. Все равно я дойду до цели. Тише едешь — дальше будешь. Вперед.

Я пришла. Я это сделала. Я знала, что смогу. Одно неясно: для нее я это сделала или больше для себя. Не важно. Я здесь, и я принесла, что ей нужно.

— Вот спасибо, — говорит она. — Радость-то какая…

И тут решительно загорается верхний свет, и мы видим в дверном проеме медсестру, пухлую, немолодую, с глазами, полными ужаса.

— Миссис Шипли! Вы почему не в кровати? Вам разве не надевали сегодня жилет?

— Забыли, — отвечаю я, — к счастью для нас.

— О Господи, — вздыхает сестра. — А ну как упали бы?

— И что с того? — с вызовом говорю я. — Что с того, скажите на милость?

Она не отвечает. Ведет меня в койку. Управившись с нами обеими, она уходит, оставляя нас с девочкой одних. В темноте я слышу какие-то звуки. Девочка смеется.

— Миссис Шипли…

— Да?

Она подавляет смех, но тут же снова заливается.

— Ой, не могу. Мне нельзя смеяться. Швы разойдутся. Но видок у нее был, скажите, а?

Я и сама фыркаю от смеха, вспоминая тот видок.

— Да уж, удивилась она, мягко говоря, увидав меня на ногах. Чуть сознание не потеряла.

Теперь у меня приступ смеха. Не могу остановиться. С ума сойти. Наверное, я и правда сошла с ума. Досмеюсь до какой-нибудь травмы.

— Ой… ой… — булькает девочка. — Она на вас смотрела, как на преступницу.

— Точно, именно так она на меня и смотрела. Бедняга. Вот уж в самом деле бедняга. Напугали мы ее.

— Да уж. Напугали не на шутку.

Нам больно, но мы все равно смеемся, сопим и хрюкаем. А потом мирно засыпаем.

Прошло несколько дней с тех пор, как девочку прооперировали. Она уже на ногах и даже ходит почти прямо, не сгибаясь пополам и не хватаясь за бок. Она часто подходит к моей кровати — подает воду или сдвигает занавески, если я хочу подремать. Она очень стройна, юна и стройна, этакое молодое деревце. У нее изысканные черты лица. На ней голубой парчовый халат, из отцовского магазина, как она сказала. Ей его подарили на последний день рождения, на семнадцатилетие. Я потрогала ткань — она протянула мне руку, чтобы я пощупала рукав. Чистый шелк. Красными и золотыми нитями на нем вышиты хризантемы и причудливые храмы. Они напоминают мне о бумажных фонариках, что мы вешали на входе. Давно, очень давно.

Боль нарастает, приходит медсестра, ее игла незаметно входит в мою плоть, как искусный пловец в озеро.

Отдых. Я кружусь и качаюсь туда-сюда. Помню чертово колесо на ярмарке раз в год.

Так оно нас катало. Круг за кругом — ух! — и мы боимся, и смеемся, и умоляем его остановиться.

— Мама принесла мне одеколон. «Свежесть» называется. Надушить вас?

— Что ж, почему бы и нет. А тебе хватит?

— Ну конечно. Бутыль-то большая, вот видите?

— Вижу. — На самом деле я вижу лишь слабый блеск стекла.

— Вот так. На каждое запястье. Теперь будете благоухать, как клумба.

— Да уж. То-то все удивятся.

Ребра болят. Никто об этом не знает.

— Здравствуй, мама.

Марвин. Один. Разум всплывает на поверхность. Рыбка плывет со дна. Еще немного, давай. Вот так.

— Здравствуй, Марвин.

— Как ты?

— Я…

Не могу. Наконец приходит время, когда произнести слово «хорошо» становится решительно невозможно. Промолчу. Самое время научиться держать язык за зубами. Но он не держится. Рот сам что-то говорит, и мне остается лишь изумляться.

— Я… я боюсь. Марвин, мне так страшно…

Мой взгляд проясняется, и я вижу его ужасающе четко. Он сидит у моей кровати. Подносит большую ладонь ко лбу и медленно проводит ей по глазам. Склоняет голову. Что на меня нашло? Кажется, впервые в жизни я такое говорю. Стыд, да и только. И все же — это облегчение. Интересно, что он ответит.

— Я знаю, иногда я обижал тебя в последние годы, — тихо произносит он. — Я не со зла.

Я смотрю на него во все глаза. Он вдруг берет меня за руку и плотно сжимает мою ладонь.

Сейчас он видится мне Иаковом, который крепко-накрепко вцепился в меня и торгуется. Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня[28]. Получается, такова моя судьба — наверное, такова она была изначально: не отпустив его, я не смогу отпустить и себя.

Мне хочется просить у него прощения, но он ждет не этого.

— Вовсе ты не обижал, Марвин. Ты был ко мне добр, всегда. Ты хороший сын — лучше, чем Джон.

Мертвые не держат зла и не ищут благословения. Мертвые не страдают. Только живые. Марвин, пожилой мужчина со смятением в глазах, верит мне. Ему не приходит в голову, что в моем положении можно сказать неправду.

Он отпускает мою руку и убирает свою.

— У тебя всё есть? — угрюмо говорит он. — Принести чего-нибудь?

— Нет, ничего не надо, спасибо.

— Ну, я пойду, — говорит Марвин. — До свидания.

Я киваю и закрываю глаза.

Он выходит из палаты, и я слышу его разговор с медсестрой.

— Удивительный у вашей мамы организм. Уже все отказало, а сердце все равно работает.

Пауза, потом ответ Марвина.

— Она кому хочешь жару задаст, — говорит он.

Слушая его, я понимаю, что получила от жизни даже больше, чем могла бы когда-либо надеяться, ибо он говорит обо мне с такой досадой — и с такой нежностью.

Помню, как в последний раз повидала Манаваку. В то лето Марвин и Дорис отправились в отпуск на Восток на своей машине, и я с ними за компанию. Мы проезжали через Манаваку. Сделали крюк, чтобы посмотреть на дом Шипли. Его было не узнать. Там стоял новый дом, в нескольких уровнях, выкрашенный в зеленый цвет. Новый сарай, новый забор, и никаких сорняков у ворот.

— Ого, — присвистнул Марвин. — «Понтиак», последняя модель. Хозяин-то не бедствует.

— Поехали, — сказала я. — Нечего здесь делать.

— Здорово он тут обустроился, — не унимался Марвин. — Дом-то теперь — другое дело.

— С этим не поспоришь. Но останавливаться и пялиться на чужой дом нам смысла нет.

На кладбище мы тоже заехали. Дорис не стала выходить из машины. Мы с Марвином пошли к семейной могиле. Статуя ангела оказалась на месте, но зимы и отсутствие ухода сделали свое дело. От морозов почва под ней осела, и она накренилась набок. Губы ее были белы. Мне даже не прикоснулись к ней. Только смотрели. Однажды она упадет, и никто не потрудится вернуть ее в вертикальное положение.

Там был молодой сторож; прихрамывая, он подошел к нам поболтать. Мы не знали его, а он нас, потому он принял нас за любопытствующих туристов.

— Мимо проезжали? — спросил он.

Я кивнула, и он продолжил.

— Кладбище у нас старинное, чуть ли не самое старое во всей провинции. Аж тысяча восемьсот семидесятого года плита есть. Факт. Попадаются интересные экземпляры. Вот эта плита, к примеру, — видали когда-нибудь одно надгробие на две семьи? Любопытно. Это могила Карри — Шипли. Две семьи, у них потомки поженились. Обе, считай, первыми тут обосновались, чуть ли не раньше всех в округе — это мне наш мэр рассказал, Телфорд Симмонс, а он и сам из старожилов. Я-то их не знал, ясно дело. Родиться еще не успел. Сам я в Южной Вачакве вырос.

Обе. Что одна, что вторая. И нет между ними разницы. Так оно и должно было быть. И все равно — я больше не хотела здесь задерживаться ни на минуту. Я развернулась и пошла к машине. Марвин еще немного поговорил со сторожем, и мы поехали дальше. Я лежу в своем коконе. Я плотно обмотана нитями, не шелохнуться, и молодежь приходит и тычет в меня иголками. Нити ослабляются. Так-то лучше. Теперь можно дышать. Моя бы воля, я бы заказала себе на похороны волынщика. «Лесные цветы» — это же для волынки? Откуда мне знать? Я же никогда не была в горах Шотландии. Не в горах мое сердце. А все же я бы хотела, чтобы в момент моего единения с предками звучала волынка. И нет этой прихоти разумного объяснения.

Шаги, кто-то подходит к моей койке. Наклоняется. Лицо — в форме сердца, как лист сирени. Как лист, оно тихонько качается рядом со мной.

— Врач сказал, еще дня два-три — и я домой. Прямо не верится даже. Правда же здорово?

— Да. Очень здорово.

— Надеюсь, и вы скоро отсюда… — продолжает она. Затем, понимая, что ляпнула, добавляет: — В смысле…

— Я понимаю. Спасибо, подружка.

Она уходит. Я лежу и силюсь вспомнить, в каких из всех своих поступков за девяносто лет я была поистине свободна. В голову приходят лишь два деяния, и оба совсем недавние. Первое — шутка, но такая, что сродни всем победам, когда само содержание — ничто в сравнении с последствиями произошедшего. Второе — ложь, но все же не ложь, ибо сказана она была пусть и поздно, но с чувством, которое, быть может, и есть любовь.

Когда родился мой второй сын, ему сначала было трудно дышать. Оказавшись в незнакомом ему ранее воздухе, он слегка растерялся. Откуда ему было знать заранее, что все живущие на этой земле дышат. Может, оно так везде — сначала неизвестность, что-то, чего никак нельзя предвидеть, а потом… Самообман. Если оно будет так, я упаду от удивления в обморок. Теряют ли ангелы сознание?

Подать ли прошение? Все так делают. Отче наш… Нет. Не стану даже пытаться. В голове одно: хочешь — благословляй, Господь, не хочешь — не благословляй, поступай как знаешь, не буду я Тебя умолять.

Боль ширится внутри меня. От нее я пухну, наполняюсь ею, как мягкая плоть, что не может всплыть со дна, придавленная морем. Как это отвратительно. Ненавижу. Я люблю опрятность. Но даже и отвращение — это ненадолго. От него приходится отказаться. Остается лишь то, чего нельзя терпеть. Мир сузился до иголки.

— Скорее, скорее… Не могу больше…

— Одну минутку, миссис Шипли. Уже иду к вам.

Ну где же эта идиотка?

— Дорис! Дорис! Иди сюда!

Она здесь.

— А поспешить нельзя было? Скорей же…

Мне нужно обратно в кокон, в мой прекрасный кокон, где мне почти хорошо, где всегда есть спасительное зелье. Там я собираюсь с мыслями.

— Быстрей…

— Простите. Так лучше?

— Да. Нет. Пить хочу. Неужели нельзя…

— Вот, пожалуйста. Сможете?

— Конечно. За кого ты меня принимаешь? Дай сюда. Да убери же руки, ради Бога, я сама!

Не принимая ее помощь, я сама себя обрекаю на поражение. Я прекрасно это понимаю. Но ничего не могу с собой поделать — это у меня в крови. Я напьюсь из этого стакана или вылью воду на себя — как мне будет угодно. Но не позволю кому бы то ни было держать его за меня. И что интересно, будь она на моем месте, я бы назвала ее дурой и отпихнула бы ее руки, точно зная, что из моих будет надежней.

Я вырываю у нее стакан, полный воды, которую я так хочу. Я держу его сама. Так-то вам.

А потом…

Примечания

1

Перевод Станислава Золотцева.

2

Церковный гимн, написанный Джоном Кемпбеллом (1845–1914) на тему 120-го псалма.

3

Стихотворение Р. Бернса в переводе Ю. Князева.

4

Отсылка к роману Джеймса Барри (1860–1937) «Маленький служитель».

5

Строка из «Элегии на сельском кладбище» Т. Грея, перевод В. А. Жуковского.

6

Песнь песней, 2, 4.

7

Саймон-простофиля — популярный персонаж детского стишка из сборника «Стихи Матушки Гусыни». Вот соответствующий отрывок в переводе М. Бородицкой: Саймон, Саймон-простофиля / Вышел на рыбалку: / В бочку удочку закинул, / Вытащил мочалку.

8

Откровение святого Иоанна Богослова, 21, 17.

9

Песня английского композитора Альберта Кетельби (1875–1959).

10

Секонал — снотворное из группы барбитуратов.

11

Перевод Александра Жовтиса.

12

Аллюзия на стих из Книги пророка Даниила. 5, 27: «ты взвешен на весах и найден очень легким».

13

Перевод Александра Жовтиса.

14

Аллюзия на стихотворение Дж. Байрона «Поражение Сеннахериба» («И Ассирии вдов слышен плач на весь мир», перевод А. К. Толстого), написанное на библейский сюжет из Книги пророка Исаии, 37, 33–38.

15

Строки из «Сказания о Старом Мореходе» Сэмюэля Кольриджа, перевод В. Левика.

16

Строки из американской народной песни.

17

Популярный христианский гимн, слова написал в 1847 году англиканский священник Генри Лайт, исполняется, как правило, на музыку органиста и композитора Уильяма Монка (1823–1889).

18

Бак Роджерс — персонаж популярной в 1930-е годы фантастической новеллы Ф. Нолана, один из первых американских супергероев. Том Микс (1880–1940) — американский актер вестернов эпохи немого кино.

19

Послание к Коринфянам, 13, 1.

20

Агарь слышит песню «Лорелея» на слова Г. Гейне: «Не знаю, о чем я тоскую. / Покоя душе моей нет. Забыть ни на миг не могу я / Преданья далеких лет…» (перевод С. Маршака).

21

Строки из народной песни, популярной на юге Соединенных Штатов.

22

Спасибо большое. Огромное спасибо. У вас доброе сердце (нем).

23

Искаженные слова популярного детского церковного гимна «Господь хочет, чтобы я был солнечным лучиком», написанного в 1900 году Эдвином Эскелом на текст Нелли Талбот.

24

Господь мой, избавь меня… (нем.)

25

Избавь меня от страданий моих… (нем.)

26

«В радости и любви меня все время тянет к нему…» Строки из песни Ф. Шуберта «Липа» на стихи В. Мюллера.

27

Церковный гимн, написанный в XVI веке на тему 134-го псалма, музыка Луи Буржуа, слова Уильяма Кита.

28

Бытие, 32, 26.