home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Отпуск по семейным обстоятельствам {5}

Удача явно не сопутствовала Пятьдесят седьмой дивизии. Не успела она прибыть в Европу, как тут же понесла тяжелые потери в Арденнской операции. Спешно пополненная новобранцами, с тяжелыми боями продвигалась она через Восточную Францию, а затем Германию, не слишком геройски, но и ни разу не испытав позорного поражения, и так продолжалось, пока в мае война не подошла к концу.

В июле сорок пятого, когда служба в оккупационной армии обещала стать лучшей порой в жизни любого американского солдата — в Германии тогда было невероятно много свободных девчонок, — весь личный состав злосчастной Пятьдесят седьмой погрузили в железнодорожные эшелоны и повезли обратно во Францию.

Большинство солдат сочло это наказанием за то, что они не оправдали возложенных на них надежд. Некоторые даже попытались высказать свое неудовольствие вслух, благо путешествие в товарных вагонах выдалось длинным и нудным, но им быстренько приказали прикусить языки. Перспектива, что в месте назначения их ожидают радушный прием и приятная жизнь, была почти безнадежной: в то время французы относились к американцам довольно неприязненно.

Когда поезд, перевозивший один из батальонов, наконец остановился посреди солнечного, заросшего сорняками поля близ станции с табличкой «Rheimes», непонятно что означавшей, никто даже не удосужился выяснить, как читается это название, все высыпали из вагонов и при полной выкладке устроили соревнование, а призом стали места в грузовиках, на которых солдаты и покатили к новому месту дислокации; лагерь представлял собой скопление квадратных, рассчитанных как раз на одно отделение армейских палаток цвета хаки, наспех поставленных несколько дней назад. Там им велели набить специально приготовленной соломой муслиновые наматрасники и поставить незаряженные винтовки стволами вниз в развилки, которые образовывали опоры их походных полотняных коек. На следующее утро капитан Генри Р. Уиддоз, человек весьма грубый и большой любитель спиртного, командир третьей роты, все подробно объяснил своим подчиненным, выстроив их посреди высокой пожелтевшей травы в проулке между палатками их роты.

— Насколько я понимаю, — начал он, нервно вышагивая в своей манере взад и вперед, — вот это и есть так называемый передислокационный лагерь. И таких собираются соорудить в здешних местах целую уйму. Сюда будут выводить части из Германии в соответствии с балльной системой и пропускать через эти лагеря, фильтруя и оформляя документы для отправки домой. А наша задача здесь — именно осуществлять эти самые, как их там, фильтрацию и оформление. Мы тут постоянная команда. Пока мне не известно, что входит в наши обязанности. Наверно, как всегда, обслуживание и писарская работа. Во всяком случае, я так думаю. Как только я буду располагать более точными сведениями, сразу сообщу вам. Вот.

Капитан Уиддоз был награжден Серебряной звездой за то, что прошлой зимой возглавил атаку по колено в снегу. Эта атака обеспечила тактическое преимущество на их участке фронта, но в ней полегла почти половина его взвода. Так что даже теперь в роте, которой он командовал, многие продолжали его побаиваться.

Через несколько недель после прибытия в лагерь, когда матрасы стали совсем тонкими, а на винтовках из-за росы начали появляться крапины ржавчины, в одной из вышеупомянутых армейских палаток произошел забавный случай. Темнокожий сержант по имени Майрон Фелпс, тридцати трех лет от роду, но выглядящий гораздо старше и на гражданке работавший горняком на угольной шахте, осторожно стряхнул пепел со своей большущей сигары из армейского магазина и заявил:

— Эй, вы, ребята, кончай без конца трепаться про эту вашу Германию. Только и слышно, что ах, Германия, ох, Германия, ух, Германия. Осточертело! — После этих слов он лег на спину и растянулся во всю длину, да так, что хлипкая койка просела под ним до самой земли. Одну руку он блаженно заложил себе за голову, а другой, лениво и не выпуская из пальцев сигары, жестикулировал, продолжая говорить: — Я хочу сказать, какого черта стали бы вы делать в этой вашей Германии, окажись там? А? Ну гульнули бы, ну перепихнулись и заработали трипак, или сифон, или птичку-гонорейку, и больше-то ведь ничего, и стали б тогда нахрюкиваться этими вашими шнапсом и пивом, вконец размякли бы и совсем потеряли форму. Ведь так же? Ну что, я не прав? Слышьте, ежели кто спросит меня, так по мне, тут по-любому куда лучше — свежий воздух, крыша над головой, есть пища и дисциплина. Вот это я понимаю жить по-людски.

Сперва все решили, что Фелпс просто дурачится: прошло где-то секунд пять, в течение которых все стояли раскрыв рты и глазели — сперва на Фелпса, затем друг на друга, потом снова на Фелпса, — и лишь потом раздался первый взрыв хохота.

— Бо-о-же мой, Фелпс, во сказанул: жить по-людски! — выкрикнул кто-то, а другой воскликнул:

— Фелпс, ну ты и муда-а-ак! И всегда такой был!

Совсем затюканный, бедняга с усилием сел на койке; лицо его выражало жалость и гнев одновременно, от замешательства на щеках даже выступили красные пятна.

— …А твоя гребаная шахта, Фелпс? Это тоже жить по-людски?..

С беспомощным видом он пытался что-то возразить, но его не слушали, и бедолага быстро стушевался. По его физиономии стало ясно, что несчастный хорошо понимает: слова «жить по-людски» вскоре станут крылатым выражением и под все новые и новые взрывы хохота разлетятся по всем палаткам лагеря и будут преследовать его до конца службы в этой роте.

В тот день рядовой первого класса Пол Колби все еще продолжал смеяться, как и все остальные, когда выходил из той палатки, отправляясь на заранее оговоренную встречу с капитаном Уиддозом. Он ни на секунду не пожалел, что оставляет веселье, постепенно затихавшее у него за спиной. Злополучного старину Фелпса произвели в сержанты, несмотря на цвет его кожи, потому что в своем отделении он был одним из двух солдат, оставшихся в строю после Арденн, но если он и дальше продолжит выставлять себя дураком, наверняка очень скоро лишится своих нашивок. Хотя в его рассуждениях кое-что было. Независимо от того, готов был Пол Колби себе в том признаться или нет, из всей тирады Фелпса по крайней мере одна мысль пришлась ему по душе: ему тоже понравилась простая, упорядоченная и необременительная жизнь в палатках посреди полей, тут не требовалось доказывать ничего и никому.

Колби как раз и был из того пополнения, что поступило в эту роту в Бельгии, в январе нынешнего года, и за несколько выпавших на его долю военных месяцев он успел по очереди перечувствовать гордость, страх, крайнюю усталость и панику. А было ему всего девятнадцать.

Войдя в палатку капитана Уиддоза и приблизившись к его столу, Колби встал по стойке «смирно», отдал честь и произнес:

— Сэр, разрешите подать рапорт о предоставлении мне отпуска по семейным обстоятельствам.

— По каким обстоятельствам?

— По семейным…

— Вольно.

— Благодарю, сэр. Дело в том, что на родине, в США, можно получить отпуск по семейным обстоятельствам, если у вас в семье приключилось несчастье — например, кто-то умер, или серьезно заболел, или еще что. А теперь и здесь, в Европе, когда война уже закончилась, нашим парням начали предоставлять такие отпуска, чтобы можно было посетить проживающих тут родственников. И болеть для этого вовсе не нужно.

— Вот как? — изумился Уиддоз. — Вроде я где-то читал об этом. Так у тебя тут есть родственники?

— Так точно, сэр. Мать и сестра, в Англии.

— Ты англичанин?

— Никак нет, сэр, я из Мичигана, там живет мой отец.

— Погоди-ка, я что-то никак не возьму в толк. Так получается, что твои…

— Они в разводе, сэр.

— Ага…

По наморщенному лбу Уиддоза было ясно, что капитан по-прежнему не улавливает сути дела, однако он все же взял блокнот и принялся в нем писать.

— Лады, Колби, — наконец проговорил он. — Теперь напиши, сам понимаешь, имя и фамилию твоей матери вот здесь и ее адрес, а я поищу кого-нибудь, кто согласится расхлебывать это дерьмо дальше. Если дело выгорит, тебе сообщат, но, знаешь, вся эта бумажная канитель тут всех вот как затрахала, так что особо-то не рассчитывай.

Ну, рядовой Колби решил и не рассчитывать, отчего стал чувствовать себя лучше, поскольку задуманное все-таки слегка давило на мозги. Последний раз он видел мать и сестру, когда ему было одиннадцать, и теперь практически ничего не знал о них. Рапорт о предоставлении ему отпуска он решил подать в основном из чувства долга и еще потому, что другого выхода не видел. Однако теперь у него имелось уже две возможности — поехать в отпуск и не поехать, причем судьба милостиво освободила его от необходимости выбирать самому.

Если дело выгорит, то вполне возможно, что его ожидают десять дней крайней учтивости, деланого смеха и неловкого молчания, и все вокруг будут старательно притворяться, будто он вовсе не чужак. Также его вполне могли ожидать неспешные прогулки по Лондону с посещением достопримечательностей, чтобы таким образом день за днем убивать время; ему могли показать нечто «типично английское», наподобие выуживания рыбы и жареного картофеля из газетного кулька, или — черт его знает, чем там занимаются типичные англичане, — еще что-нибудь вроде того, и придется постоянно говорить и выслушивать, как все замечательно, меж тем как все будут считать дни, оставшиеся до его отъезда.

А если дело не выгорит, он может больше так никогда их и не увидеть, но, в конце концов, он уже много лет назад заставил себя смириться с таким поворотом, хотя тогда это далось ему нелегко и, по существу, ощущалось им как некая невосполнимая утрата.


— Твоя матушка была из тех хорошеньких девушек-англичанок, что едут в Америку, думая, будто здесь улицы вымощены золотом, — не раз объяснял Полу Колби отец, обычно при этом расхаживая взад и вперед по гостиной с бокалом в руке. — Мы поженились, потом родились ты и твоя сестра, а затем очень скоро я понял, что твою мать интересует только один вопрос: и где же все то, что напророчила мне эта страна? Где обещанное мне счастье? Где мое золото? Пол, ты слушаешь меня?

— Разумеется.

— И вот она потихоньку начала становиться неугомонной… впрочем, какого черта? Она стала неугомонной! Но я пощажу твои уши и не буду об этом рассказывать… Так что весьма скоро она захотела развестись. Ну что ж, ладно, подумал я, видно, так легли карты, но тут она говорит, что забирает детей. И тогда я ей говорю: «Подожди-ка минуточку». Я так и сказал: «Попридержи-ка слегка коней, дорогая мисс королева Англии, давай играть честно». Знаешь, у меня, к счастью, в то время был закадычный друг, Эрл Гиббс, потрясающий адвокат. Он мне и говорит: «Фред, ее шансы в деле об опекунстве не так уж велики». А я ему: «Эрл, просто сохрани мне детей». Да, именно так: «Эрл, сделай так, чтоб дети остались у меня» — вот как я ему сказал. И он для меня постарался. Он старался как мог, но, видишь ли, к тому времени она переехала в Детройт и взяла вас обоих с собой, так что забрать вас у нее оказалось непросто. Однажды я приехал туда, чтобы пригласить тебя с сестрой на бейсбол, в самый, так сказать, центр событий. Но твоя сестра заявила, что не любит бейсбол и вообще неважно себя чувствует… Боже, какое горе может вызвать подобный пустяк! Так в тот день и вышло, и мы с тобой вдвоем отправились на стадион Бриггса смотреть, как играют «Тигры», ну ты разве не помнишь? Пол, ну что ты молчишь?

— Конечно помню.

— А после я привез тебя сюда, чтоб ты остался со мной. Твоя мать закатила истерику. По-другому и не назовешь. Она чуть не рехнулась. Понимаешь, у нее уже и билеты на пароход в Англию были на всех троих, и она, разъяренная, примчалась сюда на своем маленьком старом «плимуте», который и водить-то толком не умела, и с ходу принялась орать, что я, видите ли, тебя похитил. Помнишь?

— Да.

— Ну и денек тогда выдался, черт побери. К счастью, ко мне зашел Эрл Гиббс со своей женой, это меня и спасло… ну хотя бы отчасти. Потому что, когда нам совместными усилиями удалось чуток утихомирить твою мать, Эрл подошел к ней и долго беседовал, а под конец сказал: «Вивьен, прикинь-ка свои возможности. Смирись и прими все как есть». Как ты понимаешь, у нее не осталось иного выбора. Она укатила прочь на своем драндулете, увозя на переднем сиденье твою сестру, и, полагаю, спустя пару недель они уже были в Лондоне. Вот так-то… Но зачем я все это рассказываю тебе, Пол: в конечном итоге получилось совсем неплохо. Мне повезло, и я снова женился, и мы с твоей мачехой хорошо подходим друг другу. И никто не скажет, что это не так, верно? А что до твоей матушки, так она бы никогда не была счастлива со мной. Любой мужчина — да, совершенно любой — знает, когда женщина с ним несчастна. Что тут, черт возьми, поделаешь, ведь жизнь коротка: я давным-давно простил ей всю боль, которую она причинила мне, когда мы были женаты. Но одно осталось, что я по-прежнему не могу ей простить и никогда не прощу: она забрала у меня дочурку.


Марсия, сестра Пола Колби, была младше его почти на год. В пять лет она научила его выдувать через соломинку мыльные пузыри так, чтоб они долго не лопались; в восемь, желая доказать, что играть с бумажными куклами намного интереснее, она стащила у него электропоезд, и вскоре выяснилось, что так оно и есть; годом позже, трепеща от страха, они «на слабо» решили вместе спрыгнуть с высокой ветки клена и спрыгнули, хотя в его память навсегда врезалось, что первой прыгнула Марсия.

В тот день, когда родители громко ссорились, а адвокат звучным голосом призывал их в гостиной к порядку, Он увидел в окно Марсию в машине — сидя на переднем пассажирском сиденье заляпанного грязью «плимута», она ждала мать. Нисколько не сомневаясь, что его отсутствия никто даже не заметит, Пол вышел поговорить с ней.

Увидев его, сестра, покрутив ручку, опустила стекло и спросила:

— Что там творится в доме?

— Да, в общем… не знаю. Они там сильно… нет, я вправду не знаю, чего это они. Надеюсь, все кончится хорошо.

— Да уж, я тоже на это надеюсь. Только, Пол, лучше возвращайся в дом, ладно? А то папе, наверное, не понравится, если он увидит тебя здесь.

— Хорошо, я пошел.

На дорожке к дому он остановился, затем обернулся, и они торопливо и робко помахали друг другу.

Сперва письма из Англии, написанные рукой Марсии, приходили часто — веселые, иногда немножко глупые. Но были и другие письма, заботливые и раз от разу все более напыщенные и высокопарные, — от матери.

В сороковом году, во время немецкого блицкрига и последовавших авианалетов, когда в каждом американском выпуске новостей говорилось о том, что Лондон объят пожарами и лежит в руинах, Марсия написала обстоятельное письмо, из которого стало понятно, что эти репортажи не всегда соответствуют действительности. Она соглашалась, что да, в Ист-Энде творится что-то страшное и это «жестоко», так как там живет большинство бедных, но в городе имеются и «очень обширные районы», которые остались совсем не тронуты. А их пригород, где они с мамой живут, находится в восьми милях от столицы и «совершенно безопасен». Когда она писала это письмо, ей было тринадцать, и в его памяти оно осталось навсегда как самое продуманное и замечательно умное из написанного ее сверстниками. Прошло еще несколько лет, и привычка писать письма постепенно ее покинула; приходили только рождественские открытки да поздравления с днем рождения. Но письма от матери продолжали прибывать с настойчивой регулярностью вне зависимости от того, отвечал он на предыдущее или нет, и ему приходилось напрягать всю свою волю, заставляя себя прочесть их. Иногда ему приходилось заставлять себя даже просто вскрыть конверт из тонкой бумаги и развернуть исписанный листок. Ее письма были такими натянутыми, словно писались из-под палки, причем он не очень-то и сомневался в этом. А раз так, то и читать их было не легче; последний абзац, как правило притворно-жизнерадостный, всегда вызывал чувство облегчения, и Пол ощущал, что и она переживает то же самое, успешно закончив очередное дежурное письмо. Через год или два после переезда в Англию она опять вышла замуж; и в новой семье у нее вскоре родился сын, которого в письмах она всегда называла «твой маленький сводный братик» и которого, по ее словам, Марсия «невероятно обожает». В сорок третьем году мать сообщила, что «теперь Марсия состоит при американском посольстве в Лондоне». Было забавно читать подобное про шестнадцатилетнюю девушку, поскольку никаких подробностей не приводилось.

Один раз он писал сестре из Германии, ухитрившись ввернуть несколько глухих намеков на службу в пехоте и участие в боевых действиях, но ответа не получил. Может, из-за почты, которая в то время работала плохо, а может, ей просто не захотелось отвечать — эта мысль ранила его самолюбие, оставив в сердце небольшую, но все еще не затянувшуюся рану.

Покинув ротную канцелярию, он сразу же написал матери короткое письмо, в котором объяснял, что получение отпуска теперь зависит не от него. Отправив его и таким образом покончив с этим делом, Пол почувствовал, что теперь вполне можно позволить себе растянуться во весь рост на койке в их полупустой, навевающей сон, душной палатке. Его походная кровать стояла недалеко от того места, куда вела грязная дорожка следов, — там лежал злосчастный старина Фелпс, отсыпавшийся после позора, либо, что более вероятно, вконец пристыженный и потому притворившийся спящим.


Главной новостью следующего месяца стало то, что солдатам третьей роты пообещали трехдневные увольнения в Париж, и палатки загудели от звонких разговоров на навязчиво-сальные темы. Конечно, французы ненавидели американцев — это знали все, — но всем было также известно, что такое «Париж». Утверждали, что в Париже всего-то и надо было прямо на улице подойти к девушке — хорошо одетой, принадлежащей, на первый взгляд, к высшему обществу, не важно, просто к любой — и спросить: «Бейби, ты не против, если мы займемся этим?» Если она этим не занимается, она улыбнется и ответит: «Нет»; а если занимается или, допустим, не занимается, но ей вдруг в голову пришла эдакая фантазия — ну, тогда ой-ля-ля и боже мой.

Пол Колби договорился пойти в увольнение вместе с Джорджем Мюллером, тихим, задумчивым парнем, с которым они здорово подружились в стрелковом взводе. За несколько дней до их поездки в Париж, во время одного из задушевных разговоров вполголоса, он, запинаясь, поведал Джорджу, о чем не только никогда никому не говорил прежде, но про что старался и не думать: он еще ни разу ни с кем не занимался любовью.

И Джордж не стал смеяться. Он тоже был девственником, по его словам, до ночи, проведенной в бункере с одной девушкой-немкой, за неделю до конца войны. Правда, он сомневался, считается ли тот раз: девушка без конца хохотала и хохотала, он даже не мог понять, какого черта она так смеется, а он так нервничал, что кончил, так и не успев толком войти в нее, и она тут же его оттолкнула.

Пол заверил его, что считается: этот случай был явно значительнее, чем его собственные, — самое большее, на что он отваживался, это лишь потискать кого-нибудь. Конечно, можно было рассказать о них Мюллеру, но он предпочел не распространяться.

Незадолго до перевода из Германии их роте поручили присматривать за двумя сотнями русских, так называемыми «перемещенными лицами». Это были гражданские пленные, которых немцы использовали в качестве бесплатной рабочей силы на одном производящем пластмассу провинциальном заводике. Вскоре по приказу капитана Уиддоза освобожденных русских поселили в лучшем жилом районе — именно так он решил при первом же взгляде на миленькие опрятные домики на холме довольно далеко от завода, ну а немцев, которые прежде в них жили (во всяком случае, тех, кто не сбежал за несколько дней или недель до прихода американской армии), устроили в бараках в лагере для прежних рабов с Востока.

В этом приятном, хотя и полуразрушенном бомбежками городке для расквартированной в нем стрелковой роты находилось не слишком-то много занятий — разве что прогуливаться по улицам, пользуясь хорошей весенней погодой, и время от времени демонстрировать, по словам Уиддоза, что «все под контролем». Однажды после обеда Пол Колби стоял часовым на самой вершине упомянутого холма. Вокруг было безлюдно. И вот на закате к нему подошла русская девушка и улыбнулась так, будто перед этим долго наблюдала за ним из окна. Она была лет семнадцати, стройная и хорошенькая, в стареньком, выцветшем ситцевом платьице, какие носили все русские женщины, и ее молодые, упругие груди походили на два персика с бугорками сосков. При всей уверенности, что просто обязан ею заняться, Пол совершенно не знал, что делать. Поблизости никого не было видно.

Он отвесил нечто вроде легкого и учтивого поклона — во всяком случае он надеялся, что это выглядит именно так, — и поздоровался с ней за руку. Молчаливое начало для знакомства было положено, и она ничем не дала понять, будто считает его глупым или неуместным. Тогда он нагнулся, чтобы положить на траву винтовку и каску, снова выпрямился и обнял ее обеими руками — прикосновение к ее телу было восхитительным. Он поцеловал ее в губы, и она ответила ему, наполнив его рот трепетом просунутого в него языка. Высвободив одну из ее восхитительных грудей, он положил на нее ладонь (он ласкал ее столь отчужденно, будто та взаправду была персиком со вздувшимся бугорком соска) и через какое-то время ощутил прилив крови, но потом испытал хорошо известную ему неистребимую робость и крайнюю стеснительность, как бывало всякий раз, когда он прикасался к девушке.

И как прежде, он снова нашел себе оправдание: нельзя же пойти с ней в дом, скорее всего, там сейчас много других русских — во всяком случае, так ему казалось, — но и нельзя остаться с ней на улице, где их непременно кто-нибудь увидит. И вообще, скоро появится грузовик, развозящий часовых.

Поэтому ему ничего не оставалось, как выпустить девушку из своих цепких объятий и, лишь слегка приобняв ее, просто стоять рядом, любуясь вместе с ней закатом с высоты холма. Так они стояли и стояли, и ему даже пришло в голову, что мог бы получиться неплохой последний кадр с постепенно исчезающим изображением для какого-нибудь пафосного советско-американского фильма под названием «Победа над фашизмом». А когда грузовик действительно приехал, Полу даже не удалось солгать самому себе, будто испытывает злость или разочарование: на самом деле он почувствовал радость свободы.

Во втором отделении служил один молчаливый, практически неграмотный солдат по имени Джесси О. Микс — один из трех или пяти человек во всем взводе, которые в день выдачи месячного жалованья ставили в платежной ведомости крестик вместо подписи. Так вот, всего через два дня после того, как имело место затемнение в последнем кадре советско-американского фильма, этот Джесси О. Микс полностью вступил в права обладания той сладкой девчушкой.

— Седни ночью нет смысла шукать старину Джесси, — говорил кто-то из солдат. — Да и завтрева тоже. Старину Джесси трахает клё-ё-вая соска.

Но здесь, во Франции, в одно многообещающее, а потому прекрасное утро Мюллер и Колби явились к первому сержанту роты и отрапортовали, что прибыли получить увольнительные для трехдневной поездки в Париж. На столе у сержанта, в левом углу, на металлическом основании, привинченном к поверхности, находился пузатый вращающийся барабан, на который была намотана длинная лента с запечатанными кондомами: их можно было отмотать столько, сколько, по-вашему, их могло понадобиться. Колби нарочно пропустил Мюллера вперед, чтобы посмотреть, сколько тот возьмет, — он взял шесть, — а затем намеренно отмотал столько же и сунул их в карман. Выйдя от сержанта, они направились к ожидавшим их автофургонам.

На них были новехонькие, с иголочки эйзенхауэровские мундиры, скромно декорированные ленточками и красивыми, голубыми с серебром, металлическими полосками значка пехотинца, участвовавшего в боевых действиях, кроме того, они тщательно начистили ваксой и отполировали до блеска сапоги. Однако их походка не отличалась изяществом, потому что оба засунули в штанины брюк по паре блоков сигарет, украденных в военном магазине: поговаривали, в Париже на черном рынке каждый такой идет по двадцать долларов.

Париж произвел на них сильное впечатление: Эйфелева башня, Триумфальная арка — все достопримечательности на своих местах, прямо как на фотографиях в журнале «Лайф», причем все это великолепие простиралось на многие мили во всех направлениях и от него прямо-таки рябило в глазах: то и дело приходилось оборачиваться и смотреть, а потом снова оборачиваться и опять смотреть.

Грузовик довез их до клуба американского Красного Креста, служившего опорным пунктом для их вылазок. Там предоставлялись общие спальни, душ и регулярное питание, а также комнаты, где можно было поиграть в пинг-понг или подремать, погрузившись в роскошное, удобное кресло. Хотя только закоренелый идиот согласился бы проводить время в таком месте, когда за дверями клуба ждали таинственные приключения. Но приятели все-таки задержались перекусить, так как подошло время обеда.

Следующий шаг был — избавиться от сигарет. Это оказалось делом простым. В нескольких кварталах от Красного Креста им повстречался парнишка лет четырнадцати с совершенно непроницаемым лицом. Он провел их вверх по лестнице в запертую на три замка комнату, которая до самого потолка была забита американскими сигаретами. Его молчание немного пугало, и он так торопливо провел сделку, тут же отсчитав из увесистой пачки положенное количество красивых французских банкнот, что это позволяло предположить: через три-четыре года он вполне может стать важной фигурой в европейском преступном мире.

Джордж Мюллер взял с собой фотоаппарат, собираясь сделать снимки и послать их родителям, поэтому приятели отправились на автобусную экскурсию и до самых сумерек колесили по городу.

— Нужна карта, — сказал Мюллер, когда они наконец избавились от общества занудного гида. — Давай купим.

На улицах Парижа им часто попадались убогие старики в обносках, продававшие карты города солдатам, словно воздушные шарики детям. Развернув купленную ими карту и расправив ее на стене какого-то административного здания, Мюллер и Колби заспорили, тыкая в разные ее части и перебивая друг друга: так произошла их первая за день размолвка.

Из романа «И восходит солнце» [12], который Колби читал еще в школе, он знал, что все чудесное и приятное чаще всего происходит в той части Парижа, которая расположена на левом берегу Сены. Мюллер также читал эту книгу, но, наслушавшись разговоров, которые велись уже несколько недель в их палатке, предпочитал местность вокруг Пляс-Пигаль.

— Джордж, но там же одни проститутки, — говорил Колби. — Неужели тебя устроит проститутка? Мы даже не попробовали найти что-то получше!

В конце концов они достигли компромисса: сперва стоит попытать счастья на левом берегу — времени у них в запасе оставалось достаточно, — а потом уж перебраться на правый.

— Ого! — воскликнул Мюллер, когда они пришли на станцию метро (он всегда все примечал быстро). — Видал, как эта штука работает? Жмешь кнопку станции, где ты, затем той, куда хочешь попасть, и весь твой чертов маршрут высвечивается. В этом городе может заблудиться только дурак.

— Да уж.

Вскоре Пол вынужден был признать, что его приятель оказался прав насчет левого берега. После двухчасового странствия по нескончаемым улицам и бульварам не осталось никакой надежды, что там способно произойти нечто чудесное и приятное. Им попадались сотни радостных людей, сидевших в многочисленных кафе, которые занимали чуть ли не всю ширину тротуара. Люди беседовали и смеялись, и среди них было немало хорошеньких девушек. Но их холодные взгляды, которые они тут же отводили в сторону, показывали, что эти девушки принадлежат к тому большинству нации, что относилось к американцам неприязненно. А если случайно встречалась симпатичная девушка без провожатого и они пытались перехватить ее взгляд, хотя бы и самым невинным образом, выражение ее лица становилось таким, будто она вот-вот вытащит из сумочки полицейский свисток и примется в него дуть, если ее спросить, занимается она этим или нет.

И окрестности вокруг Пляс-Пигаль действительно были что-то с чем-то. В темноте, только что окутавшей улицы, там все буквально пульсировало от любви и секса. И вместе с тем эта темнота таила в себе нечто зловещее — оно сквозило в тенях и в настороженных лицах всех тех, кого они встречали. От железных решеток уличных люков поднимался пар и тут же в огнях электрических фонарей и неоновой рекламы окрашивался то в красный, то в голубой, то в зеленый цвет. Повсюду попадались девушки и женщины, они прохаживались или ждали на месте, а вокруг рыскали в поисках добычи сотни солдат, проводящих, так сказать, «рекогносцировку».

Колби с Мюллером не торопились, они как следует приглядывались ко всему, посидели за столиком в кафе, поглаживая бокалы со льдом и содовой, а также тем напитком, относительно которого официант пообещал им, что это будет «американский виски». Ужинать приятели не собирались и лишь ненадолго заглянули в Красный Крест, чтобы помыться и наскоро перекусить. Мюллер оставил там свой фотоаппарат (не хотелось ему выглядеть в такой вечер туристом), поэтому пока заняться им, кроме как наблюдать, было нечем.

— Видишь девушку, которая только что вышла из дома на той стороне улицы вместе с вон тем парнем? — спросил, прищурясь, Мюллер. — Вишь их? Ну вон ту, в голубом? И парень сейчас идет прочь от нее?

— Ага.

— Могу поспорить, что они зашли в тот дом через вон ту дверь всего минут пять назад. Вот придурок! Она дала ему всего пять минут… да нет, даже меньше пяти… и, скорей всего, слупила с него целых двадцать баксов.

— Ничего себе!

Колби отхлебнул из бокала, чтобы справиться с пакостливыми картинками, промелькнувшими у него в голове. Что могло произойти за эти пять минут? Да столько времени уйдет, чтоб просто сначала раздеться, а потом снова одёться! И как отнестись, если он кончил раньше? Может, она минет ему сделала, но и на это, судя по разговорам в палатке, должно уйти, черт возьми, всяко больше пяти минут. А может… И от одной этой мысли у него похолодело сердце. Может, этот парень просто спасовал там, в комнате? К примеру, увидел, как она готовится, и вдруг понял, что не может сделать то, чего она ждет от него, — бесполезно даже пытаться или хотя бы делать вид, что пытаешься, — а потому сбивчиво извинился на своем школьном французском и сунул ей в руку деньги, а она шла за ним следом и все время что-то говорила ему (хрипло? презрительно? сурово?), пока улица не освободила их от общества друг друга.

Для себя Колби решил, что ему лучше выбирать уличную проститутку — даже при условии, что она согласится остаться с ним подольше, — не по таким качествам, как молодость, здоровье и приятная внешность. Надо найти девушку в баре, немного поговорить с ней, ну хоть совсем чуть-чуть, а потом пройти через славный ритуал заказа алкоголя. Потому что, даже если девушки во всех барах на самом деле все равно отдыхающие там проститутки (или они, кто знает, могли оказаться жрицами любви более крупного пошиба и с более высокими ценами? И как вообще можно что-нибудь выяснить насчет различий подобного рода?), — увы, даже при всем этом человеку необходимо чувствовать себя хоть мало-мальски знакомым с той, с кем он собирается лечь в постель.

Колби потребовалась минута-другая, чтобы привлечь внимание бармена и дать ему понять, что наступает новый питейный раунд, но, когда он опять повернулся к другу, выяснилось, что тот оживленно беседует с женщиной, сидящей за соседним столиком. Эта женщина — назвать ее девушкой было уже нельзя — оказалась вполне симпатичной, и по долетевшим до него обрывкам фраз Пол догадался, что, похоже, говорит она в основном по-английски. Разговаривая с ней, Мюллер развернул стул и теперь сидел вполоборота к Колби, и все же тот заметил, как густо покраснел его приятель, и застывшую, напряженную улыбку у него на лице. Затем он увидел, как рука женщины медленно поползла вверх по бедру Мюллера.

— Слушай, Пол, мы, наверно, уже не увидимся сегодня вечером, — сказал ему Мюллер, когда они с той женщиной встали, собираясь уйти. — Так что давай встретимся завтра утром в этом, ну как его там? В Красном Кресте, ладно? Или не утром; в общем, сам понимаешь. Там видно будет.

— Идет.

Оказалось, что ни в одном другом баре в окрестностях Пляс-Пигаль больше не было девушек или женщин, сидящих в одиночестве. Пол Колби лично удостоверился в этом, обойдя их все, причем в некоторые заглядывал попытать счастья по два, а то и три раза. В процессе поисков он выпил столько, что в конце концов оказался в нескольких милях от места, откуда начались его странствия. Он попал в совершенно незнакомый район Парижа, и его внимание привлек разухабистый звук расстроенного пианино. Пол свернул с улицы во двор и наткнулся на небольшой странный бар в американском стиле.

Там он присоединился к компании из пяти-шести солдат, которые, похоже, были незнакомы друг с другом. Они стояли в обнимку, лобызая друг у друга мундиры, и что есть мочи орали песню «Опрокинь меня в клевер», не пропуская при этом ни одного из десяти положенных припевов, а пианино бойко барабанило мелодию куплетов и какие-то левые пассажи, вероятно призванные показать виртуозность исполнителя. На шестом или седьмом куплете Колби поразила внезапная мысль: наверное, для первой ночи в Париже это самый лучший способ времяпрепровождения. Но прежде чем он успел додумать эту мысль, он понял, что заблуждается, очевидно, как и остальные певцы.

Совсем недавно Джордж Мюллер сказал, что в Париже может заблудиться только дурак, но Пол Колби простоял на станции метро полчаса, нажимая на разные кнопки, при этом загорались все более изощренные и многоцветные варианты маршрутов, пока наконец один старичок не подсказал ему, как добраться до клуба Красного Креста. И вот он оказался в том месте, где, как всем известно, проводить время согласится только закоренелый идиот. Он дотащился до постели в общей спальне и залез в нее с таким чувством, словно это была последняя оставшаяся в мире постель.

На следующий день дела пошли еще хуже. Его так сильно мутило после вчерашнего, что он аж до полудня не мог заставить себя одеться; потом он с трудом добрел до первого этажа и заглянул там во все открытые помещения, пытаясь разыскать Джорджа Мюллера, хотя отлично догадывался, что не найдет его. Затем он несколько часов слонялся по улицам, сбивая в кровь ноги, и с мрачным удовлетворением раздраженно ворчал себе под нос: «Ну и чего особенного в этом чертовом Париже? Где его пресловутая красота и величие, черт побери? И почему у всех кишка тонка сказать, что это всего-навсего еще один город, такой же, как, к примеру, Детройт, или Чикаго, или Нью-Йорк. Шумный, провонявший выхлопными газами, где слишком много бледных, угрюмых людей в деловых костюмах, постоянно куда-то спешащих… и не в меру много обычной грубости и отсутствия элементарной культуры. Ну отчего никто до сих пор не сознался: гнетет это проклятое место, ставит в тупик, вгоняет в тоску и одиночество, а вдобавок заставляет чувствовать себя никчемным ублюдком».

К концу дня он открыл для себя белое вино. Это сухое, с мягким и приятным вкусом лекарство избавило его от похмелья и смягчило гнев, превратив оный в почти приятную меланхолию. Постепенно, переходя из кафе в кафе, он здорово напился. Присаживаясь за столики, он стал придумывать разные варианты поведения, и вскоре его заинтересовало, каким его видят со стороны случайные прохожие. (Насколько он себя помнил, это всегда было его страшной тайной и казалось ему самой навязчивой и ненавистной из всех пагубных привычек его ума.) Все чаще в голову приходило — по мере того как белое вино действовало все сильнее и сильнее, — что скорее всего он выглядит как сентиментальный молодой человек, погруженный в тяжелые раздумья о любви, о молодости и о смерти, — короче, как «интересный» молодой человек. И на волне столь высокой самооценки он возвратился в родную гавань, чтобы опять завалиться на боковую.

Последний день отличался скудостью мыслей и скупостью надежд. Понимая, что время его истекает, Пол впал в такую глубокую депрессию, что в ее пучине мог утонуть весь Париж.

Вернувшись пьяным в полночь на Пляс-Пигаль — вернее, пьяным он казался себе, — он обнаружил, что остался почти без гроша. Теперь он не смог бы позволить себе даже самую сиплую из немолодых шлюх и понимал, что втайне, пожалуй, как раз и надеялся на подобный исход. Поэтому не осталось ничего иного, как направиться в наименее освещенную часть города, где стояли армейские грузовики.

Вообще-то никто не требовал, чтобы солдаты, возвращаясь из увольнения, непременно садились в первый отходящий грузовик. На деле, если кто-то опоздал бы даже на самый последний из них, никто не стал бы особенно возражать. Но все эти неписаные правила воинской дисциплины более не относились к Полу Колби. Похоже, он стал первым и единственным из всех солдат, когда-либо маршировавших по Европе, кто умудрился провести три дня в Париже и ни с кем не трахнуться. Отныне для него стало яснее ясного: увы, не стоит больше относить свои трудности на счет робости или стеснительности — всему виной страх. Или, пожалуй, хуже, чем страх, — трусость.


— Как же так вышло, что ты не получил ни одной из моих записок? — на следующий день спросил его в их палатке Джордж Мюллер.

По его словам, он трижды оставлял послания для своего приятеля на специально предназначенной для таких целей доске в клубе Красного Креста — одну записку наутро после ночи, когда они расстались, и еще две позже.

— Боюсь, я даже не разглядел, что там такая доска имеется.

— Господи, да она же висит прямо у самого входа, — обиженно возразил Мюллер. — Как ее можно не заметить?

И Колби, презирая себя, пустился в объяснения, что на самом деле он провел в Красном Кресте не так уж много времени, после чего поспешил отвернуться.


Менее чем через неделю его вызвали в ротную канцелярию и сообщили, что прибыли документы относительно предоставления ему отпуска по семейным обстоятельствам. И всего через несколько дней его одним махом доставили в Лондон, и он уже стоял у стойки регистрации в гулком и наполненном пустой болтовней тамошнем клубе Красного Креста, который оказался почти точной копией парижского.

Он провел много времени в душе и переоделся в другую форму, сменив ту, в которой приехал, на совершенно чистую, — все это лишний: раз давало ему возможность потянуть время. Когда тянуть дольше было уже нельзя, он просунул дрожащий палец в отверстие диска на дурацком английском таксофоне и набрал номер матери.

— Ох, дорогой мой, — послышался ее голос. — Неужели это ты? Невероятно…

Они договорились, что он придет к ней сегодня во второй половине дня «на чай», и Пол, сев на громыхающий пригородный поезд, отправился в городок, где она жила.

— О, чудно, как мило! — проговорила она, стоя в дверях чистенького домика, рассчитанного на две семьи. — И ты так чудесно выглядишь в этой замечательной американской форме!

Склонив голову набок, она приникла к его наградам, и можно было подумать, что она плачет, но в этом Пол сомневался. Он заверил мать, что, разумеется, тоже рад ее видеть, и они вместе прошли в маленькую гостиную.

— О господи! — снова заахала она, очевидно уже осушив слезы. — Неужели я могу надеяться, что такому большому американцу, великому воину, не будет скучно в моем жалком домишке?

Но вскоре напряжение прошло, и вот уже они ладили друг с другом — пожалуй, куда больше, чем бывало прежде. Они сидели друг напротив друга, а в небольшом газовом камине потрескивали глиняные угольки, становясь то голубого, то оранжевого цвета. Мать сказала, что ее муж скоро вернется домой, так же как и их сын, которому теперь шесть, и он просто «умирает» от желания познакомиться с Полом.

— Что ж, хорошо, — ответил он.

— И я, честное слово, старалась дозвониться до Марсии, но там подняли трубку буквально через несколько секунд после после ее ухода. Потом я позвонила ей на квартиру, но там никто не ответил. Наверное, их обоих нет дома. Видишь ли, Марсия уже около года снимает квартиру на пару с одной девушкой, — Тут мать фыркнула и чуть отвернулась от него — это манерничанье внезапно напомнило ему ее прежнюю. — Наша юная леди ведет поистине светский образ жизни. Однако позже вечером мы все-таки попытаем счастья еще разок, и, вполне возможно, нам…

— Мам, не нужно, — возразил Пол. — Я позвоню ей завтра.

— Ну как хочешь.

И весь остаток того дня, быстро превратившегося в сумерки, он действительно хотел поступить именно так, даже когда домой вернулся ее муж, изможденного вида мужчина средних лет, у которого от постоянного ношения шляпы на тщательно расчесанных, даже прилизанных, волосах остался аккуратный круг и который ни разу не осмелился заговорить о чем-либо первым, а также их маленький сынишка, похоже и не думавший умирать от желания с ним познакомиться: он, напротив, то и дело высовывался из своего укрытия и показывал гостю язык.

Не желает ли Пол к чаю еще один сэндвич с маслом? Хорошо. Не желает ли он выпить? Очень хорошо. А точно ли он не хочет побыть с ними подольше, скромно поужинать с ними печеными бобами на эдаких больших гренках и остаться у них ночевать? Вообще-то места вполне достаточно.

Только этого не хватало! Он едва дождался момента, когда можно было вырваться из этого дома. Хотя потом весь обратный путь на поезде он не уставал твердить себе, что не сделал ничего такого, за что его могли бы посчитать невежливым.

Когда он проснулся, то едва ли был способен съесть полагающийся ему завтрак — так нервничал из-за предстоящего звонка в американское посольство.

— С кем вас соединить? — спросила телефонистка. — Простите, она из какого отдела?

— Видите ли, все, что я знаю, — она работает у вас. Не могли бы вы как-нибудь…

— Подождите минутку… ага, вот: да, у нас действительно есть некая мисс Колби, зовут Марсия, работает в издержках. Сейчас соединю.

И наконец, после нескольких гудков и щелчков, а также после продолжительного ожидания, на другом конце провода прозвучал чистый, как звук флейты, и счастливый, оттого что он ей позвонил, голос его сестры — сладкий голос английской девушки.

— …Это было бы чудесно, — щебетала она. — Сможешь зайти за мной около пяти? Первое здание сразу за главным, как раз налево от статуи Рузвельта, если идти со стороны Беркли-сквер. Там не заблудишься. И я сразу выйду к тебе, если подойдешь раньше, а если будешь опаздывать, тогда, ясно дело, я тебя подожду.

После того как она повесила трубку, понадобилось еще какое-то время, чтобы до него дошло: во время всего разговора она так ни разу и не назвала его по имени — наверное, тоже робела. В цокольном этаже Красного Креста в жарком, душном помещении двое потных кокни, полураздетых и что-то невнятно лопочущих на своей тарабарщине, занимались частным бизнесом — отпаривали всю вашу форму за полкроны. К ним всегда стояла очередь солдат, желавших получить услугу подобного рода, и Колби тоже решил убить на это часть дня. Он-то знал, что форма у него в полном порядке, но уж очень хотелось выглядеть сегодня вечером на все сто.

Уже приближаясь к посольству со стороны Беркли-сквер, он решил поупражняться в походке, которая, как ему хотелось надеяться, должна смотреться со стороны как бесшабашно-беззаботная, и принялся с каждым шагом оттачивать ее. Вскоре показалась статуя Рузвельта, а за ней — тот корпус посольства, где работала его сестра. И вот из глубин коридора, стараясь пробраться сквозь толпу идущих впереди нее женщин и девушек, возникла с виду нерешительная, большеглазая и то ли серьезная, то ли улыбающаяся девушка, которая одна лишь и могла оказаться Марсией.

— Пол? — спросила она. — Пол, неужели это ты?

Он ринулся вперед и стиснул ее в медвежьих объятиях, прижав ее руки к бокам и уткнувшись в ее волосы. Ему хотелось оторвать ее от земли так, чтобы она рассмеялась, и ему в самом деле это удалось, — возможно, благодаря его усердной самоподготовке по части бесшабашно-беззаботной походки; когда же ее туфельки снова коснулись пола, она и вправду смеялась, и по всему было заметно, что ей понравилось.

— Ну и ну! — воскликнула она, — Ты просто чудо!

— И ты тоже, — проговорил он.

По предложению Марсии они зашли в «довольно милый небольшой паб неподалеку отсюда», и он мысленно поздравил себя с тем, как у него все хорошо получается. Он свободно болтал с ней и пару раз даже заставил сестру опять рассмеяться, сам слушал внимательно и проявлял благожелательность. Он оплошал только один раз, и то лишь слегка, — предположил, что в Англии все девушки любят пиво, — и она изменила сделанный им заказ, попросив «розовый джин», отчего он почувствовал себя ослом, не догадавшимся спросить свою спутницу. Кроме этой оплошности, его галантность казалась ему безупречной. Окажись за стойкой бара, у которой они сидели, зеркало, он не преминул бы украдкой метнуть в него счастливый взгляд. Прежде чем отправиться в мужскую комнату, он даже, как принято в армии, дважды притопнул, чтобы штанины форменных брюк эффектней ниспадали на башмаки, после чего направился сквозь окутанную сигаретным дымом толпу прочь от Марсии своей новой бесшабашно-беззаботной походкой, надеясь, что сестра смотрит ему вслед.

— А что значит «работать в издержках»? — спросил он, когда вернулся обратно к столику.

— Да так, ничего особенного. В коммерческой компании это, наверное, называлось бы расчетным отделом. Я занимаюсь платежными ведомостями… Ах да, понимаю, — проговорила она, остроумно сопровождая свои слова насмешливо-кислой улыбкой, — это, конечно же, мама сказала тебе, что я «состою при американском посольстве». Боже мой! Когда я еще с ней жила, то несколько раз слышала, что она так говорит кому-нибудь по телефону. Как раз тогда-то я и решила переехать от нее.

Пол был настолько занят собой, что лишь теперь, поднося огонь к ее сигарете, заметил, какой симпатичной девушкой стала Марсия. И дело было не только в ее лице, она выглядела потрясающе с головы до ног.

— …Пол, боюсь, у нас тут вышла накладка со временем, — сказала она. — Видишь ли, завтра у меня последний день перед отпуском, и я понятия не имела о твоем приезде, вот и договорилась с одним человеком провести вместе неделю в Блэкпуле. Но завтра вечером, если хочешь, мы можем еще пообщаться… Хочешь, приходи ко мне: посмотришь, как я живу, поужинаем вместе или займемся еще чем-нибудь.

— Чудесно, обязательно приду.

— Вот и хорошо. Приходи. Ужин будет не слишком обильный, но можно сегодня поужинать поплотнее. Боже мой, я такая голодная, а ты? — Пол заметил, что за время войны многие английские девушки приучились восклицать «боже мой».

Она повела его в заведение, о котором отозвалась как о «хорошем ресторане, который снабжается с черного рынка». Это было теплое, запирающееся на замок помещение на верхнем этаже дома, почему-то напомнившее о тайных сборищах. Там они сидели в окружении американских офицеров и пришедших с ними женщин, щедро насаживая на вилки обильные куски того, что Марсия называла стейком из конины. Странно, но в присутствии друг друга они робели, словно дети, попавшие в чужой дом. Однако уже в следующем на их пути пабе они дали волю воспоминаниям.

— Странно все это, — говорила Марсия, — сначала я здорово скучала по папе, и это даже походило на болезнь, а потом вдруг получилось, что я даже забыла, как он выглядит на самом деле. И в последнее время… в общем, не знаю. Его письма кажутся мне… какими-то навязчиво-пустыми. Бессодержательными, что ли, скучными…

— Ну да, он очень… да.

— А однажды, во время войны, он прислал мне брошюры о венерических заболеваниях, выпущенные Американской службой здравоохранения. Знаешь, по-моему, это не слишком тактичный поступок, как ты считаешь?

— Да… разумеется.

Зато выяснилось, что она помнит и электропоезд, и бумажных кукол. И тот жуткий прыжок с ветки клена… «При этом самым страшным оказалось то, — призналась она, — что, падая, ты попутно снес еще один огромный сук!» И разумеется, она помнила, как сидела одна в машине в тот день, когда их родители скандалили в доме. Она даже не забыла, как Пол вышел из дома и подошел к автомобилю, чтобы попрощаться с ней.

В конце вечера они перебрались в другое заведение, и там она принялась рассказывать ему о своих планах. Пожалуй, в следующем году она могла бы вернуться в Штаты и там поступить в колледж, о чем настоятельно просил ее отец. Но также существовала вероятность, что она быстро бросит учебу, чтобы выйти замуж.

— Вот как? Не шутишь? А за кого?

Она ответила ему мимолетной улыбкой, и в первый раз он заметил неискренность у нее в лице.

— Я еще не решила, — объявила она. — Видишь ли, предложений поступило бесчисленное множество… Ну или почти бесчисленное.

Тут она достала из сумочки большой дешевый американский бумажник, вроде тех, в которых предусмотрено множество кармашков для фотографий, которые можно листать, как странички. Одно лицо сменяло другое, то улыбающееся, то серьезное, и почти на всех снимках виднелась пилотка в дополнение к эйзенхауэровскому мундиру, — целая галерея американских солдат.

— Вот это Чет, — щебетала Марсия, — он милый и теперь уже вернулся в Кливленд. А это Джон, он скоро уезжает домой, в маленькой городок на востоке Техаса; ну а это Том, просто душка…

В бумажнике было всего пять-шесть фотографий, но казалось, что их больше. Один парень из Восемьдесят второй авиадесантной, весь в орденах, действительно выглядел впечатляюще, зато другой, рядом с ним, принадлежал не то к вспомогательному, не то к обслуживающему персоналу — эдакие «синезвездные коммандос». К таким ребятам Колби привык втайне испытывать неприязнь.

— Ну и что, какая разница? — спросила она. — Лично мне все равно, что он делал или не делал на войне; какое это имеет отношение ко всему остальному?

— Ладно, наверное, ты права, — проговорил Пол, пока она убирала бумажник, и пристально посмотрел на нее. — Но, Марсия, разве ты влюблена в кого-то из этих парней?

— Ну разумеется, — ответила она. — И потом, это же просто, разве не так?

— Что просто?

— Быть влюбленной, когда он милый и нравится тебе.

Эти слова дали ему пищу для размышлений на весь ближайший день.

Следующим вечером, явившись по приглашению «поужинать или заняться чем-нибудь еще», он с мрачным видом осмотрел опрятное, скудно обставленное жилье Марсии, а также познакомился с ее соседкой — девушки вскладчину снимали квартиру. Ту звали Айрини. На вид ей перевалило за тридцать, и по ее взглядам и улыбке безошибочно угадывалось, что ей нравится жить с более молодой соседкой. С первых же минут знакомства она вогнала Колби в краску, сказав про него: «Ах, какой красавчик», а потом засуетилась и прямо-таки запорхала, когда Марсия принялась расставлять напитки — содовую, причем безо льда, и американский «смешанный виски».

Ужин оказался гораздо менее торжественным, чем он ожидал, — запеканка, приготовленная из «Спама» [13], картофельных чипсов и порошкового молока. Пока они сидели за столом, Айрини громко хохотала над тем, о чем рассказывал Пол и что, по его мнению, вовсе не являлось таким уж забавным.

Придя в себя после очередного приступа смеха, с сияющими глазами, она повернулась к Марсии и сказала:

— Ой, он такой душка, твой брат, правда? И знаешь, что я тебе скажу… пожалуй, ты насчет него не ошиблась. По-моему, он и впрямь девственник.

Существуют различные способы переносить жестокое смущение: Колби мог опустить залитое краской лицо или сунуть в рот сигарету, зажечь ее, прищуриться и, взглянув на эту женщину похожими на щелочки глазами, сказать: «А почему ты так решила?» — но вместо этого он поступил совсем по-другому: он расхохотался. Он все смеялся и смеялся — даже после того, как в достаточной мере показал, насколько абсурдно их предположение. Смех душил его, и он все никак не мог остановиться.

— Айрини! — между тем произнесла тоже покрасневшая Марсия. — О чем ты говоришь? Я никогда ничего подобного не утверждала.

— Ой, извините, прошу прощения, виновата, — проговорила та, но, когда он успокоился, взяв наконец себя в руки, хотя продолжал испытывать некоторую досаду, в глазах у Айрини, сидящей по другую сторону заставленного грязной посудой стола, все еще продолжали плясать искорки.

Поезд Марсии уходил в девять с какой-то станции на самом севере Лондона, так что ей следовало поспешить.

— Слушай, Пол, — сказала она, торопливо засовывая вещи в чемодан, — тебе правда не нужно тащиться со мной в такую даль, я вполне могу добраться сама.

Но он настоял: ему хотелось поскорей удрать от этой Айрини, — так что, нервничая и не разговаривая друг с дружкой, они молча поехали на метро и вышли не на той станции («Боже, как глупо, — сказала она, — теперь придется пройтись»), а когда продолжили путь пешком, снова вступили в беседу.

— Понятия не имею, что нашло на мою Айрини! Чего она сморозила такую глупость? — оправдывалась Марсия.

— Да ладно. Забудь.

— На самом деле я всего лишь отметила, что ты выглядишь очень молодо. Разве сказать так — преступление?

— Да нет, конечно.

— Я хотела сказать, никто на свете не станет возражать против того, чтобы выглядеть молодо. Господи, ну разве не этого все так хотят?

— Наверное, ты права.

— Тебя не поймешь — то нет, то да. Так вот знай: все хотят быть молодыми. Мне сейчас восемнадцать, но порой хочется, чтобы снова стало шестнадцать.

— Почему?

— Видишь ли, тогда бы я, наверное, попробовала вести себя более разумно: постаралась бы поменьше гоняться за парнями в форме — в английской или американской; ну, в общем, не знаю.

Выходит, в первый раз с ней кто-то переспал, когда ей было шестнадцать. Может, бравый малыш-летчик из Королевских ВВС, или распустивший слюни американец, а может, и сразу несколько и тех и других.

Он устал идти, да и чемодан, который он нес, оказался тяжелым. Собрав всю свою силу воли, Пол постоянно напоминал себе, что он солдат-пехотинец. Наконец она воскликнула: «Гляди, мы дошли!» — после чего они бегом преодолели последние пятьдесят ярдов, влетели на станцию и понеслись по гулкому мраморному перрону. Но ее поезд уже отошел, а следующий отправлялся лишь через час. Какое-то время они в неловком молчании посидели на старой скамье, а затем вышли на улицу подышать свежим воздухом.

Марсия забрала у брата чемодан и, поставив его у фонарного столба, эффектно уселась на него, скрестив хорошенькие ножки. Коленки у нее тоже оказались хорошенькими. Выглядела она совершенно спокойной. Сегодня она уедет, зная, что он девственник, и это знание останется с ней навсегда, вне зависимости от того, увидятся они еще когда-нибудь или нет.

— Пол? — окликнула она его.

— Да?

— Помнишь, я показывала тебе фотографии с парнями? Сама не знаю, зачем я так сделала. Наверное, хотела тебя подразнить, дурочка.

— Ничего. Я понял, что ты дразнишься. — Но ее слова принесли ему изрядное облегчение, ни больше ни меньше.

— Это просто ребята, с которыми я познакомилась, когда ходила на танцы в Красный Крест, на Рейнбоу-Корнер. На самом деле никто из них никогда не делал мне предложения, за исключением Чета, который просто дурачился, считая меня хорошенькой. Если бы я приняла его предложение всерьез, он бы, наверно, повесился.

— Да я все понимаю.

— И еще глупо вышло, когда я сказала тебе, что в шестнадцать я гонялась за парнями в форме. Боже, тогда я жутко боялась парней. Ты не знаешь, что толкает молодых людей нашего возраста притворяться более опытными, чем они есть на самом деле, в… короче, в любви, ну и в прочих подобных вещах?

— Нет, не знаю.

Она нравилась ему все больше и больше, но он опасался, что, если позволит ей продолжать в том же роде, вскоре она станет утверждать, что и она тоже девственница, — чтоб он не слишком расстраивался. Скорее всего это ложь, и от этой унизительной для него неправды ему стало бы только хуже.

— У нас вся жизнь впереди, — проговорила она. — Разве не так? Возьмем тебя: скоро ты поедешь домой, поступишь в колледж, и в твою жизнь войдет много девушек, одна за другой. Ты будешь встречаться с ними и расставаться, а затем в конце концов влюбишься в какую-нибудь… Разве не это движет мир вперед?

Она явно симпатизировала ему, и он не понимал, следует ли быть благодарным ей или еще глубже осознать всю бездну собственной ничтожности.

— А теперь обо мне. Я сейчас влюблена в одного человека, — продолжила Марсия, и на этот раз ничего поддразнивающего в выражении ее лица не осталось. — Я хотела рассказать тебе о нем с самого начала, как только мы встретились, но все как-то не приходилось к слову. Он и есть тот самый человек, с которым я собираюсь провести неделю в Блэкпуле. Его зовут Ральф Ковакс. Он летчик, был стрелком на «летающей крепости», но на его счету только семнадцать боевых вылетов, потом нервы расшатались, и с тех пор он только и делает, что путешествует по госпиталям. Ральф тихий, немножко странный и всегда какой-то словно пристыженный, что ли. Единственное, чего он хочет в жизни, — сидеть дома в исподнем и ничего не делать, хотя на самом деле — читать потрясающие книги: он собирается стать философом, и знаешь, я, типа, пришла к мысли, что просто не могу без него жить. В следующем году я, может, и не поеду в Штаты, а отправлюсь в Гейдельберг — Ральф хочет поступать в тамошний университет, и главная загвоздка — позволит ли он мне остаться рядом с ним.

— Вот как, — произнес Колби. — Понятно.

— Что значит «понятно»?! Слушай, а тебе когда-нибудь говорили, что ты не слишком-то интересный собеседник? Ему, видите ли, «понятно»! Да что ты вообще понимаешь в том немногом, о чем я рассказала? Боже, да что ты вообще можешь понять своей большой девственной головой с круглыми девственными глазами?!

Понурив голову, он пошел прочь, так как ничего иного ему не оставалось, но ушел недалеко: Марсия бросилась вслед за ним, и каблучки ее изящных туфелек зацокали по тротуару.

— Пол, пожалуйста, не уходи! — кричала она. — Вернись, прошу тебя, вернись. Ну прости меня!

И они вместе вернулись туда, где у фонарного столба остался ее чемодан, однако на этот раз она не уселась на него.

— Прости меня, пожалуйста, — повторила Марсия. — И знаешь, не провожай меня до вагона. Я хочу попрощаться с тобой здесь. Только выслушай меня: я знаю, что у тебя все будет хорошо. У нас обоих все будет хорошо. Очень важно поверить в это. Ну, благослови тебя Бог.

— Спасибо, и тебя тоже, — ответил он. — И тебя тоже, Марсия.

Затем, вскинув руки, она обвила их вокруг его шеи, на какой-то миг прижавшись к нему всем своим гибким телом, и прерывающимся от слез голосом произнесла:

— Ой, братик…

После Пол долго шел в одиночестве, и его походка вовсе не выглядела бесшабашно-беззаботной, теперь она стала, скорее, мерно-ритмичной. А по выражению лица он казался ветреным юношей, у которого в голове не слишком-то много мыслей. Завтра он позвонит матери и скажет, будто его вызывают обратно во Францию «по служебной надобности». Она не поймет значения этой фразы, а доискиваться вряд ли станет, и таким образом он покончит со всем этим. А имея в запасе целых семь дней и находясь в огромном, непростом городе, где все говорят по-английски, у него есть все шансы найти себе девушку.


Влюбленные лжецы {4} | Влюбленные лжецы | Привет всем домашним {6}