home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Прощай, Салли {7}

Джеку Филдсу понадобилось пять лет, чтобы написать первый роман. Он испытывал вполне законное удовлетворение, но был измотан настолько, что ощущал себя почти больным. Ему было уже тридцать четыре, но жил он все еще в темном, по-нищенски дешевом подвале в Гринвич-Виллидж, и после развода с женой эта нора, куда можно было спрятаться и спокойно работать, его вполне устраивала. Джек надеялся, что, когда выйдет его книга, он сможет найти жилье получше, а возможно даже и лучшую жизнь, но он ошибся: хотя роман по большей части хвалили, продавалась книга плохо, и скудный ручеек денег, едва сочившийся после публикации, быстро иссяк. В ту пору Джек пристрастился к выпивке, писал мало, почти забросил даже литературную поденщину — анонимную и плохо оплачиваемую работу, которая кормила его столько лет, — но все-таки занимался ею, чтобы выплачивать алименты. Он начал воспринимать себя как трагическую фигуру, что приносило некоторое писательское удовлетворение.

Обе его маленькие дочери часто приезжали на выходные к нему в Нью-Йорк. Их яркие свежие платья быстро теряли вид и пачкались в грязном сыром доме, и однажды младшая девочка, вся в слезах, заявила, что больше не будет мыться, потому что в душе полно тараканов. Когда он наконец перебил и смыл всех попавших в поле его зрения насекомых, девочка после долгих уговоров согласилась мыться в душе, но только с закрытыми глазами. Представив, как она стоит, слепая, за покрытой плесенью пластиковой занавеской, поспешно намыливаясь и ополаскиваясь, стараясь не ступить ногой в предательски кишащий тараканами слив, Джек испытал дурноту от приступа угрызений совести. Он понял, что должен выбраться отсюда. Наверно, надо быть сумасшедшим, чтобы до сих пор этого не понять: вероятно, он и был сумасшедшим — просто потому, что жил здесь и продолжал погружать девочек в это убожество. Тем не менее он не знал, как приступить к трудному, болезненному процессу возвращения к упорядоченной жизни.

И тут ранней весной 1962 года — Джеку как раз исполнилось тридцать шесть — в его жизни произошла совершенно неожиданная перемена: ему предложили написать сценарий для экранизации одного из его самых любимых современных романов. Продюсеры оплачивали ему дорогу до Лос-Анджелеса, где предстояла встреча с режиссером, и рекомендовали там и оставаться, пока он не закончит сценарий. Больше пяти месяцев это, скорее всего, не займет, и только эта первая фаза проекта, даже если не брать в расчет головокружительные перспективы грядущих заработков, принесет ему больше денег, чем он заработал за последние два-три года.

Когда он рассказал об этом дочерям, старшая попросила его прислать фотографию Ричарда Чемберлена [17]с дарственной надписью; младшая никаких пожеланий не высказала.

В чужой квартире в его честь устроили шумную веселую вечеринку, вполне соответствующую тому образу беспечного гуляки, который он всегда надеялся внушить окружающим. На стене висел большой написанный от руки плакат:

Прощай, Бродвей!

Здравствуй, «Грауманз Чайниз»! [18]

А еще две ночи спустя он сидел, напичканный алкоголем, ощущая себя одиноким в окружении незнакомых людей, в длинной, мягкой, гудящей трубе первого в своей жизни реактивного самолета. Он проспал большую часть полета над Америкой и не открыл глаз, даже когда внизу показалось море разорвавших тьму огней: они приближались к Лос-Анджелесу. Прижимаясь лбом к холодному стеклу иллюминатора, Джек почувствовал, что усталость и тревога последних двух лет начинают потихоньку отступать, и подумал: что бы ни ждало его впереди, удача или поражение, у него есть неплохой шанс пережить самую увлекательную авантюру в своей жизни: Ф. Скотт Фицджеральд [19]в Голливуде.


В первые две-три недели в Калифорнии Джек гостил у Карла Оппенгеймера, эффектного, взрывного, безапелляционного в суждениях тридцатидвухлетнего режиссера, занимавшего роскошный дом в Малибу. Оппенгеймер попал на нью-йоркское телевидение прямиком из Йеля еще в те годы, когда там шли требующие строгой дисциплины «живые» постановки для вечерней аудитории. Когда в рецензиях на эти шоу критики начали использовать слово «гений», Оппенгеймера призвали в Голливуд, где он отверг больше проектов, чем принял, однако картины, которые он снял, быстро сделали ему имя среди тех, кого с чьей-то легкой руки назвали режиссерами «нового поколения».

Как и Джек Филдс, Оппенгеймер был в разводе, у него было двое детей, однако он никогда не был один. Компанию режиссеру составляла яркая, молодая и красивая актриса Эллис, которая гордилась своим умением каждый день находить все новые и новые способы ублажать Карла, часто подолгу восторженно смотрела на него и имела привычку называть Оппенгеймера «любовь моя», тихо, с ударением на втором слове. Роль любезной хозяйки ей тоже удавалась неплохо.

— Джек, — сказала она однажды на закате дня, подавая гостю порцию спиртного в тяжелом дорогом бокале, — вы знаете, что однажды учинил Фицджеральд, когда жил здесь на побережье? Вывесил на своем доме объявление: «Honi Soit Qiu Malibu» [20].

— Неужели? Никогда об этом не слышал.

— Но ведь это чудесно! Господи, вот было бы здорово очутиться здесь в ту пору, когда все настоящие…

— Элли! — позвал ее Карл Оппенгеймер из комнаты напротив, где он, нагнувшись, искал что-то, хлопая дверцами шкафа, стоявшего позади длинного, забитого бутылками бара из дорогого светлого дерева и кожи. — Будь так любезна, сходи на кухню и посмотри, куда, мать его, делся весь бульон?

— Конечно, любовь моя. Но мне казалось, что ты предпочитаешь булшот [21]по утрам.

— Иногда да, — сказал он, выпрямляясь, с улыбкой, демонстрирующей сдерживаемый усилием воли гнев. — Иногда нет. Но именно сейчас я хочу сделать несколько порций. И весь вопрос в том, как приготовить, мать его, булшот без бульона? Ты уловила ход моей мысли?

Эллис послушно засеменила на кухню, и мужчины повернулись, чтобы взглянуть на ее тугие ягодицы, подрагивающие под облегающими брюками.

В конце концов Джеку захотелось подыскать собственное жилье, а если удастся, то и женщину, и, когда основные контуры сценария были намечены и был согласован, по выражению Оппенгеймера, его костяк, Джек покинул дом режиссера.

Несколькими милями далее по прибрежному шоссе, в той части Малибу, которая со стороны дороги больше похожа на длинный ряд потрепанных непогодой и льнущих друг к другу лачуг, Джек Филдс снял первый этаж крохотного двухэтажного пляжного домика с небольшим, выходящим на океан видовым окном и маленькой бетонной верандой песочного цвета. Больше там ничего не было. Только въехав и заплатив за три месяца вперед, он понял, что домик этот был почти такой же сырой и темный, как его подвал в Нью-Йорке. Тогда он, следуя давно выработанной привычке, предался рефлексии: может, это он сам не способен находить свет и простор в этом мире; может, это его натура обрекает его на вечные поиски темноты, уединения и распада? А может, как писали тогда в популярных журналах, он склонен к саморазрушению?

Чтобы избавиться от этих мрачных мыслей, он придумал несколько веских причин для поездки в город и немедленной встречи со своим агентом. Он вышел под палящее полуденное солнце, сел во взятую напрокат машину и, проезжая мимо буйства яркой тропической зелени, наконец почувствовал себя лучше.

Агента звали Эдгар Тодд, и его офис находился почти на самом верху нового небоскреба на окраине Беверли-Хиллз. Джеку уже приходилось беседовать с ним раза три-четыре: Джек спрашивал, как можно заполучить фотографию Ричарда Чемберлена с автографом, этот вопрос Эдгар Тодд тут же решил одним коротким телефонным разговором, — и каждый раз Джек все тверже приходил к выводу, что Салли Болдуин, секретарша Эдгара, — чрезвычайно привлекательная девушка.

На первый взгляд она едва ли подпадала под категорию «девушки»: ее тщательно уложенные волосы сверкали сединой, но, судя по коже и чертам лица, ей было не больше тридцати пяти. О том же свидетельствовали ее стройность, гибкость и широкая походка длинных ног. Однажды в разговоре она упомянула, что «влюбилась» в его книгу, что из нее выйдет замечательный фильм. В другой раз, когда он выходил из офиса, она спросила: «Почему вы так редко появляетесь? Заходите почаще».

Но сегодня Салли не было. Ни за аккуратно прибранным секретарским столом в покрытом ковром холле перед кабинетом босса, ни где-либо еще. Сегодня пятница — наверное, она ушла домой пораньше. Джек почувствовал холодок разочарования, но тут же заметил, что дверь в кабинет Эдгара слегка приоткрыта. Он дважды негромко постучал, затем распахнул дверь и вошел. Она была там — красивая как никогда — за огромным столом Эдгара, на фоне ярких корешков множества стоявших на полках книг. Она читала.

— Здравствуйте, Салли.

— Привет. Рада вас видеть.

— Эдгар совсем ушел?

— Сказал, что на обед, но думаю, раньше следующей недели мы его не увидим. Хорошо, что вы меня прервали: приходится читать худший роман года.

— Вы читаете за Эдгара?

— По большей части. У него нет на это времени, да и вообще он ненавидит читать. Так что я печатаю резюме на пару страниц, а он их просматривает.

— Послушайте, Салли, а не сходить ли нам немного выпить?

— С удовольствием, — сказала она, закрывая книгу. — Я уж думала, вы никогда не предложите.

Не прошло и двух часов, как они робко, но крепко держались за руки, сидя за маленьким темным столиком в баре знаменитого отеля, и все было ясно: сегодня она едет к нему домой и, скорее всего, останется там на все выходные. Глядя на нее, Джек Филдс ощущал себя настолько спокойным, сильным и полным жизни, как будто ему и в голову никогда не приходило, что он склонен к саморазрушению. Нет, с ним все в порядке. Мир незыблем, и всем известно, что заставляет его вращаться.

— Можно, мы еще кое-куда заскочим? — спросила она. — Здесь, в Беверли. Мне надо взять с собой пару вещей, и вообще, я хочу, чтобы ты посмотрел, где я живу.

И она показала на дорогу, идущую в гору. Здесь, до начала еще более крутого подъема, находился первый жилой квартал Беверли-Хиллз. Джек обнаружил, что все дороги изящно петляют, словно бы их проектировщикам была непереносима сама идея прямых линий. Через точно отмеренные промежутки росли элегантные, стройные пальмы. Некоторые стоявшие вдоль дороги большие дома были красивы, другие — не очень, третьи — и вовсе уродливы, но все они подразумевали богатство, о котором рядовому человеку не стоит даже мечтать.

— Вот здесь налево, — сказала Салли, — и мы практически дома. Вот так… Сюда.

— Вы здесь живете?

— Да. Я все объясню.

Это был огромный белый особняк, какие строили на старом Юге, с шестью колоннами, поднимающимися от веранды к высоко расположенной галерее, с множеством залитых солнцем окон и длинной пристройкой в форме крыла. За бассейном находилось несколько соединенных между собой надворных построек одного цвета и стиля.

— Мы всегда ходим этой дорогой мимо бассейна, — сказала Салли. — Парадным входом обычно никто не пользуется.

Просторную комнату, в которую она провела его через выходящую на бассейн террасу, здесь было принято называть «логовом». Ее легко можно было превратить в библиотеку, если бы Салли задумала перетащить домой ту тысячу романов, что Эдгар Тодд держал в своем офисе. Высокие стены комнаты были обшиты панелями из приятного глазу темного дерева, там имелись глубокие кожаные кресла и диваны, а также камин, где трепетали язычки пламени, хотя день сегодня был теплый. Вокруг очага стояли скамьи из кованого железа, обитые кожей, и на одной из них, спиной к огню, сидел бледный грустный мальчик лет тринадцати. Руки его были зажаты в замок между бедер, и казалось, что он сидит здесь только потому, что заняться ему больше нечем.

— Привет, Кик! — поздоровалась с ним Салли. — Кикер, познакомься с Джеком Филдсом. А это Кикер Джарвис.

— Здравствуй, Кикер!

— Привет!

— Смотрел, как сегодня «Доджерс» [22]играли? — спросила Салли.

— Нет.

— Вот как! А почему?

— Не знаю. Не было настроения.

— А где твоя милая мама?

— Не знаю. Одевается, наверно.

— Его милая мама — моя старая подруга, — объяснила Салли. — Именно ей принадлежит этот громадный дом. Я здесь просто живу.

— Ага.

И когда минутой позже в комнату вошла мать мальчика, Джек подумал, что она действительно очаровательна: высокая и изящная, как Салли, и даже еще более миловидная — с длинными черными волосами и голубыми глазами, в которых загорались озорные огоньки, стоило лишь произнести ее имя — Джилл.

Но сегодня вечером женщина более соблазнительная, чем Салли, была ему не нужна — Салли вполне достаточно даже для Голливуда, — поэтому он внимательно разглядывал Джилл Джарвис, пытаясь найти следы растерянности или смущения на ее лице, имевшем форму сердечка. Впрочем, изучить его как следует у него не хватило времени — она быстро отвернулась.

— Салли, взгляни на это, — сказала она, швыряя ей в руки тяжелую книгу в мягкой обложке. — Замечательно, не правда ли? Я заказала эту книгу много недель назад и уже почти потеряла всякую надежду ее получить, и вот наконец она приходит с сегодняшней почтой. — (Украдкой взглянув на книгу, Джек прочитал ее заглавие: «Самый полный справочник для разгадывания кроссвордов и головоломок».) — Посмотри, какая она толстая. Теперь ни один кроссворд от меня не уйдет.

— Чудесно, — сказала Салли, возвращая ей книгу. — Извини, Джек, я оставлю тебя на минутку, ладно?

Она торопливо вышла в гостиную, широкую, как озеро, и он следил, как ее красивые ноги бесшумно взбегают по ступенькам лестницы в лучах бледного дневного света.

Джилл Джарвис пригласила Джека присесть и удалилась «принести что-нибудь выпить», оставив его наедине с Кикером. Оба какое-то время пребывали в молчании, и оно становилось все более неловким.

— Ты ходишь в школу здесь неподалеку?

— Да.

На этом их разговор и закончился. На скамейке у очага лежали страницы комиксов из воскресной «Лос-Анджелес таймс». Мальчик отвернулся и сгорбился, вперив взор в газету, но Джек был почти уверен, что он не читает и даже не разглядывает картинки, а просто дожидается возвращения матери.

Над камином на месте, предназначенном для старого портрета в тяжелой раме или пейзажа, висел маленький рисунок циркового клоуна с меланхоличным лицом, выполненный кричаще-яркими красками на густо-черном фоне. Подпись художника, выведенная белой краской, настолько бросалась в глаза, что казалась названием: «Старр из Голливуда». Картинки такого рода можно увидеть по всей Америке на стенах третьесортных баров и буфетов, в душных приемных неудачливых врачей и дантистов, но в этой комнате она была настолько неуместна, что казалось, кто-то прилепил ее на стенку шутки ради. Впрочем, то же можно было сказать и о «Самом полном справочнике для разгадывания кроссвордов и головоломок», выставленном на всеобщее обозрение на кофейном столике ценою явно никак не меньше двух тысяч долларов.

— Не могу понять, почему задерживается Вуди, — сказала Джилл, внося в комнату поднос со спиртным.

— Хочешь, позвоню в студию? — спросил Кикер.

— Не беспокойся, он скоро появится — ты ведь знаешь Вуди.

Затем к ним спустилась Салли с мексиканской соломенной сумкой, плотно набитой, что радовало глаз: она действительно собиралась провести с ним все выходные, — и сказала: «Давай выпьем по рюмочке, Джек, и пойдем».

Но им пришлось выпить по две: домой вернулся улыбающийся Вуди и уговорил их составить ему компанию. Он был на вид немного моложе Джека, среднего роста, худощавый, в джинсах, индейских мокасинах с бахромой и причудливого фасона рубашке с металлическими застежками вместо пуговиц. У него была очень энергичная походка, почти вприсядку; лицо выражало ничем не прикрытое желание нравиться.

— Да, в Малибу, конечно, все замечательно, — сказал он, устроившись наконец в одном из кресел. — У меня там когда-то был дом — маленький, но очень милый. И все же в Беверли мне еще больше нравится: здесь чувствуешь себя как дома, иначе и не скажешь. Очень забавно: нигде и никогда в своей жизни я так себя не чувствовал. Налить еще?

— Нет, спасибо, — сказал Джек. — Нам пора.

— Когда тебя ждать, Салли? — спросила Джилл.

— Не знаю, — бросила в ответ Салли. Они уже шли к двери террасы, Джек нес мексиканскую сумку. — Я вам позвоню завтра, ладно?

— Я не дам тебе увести ее навсегда, Джек, — сказал Вуди. — Ты должен обещать, что скоро вернешь ее.

— Хорошо, — сказал Джек. — Обещаю.

Вырвавшись на свободу, они проскочили мимо бассейна и спустились вниз, к дороге, в машину Джека. Всю дорогу до дома — а она, казалось, почти не отняла у них времени — он наслаждался только что наступившей темнотой, тихой, напоенной ароматами ночью. Ему хотелось громко смеяться, потому что все складывалось замечательно, именно так, как и должно было складываться в его жизни: в недалеком будущем ожидаются хорошие заработки, впереди выходные, и рядом женщина, готовая любить его на берегу Тихого океана.

— Да, квартирка у тебя… милая, — сказала Салли. — Маленькая, конечно, но ее можно сделать уютной.

— Я проживу здесь, наверно, не слишком долго, так что нет никакого желания заниматься ею. Тебе налить чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Давай… — Она отвела взгляд от черного окна, улыбнулась ему, одновременно застенчиво и смело, потом слегка потупилась. — Иди ко мне и давай любить друг друга.

Ни одна из женщин, которых ему приходилось знать, не сумела бы столь изящно совершить переход от знакомства к интимности. Салли раздевалась без всякого смущения, но в этом не было и ничего показного: она сбрасывала одежду так, словно весь день только и ждала, как бы от нее избавиться. Потом она скользнула к нему в постель, и глаза ее горели такой страстью, какую он видел Только в кино. Ее длинное тело было сильным и нежным, и она гордилась тем, что знает, что с ним делать. Потом он долго, как ни старался, не мог думать ни о какой другой женщине.

— Прислушайся к прибою, — сказала она позже, когда они тихо лежали, прильнув друг к другу. — Правда, чудесный звук?

— Да, — согласился Джек Филдс, хотя прибой мало занимал его сейчас; он свернулся, прижавшись к ее спине, ощущая рукой ее живую, чудесную грудь. Он был слишком счастлив и разморен сном, и в голове его крутилась лишь одна связная потаенная мысль: Ф. Скотт Фицджеральд встречает Шейлу Грэм.


Салли Болдуин звалась в детстве Салли Мунк — «Господи, я не могла дождаться, когда избавлюсь от этого имени!» — и росла в промышленном калифорнийском городке. Отец ее до самой своей смерти в сравнительно молодом возрасте работал электриком, мать долгие годы трудилась швеей в ателье при универмаге. Когда Салли училась в средней школе, ее выбрали на эпизодическую роль во второсортном молодежном сериале — «что-то вроде старых картин про Энди Харди [23], но гораздо хуже, хотя, конечно, не так ужасно, как вся эта белиберда с пляжами и бикини, которой дурят детей сейчас», — но контракт закончился, когда она стала слишком рослой для своих ролей. Остатки сбережений от съемок в кино она потратила на учебу в колледже, потом ей еще пришлось подрабатывать официанткой.

— Хуже всего — подавать коктейли, — объяснила она. — Чаевые хорошие, но сама работа деморализует.

— И ты носила черные сетчатые чулки до бедра? — спросил он, представляя, насколько потрясающе она, наверно, тогда выглядела. — И эти маленькие…

— Да, да, весь набор, — нервно перебила она. — И потом я очень быстро вышла замуж. Это продолжалось лет девять. Он был юристом — ну то есть он и сейчас юрист. Знаешь, как говорят: не выходи замуж за адвоката — его не переспорить. В этом много правды. Детей у нас не было: сначала он говорил, что не хочет, а потом оказалось, что я не могу родить. Из-за фиброида, так, кажется, это называется.

Утром они лежали в парусиновых шезлонгах на занесенной песком маленькой веранде, и Салли рассказывала о Джилл Джарвис и ее особняке.

— Я на самом деле не знаю, откуда у нее столько денег. Знаю, что отец дает ей порядочно — он живет где-то в Джорджии. Он из какой-то ужасно богатой семьи, и разбогатели они давно — я, правда, не знаю, чем они занимаются. Хлопком, кажется, или что-то типа того. Ну и Фрэнк Джарвис, конечно, богат, так что она, покончив с этим замужеством, получила весьма приличное содержание, да и дом в придачу. А когда и мой брак развалился, она пригласила меня пожить здесь. Я была дико рада: люблю этот дом и, наверно, всегда буду любить. Да к тому же и идти мне было особенно некуда. Лучшее, что я могу себе позволить на свое жалованье, — небольшое скромное жилье в Долине [24], а это для меня равносильно духовному самоубийству. Скорее стану есть червей, чем жить в Долине… Ну а Джилл, та чуть ли не лезла из кожи, чтобы мне было хорошо. Наняла профессионального декоратора, чтоб отделать мои апартаменты — это надо видеть, Джек! Обязательно тебе покажу. На самом деле это всего одна комната, но по размеру как три обычные. Там светло, солнечно, повсюду зелень. Мне там очень нравится. Приду после целого дня в офисе, снимаю туфли и начинаю танцевать: «Ух ты! Посмотрите-ка на меня. Как ее там — дурочка Салли из какой-то дыры в Калифорнии».

— Что ж, — сказал он. — Звучит неплохо.

— Через какое-то время я начала понимать, что она держит меня здесь, главным образом, потому, что это своего рода камуфляж. Жила она тогда с мальчиком из колледжа — нет, наверно, он все-таки был аспирантом, — и ей казалось, что если в доме живут две женщины, это будет выглядеть приличнее. Я как-то спросила у нее об этом, и Джилл даже удивилась: ей казалось, что все и так понятно с самого начала. А мне все это казалось… не знаю, странным, наверное.

— Да, я понимаю.

— Тот парень из колледжа прожил всего год или два, а потом начался настоящий парад мужчин. Если совсем кратко: потом был адвокат, друг ее бывшего мужа, да и моего тоже — мне даже было неловко, — потом Клаус из Германии: он возглавлял филиал «Фольксвагена» в нашем городе. Хороший человек и был очень добр к Кикеру.

— Что значит «добр»?

— Ну, ходил с ним на бейсбол, в кино и много с ним разговаривал. Это очень важно для мальчика, который растет без отца.

— Он со своим отцом часто видится?

— Нет. Это трудно объяснить, но они не встречаются вовсе. Дело в том, что Фрэнк Джарвис всегда сомневался в своем отцовстве, поэтому не хочет заниматься Кикером.

— Вот как.

— Да ничего особенного; такое сплошь и рядом бывает. В общем, потом Клаус уехал, и теперь здесь живет Вуди. Ты заметил маленького дурацкого клоуна над камином? Это он нарисовал — Вуди Старр. Старр из Голливуда. По-моему, художником его может считать только такой недалекий человек, как Джилл. Хотя он приятный парень, продает сувениры туристам за какие-то гроши. У него есть магазинчик на Голливудском бульваре — он его называет «студией», там еще такая дурацкая вывеска висит. И он рисует не только клоунов, но еще и залитые лунным светом озера на черном-черном фоне, и какие-то черные-черные зимние пейзажи, и черные-черные горы с водопадами, и всякое такое, не разобрать. И вот однажды Джилл туда забрела, и ей показалось, что весь этот черный-черный хлам страшно красив. Меня всегда изумляло, насколько у нее отвратительный вкус во всем, кроме одежды. Наверно, она решила, что сам Вуди Старр тоже красив, потому что в тот же вечер притащила его домой. Это было года три назад.

Самое смешное, что он действительно милый. Умеет рассмешить, в чем-то даже интересен: объездил весь мир, когда был моряком на торговом корабле, знает много всяких историй. Даже не знаю: к Вуди как-то привыкаешь. Очень трогательная картина, когда они с Кикером: похоже, мальчик любит его еще больше, чем Клауса.

— Откуда у него это имя?

— Какое имя? Старр?

— Нет, у мальчика.

— Кикер? [25]Это Джилл выдумала. Все время повторяла, что он запинал ее чуть не до смерти, когда еще не родился. Его настоящее имя Алан, но не надо называть его Эл или еще как-нибудь. Зови его Кикером.

К тому моменту, когда Джек встал и отправился в дом за новой порцией спиртного, у него созрела мысль, что Салли лучше жить одной, в нормальной квартире, как и полагается секретарше. Впрочем, они могли бы встречаться в основном здесь, на побережье, да и не пришло еще время волноваться о таких вещах. Теперь ему казалось, что он всегда сам портил себе жизнь, потому что слишком рано начинал беспокоиться.

— Знаешь что, Салли? — начал он, вынося на веранду наполненные до краев холодные бокалы и собираясь сказать: «У тебя очень красивые ноги», — но вместо этого вернулся к прежней теме. — Такое ощущение, что тебе приходится жить в довольно-таки долбанутом семействе.

— Согласна. Один мой знакомый даже назвал его «вырожденческим». Тогда мне показалось, что это слишком сильное слово, но позже я поняла, что он имеет в виду.

Впервые в разговоре с ним она упомянула, что у нее есть и другие знакомые, и, потягивая виски, Джек почувствовал приступ неподвластной разуму ревности. Скольких других мужчин за все эти годы встречала она в офисе Эдгара Тодда и со сколькими отправлялась потом, смеясь, пропустить рюмочку? И при этом, возможно, говорила каждому: «Заедем еще в одно место? Это здесь, в Беверли. Мне надо взять с собой кое-какие вещи, к тому же хочется, чтобы ты посмотрел, где я живу». Хуже того, после судорог и стонов в постели очередного мужчины всю ночь напролет она вполне могла ему сказать под утро, как и Джеку Филдсу, что тот был «великолепен».

Все ли они были писателями? Если да, то как, черт возьми, их звали? Но может быть, среди них затесалось и несколько кинорежиссеров, кинотехников и представителей прочих профессий, готовящих телешоу?

Он растравил себя ужасно, и единственным способом успокоиться было продлить прерванный разговор.

— Знаешь, ты выглядишь намного младше своих тридцати шести, Салли, — сказал он. — Правда, правда, ну если не считать…

— Да, да, если не обращать внимания на волосы. Ненавижу их. Они поседели, когда мне было двадцать четыре, я их раньше красила, но толку от этого мало.

— Нет, они выглядят замечательно. Я вовсе не имел в виду…

Он порывисто склонился над лежащей в шезлонге Салли и рассыпался в извинениях, беспомощно перескакивая с одного неубедительного оправдания на другое. Он сказал, что волосы — первое, что привлекло его в ней, а когда по ее взгляду понял, что она не поверила, тут же попытался придумать что-то еще: ему, мол, всегда казалось, что преждевременно седые волосы делают хорошенькую женщину «интересной» и «таинственной». Его якобы удивляет, почему девушки не красят свои волосы в цвет седины. Услышав это, она расхохоталась.

— Господи, да тебе, похоже, нравится извиняться! Если тебя не остановить, ты будешь продолжать до бесконечности.

— Ладно, — сказал он, — но выслушай еще кое-что. — Он придвинулся к ее шезлонгу, присел на его край и начал массировать ее теплое, твердое бедро. — Должен признаться, у тебя самые красивые ноги, какие я когда-либо видел.

— Ой как приятно! — сказала она, и ее веки слегка опустились. — Просто чудесно. Но знаешь, Джек, мы потеряем весь день, если сейчас же не встанем и не отправимся в дом поиграть.

В понедельник утром, в состоянии нервного возбуждения, с воспаленными от недосыпа глазами, он вез ее в офис Эдгара Тодда, уже начиная опасаться, что такой радости больше не будет. Все следующие ночи и дни покажутся, наверно, блеклыми и пройдут в безуспешных попытках повторить еще раз восторг этой первой встречи. Они обнаружат друг в друге много неприятного, отталкивающего, будут искать и находить мелкие поводы для недовольства, ссориться, да и просто наскучат друг другу.

Он облизал губы.

— Можно, я тебе позвоню?

— В каком смысле — можно? Только попробуй не позвонить, я тебе такое устрою.

Она провела с ним несколько ночей на этой неделе, следующие выходные и потом еще почти целую неделю. Только к концу этого срока ему вновь пришлось посетить дом Джилл Джарвис, да и то лишь потому, что Салли настаивала, чтобы он посмотрел ее апартаменты наверху.

— Дай мне пять минут, чтобы все выглядело прилично, ладно, Джек? — сказала она ему. — Посиди пока в «логове», поговори с Вуди, а я спущусь за тобой, когда буду готова. — И она оставила его обмениваться улыбками с Вуди Старром, который, казалось, тоже нервничал.

— Что ж, Джек, единственная моя претензия к тебе, — начал Вуди, когда они устроились в кожаных креслах вполоборота друг к другу, — в том, что ты слишком уж надолго лишил нас общества Салли. Мы по ней скучаем — это все равно что потерять члена семьи. Почему бы тебе не привозить ее домой почаще?

И, не дожидаясь ответа, торопливо продолжил, словно безостановочное говорение было лучшим средством от застенчивости:

— Нет, серьезно: Салли из числа самых дорогих для меня людей. Я о ней много думаю. Жизнь у нее была нелегкая, но об этом никогда не догадаешься. Это самая тонкая натура из всех, кого я знаю.

— Да, — согласился Джек, неловко ерзая, так что кожа кресла заскрипела под его тяжестью. — Да, она очень мила.

Затем с выходившей на бассейн террасы к ним прибежал Кикер и вступил с Вуди в оживленную дискуссию о сломанном велосипеде.

— Понимаешь, Кик, — сказал Вуди, когда наконец понял, в чем дело, — если проблема в звездочке, придется отдать велосипед в мастерскую. Пусть эти парни займутся им — это будет лучше, чем возиться самим, верно?

— Но ведь мастерская закрыта, Вуди.

— Сегодня она уже закрылась, но мы можем отнести туда велосипед завтра. Зачем спешить?

— Ну, просто я хотел съездить к пожарной станции. Там собираются ребята из нашей школы.

— Не вопрос — я тебя туда подвезу.

Мальчик, казалось, размышлял несколько мгновений, уставившись на ковер, а потом сказал:

— Ладно, Вуди. Я могу поехать туда и завтра, и в другое время.

— Готов? — позвала Салли, появившись в дверях. — Если вы, сэр, последуете сейчас за мной наверх, я покажу вам мои профессионально декорированные апартаменты.

Она провела его через главную гостиную — там он успел разглядеть только бескрайние вощеные полы, среди которых высились кремовые холмы мебельной обивки, парившие в розовом вечернем свете из высоких окон, — вверх по изящной лестнице, затем по коридору второго этажа мимо трех или четырех закрытых дверей, открыла последнюю и, кружась, словно балерина, впорхнула внутрь и остановилась, приглашая его войти.

Комната действительно была размером в три обычные, с непривычно высоким потолком и стенами, выкрашенными в бледно-голубой цвет, который декоратор-профессионал, по-видимому, счел «правильным» для Салли. Однако большую часть стен занимало стекло: с одной стороны — огромные зеркала в позолоченных рамах, с двух других — доходящие до пола двустворчатые окна с тяжелыми шторами, готовыми в любую минуту выскользнуть и промчаться вдоль оконных стекол. Две двуспальные кровати Джек счел явным перебором даже по меркам профессионального декоратора. Вокруг широко раскинувшегося белоснежного ковра на разнообразных тумбочках и столиках стояли большие фаянсовые лампы с матерчатыми абажурами высотой в три-четыре фута. В дальнем углу комнаты стоял очень низкий круглый столик, покрытый черным лаком, с украшенной цветочным орнаментом центральной частью; вокруг него на полу на равном расстоянии друг от друга лежали подушки: казалось, все было готово к обеду в японском стиле. В другом углу, у входа, на керамической стойке для зонтиков красовался букет из гигантских павлиньих перьев.

— Да, — пробормотал Джек, озираясь и слегка прищуриваясь, пытаясь охватить взглядом все это буйство. — Да, дорогая, все это действительно здорово. Я понимаю, почему тебе так здесь нравится.

— Загляни в ванную, — скомандовала Салли. — Ты такой в жизни не видел.

Изучив ванную комнату, безупречную в своем блеске и великолепии, он вынужден был признать:

— Да, ты права. Никогда не видел ничего подобного.

Несколько мгновений он рассматривал японский столик, а потом спросил:

— Ты им когда-нибудь пользуешься?

— Пользуюсь ли я?..

— Ну, я подумал, что ты, возможно, иногда приглашаешь пять-шесть очень близких друзей. Они усаживаются вокруг этого столика, скрестив ноги, в одних носках, ты гасишь свет, раздаешь всем палочки для еды и устраиваешь шикарный вечер в Токио.

Ответом было молчание.

— Ты издеваешься надо мной, Джек, — наконец сказала она, — и, боюсь, тебе скоро придется убедиться, что это не очень хорошая идея.

— Да ладно тебе, я просто хотел…

— Столик поместил сюда декоратор. Он не консультировался со мной, поскольку Джилл хотела, чтобы эти апартаменты стали для меня сюрпризом. И мне никогда даже в голову не приходило, что в этом есть что-то смешное. Мне кажется, что комната декорирована замечательно.

Не успев еще прийти в себя после этой неловкой сцены, они спустились вниз и обнаружили нового гостя, который пришел на коктейль. То был низкорослый, плотный молодой человек слегка восточного вида по имени Ральф; он крепко прижал к себе Салли и был одарен не менее пылким ответным объятием — правда, для этого ей пришлось наклониться. Потом он протянул Джеку свою короткую руку и сказал, что рад познакомиться.

Джилл Джарвис объяснила, что Ральф инженер — это слово она произнесла так, как будто оно было каким-то диковинным титулом, — и сказала, что он как раз начал рассказывать, как устроился на работу в одну «чудесную» фирму — пока еще маленькую, но быстро растущую, потому что сейчас они заключают новые «чудесные» контракты. Разве это не замечательно?

— Все дело в моем замечательном начальнике, — сказал Ральф, возвращаясь на место, к своей порции спиртного. — Клифф Майерс, он как паровоз. Основал компанию восемь лет назад, отслужив на флоте в Корейскую войну. Начал с пары обычных небольших контрактов с военно-морским флотом, потом фирма стала расширяться, и дела все время шли в гору. Удивительный человек! Да, он заставляет людей вкалывать, спору нет, но и сам работает больше всех. Вот увидите: года через два-три он станет самым выдающимся руководителем проектной компании в Лос-Анджелесе, если не во всей Калифорнии.

— Просто замечательно, — сказала Джилл. — И он еще молод?

— Ему тридцать восемь. Совсем не стар для своего бизнеса.

— Обожаю, когда все так, — пылко сказала Джилл. — Люблю, когда мужчина ставит перед собой цель и добивается, чего хочет.

Вуди Старр сидел, с легкой самоуничижительной улыбкой уставившись в свой бокал: он прекрасно знал, что никогда не имел больших амбиций и мало чего добился в жизни, если не считать этого дурацкого сувенирного магазинчика на Голливудском бульваре.

— Он женат? — осторожно поинтересовалась Джилл.

— О да! Прекрасная жена, правда, детей нет. У них прекрасный дом в Пасифик Палисейдз.

— Может, как-нибудь привезешь их сюда, Ральф? Им бы понравилось, как ты думаешь? Мне бы очень хотелось с ними познакомиться.

— Ну конечно, Джилл, — сказал Ральф, хотя на его лице отразилось явное замешательство. — Думаю, они с радостью примут это приглашение.

Разговор перешел на другие темы, потом все надолго свелось к шуточкам и болтовне ни о чем или к понятным только посвященным намекам на старые добрые времена, которых Джек понять не мог. Он выискивал возможность покинуть компанию, прихватив с собой Салли, но она явно наслаждалась происходящим и все время смеялась, так что ему оставалось лишь набраться терпения и улыбаться.

— Послушай, Джилл, — сказал Кикер, возникнув в дверях гостиной, и тут Джек впервые заметил, что мальчик обращается к матери по имени. — Мы есть-то будем?

— Не жди меня, Кик. Пусть Ниппи тебя покормит. Мы скоро закончим.


— …И этот дурацкий разговор по поводу обеда повторяется у них каждый вечер, — сказала Салли, когда они с Джеком уже ехали в машине на побережье. — Кикер всегда спрашивает: «Мы есть-то будем?» — и она каждый раз дает ему один и тот же ответ, как будто это не каждый день происходит. Иногда Джилл садится за стол в пол-одиннадцатого или в одиннадцать вечера, когда еда уже никакая, но к этому времени они все уже настолько пьяные, что это не имеет значения. Если б ты видел, какие куски мяса они выбрасывают! О господи, если б у нее было чуть больше… даже сама не знаю чего. Мне просто хочется… впрочем, неважно. Мне так много всего хочется…

— Я знаю, — сказал он, сжимая рукой ее тугое бедро. — Мне тоже хочется.

Они довольно долго ехали молча, потом она спросила:

— А Ральф тебе понравился?

— Не знаю. У меня не было возможности с ним поговорить.

— Надеюсь, ты узнаешь его лучше. Мы с Ральфом давно дружим. Он очень милый.

Джек вздрогнул в темноте. Раньше он не слышал, чтобы она использовала это выражение или еще какую-либо из этих вздорных фраз, характерных для шоу-бизнеса: «очень приятный человек», «женщина с сильным характером». Но ведь она родилась на окраине Голливуда, долгие годы проработала в голливудском агентстве, целыми днями слушала, как говорят здешние обитатели. Стоит ли удивляться, что их манера говорить проникла и в ее речь?

— Ральф — гаваец, — пояснила она. — Он учился в колледже с тем парнем, о котором я тебе рассказывала, — тот, с которым жила Джилл, когда я у нее поселилась. Мне кажется, Джилл жалела этого болезненно застенчивого гавайского мальчика, у которого, казалось, и радостей-то в жизни никаких не было. Потом выяснилось, что ему негде жить, и она разрешила ему поселиться в большом помещении на первом этаже, в главном флигеле — ну, ты знаешь: с французскими дверьми, выходящими на бассейн. Для него это, конечно, было счастьем; вся его жизнь изменилась. Он мне как-то сказал — через несколько лет, уже после того, как съехал отсюда: «Приглашать девушку на свидание было для меня все равно что рвать зубы: на что может рассчитывать смешной, маленький, плохо одетый человечек? Но когда они видели, где я живу, само место, начиналась сказка. Достаточно было влить в девушку две-три рюмки спиртного, и вот мы уже купаемся голыми в бассейне. А уж после этого добиться всего остального — и вовсе пара пустяков». — Тут голос Салли оборвался раскатами бесстыдного смеха.

— Да, хорошо, — сказал Джек. — Хорошая история.

— А потом Ральф говорил мне: «Я всегда знал, что все это обман, но говорил себе: Ральф, если уж и тебе суждено стать фальшивкой, так будь, по крайней мере, подлинной фальшивкой». Прелестно, правда? То есть, конечно же, все это смешно и нелепо, но при этом так мило.

— Да, ты права.

Ночью, когда Салли заснула, он лежал, прислушиваясь к тяжелым ударам, грохоту и шипению волн, накатывающихся на берег, и в голове у него вертелось: бывало ли, чтобы Шейла Грэм отозвалась о ком-нибудь как об «очень милом человеке»? Может быть, и да, а может, в ее время был в ходу какой-нибудь иной голливудский жаргон, против которого Фицджеральд и не думал возражать. Он-то знал, что Зельдой ей стать не суждено никогда — может быть, он и любил ее отчасти именно поэтому. Держал себя в руках ради нее, умирал от желания выпить, но не давал себе расслабиться, вложив всю оставшуюся у него энергию в написание отрывочных начальных глав «Последнего магната». Скорее всего, он испытывал смиренную благодарность к ней уже за одно то, что она была рядом.


Несколько недель они прожили по-домашнему, как супружеская пара. Кроме тех часов, когда она была в офисе, они все время проводили у него дома. Подолгу гуляли вдоль берега моря, находили новые места, чтобы передохнуть и немного выпить. Часами разговаривали. «Ты никогда мне не надоешь», — говорила она, и дыхание его становилось глубже и свободнее, чем в прежние годы, да и работа над сценарием продвигалась гораздо успешнее. После обеда, бывало, отрывая глаза от рукописи, он видел Салли, свернувшуюся клубком на пластиковом диване под лампой. Она вязала толстый свитер Кикеру на день рождения, и это зрелище наполняло его ощущением порядка и спокойствия.

Но продлилось это недолго. Не прошло и пол-лета, когда однажды вечером он с удивлением заметил, что она внимательно смотрит на него печальными глазами.

— Что случилось?

— Я не могу больше здесь оставаться, Джек. Абсолютно не в состоянии выносить это место: ужасно тесно, темно и сыро. Да господи, мало того, что сыро, — просто мокро!

— В этой-то комнате всегда сухо, — попытался оправдываться Джек, — а днем светло. Иногда настолько светло, что приходится закрывать…

— Но в этой комнате всего пять квадратных футов, — она даже встала, чтобы придать вес своим словам, — а все остальное — старая гнилая могила! Знаешь, что я нашла на полу в душевой сегодня утром? Ужасного маленького, бледного, прозрачного червя — как улитка, только без раковины. Я случайно наступила на него раза четыре, прежде чем осознала, что я делаю. Господи Иисусе!

Ее передернуло так, что серый лохматый комок вязанья упал на пол; она обхватила себя руками, напомнив Джеку его дочь в другом отвратительном душе, в Нью-Йорке.

— А спальня! — продолжала Салли. — Матрацу, наверно, лет сто: он весь прокис и воняет плесенью. И куда бы я ни вешала одежду, утром она всегда холодная и влажная. С меня довольно, Джек, хватит. Не хочу больше приходить в офис в мокрой одежде, извиваться, как червяк, и чесаться весь день напролет. С этим кончено.

По тому, как суетливо она стала собирать вещи после этих слов, как набила мексиканскую сумку и маленький чемодан, было ясно, что она не задержится даже на одну ночь. Джек сидел, кусая губу, пытаясь придумать, что бы ей сказать, потом встал, решив, что так он выглядит лучше.

— Я возвращаюсь, домой, Джек, — сказала она. — Мне очень хочется, чтобы ты поехал со мной, но здесь все полностью зависит от тебя.

Ему не потребовалось много времени, чтобы решиться. Он немного поспорил с ней и даже притворился разгневанным, но лишь для того, чтобы потешить свое стремительно тающее самолюбие: менее чем через полчаса он уже нервно сжимал руль своей машины, стараясь держаться на почтительной дистанции от задних огней автомобиля Салли. Джек взял с собой кипу страниц своего сценария, а также запас бумаги и карандашей: Салли уверила его, что в доме Джилл несметное количество больших, чистых, очень удобных комнат, где он сможет работать весь день, и никто его не побеспокоит, если он, конечно, захочет заняться именно этим.

— Я правда думаю, — сказала она, — не лучше ли нам провести остаток отведенного судьбой времени вместе, у меня дома? Поехали. Кстати, сколько нам еще осталось? Что-то около семи недель? Или шесть?

Так и вышло, что Джек Филдс на короткое время стал обитателем особняка в неогреческом стиле в Беверли-Хиллз. Он рассыпался в избыточных, на его взгляд, благодарностях, получив для работы комнату наверху — там даже была ванная, такая же роскошная, как у Салли, — а их совместные ночи проходили в ее «апартаментах», и никто больше не вспоминал о японском обеденном столике.

Каждый день все собирались на коктейль, и тогда приходилось общаться с Джилл Джарвис и волей-неволей соприкасаться с ее миром. Вначале после рюмки-другой они перемигивались, после чего ускользали в ресторан или куда-нибудь еще, чтобы провести вечер вдвоем. Но все чаще и чаще, к растущему недовольству Джека, Салли продолжала пить и вести беседы с гостями Джилл, пока они оба не оказались вовлечены в ритуал очень поздних домашних ужинов. Сигналом к их началу было появление в дверях пухлой, одетой в униформу темнокожей служанки Ниппи, которая говорила: «Мисс Джарвис! От этого мяса ничего не останется, если ваши гости сейчас же не придут и не съедят его!»

Они садились за стол, будучи почти не в состоянии двигаться и сфокусировать взгляд на тарелках с почерневшими кусками мяса и сморщенными овощами, а потом, словно в знак всеобщего отвращения, вставали, оставляя большую часть еды нетронутой, и возвращались обратно в гостиную, где вновь принимались за спиртное. Хуже всего, что и Джек к этому моменту не ощущал никаких желаний, кроме потребности в новой порции выпивки. Иногда они с Салли напивались до такой степени, что не были способны ни на что другое, кроме как забраться к себе наверх и лечь спать. Джек падал на ее кровать и отключался, а через много часов просыпался и слышал тихое хрипловатое дыхание Салли — нередко раздававшееся с соседней двуспальной кровати.

Джек открыл для себя, что пьяную Салли он не находит особенно привлекательной. Глаза у нее начинали сильно блестеть, верхняя губа раздувалась, смех становился резким, как у не пользующейся любовью одноклассников школьницы, делающей вид, что ей смешно.

Однажды вечером снова появился молодой гаваец Ральф. Его приход сопровождался радостными возгласами женщин, но весть, которую он на сей раз принес и с серьезным видом огласил, была ужасной.

— Помните, я вам рассказывал о Клиффе Майерсе, главе моей фирмы? — спросил он, удобно расположившись в кожаном кресле. — Его жена умерла сегодня утром. Сердечный приступ. Упала в ванной. Тридцать пять лет. — Он опустил глаза и нерешительно хлебнул виски, словно совершая погребальное таинство.

Джилл и Салли тут же подались вперед со своих подушек, уставясь на него округленными глазами, и рты их тотчас вытянулись, чтобы выдохнуть в унисон: «О!» Потом Салли сказала: «Боже мой!», а Джилл, приложив руку к своему очаровательному лбу, промолвила: «Тридцать пять лет. Бедный он, бедный».

Ни Джек, ни Вуди Старр не присоединились тотчас к всеобщему горю, но, обменявшись быстрыми взглядами, нашли в себе силы пробормотать несколько уместных в данной ситуации слов.

— А раньше у нее были проблемы с сердцем? — спросила Салли.

— Нет, — заверил Ральф. — Никаких.

И вот теперь, после бесконечных часов, проведенных за коктейлями, у них впервые появилась серьезная тема для разговора. Ральф выразил мнение, что Клифф Майерс — железный человек, и если бы он не доказал этого раньше своей профессиональной карьерой (а он, видит бог, без сомнения сделал это), то данный факт нашел бы подтверждение нынешним утром. Сначала Клифф попытался спасти жену искусственным дыханием рот в рот на полу ванной, затем завернул ее в одеяло, отнес в машину и доставил в больницу, понимая при этом, что она, скорее всего, мертва. Доктора это подтвердили и пытались дать ему успокаивающее, но не так-то просто заставить человека вроде Клиффа Майерса принять снотворное. Он самостоятельно добрался до дома и уже в 9.15 (невероятно, в 9.15!) позвонил в офис и объяснил, почему не выйдет сегодня на работу.

— О господи, я не вынесу, не вынесу этого! — воскликнула Салли. Она вскочила и вся в слезах выбежала из комнаты.

Джек немедленно последовал за ней в гостиную, но она не позволила себя обнять, и он тут же осознал, что это нисколько его не расстроило.

— Ладно, Салли, пойдем, — сказал он, стоя в нескольких футах от нее и держа руки в карманах, пока она рыдала или притворялась, что рыдает. — Пойдем. Не надо так убиваться.

— Но меня расстраивают грустные известия, и я ничего не могу с собой поделать. Такая уж я чувствительная.

— Да, да, успокойся.

— Женщина, у которой было все, чтобы жить, — сказала она дрожащим голосом, — и вот вся ее жизнь заканчивается — щелк! А потом — шмяк! — и она на полу ванной. О господи, господи!

— Но послушай, — сказал он, — тебе не кажется, что ты напрасно принимаешь все это так близко к сердцу? Ты ведь даже не знаешь эту женщину, да и ее мужа тоже. Все равно что прочитала об этом в газете, верно? А подобные новости появляются в газетах каждый день, и ты читаешь их под сэндвич с салатом и курицей, и совсем не обязательно при этом…

— О господи, сэндвич с салатом и курицей, — сказала она, с отвращением посмотрев на него и отступив. — А ты и вправду бесчувственный ублюдок! Знаешь, что я хочу тебе сказать? Я только теперь начинаю понимать, что ты холодный, бесчувственный сукин сын и ничто в мире тебя не волнует, кроме тебя самого и твоего паршивого самозабвенного бумагомарания. Неудивительно, что жена не смогла тебя вытерпеть.

Она уже почти поднялась по лестнице, но он решил, что лучшим ответом будет не отвечать ей вовсе. Джек вернулся в «логово», чтобы допить и сообразить, что делать дальше, но тут вошел Кикер с плохо скатанным спальным мешком на плече.

— Ну как, Вуди? — спросил мальчик. — Ты готов?

— Конечно, Кик.

Вуди быстро поднялся, отставил в сторону стакан с виски, и они вышли. Джилл, оживленно обсуждавшая с Ральфом трагедию, постигшую Клиффа Майерса, едва взглянула в их сторону, чтобы пожелать доброй ночи.

Через некоторое время Джек отправился наверх, осторожно, на цыпочках миновал закрытую комнату Салли и прошел через холл в «свою» комнату, чтобы забрать сценарий и все свои пожитки. Потом он спустился вниз, прошел, сильно волнуясь, мимо Джилл и Ральфа, которые, впрочем, не обратили на него никакого внимания, и вышел из дома.

Он переждет несколько дней, прежде чем звонить Салли в офис. Если они сумеют помириться — хорошо, хотя так хорошо, как раньше, им уже никогда не будет. А если нет — что ж, девушек в Лос-Анджелесе и без нее полно. Разве не скачут каждый день на пляже под его окнами куда более юные, чем Салли, девушки в восхитительно маленьких купальниках? Разве не может он попросить Карла Оппенгеймера познакомить его с одной из того наверняка несметного количества девушек, которых тот знает? К тому же у него осталось всего несколько недель на завершение сценария, а потом он вернется в Нью-Йорк, и гори оно все огнем.

Но пока машина с ревом неслась сквозь темноту в сторону Малибу, ему становилось все яснее, что выстроенная им цепочка аргументов — полная ерунда. Пьяная или трезвая, глупая или умная, седая или нет, Салли Болдуин все равно оставалась для него единственной женщиной на свете.

Почти до самого утра он сидел в своей холодной, сырой спальне и пил, прислушиваясь к шуму прибоя, вдыхая плесень столетнего матраца и теша себя мыслью, что он, в конце концов, действительно склонен к саморазрушению. Спасло же его и позволило наконец улечься и укутаться в сон лишь сознание того факта, что толпы ханжей в свое время вешали этот мрачный, внушающий ужас ярлык и на Ф. Скотта Фицджеральда.

Салли позвонила через три дня и спросила, сдержанно и с недоверием в голосе:

— Ты еще сердишься на меня?

Он заверил ее, что нет, и при этом правая его рука цеплялась за телефонную трубку, как за жизнь, а левая широкими бестолковыми жестами словно бы подтверждала искренность его слов.

— Я рада, — сказала она. — Прости меня, Джек. Пожалуйста. Я знаю, что слишком много пью и все такое. Мне было очень плохо, когда ты ушел, и я дико по тебе скучала. Слушай: ты сможешь подъехать вечером и встретиться со мной в «Беверли Уилшире»? Знаешь, да? Там, где мы в первый раз с тобой выпивали? Теперь уже и не помню, когда это было.

Всю дорогу до этого достопамятного бара он строил прочувствованные планы примирения, которое позволило бы им вновь ощутить себя молодыми и сильными. Если бы ей удалось взять короткий отпуск, они могли бы съездить куда-нибудь вместе — в Сан-Франциско, а то и в Мексику. Или еще вариант: он мог бы выехать из этого проклятого пляжного домика и подыскать в городе что-нибудь получше, чтобы пожить там с ней.

Но чуть ли не в тот же миг, когда она уселась с ним рядом и они, как в первый раз, крепко взялись за руки поверх столика, ему стало ясно, что у Салли совсем другие планы.

— Джилл меня бесит, — начала она. — Я вне себя от ярости. Одна нелепость за другой. Начать хотя бы с того, что пошли мы вчера в парикмахерскую — мы всегда ходим туда вдвоем, — и по дороге домой она сообщает, что нам не следует больше никуда ходить вместе. Я спросила: «Что ты имеешь в виду? О чем ты вообще говоришь, Джилл?» А она в ответ: «Люди могут подумать, что мы лесбиянки». Меня чуть наизнанку не вывернуло, можешь мне поверить. Наизнанку… А вчера она звонит Ральфу и просит этим своим низким, порочным голосом, чтобы он сегодня вечером пригласил к нам на обед Клиффа Майерса. Как тебе это нравится? Я ей говорю: «Джилл, это бестактно. Через месяц-другой это можно было бы расценить как знак внимания, но ведь у человека жена умерла всего два дня назад! Неужели ты не понимаешь, насколько это бестактно?» А она в ответ: «Мне плевать, что бестактно». И дальше: «Я должна с ним встретиться. После всего, что я о нем слышала, не могу противиться его обаянию…» Дальше — больше, Джек. Видишь ли, у Вуди Старра есть эта жалкая квартирка при студии. Там он обретался, пока не переехал к Джилл. Мне кажется, это противозаконно, думаю, что есть муниципальное постановление, запрещающее коммерсантам ночевать в своих магазинах. Вуди иногда берет туда Кикера: они сбегают из дома на ночку-другую, готовят завтрак вместе — это у них вроде пикника. Так вот: они там живут уже пару дней, а сегодня Джилл звонит мне в офис и говорит с этим своим жутким, как у шестнадцатилетней девчонки, хихиканьем: «Представляешь: я только что уломала Вуди придержать Кикера в студии еще на одну ночь. Ловко, правда?» Я спрашиваю: «Что ты имеешь в виду?» А она: «Не прикидывайся дурочкой, Салли. Зачем они мне здесь? Чтобы все испортить, когда приедет Клифф Майерс?» Я говорю: «А почему, Джилл, ты так уверена, что он вообще приедет?» А она: «Разве я не говорила? Ральф звонил сегодня утром и подтвердил. Он привезет Клиффа Майерса в шесть часов».

— Вот как.

— Послушай, Джек. Тебе, конечно, дико будет смотреть, как она пытается соблазнить этого бедолагу, но не мог бы… не мог бы ты поехать туда со мной? Я не хочу сидеть там одна.

— А зачем вообще обрекать себя на такие испытания? Мы можем найти себе комнату, да хоть у меня побыть, если захочешь.

— И не иметь возможности надеть чистую одежду утром? Идти на работу в том же ужасном платье? Нет уж, спасибо.

— Глупости, Салли. Забеги быстренько домой, возьми одежду и возвращайся. А потом мы…

— Слушай, Джек. Если ты не хочешь со мной ехать, тебя никто не заставляет, но я все-таки поеду. Может, там и тошнотворная обстановка, вырожденческая, как ты считаешь, но это мой дом.

— Да прекрати ты талдычить одно и то же! Какой это, на хуй, дом? Этот гребаный зверинец никому не может быть домом!

Она посмотрела на него с обидой, подчеркнуто серьезно, как человек, чьи религиозные чувства только что подвергли осмеянию, и тихо сказала:

— У меня нет другого дома, Джек.

— Да насрать на него двадцать раз!

Несколько человек за соседними столиками тут же испуганно воззрились на них.

— Я хочу сказать: ну и черт с ним, Салли! — продолжал он, пытаясь, правда без особого успеха, говорить тише. — Если тебе доставляет извращенное удовольствие наблюдать, откинувшись на спинку кресла, как эта блядина Джилл Джарвис заполняет твою жизнь развратом, то тебе не ко мне, а к какому-нибудь сраному психоаналитику!

— Сэр, — сказал официант, стоявший где-то у его локтя. — Я вынужден попросить вас говорить тише и следить за выражениями. Вас очень хорошо слышно.

— Не беспокойтесь, — сказала Салли официанту. — Мы уже уходим.

Пока они выходили из ресторана, Джек разрывался между двумя желаниями: то ли разораться еще сильнее, то ли униженно извиняться, что вообще позволил себе эти вопли. Он шел торжественным шагом, опустив голову, и молчал.

— Ну что ж, — сказала она, когда они дошли под ослепительным полуденным солнцем до ее автомобиля, — ты показал себя во всей красе, верно? Устроил незабываемое представление. Как я теперь снова пойду в этот бар? Как мне избежать насмешливых взглядов официантов и посетителей?

— Зато сможешь описать все это в мемуарах.

— Да, материала для мемуаров у меня будет в избытке. К шестидесяти годам можно будет зачитаться! Слушай, Джек, ты едешь со мной или остаешься?

— Я поеду за тобой, — сказал он и, пока шел к своей машине, недоумевал, почему у него не хватило сил сказать: «Остаюсь».

Потом он ехал за ней вдоль шеренги стройных пальм на первом плавном подъеме к Беверли-Хиллз, и, когда они свернули на большую подъездную аллею у дома Джилл, там уже стояли два автомобиля гостей. Салли хлопнула дверью своей машины чуть громче, чем нужно, и стояла, поджидая его, чтобы произнести шутливую речь, которую подготовила и отрепетировала за то короткое время, что они ехали.

— Что бы там ни было, нам будет, наверное, интересно. Ведь любая женщина должна мечтать о знакомстве с таким человеком, как Клифф Майерс. Он молод, богат, принят повсюду и к тому же свободен. Не правда ли, будет смешно, если я уведу его у Джилл еще до того, как она положит на него лапу?

— Да ладно тебе, Салли.

— А что «да ладно»-то? Тебе-то что? Думаешь, у тебя все схвачено?

Они прошли наверх, на террасу рядом с бассейном, и приближались к застекленным дверям «логова».

— Я хочу сказать, что через месяц ты отсюда свалишь, а мне что прикажешь делать? Сидеть за вязанием и смотреть, как все более-менее приличные мужики проходят мимо?

— Салли и Джек! — торжественно провозгласила Джилл с кожаного дивана. — Хочу представить вам Клиффа Майерса.

И Клифф Майерс, сидевший рядом с ней, поднялся, чтобы поздороваться. Это был высокий и плотный человек в мятом костюме; коротко подстриженные волосы торчали светлыми щетинками, что делало его похожим на большого мальчика с грубыми чертами лица. Салли подошла первой, выразив свои соболезнования по поводу постигшей его утраты. Джек надеялся, что непроницаемая серьезность, с какой он пожал Майерсу руку, донесет до гостя примерно те же чувства.

— Я только что рассказывал Джилл, — сообщил Клифф Майерс, когда они расселись, — что все стараются выразить мне соболезнования. Пришел вчера в офис — и две секретарши начали плакать, ну и так далее. Сегодня пошел с клиентом пообедать, и метрдотель чуть было не разрыдался, да и официант тоже. Забавная это штука — принимать соболезнования. Жаль, их в банк не положишь. Продлится это, наверное, недолго, так что надо пользоваться, пока есть возможность, да? Послушайте, Джилл, не возражаете, если я налью себе еще немного «Гранд-дэд»? [26]

Она велела ему сидеть на месте и сама налила и подала ему виски, превратив это в небольшую церемонию самоотверженного восхищения гостем. Она ждала, когда он сделает первый глоток, чтобы убедиться, что ему понравилось.

Пошатываясь, словно на резиновых ногах, в комнату вошел Ральф; он комически преувеличивал тяжесть прижатых к груди дров.

— Знаешь, я как будто вернулся в былые времена. Понимаешь, Клифф, я работал на Джилл по полной, когда жил здесь, — объяснил он, садясь на корточки и аккуратно складывая дрова у камина. — Чтобы отработать плату за постой. И, клянусь Всевышним, ты представить себе не можешь, сколько в этом доме работы.

— Могу себе представить, — сказал Клифф Майерс. — Дом очень, очень большой.

Ральф выпрямился и смахнул кусочки коры со своего репсового галстука, с рубашки из оксфордской ткани, потом — с лацканов и рукавов аккуратного джутового пиджака. Может, он и был по-прежнему смешным маленьким человечком, но одежду он теперь носил правильную. Вытирая руки, он застенчиво улыбнулся и спросил своего работодателя:

— Правда, здесь хорошо, Клифф? Я знал, что тебе понравится.

И Клифф Майерс заверил его, что все замечательно, просто прекрасно.

— Наверно, может показаться нелепым разжигать камин летом, — сказала Джилл, — но по ночам здесь прохладно.

— О да, — согласился Клифф, — у нас в Палисейдз камин топится каждый вечер круглый год. Так любила моя жена.

Тут Джилл демонстративно сжала его сильную руку.

Обедали в тот вечер вовремя, но Джек Филдс почти ничего не ел. Он сел за стол с полным стаканом и потом еще раза два вставал, чтобы его наполнить. Как только этот особенно изысканный обед подошел к концу, он забрался в дальний темный угол комнаты, подальше от остальных гостей, и продолжил поглощать спиртное. Джек понимал, что это уже третья или четвертая ночь непрерывного пьянства, но сейчас это его не слишком беспокоило. В ушах до сих пор звучали слова Салли: «Он молод, богат, принят повсюду и к тому же свободен» — и всякий раз, поднимая глаза, он видел профиль хорошенькой головки Салли и ее красивую шею, озаренные пламенем камина. Она улыбалась, смеялась или говорила: «О, это великолепно!» в ответ на даже самую тупую реплику этого потерявшего жену незнакомца, этого засранца Клиффа Майерса.

Вскоре он понял, что больше не в состоянии на нее смотреть: перед глазами стоял густой темный туман, голова клонилась книзу, и единственное, что он мог еще видеть с ужасающей ясностью и ненавистью к себе, была его собственная левая туфля на ковре.

— Эй, Джек!

— Что?

— Я спросил, не хочешь ли ты мне помочь. — То был голос Ральфа. — Пошли.

— Да, да. Подожди секунду. Сейчас.

И, собрав отчаянным усилием всю энергию, взявшуюся невесть откуда — может, из последних остатков стыдливости, он поднялся, быстро вышел вслед за Ральфом на кухню и спустился, едва не упав, по лестнице, ведущей к погребу: там они добрались наконец до кучи дров у стены. Рядом совершенно отдельно лежало бревно, вырубленное по длине камина, толщиной фута в два, похожее на отрезанную пилой часть телефонного столба. Именно на нем сосредоточилась вся тяжесть пристального внимания пьяного Джека.

— Ни хрена себе! — воскликнул он.

— Что такое?

— Ни хрена себе бревно! Никогда таких больших не видел!

— Не обращай внимания, — сказал Ральф. — Нам нужна мелочь.

Набрав полные, под подбородок, охапки мелких деревяшек, они полезли вверх по лестнице на второй этаж и очутились в пустых просторах спальни Джилл, то есть спальни Джилл и Вуди Старра, которую Джеку не приходилось еще видеть. В дальнем углу от камина, где Ральф присел на корточки, чтобы освободиться от своей ноши, с потолка свисали обширные полотнища белой ткани, частично занавешивая большую «голливудскую» кровать и образуя будуар, какой рисовала бы себе в мечтах юная девица, следуя своим представлениям о роскоши и романтике.

— Отлично, — сказал Ральф. — Дело сделано.

И хотя сам был явно пьян и едва держался на ногах, начал методично раскладывать дрова между полированными латунными подставками и разжигать камин.

Джек из всех сил старался побыстрее уйти из комнаты, но его мотнуло к стене; тогда он решил использовать ее как опору. Одно его плечо тяжело скользило по стене, тогда как все его внимание сосредоточилось на переставлении ног по ворсистому ковру цвета шампанского. Джек смутно сознавал, что Ральф закончил возиться с камином и, шатаясь, прошел мимо него в холл, пробормотав: «Пошли» и оставив его одного в предательски неустойчивой, но, к счастью, открытой комнате. Ярко освещенный дверной проем был очень близко, всего в нескольких шагах, но тут колени у Джека ослабели и подогнулись. Он почувствовал, что плечо скользнуло не вперед, а вниз по стене, потом желтый ковер качнулся и стал медленно приближаться, пока не превратился в логичную и необходимую опору для его рук и щеки.

Какое-то время спустя его разбудили негромкие голоса и смех. Он лежал, глядя на открытую дверь, и прикидывал, успеет ли добраться до нее, обнаружив вдруг, что Джилл Джарвис и Клифф Майерс обнимаются на том же ковре, у камина, в десяти или пятнадцати футах за его головой.

— А что это за тип на полу? — поинтересовался Клифф Майерс. — Он что, тоже здесь живет?

— Вроде того, — ответила Джилл. — Он безобидный. Он принадлежит Салли. Она сейчас придет его забрать, или Ральф его утащит, а может, он и сам уберется. Не беспокойся.

— Да я, блин, и так ни о чем не беспокоюсь. Пытаюсь сообразить, как повернуть вон то полено и не обжечь варежки. Подожди-ка. Вот. Получилось.

И Джек, хоть и был пьян, с презрением отметил, что Клифф Майерс говорит «варежки», а не «руки». Так говорят только тупые болваны — будь он десять раз под прессом робости от всего этого флирта или все еще в шоке от смерти жены.

— Знаешь, — тихо сказала Джилл, — а ты парень что надо, Клифф.

— Правда? А ты классная девчонка.

Последовало чмоканье, довольное мурлыкание и стоны, означавшие, что он ее тискает, потом звук расстегиваемой молнии. (Сзади на платье? Или у него на ширинке?) Это было последнее, что слышал Джек Филдс: ему удалось кое-как подняться и выскочить к чертовой матери из этой комнаты, захлопнув за собой дверь.

Он еще не настолько пришел в себя, чтобы сразу же отыскать дорогу в комнату Салли, и уселся на лестничной площадке, обхватив голову руками и пытаясь обрести равновесие. Через несколько минут он почувствовал, как вся лестница трясется, и услышал голос Ральфа: «Дорогу! Пожалуйста, дорогу!» Крепкий маленький гаваец поднимался по лестнице с удивительной скоростью и энергией. Его искаженное от напряжения лицо сияло счастьем, в руках он держал то самое гигантское бревно, что лежало в погребе отдельно от прочих. «Дорогу, пожалуйста!» — выкрикнул он еще раз. Джек подвинулся, и Ральф, не останавливаясь, чтобы постучать в дверь, распахнул ее плечом и ввалился внутрь. Света было достаточно, чтобы увидеть, что Джилл и Клиффа у камина уже не было — по-видимому, они улеглись в постель.

— Прошу прощения, мисс! — кричал Ральф, спеша к камину со своей ношей, — Прошу прощения, сэр! Это вам от командира роты!

И он с грохотом швырнул огромное бревно в огонь, так что зазвенели подставки для дров и взметнулся фейерверк оранжевых искр.

— Ральф, ты идиот! — крикнула Джилл из своего будуара. — Сейчас же убирайся отсюда!

Но Ральф уже выбегал из спальни, так же стремительно, как и вбежал, хихикая при мысли, как, наверно, смешно все это выглядело. Вслед ему из постели несся густой баритон — это был смех человека, которому, возможно, вскоре было суждено стать самым выдающимся руководителем инженерной компании во всей Калифорнии и который всегда гордился тем, что знает, как открыть подлинный талант у молодых людей, которым он платил зарплату.


— Что ж, думаю, что мы оба вчера были не на высоте, — сказала Салли на следующее утро, сидя перед зеркалом у туалетного столика и пытаясь хоть как-то привести в порядок волосы.

Была суббота, на работу идти не надо, и она сказала, что не знает, чем бы ей хотелось заняться.

Джек оставался в постели, размышляя, не перейти ли ему на умеренное употребление пива до конца жизни.

— Думаю, вернусь к себе на побережье, — сказал он. — Надо поработать немного.

— Хорошо. — Она встала и без всякой цели подошла к одному из многочисленных французских окон своей комнаты. — О господи, подойди, посмотри на это, — сказала она. — В самом деле, взгляни.

Он не без труда поднялся и подошел к окну, выходящему на бассейн. На водной глади возлежал Клифф Майерс. Он плавал на спине, в темно-красных шортах до колен, несомненно принадлежавших Вуди Старру. Джилл стояла на краю бассейна в сногсшибательном бикини и, по-видимому, звала его, держа в каждой руке по стакану с ярким коктейлем.

— «Бренди-Александр», — объяснила Салли. — Когда я спустилась на кухню выпить кофе, Ниппи посмотрела на меня озабоченно и спросила: «Салли, вы не знаете, как готовить „Бренди-Александр“? Мисс Джарвис велела мне сделать целое ведро коктейля, а я не знаю, как его готовить. Есть у нас какая-нибудь книга про это?» — Салли вздохнула. — Итак, все сработало как по нотам, верно? Мистер Майерс и миссис Джарвис на наших глазах вкушают утренние коктейли у края бассейна на третье утро после кончины миссис Майерс. — Помолчав, она добавила: — И все же это более здоровое времяпрепровождение для Джилл, по сравнению с тем, как она обычно проводит утро: сколько лет я ее знаю, она лежит в постели до полудня с кофе и сигаретами, без устали решая эти идиотские кроссворды.

— Слушай, Салли, не хочешь поехать ко мне?

Она ответила, не отводя взгляда от окна:

— Не знаю. Вряд ли. Мы опять начнем ссориться. Я позвоню тебе, Джек, ладно?

— Ладно.

— Кроме того, я должна быть здесь, когда Вуди и Кикер вернутся домой. Думаю, понадобится моя помощь. Не Вуди, конечно, а Кикеру. Я хочу сказать, что Кикер меня любит — по крайней мере, раньше любил. Иногда даже называет «заместительницей мамы». — Салли долго стояла молча у окна. Она выглядела измученной, верхняя губа казалась вялой и расслабленной, как бывало, когда она напивалась. — Можешь себе представить, — спросила она, — что чувствует женщина, не способная иметь ребенка? Даже не обязательно хотеть его родить, ужасно уже то, что ты не можешь. А иногда… господи, даже не знаю… Порой мне кажется, что иметь ребенка — единственное, чего мне по-настоящему хотелось в жизни.

Нетвердыми шагами Джек направился на кухню.

— Привет, Ниппи, — сказал он. — Не отыщется тут для меня пива?

— Полагаю, мистер Филдс, что это можно устроить. Садитесь за стол.

Когда он устроился с пивом, она села напротив и сказала:

— Видите этот блендер? Сейчас он пуст. А двадцать минут назад он был доверху полон «Бренди-Александром». Мне кажется, это не очень разумно, а? Давать человеку столько спиртного с самого утра, когда у него мозги еще не встали на место после смерти жены три дня назад. Я считаю, нужно хоть немного себя ограничивать.

— И я тоже.

— Ну а с мисс Джарвис ничего нельзя знать заранее, — продолжала Ниппи. — Она очень… утонченная — вы понимаете, что я хочу сказать, очень… — она покрутила пухлыми пальцами, подбирая правильное слово, — богемная. Впрочем, мне все равно, что говорят другие. Я слышала, многие болтают всякое, а по мне так эта леди всем хороша, вот что я вам скажу. Я для мисс Джарвис что угодно сделаю. За эти годы она дважды помогла моему мужу получить работу, когда мы в ней очень нуждались. А знаете, что она еще для меня сделала, чего я никогда не забуду? Она достала мне контакты.

Джек выглядел озадаченным, и довольная Ниппи, сощурившись, поднесла оба указательных пальца к наружным уголкам глаз. И если бы он и сейчас не понял, что имеется в виду — «А, ясно, контактные линзы!» — она наверняка бы перегнулась через стол, оттянула веко и выронила одну из влажных, почти невидимых линз в ладонь, чтобы объяснить и представить подтверждение.

Вернувшись в свой пляжный домик, Джек принялся за сценарий с таким усердием, словно собирался закончить его за неделю. В последний месяц он стал понимать, что сценарий совсем не плох, что он даже замечательный и из него может получиться очень даже приличный фильм. В конце рабочего дня он позвонил Карлу Оппенгеймеру, чтобы обсудить с ним сложную сцену, — и не то чтобы этот звонок был ему так уж необходим: просто ему хотелось услышать голос человека, не принадлежащего к числу домочадцев Джилл Джарвис.

— Почему вы к нам не приезжаете, Джек? — спросил Оппенгеймер. — Мы с Элли были бы рады вас видеть.

— Видите, Карл, я как-то занят все время.

— Завели роман?

— Да, вроде того. То есть я хочу сказать — да, но она…

— Привозите ее с собой!

— Спасибо за приглашение, Карл, я скоро вам перезвоню. Просто сейчас мы вроде как отдыхаем друг от друга. Это все… довольно сложно.

— О господи, писатели! — воскликнул Оппенгеймер раздраженно. — Ну что за люди! Почему вы не можете просто трахаться, как все?


— Значит, так, — начала Салли по телефону несколько дней спустя, и он понял, что трубку она положит не раньше чем через час. — Когда Вуди с Кикером вернулись в то утро, Джилл вышла, чтобы встретить их на террасе. Отправила Кикера в дом умываться и говорит Вуди: «Слушай, я хотела бы, чтобы ты исчез на недельку. И пожалуйста, не задавай никаких вопросов, просто уйди. Я потом все объясню». Можешь себе представить: она говорит это парню, с которым прожила три года!

— Не могу.

— И я не могла, но именно так она и сказала. По крайней мере, если верить ей самой. А мне говорит: «Не хочу, чтобы сейчас мне кто-нибудь мешал. Клифф и я — это что-то особенное, Салли, настоящее. У нас завязались отношения, и мы…»

Джек сообразил, что, если держать телефонную трубку подальше от головы, голос Салли станет совсем тихим и монотонным, превратившись в невнятную тарабарщину, что-то вроде речи малолетнего идиота. Освобожденный от телесной оболочки, бессвязный, лишенный зависти, жалости к себе, как, впрочем, и самодовольства, голос Салли превратится тогда в незначительный, но постоянно действующий раздражитель, не имеющий никакой иной цели, кроме как заставить его нервничать и мешать ему работать. Он попробовал подержать телефонную трубку таким способом пять или десять секунд, стараясь избегать неприятных мыслей о своем тайном предательстве, и отказался от эксперимента как раз в тот момент, когда она говорила:

— …И вот что, Джек: если мы договоримся не напиваться, если будем внимательны друг к другу во всех отношениях, как ты думаешь, не смог бы ты… ну, это… не смог бы ты вернуться? Дело в том, что… в том, что я люблю тебя и ты мне нужен.

Она произнесла много слов любви за последние несколько месяцев, но никогда не говорила, что он ей нужен. И это подействовало на него так сильно, что заставило изменить решению никогда не ездить больше в Беверли-Хиллз.

— О господи! — воскликнула она в дверях своей комнаты полчаса спустя. — Как я рада тебя видеть! — И растаяла в его объятиях. — Никогда больше не буду такой стервой, Джек. Обещаю. У нас так мало времени, и мы можем, по крайней мере, быть нежными друг с другом, верно?

— Конечно.

И, заперев дверь, чтобы исключить любую возможность внезапного вторжения, они провели весь день в такой нежности друг к другу, на какую только были способны. И лишь когда длинный ряд окон на западной стороне спальни сменил свой цвет с золотистого на алый, а потом на темно-синий, они наконец вылезли из постели, чтобы принять душ и одеться.

Очень скоро Салли опять обратилась к неисчерпаемой теме поведения Джилл. Расхаживая по ковру, она говорила, а Джек смотрел на ее стройные ноги и думал, что такой симпатичной он ее еще не видел. Впрочем, большую часть того, что она говорила, он пропускал мимо ушей, кивая или качая головой там, где это казалось уместным, — обычно после того, как она поворачивалась к нему с немым призывом посочувствовать ее тревогам. Он начал прислушиваться, только когда речь зашла о самом, по ее словам, ужасном.

— Я действительно считаю, Джек, что худшее во всем этом — то, что происходит с Киком. Джилл считает, что он ни о чем не догадывается, — она ненормальная, он же все понимает. Болтается по дому весь день, как в воду опущенный, бледный и несчастный, словно собирается… сама не знаю что сделать. Не желает со мной даже разговаривать, не хочет, чтобы я его утешала и с ним дружила. А в последние два дня знаешь, что он делал? Садился на велосипед и уезжал на всю ночь к Вуди в студию. Кажется, Джилл даже не заметила, что его нет.

— Да, это… в самом деле плохо.

— Ведь он ненавидит Клиффа. Страшно ненавидит. Всякий раз, когда Клифф говорит ему что-нибудь, он словно коченеет. И я его не виню. И вот почему, Джек: ты был прав относительно Клиффа с самого начала. Он действительно абсолютный болван.

Следуя инструкциям Джилл, Ниппи накормила мальчика по меньшей мере за час до того, как должны были обедать взрослые. Она также поставила на большой стол два одинаковых серебряных подсвечника, по три новых свечи в каждом, зажгла их, и комната озарилась романтическим мерцанием.

— Правда, красиво? — спросила Джилл. — Всегда забываю про свечи. Думаю, нам надо зажигать их каждый вечер.

То, как она была одета, заставляло вспомнить о других важных вещах — например, о ее быстро пролетевшем, беззаботном детстве привилегированной дочери Юга. На ней было простое, но, по-видимому, дорогое черное платье с вырезом, достаточно низким, чтобы показать основания ее маленьких твердых грудей, и нитка жемчуга, которую она нервно теребила на горле свободной рукой, пока ела.

Клифф Майерс, выпив «Олд Гранд-дэд», раскраснелся и стал весьма общительным. Широко улыбаясь, он рассказывал одну за другой истории о своей инженерной фирме, всячески превознося ее, а Джилл объявляла каждый такой рассказ «восхитительным». Потом он обратился к Джилл:

— Послушай, тебе понравится. Прежде всего, я считаю, что самые удачные мысли приходят мне в голову по дороге на работу. Не знаю, правильные они или нет, но я научился им доверять. Так вот: знаешь, о чем я подумал сегодня утром?

Он ловко разрезал печеную картофелину и нагнулся, чтобы насладиться ее горячим ароматом, заставляя аудиторию ждать. Густо намазав маслом и посолив ее, он поддел вилкой кусочек бараньей отбивной и стал задумчиво его жевать, всем своим видом излучая довольство. Похвалив мясо: «Для начала неплохо» — и проглотив, он начал свой рассказ:

— Мы купили для нашей лаборатории высококачественный клей. Это просто невероятно: достаточно намазать им любую металлическую поверхность и прикоснуться — и, вот тебе истинный крест, руку уже не отодрать. Хоть мылом с водой, хоть порошком, хоть спиртом, да чем угодно — ничем не отодрать. И вот что я подумал. — Он отправил в рот почти половину отбивной, но жевать не смог, потому что зашелся смехом. — Так вот, предположим, я беру маленький грузовичок. — Он вновь громко, безудержно расхохотался, приложив ладонь ко лбу и пытаясь овладеть собой. Из троих его слушателей улыбалась одна Джилл.

— Значит, так, — сказал наконец Клифф Майерс, когда рот его, по-видимому, освободился. — Допустим, я беру один из принадлежащих нашей компании крытых грузовичков, одеваюсь в униформу для водителей: они носят рабочие комбинезоны кремового цвета с эмблемой на переднем кармане и названием фирмы на спине. И еще кепку с козырьком. Ну и конечно, название компании — «Майерс» — написано на самом грузовичке. Понимаете? Так вот, я подъезжаю сюда с алюминиевой лоханью, полной роз — три-четыре дюжины самых лучших «американских красавиц» [27], — и, понятно, когда я вынесу розы, я буду держать лохань за чистые места — чтобы не вляпаться варежками. А когда наш маленький друг Вуди выйдет на террасу, чтобы узнать, в чем дело, я скажу: «Мистер Старр?» И суну ему эту намазанную клеем лохань со словами: «Цветы, сэр. Цветы для миссис Джарвис. Поклон от Клиффа Майерса». А потом я сажусь в грузовик и уезжаю, или задержусь немного — ровно настолько, чтобы успеть ему подмигнуть. Ну а наш приятель Старр из Голливуда окажется в ловушке. Он никуда не денется: вы следите за ходом моей мысли? Ему потребуется секунд тридцать только для того, чтобы понять: он приклеился к этой дурацкой лохани, и, может быть, еще минут пять-десять, чтобы осознать: его одурачили, обвели вокруг пальца, и, клянусь Богом, Джилл, я готов биться об заклад и спорить на свои деньги, что этот маленький ублюдок никогда больше не потревожит тебя!

Джилл завороженно слушала заключительную часть этого повествования, а потом схватила его лежавшую на столе руку и воскликнула:

— Изумительно! Просто чудесно, Клифф!

И они рассмеялись одновременно, глядя друг на друга сияющими глазами.

— Джилл, — обратилась к ней через стол после некоторой паузы Салли, — но ведь это всего лишь шутка?

— Конечно шутка, — с раздражением ответила Джилл, словно делая выговор плохо соображающему ребенку. — Это блестящая идея для розыгрыша. Сотрудники фирмы Клиффа постоянно разыгрывают друг друга, и мне кажется, это восхитительный способ борьбы со скукой нашей жизни, разве нет?

— Я надеюсь, вы не станете осуществлять этот розыгрыш на практике?

— Ну, не знаю, — ответила Джилл легким, поддразнивающим тоном, — Может быть, да, а может, нет. Тебе разве не кажется, что это восхитительно злой розыгрыш?

— Мне кажется, что ты сошла с ума, — сказала Салли.

— Тут я с тобой согласна. — Джилл слегка сморщила свой очаровательный носик. — Впрочем, то же можно сказать и про Клиффа. Это и значит быть влюбленным, правда же?

Позже, когда Джек и Салли остались вдвоем, она сказала: «Не хочу даже говорить об этом. Ни говорить, ни думать, ладно?»

И он, конечно, согласился. Всякий раз, когда Салли не желала говорить или думать о Джилл Джарвис, Джек был полностью с ней солидарен.

На следующий вечер он повел ее обедать в ресторан, и оттуда они отправились в гости к Карлу Оппенгеймеру.

— Господи, я даже немного боюсь знакомиться с ним, — сказала она, когда они ехали по шоссе вдоль побережья в сторону более фешенебельной части Малибу.

— Почему?

— Потому что он один из главных…

— Да брось ты, Салли. Обычный человек. Просто кинорежиссер, и ему всего тридцать два года.

— Ты что, с ума сошел? Он блестящий режиссер! Второй, может, третий человек в киноиндустрии. Ты понимаешь, как тебе повезло, что ты работаешь с ним?

— Допустим. Но тогда понимает ли Карл, как ему повезло, что он работает со мной?

— Боже, ты фантастически самовлюблен! Ответь мне, пожалуйста: если ты такой великий, почему у тебя одежда вся драная? И откуда у тебя улитки в душе? И почему твоя постель пахнет могилой?

— Джек! — крикнул Карл Оппенгеймер, стоя на свету в дверях дома, когда они подошли по длинной тенистой тропе от того места, где оставили машину. — А вы — Салли, — сказал он, для серьезности сдвинув брови. — Очень рад с вами познакомиться.

Она ответила, что для нее большая честь с ним познакомиться, и они прошли в дом, где их с улыбкой на лице уже ждала юная Эллис в длинном, до самого пола платье. Она была очаровательна. Встав на цыпочки, Эллис на правах старой знакомой радостно чмокнула Джека в щеку, и он надеялся, что Салли это заметила. Когда они прошли, непринужденно болтая, в большую, выходящую окнами на океан комнату, где их уже ждала выпивка, Эллис обратилась к Салли:

— Мне очень нравятся ваши волосы. Это естественный цвет или…

— Естественный. Я только делаю мелирование.

— Садитесь, садитесь! — скомандовал Оппенгеймер, но сам он предпочитал стоять, вернее, неторопливо расхаживать по этой просторной, великолепной комнате с тяжелым стаканом бурбона в руке, энергично жестикулируя другой по ходу своей речи.

Он рассказывал о трудностях, с которыми столкнулся в последние недели, когда пытался закончить съемки при сильном отставании от графика, о полной невозможности работать со звездой — актером столь знаменитым, что одно упоминание его имени в разговоре можно было расценивать как своего рода триумф.

— А сегодня, — говорил Оппенгеймер, — все на съемочной площадке пришлось остановить — камеры, звук, все; он отвел меня в угол и уселся обсуждать то, что он называет теорией драмы, — и спрашивает, известны ли мне пьесы драматурга по имени Джордж Бернард Шоу. Можете себе представить? Ну кто в Америке поверит, насколько туп этот сукин сын? В этом году он открыл для себя Шоу, а года через три, глядишь, обнаружит существование коммунистической партии.

Оппенгеймера, по-видимому, утомил собственный монолог. Он тяжело опустился на мягкий диван, обнял примостившуюся сбоку Эллис и спросил у Салли, не актриса ли и она.

— О нет, — поспешно ответила Салли, скидывая с колен невидимые частички сигаретного пепла, — но за вопрос спасибо. Я ничем особенным не занимаюсь. Работаю секретаршей у Эдгара Тодда, агента.

— Что ж, ничего не имею против! — воскликнул Оппенгеймер. — Среди моих лучших друзей есть секретарши. — И тут же, словно признавая, что его последняя реплика не особенно удалась, он начал расспрашивать Салли, как давно она работает на Эдгара, нравится ли ей работа и где она живет.

— Я живу в Беверли в доме подруги, там очень хорошо.

— Да, да, это замечательно, — сказал он. — В Беверли хорошо.

Последний час этого вечера в доме Оппенгеймера Джек провел с Эллис; они забрались на высокие стулья с кожаными сиденьями у барной стойки, занимавшей целую стену. Она долго рассказывала ему о своем детстве в Пенсильвании, о работе в летнем театре, где она получила первый «сценический опыт», и об удивительно удачном стечении обстоятельств, в результате которого она познакомилась с Карлом. Джеку была приятна ее красота, ее молодость, и он был настолько польщен ее вниманием, что лишь смутно припоминал, что вроде бы уже слышал всю эту историю, когда жил у них в доме.

В другом конце комнаты Карл и Салли вели обстоятельную и бурную дискуссию. Джеку было плохо слышно, о чем они говорили, сколько он ни прислушивался; под рокот настойчивого и серьезного голоса Карла он смог разобрать лишь одну фразу Салли: «О нет. Мне понравилось. На самом деле. Понравилось от начала до конца».

— Ну что же, все было замечательно, — сказал Карл Оппенгеймер, когда они собрались уходить. — Рад был познакомиться и беседовать с вами, Салли. Джек, не пропадайте.

А потом было долгое и пьяное возвращение домой. Минут двадцать, наверно, в машине царило молчание, пока Салли наконец не сказала:

— Похоже, у них все есть, да? Я имею в виду, что они молоды, влюблены, всем известно, что он блестящий режиссер. Даже не важно, есть у нее талант или нет, — она и так сладкая лапочка. Какие вообще могут быть неприятности в таком доме?

— Не знаю. Вполне могу представить кое-какие проблемы.

— А знаешь, что мне в нем не понравилось? То, как он допытывался, что я думаю о его фильмах. Он называл одну картину за другой и спрашивал, смотрела ли я ее, а потом говорил: «Ну и что вы об этом думаете? Вам понравилось?» Или: «Не кажется ли вам, что картина как-то разваливается во второй половине?» Или: «Нет ли у вас такого ощущения, что такая-то актриса немного недотягивает в главной роли?» Я серьезно, Джек. Тебе не кажется, что это перебор?

— В чем?

— Ну кто я такая в конце концов? — Она наполовину открыла окно со своей стороны и выбросила окурок. — Да кто я такая, господи?

— Что ты этим хочешь сказать? Я знаю, кто ты, и Оппенгеймер знает — как и ты, впрочем. Ты — Салли Болдуин.

— Да, да, — пробормотала она, глядя в темноту за стеклом. — Да, да, да.

Когда они добрались до Беверли-Хиллз и вошли в дом, Джек с изумлением обнаружил, что рядом с Джилл сидит Вуди Старр, а вовсе не Клифф Майерс, но потом вспомнил: Салли говорила ему, что Клифф согласился уехать на пару дней, чтобы Джилл смогла окончательно порвать с Вуди. И сам его вид, когда он поднялся с дивана, чтобы поприветствовать их, — вытянутое лицо, застенчивость, с какой он словно бы извинялся за сам факт своего присутствия, — говорил о том, что Джилл уже довела новость до его сведения.

— Привет, Салли, — сказал Вуди. — Здравствуй, Джек. Мы тут как раз… Могу я предложить вам выпить?

— Спасибо, не нужно, — сказала Салли. — Рада тебя видеть, Вуди. Как поживаешь?

— Не жалуюсь. В студии дел немного, но в остальном я… Сами знаете: стараюсь держаться подальше от неприятностей.

— Что ж, хорошо. Еще увидимся, Вуди.

И с улыбкой на лице она повела Джека мимо бесчисленной кожаной мебели в гостиную, а оттуда вверх по парадной лестнице. Только заперев дверь своей комнаты, она позволила себе заговорить снова.

— Господи, ты видел его лицо?

— Да, выглядит он не очень…

— Он похож на мертвеца, на человека, из которого ушла жизнь.

— Слушай, такое случается сплошь и рядом. Женщинам надоедают мужчины, мужчинам надоедают женщины. Нельзя же так переживать из-за каждого неудачника.

— У тебя сегодня глубоко философский настрой, да? — сказала она, подавшись вперед и заведя руки за спину, чтобы расстегнуть крючки на платье. — Очень зрелый, очень мудрый. Это душевное состояние, по-видимому, посетило тебя, когда ты обнимался с Эллис как-ее-там у Оппенгеймера.

Но уже через час, накричавшись в его объятиях и лежа рядом с ним в ожидании сна, когда они оторвались наконец друг от друга, она спросила тихо и робко:

— Джек, сколько нам еще осталось? Две недели? Меньше?

— Не знаю, крошка. Я мог бы немного задержаться, хотя бы только для того…

— Для чего? — И вся ее горечь вернулась вновь. — Ради меня? О господи, не надо этого делать. Думаешь, мне очень нужны твои одолжения?

На следующий день рано утром Салли пришла к ним наверх с кофе и, не успев поставить поднос на стол, уже рассказывала ему, что обнаружила внизу, в «логове». Вуди Старр был все еще здесь: он спал, не раздевшись, на диване. Ни подушки, ни одеяла. Что за бред?

— А что такого?

— Скажи мне, ради бога, почему он вчера не уехал?

— Может, хотел попрощаться с мальчиком?

— A-а. Пожалуй, ты прав. Наверно, так и есть. Он остался из-за Кика.

Когда Джек и Салли спустились вниз и увидели, что Вуди и Кикер негромко о чем-то разговаривают, они немедленно ретировались на кухню, чтобы пообщаться с Ниппи и подождать, пока Кикер уйдет в школу. Они не знали, а Джилл вспомнила только позднее, что сейчас каникулы.

— Господи, Нип, — сказала Салли, тяжело опускаясь на кухонный стул. — Как мне не хочется идти сегодня на работу!

— Ну и не ходите, — сказала Ниппи. — Вот что я вам скажу, Салли: за все время, что я здесь, в этом доме, я ни разу не видела, чтобы вы брали отгул. Думаю, в офисе денек обойдутся и без вас. Почему бы вам с мистером Филдсом не позволить себе сегодня что-нибудь приятное? Пообедайте в хорошем месте, сходите в кино, да мало ли что еще можно придумать! Или отправляйтесь на природу — погода сегодня замечательная. Можете съездить в Сан-Хуан-Капистрано или еще какое-нибудь приятное место. Знаете песню, где поется о ласточках, летящих домой, в Капистрано? [28]Если не ошибаюсь, они возвращаются примерно в это время года. Можете отправиться туда и посмотреть на ласточек, разве не здорово?

— Даже не знаю, Ниппи, — сказала Салли. — Это было бы замечательно, но, думаю, мне надо хотя бы появиться в офисе, а то Эдгар разозлится. Я и так уже опаздываю на пятнадцать минут.

Наконец Салли сказала, что теперь можно «безопасно» покинуть кухню, и они оказались в «логове» вдвоем. Джек мельком заметил, что черное изображение клоуна исчезло со стены над камином. Но тут они увидели сквозь светлые застекленные двери, что Вуди и Кикер стоят на террасе у бассейна и все еще разговаривают.

— Что же он никак не уйдет? — спросила Салли. — Сколько нужно времени, чтобы попрощаться?

Багаж Вуди Старра был сложен кучей тут же на террасе: старый армейский ранец, которым он, вероятно, пользовался в бытность свою в торговом флоте, чемодан и пара доверху заполненных и перевязанных коричневым шпагатом бумажных сумок с рекламой какого-то магазина. Вуди нагнулся, чтобы разделить багаж на две части, и они с Кикером унесли вещи и сложили их в машину. Потом вновь поднялись на террасу: Вуди обнимал мальчика за плечи, они остановились около дома, чтобы окончательно попрощаться.

Джек и Салли отступили вглубь «логова», чтобы те не заметили, что они за ними наблюдают. Они увидели, как Вуди Старр обхватил мальчика обеими руками и стиснул в крепких объятиях. Потом он пошел к машине, а Кикер — к дому, но вдруг мальчик остановился, обернулся, и они увидели, что привлекло его внимание: быстро приближающийся грузовичок кремового цвета с коричневой надписью «Майерс» на боку.

— О, этого я не вынесу! — воскликнула Салли, резко обмякнув и зарывшись лицом в рубашку Джека. — Просто не вынесу.

Грузовичок остановился несколькими ярдами ниже того места, где стоял Вуди, из него вышел Клифф Майерс — с неловкой улыбкой на раскрасневшемся лице, в рабочем комбинезоне на несколько размеров меньше, чем нужно. Он поспешил к задней части грузовичка, достал блестящую металлическую лохань, в которой подрагивала огромная кипа роз, подошел к Вуди Старру и сунул лохань ему в руки. Он что-то непрестанно говорил и, казалось, не слишком задумывался о смысле сказанного, словно бы в приступе внезапного смущения, но как только лохань с розами оказалась в руках Вуди, он тут же замолчал. Картинно вытянувшись в струнку, он дотронулся двумя пальцами до аккуратного козырька своей кепки и побежал вприпрыжку к грузовичку — быстрее и куда более неуклюже, чем ему, наверно, хотелось.

Кикер внимательно наблюдал за всем этим. Потом он направился к Вуди, который присел на корточки, пытаясь поставить лохань на землю. Они низко склонились над ней, по-видимому, совещаясь.

— Все в порядке, малышка, — выдохнул Джек в волосы Салли. — Все позади. Он ушел.

— Знаю, — сказала она. — Я все видела.

— Слушай, как ты думаешь, мы сумеем найти в доме что-нибудь, чтобы помочь ему? Может быть, Ниппи отыщет что-то?

— Что именно? Чистящее средство? Растворитель?

Но в доме не пришлось ничего искать. Через минуту-две Вуди и Кикер встали и пошли, неся розы между собой. Джек Филдс шел следом, держась на почтительном расстоянии. В тени гаража Кикер принялся осторожно лить бензин из пятигаллоновой канистры на лохань и на руки Вуди, пока они не отклеились. Больше ничего не потребовалось. Потом Кикер наподдал по лохани каблуком, и она, сильно ударившись о стену, со скрежетом упала на пол. И она все еще лежала там, когда клей давно высох, а розы завяли.


Вскоре после этого Алан Б. («Кикер») Джарвис был записан в одно из лучших, по словам его матери, закрытых учебных заведений для мальчиков на Западе и сразу же уехал из дома.

На той же неделе Джилл и Клифф отправились в Лас-Вегас, чтобы пожениться. Джилл сказала, что всегда мечтала о бракосочетании в одной из «восхитительных» маленьких церквушек этого города. Когда они уезжали из Лос-Анджелеса, она все еще не определилась с планами относительно медового месяца: то ли отправиться в Палм-Спрингс [29], то ли на Виргинские острова, то ли провести этот месяц в Италии и Франции.

— Правда, есть и такой вариант, — призналась Джилл Салли, — плюнуть на все и умотать на три месяца, посетив сразу все эти места.

Сценарий Джека Филдса был завершен и принят, раскритикован, переделан, завершен и снова принят. Карл Оппенгеймер лихорадочно тряс руку Джеку.

— Думаю, фильм получится, — говорил он. — Фильм получится.

А Эллис встала на цыпочки, чтобы одарить его быстрым сладким поцелуем.

Джек долго и весело говорил по телефону с дочерьми о прекрасных днях в Нью-Йорке, которые скоро для них настанут, и потратил целый день, покупая им подарки. По совету Салли он приобрел два костюма в магазине «Брукс бразерс» в Лос-Анджелесе, чтобы по возвращении домой выглядеть человеком, добившимся успеха. А еще он согласился с предложением Салли (тайком содрогнувшись, когда узнал цену) купить по бутылке бренди, бурбона, скотча и водки — каждая емкостью в кварту, — попросил завернуть их в подарочную упаковку, положить в нарядную коробку и доставить в дом Джилл с короткой, изящно составленной запиской, в которой благодарил ее «за гостеприимство».

Он окончательно выехал из пляжного домика, после чего они вдвоем отправились к океану, где и провели четыре дня в мотеле близ Сан-Диего, который Салли рекомендовала как «волшебный». Ему хотелось бы знать, когда и с кем она узнала, насколько он волшебный, но времени у них оставалось так мало, что лучше было об этом не спрашивать.

На обратном пути в Лос-Анджелес они заехали в миссию Сан-Хуан-Капистрано, не спеша побродили вокруг в толпе других старательно волочащих ноги туристов, каждый из которых был вооружен целой кипой путеводителей, но ласточек так и не увидели.

— Похоже, в этом году они все улетели, — сказала Салли, — вместо того, чтобы вернуться.

И тогда Джеку пришла в голову забавная идея. Он знал, что в новом костюме выглядит отлично, да и петь немного всегда умел, по крайней мере, имитировать пение.

— Послушай, крошка, — сказал он. — Как тебе это?

Он быстро отошел немного в сторону, в придорожные сорняки, и, выпрямившись, встал в эстрадную позу и запел, медленно разводя руки ладонями наружу, как бы демонстрируя искренность.

Когда ласточки летят из Капистрано,

Мне пора улетать от тебя…

— Потрясающе! — воскликнула Салли, не дав ему даже перейти к следующей строчке. — Просто гениально! Знаешь, Джек, у тебя замечательное чувство юмора.

В последний вечер они сидели в лучшем, как горячо заверил их Эдгар Тодд, ресторане Лос-Анджелеса, но Салли выглядела печальной и лишь ковырялась в «Империале» из крабов.

— Глупо, правда? Тратить столько денег, при том что через пару часов ты уже будешь в самолете?

— Мне это не кажется глупым, я думал, это будет мило.

Еще он подумал, что Ф. Скотт Фицджеральд в подобной ситуации сделал бы то же самое, но оставил это соображение при себе. Долгие годы он скрывал от всех степень своей поглощенности Фицджеральдом, хотя одна девушка в Нью-Йорке как-то раскусила его, задав целую серию безжалостных, дразнящих вопросов, так что отпираться дальше он уже не смог.

— Ладно, — сказала Салли. — Будем сидеть здесь, такие элегантные, остроумные и печальные, выкурим каждый по сорок пять сигарет.

Однако ее сарказм прозвучал неубедительно, потому что на ней было новое, дорогое на вид синее платье, и он мог бы поклясться: она купила его в надежде, что именно в такое место ее и пригласят.

— Никак не могу привыкнуть к этому твоему новому платью. Такого красивого я в жизни не видел.

— Спасибо за комплимент. Я рада, что купила его. Оно поможет мне поймать на крючок следующего двойника Ф. Скотта Фицджеральда, когда того занесет в наши киноземли.

Пока они ехали к Беверли-Хиллз, Джек отважился пару раз взглянуть на нее и с радостью обнаружил, что лицо у Салли спокойное и задумчивое.

— Боюсь, если вдуматься, то окажется, что я вела праздную, бесцельную жизнь, — сказала она немного погодя. — С таким трудом закончила колледж, но ни разу этим не воспользовалась, не сделала ничего, чем могла бы гордиться или чему могла бы порадоваться. Даже ребенка не усыновила, когда была такая возможность.

Еще несколько миль ярко освещенного города промелькнуло мимо, она придвинулась к Джеку, коснулась его руки и робко спросила:

— Ты же не шутил? Про то, что мы можем писать и звонить друг другу.

— Брось, Салли. Зачем мне с этим шутить?

Он подвез ее прямо к ступенькам выходящей на бассейн террасы, и они вышли из машины, чтобы попрощаться, сели на невысокую нижнюю ступеньку и поцеловались неловко, как дети.

— Ну что ж, прощай, — сказала она. — Знаешь, что забавно? Мы прощаемся с тобой с самого первого нашего свидания. Мы ведь всегда знали, что у нас мало времени, так что это был роман прощания с самого начала, верно?

— Пожалуй, ты права. И все же будь умницей: береги себя.

Они поспешно встали, охваченные внезапным смущением. Он смотрел, как она идет к террасе — высокая, гибкая и при этом почему-то седоволосая женщина в самом красивом платье на свете.

Он уже шел к машине, когда услышал, что она кричит: «Джек! Джек!»

И она, стуча каблуками, сбежала по ступенькам и оказалась в его объятиях.

— Подожди, — сказала она, запыхавшись. — Послушай. Забыла тебе сказать. Помнишь тот толстый свитер, который я вязала все лето для Кикера? Так это я врала — наверно, единственный раз в разговорах с тобой. Он с самого начала предназначался не Кикеру, а тебе. Я сняла мерку с единственного жалкого свитерка, который нашла в твоей норе, и рассчитывала закончить до твоего отъезда. А теперь уже поздно. Но я закончу его, Джек, клянусь. Буду работать каждый день и пришлю по почте, ладно?

Он обнял ее изо всех сил, чувствуя, как она дрожит, и сказал, уткнувшись лицом в ее волосы, что будет очень, очень рад этому свитеру.

— О господи, надеюсь, он придется тебе впору. Носи, носи его на здоровье, ладно?

И она побежала назад к дому и там обернулась и помахала ему рукой, а другой при этом быстро вытерла сначала один глаз, потом второй.

Он смотрел на нее, пока она не скрылась в доме и пока, внезапно рассеяв тьму, не осветились высокие окна комнат. Лампы все зажигались и зажигались, комната за комнатой, и Салли уходила все дальше вглубь дома, который всегда любила и, наверно, всегда будет любить. И сейчас, в первый раз и как минимум еще на некоторое время, он принадлежал ей одной.


Привет всем домашним {6} | Влюбленные лжецы | Примечания