home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11

Однажды утром Рейчел осторожно сошла вниз по лестнице в не совсем чистом домашнем халате и остановилась перед гостиной с таким видом, словно собиралась сделать важное заявление. Она по очереди оглядела всех членов семьи — Эвана, оценивающего разворот в утренней газете, Фила, давно приехавшего после своей ночной смены в «Костелло», но так и не прилегшего, мать, накрывавшую на стол, — и наконец разродилась.

— Я вас всех люблю.

Она шагнула в комнату с неопределенной улыбкой на лице. Ее фраза, возможно, произвела бы тот успокоительный эффект, на который она рассчитывала, если бы мать не подхватила ее, чтобы развить в исключительно сентиментальном ключе.

— Ах, Рейчел, какие чудесные, какие замечательные слова! — воскликнула она, обращаясь к мужчинам, словно те, по своей душевной грубости или скудоумию, сами были не способны их оценить. — Разве это не прекрасно, когда девушка произносит такие слова в самое обычное, будничное утро? Рейчел, я считаю, ты пристыдила нас всех с нашими мелочными ссорами и эгоистичными уходами в себя, и такое не забывается. Эван, у тебя необыкновенная жена, а у меня необыкновенная дочь. Рейчел, можешь мне поверить, в этом доме все тебя тоже очень любят, и все мы страшно рады видеть тебя в таком хорошем настроении.

Смущение Рейчел к этой минуте достигло такой остроты, что она с трудом доплелась до своего места за столом; она исподтишка бросила взгляды в сторону мужа и брата, но смысл ее тайного послания пропал втуне. А между тем Глория еще не закончила.

— Я искренне верю, эту минуту мы запомним на всю жизнь. Как наша маленькая Рейчел — точнее, наша большая маленькая Рейчел — спускается по лестнице и говорит: «Я вас всех люблю». Единственное, о чем я жалею, Эван, так это о том, что сейчас здесь нет твоего отца, чтобы разделить с нами общую радость.

Но тут даже Глория, кажется, почувствовала, что зашла слишком далеко. Она наконец умолкла, и дальше завтрак продолжался при сосредоточенном, гнетущем молчании, пока его не прервал Фил.

— Извините, — пробормотал он и отодвинулся от стола.

— Куда это вы собрались, молодой человек? — поинтересовалась Глория. — Потрудитесь-ка сначала доесть яичницу.


— Но послушай, дорогая, — в это время обращался к жене Чарльз Шепард за завтраком в другом конце деревни. — У меня уже не осталось отговорок. Все гораздо проще, чем ты себе представляешь. Заглянем к ним один разок и покончим с этим.

Но Грейс упорно не понимала, почему нельзя пригласить эту женщину к ним.

— Чем не выход? Тем более она знает, что я прикована к дому.

— Нет, не выход.

Чарльз уже не раз пытался объяснить, что не хочет приглашать Глорию Дрейк к ним, так как она может здесь застрять бог весть насколько, а главное, после этого она может к ним зачастить. Сейчас он принялся терпеливо растолковывать это ей в очередной раз, но Грейс, будучи в раздраженном состоянии, поспешила его оборвать:

— Глупости. Ты сам не понимаешь, Чарльз, что говоришь. К тому же, если бы ты знал, как у меня от всего этого поднимается давление, ты бы меня так не мучил.

И он перестал ее мучить. Когда пришло ей время перебираться на весь день на закрытую террасу, он приобнял ее за талию, словно страхуя от возможного падения, и они шажком двинулись к цели.

Только Чарльз, если не считать Эвана и самых близких соседей, знал, что Грейс вовсе не была «прикована к дому». Несколько раз в году, когда в городе шел особенно интересовавший ее фильм, она требовала, чтобы он сводил ее в кино, а в кинотеатре даже подгоняла его вверх по лестнице на балкон, где разрешалось курить, и во время сеанса он украдкой поглядывал вокруг, нет ли рядом кого-то из их деревни, знакомых, с которыми он сталкивался в бакалейной лавке или в прачечной.

Он не сомневался, что однажды сумеет уговорить жену нанести визит Глории Дрейк, но этот день, видимо, еще не наступил. Сейчас же все, что ему оставалось, после того как она устроилась в шезлонге с тонким пледом на коленях и журналом в руках, — это пойти на кухню и сделать ей утренний коктейль.


В эту ночь Фил Дрейк почти не сомкнул глаз. Он ворочался, взбивал подушку так и эдак, но всякий раз, когда его накрывала сладкая волна, на него обрушивались кошмары сродни тем, что одолевают детей во время горячки, и он сразу просыпался. И тут уже в голову лезли беспорядочные и бессвязные мысли, в которых отсутствовал всякий смысл. Так в школьном читальном зале он мог битый час просидеть в полной тишине, не перевернув страницу учебника, не прочитав ни одной строчки.


В день его приезда мать одним пальцем раздвинула занавески в горошек на двери в спальню дочери и зятя («Отлично, не спит»), и с тех пор, стараясь гнать от себя эти мысли, Фил тем не менее отдавал себе отчет в том, что он в любой момент может подсмотреть за тем, как они занимаются любовью. Хочешь — ночью, хочешь — днем, а в условиях его работы в «Костелло» появилась и новая возможность: утром. Впрочем, для него это было не столько серьезным искушением, сколько пародией на него, пошлым фарсом. Надо быть полным ничтожеством, чтобы пойти на такое. И поэтому, всякий раз проходя мимо зашторенной двери, он вырастал в собственных глазах.

В это утро, придя с работы, он слонялся по дому из-за бессонницы, видя, как первые лучи солнца проникают во все комнаты, кроме спальни сестры, и мысли его крутились вокруг этой двери и занавески. Он даже постоял перед ней, чуть дыша и почти касаясь пальцем занавески, словно проверяя, каково это — совершить непростительный поступок, и… отошел от двери с отчетливым пониманием: нет, это уже не пошлый фарс и не пародия, а самое настоящее искушение.

И вот он лежал без сна, пока за окнами разгорался день, а в голове путались бессвязные мысли, не считая одной, мрачной и навязчивой: все в этом мире бессмысленно. Начиная от всего, что происходит в этом доме, и заканчивая ресторанной парковкой, где он будет сегодня ночью собирать жалкие чаевые. С таким же успехом можно просить милостыню. Если он перестанет появляться на работе, вероятно, этого даже не заметят. Клиенты как-нибудь припаркуются без всякого «планирования», а уж войти или выйти из ресторана они точно сумеют без помощи дурацкого фонарика Фила Дрейка. Другое дело, что лучше уж болтаться на парковке, чем торчать дома.


На кухне он застал одну Рейчел — сегодня была ее очередь готовить; она и накормила его ужином, чему он был рад — только бы не видеть мать.

— Я почти уверена, что разрожусь еще до того, как ты вернешься в школу, — сообщила она брату. — Так что вы с ним, так сказать, успеете познакомиться.

— Ну, что же. Будем надеяться.

Возможно, Рейчел любила всех без разбора, а если и нет или не всех, то, по крайней мере, убедительно имитировала такую любовь.

— Эван в последнее время резковат и грубоват, но ты не обращай внимания. Мне кажется, он не в восторге от идеи, что станет отцом, — в смысле снова станет отцом, — но со временем он с ней свыкнется.

И Фил заверил ее, что он все понимает.

Вечером в «Костелло» он грезил на ходу и двигался как сомнамбула, а вскоре после полуночи он совершил свою первую глупейшую ошибку за лето.

Левая граница парковки не была четко обозначена — сказать, где заканчивались ресторанные владения и начиналась неосвещенная автостоянка спасательной станции, не представлялось возможным, — и в первый же день, когда Фил приступил к работе, менеджер обратил его внимание на этот проблемный участок. При большом наплыве посетителей ресторана, объяснил он, это может сработать им на руку, так как три-четыре лишние машины всегда можно воткнуть в это малозаметное местечко, и ребята со спасательной станции скорее всего закроют на это глаза, но Филу следует смотреть в оба, если там решат «припарковаться» школьные парочки. С помощью фонарика он должен прогнать их еще на подъезде — пусть знают, что здесь им не место для свиданий, — но уж если они там пристроились, пожалуй, будет лучше оставить их в покое.

Его ошибка заключалась в том, что он сунул свой нос в машину, стоявшую в пограничной зоне, и попал на горячий секс: одна парочка куролесила на переднем сиденье, вторая на заднем. К его ногам выкатилась открытая бутылка виски, проливая на гравий драгоценную жидкость. Промелькнули голые сиськи, которые с криком быстро прикрыла их обладательница; а девица на заднем сиденье со слишком уж хриплым и низким голосом для школьницы обратилась к нему со словами: «Сэр Галаад, вы ли это?» Он поспешно захлопнул дверцу и двинулся восвояси, как будто ничего не случилось. Делая первый десяток шагов, он все ожидал, что оба парня или мужчины догонят его и, круто развернув, отметелят по полной, однако ему удалось убраться подобру-поздорову, и он объяснил это только одним: в машине было достаточно света, чтобы разглядеть, с каким молокососом они имеют дело. Через минуту машина тронулась, сделала разворот на соседней парковке и унеслась по шоссе № 9, а Фила еще долго колотила дрожь, и фонарик прилипал к потной ладони. Чувствовал он себя глупее некуда — спасибо, что никто из «Костелло» не стал свидетелем его ляпа, — и остаток ночи он старался сохранять бдительность, при том что перед глазами то и дело мелькала девичья грудь.

В 3.30, за полчаса до окончания смены, распахнулась служебная дверь, прорезав стоянку желтой полосой света, и грубоватый пожилой голос позвал его:

— Эй, паренек, не зайдешь на минутку?

Это был изможденного вида мойщик посуды, однажды назвавший его тяжелым случаем. И что, собственно, этому типу от него понадобилось?

— Вообще-то мне нельзя отсюда уходить, пока все…

— Да плюнь ты на эти машины. Тут дело поважнее. Внутри царило радостное оживление: провожали в армию Аарона, работавшего сегодня последний день.

В кухне и буфетной толклись доброжелатели — вот и ночной менеджер со стаканом в руке чему-то смеется, — среди которых расхаживал счастливый Аарон, пожимая руки и церемонно целуя девушек. Он был все еще при белой рубашке и черном галстуке-бабочке, а вот передник в последний раз полетел в корзину для грязного белья.

— А, привет, Фил, рад тебя видеть, — бросил ему Аарон мимоходом, и Фил порадовался, что тот вспомнил его имя.

Из досок, которые обычно бросают на мокрый пол, была сооружена импровизированная маленькая сцена; старший официант, португалец, влез на нее сам и помог взобраться Аарону. После того как все угомонились, старший официант произнес вступительную речь с таким сильным акцентом, что разобрать можно было лишь отдельные слова: «…высоко ценим… с восхищением… наши наилучшие пожелания…» Затем одна из официанток продемонстрировала два подарка, на которые, по всей видимости, скинулись все служащие, кроме Фила: серебряные наручные часы и серебряный именной солдатский браслет. Раздались аплодисменты, а когда они стихли, пришел черед красного от смущения Аарона произнести несколько слов.

— Даже не знаю, что сказать, — начал он, — ну, разве только поблагодарить вас всех, причем от чистого сердца. А еще я рад, что моя подружка Джуди с нами сегодня; я все время пытаюсь придумать, как бы произвести на нее впечатление, ну а лучше сегодняшнего вечера просто ничего и быть не может. До сих пор в разговорах с ней я в основном намекал на то, каким я был классным футболистом, но вся беда в том, что это не совсем так: на самом деле я был посредственный игрок. Даже будучи старшеклассником, я вышел на поле всего два-три раза за сезон, когда наши уже вели с разгромным счетом; я считал, что она все равно про это не узнает, поскольку она училась в другой школе, в четырнадцати милях от моей, и мы даже не были тогда знакомы. Короче, солнце мое, теперь ты знаешь всю правду, — он бросил беглый взгляд на смеющуюся девушку в переднем ряду стоящей толпы, — и, поверь, я испытываю большое облегчение, оттого что впредь мне уже не нужно расписывать тебе свои подвиги. Главное чувство, которое я сегодня испытываю, — не считая, конечно, огромного дружеского расположения ко всем вам и понимания, как мне вас будет не хватать, — это потрясение от того, как меня провожают. Никто, я думаю, не знает, чего ему ждать от армии. На эту тему есть много фильмов, но всякое кино так же далеко от правды об армии и о войне, как и от правды о любви. Я надеюсь оказаться в пехоте, куда меня всегда тянуло, и, если мы когда-нибудь вторгнемся в Европу, я надеюсь, что меня пошлют туда, а не в Тихоокеанский регион, потому что вся моя родня — евреи. Но тут не угадаешь, и в результате я могу стать каптером или кассиром в Небраске или в любом другом штате. Что-то я разговорился, но я заканчиваю. Последнее, что я хочу сказать… храни вас бог. Храни вас бог, мои дорогие, и спокойной вам ночи.

Кое-кто из девушек, присоединившихся к бурным овациям, плакал, а юная Джуди вскарабкалась на сцену, чтобы обнять Аарона и зарыться лицом в его пропотевшую рубашку.

В ушах у Фила Дрейка, возвращавшегося домой, еще звучала вечеринка, и он был почти готов снова поверить в то, что в мире все-таки есть смысл, и знал, что по крайней мере сегодня он будет спать, как ребенок.


Вечером в гостиной, в уютном кресле под яркой лампой, с корзинкой для шитья на коленях, Рейчел казалась воплощением всем довольной молодой женушки, когда со второго этажа спустился Фил.

— Эван что, ушел? — спросил он. — Куда это?

— Я не знаю. — Она откусила нитку, прежде чем дать более обстоятельный ответ. — Я не знаю, потому что не спрашивала. Видишь ли, даже в браке один человек не может контролировать каждый шаг другого. Все мы имеем право на какую-то личную жизнь, ты не находишь?

— Ну да, конечно, — поспешил с ней согласиться Фил. — Я вовсе не имел в виду, что… ну да, разумеется. Кто спорит.

Тут из кухни вышла их мать и, бессознательным жестом поправив прическу, спросила:

— А что, дорогая, Эван ушел? Куда это он?

Несмотря на отдельные задержки из-за светофоров, Эван пересек остров, это широкое ровное пространство, с отличным временем. Немного не доехав до пересечения с шоссе № 12, он остановился, чтобы сделать контрольный звонок из телефонной будки.

— Ты не сочтешь это «превращением в привычку», — спросил он Мэри, — если я к тебе приеду сегодня вечером?


— Не скажу, что у меня было так уж много мужчин, — рассуждала Мэри спустя пару часов, когда они лежали, расслабленные, в ее постели, — но и не то чтобы мало.

Она лежала на спине, едва прикрыв простынкой соски и, кажется, не догадываясь, каких душевных терзаний это стоило Эвану, который уже успел пожалеть о том, что завел разговор на эту тему.

— И отставку им я давала чаще, чем они мне, — продолжала она. — А замуж выйти я могла разве что за молодого адвоката; я работала у него в офисе сразу после окончания колледжа. Мы с ним встречались около года, и все казалось замечательным, пока в один прекрасный день, после своей поездки в Канзас-Сити, он не сказал мне, что влюбился в стюардессу. Ты будешь смеяться, но я просто не поверила, решила, что это он так шутит, но он не шутил; пришлось срочно уволиться и ухватиться за первую попавшуюся работу, какая-то занюханная аптечная сеть в Хемпстеде, но там, к счастью, я задержалась всего на несколько месяцев, потому что устроилась в «Бейли». Теперь тебе про меня практически все известно.

В обмен на эту информацию она, само собой, рассчитывала услышать подробности про его супружескую жизнь, и, слово за слово, он сболтнул про самое неприглядное в истории его отношений с Рейчел.

— Вот как, — сказала она, когда он умолк. — Значит, до свадьбы ты с ней не спал.

— Вроде как спал. И да и нет. Это трудно объяснить, понимаешь? — Ну вот, теперь придется объяснять. — Первый раз я привел ее в какую-то зачуханную старую гостиницу в районе западной Двадцать пятой улицы, что было ошибкой. Она была такая зажатая и испуганная и жутко нервная, и из-за этого я тоже непонятно почему разнервничался, так что у нас… ну, в общем… не очень получилось. Потом я несколько раз брал ключи у знакомого с завода от его квартиры в Джексон-Хайте, но там все складывалось не многим лучше. И тогда я подумал: «Какого черта! Лучше уж сразу жениться, а с сексом со временем все само наладится». Понимаешь?

— Конечно.

— Так мы и сделали. Через пару ночей все у нас действительно наладилось, и больше этих проблем не было. И сейчас тоже все хорошо, только у меня до сих пор кошки на душе скребут, что все у нас так нескладно начиналось. И у нее, по-моему, тоже.

Если бы Мэри на самом деле была такой жесткой, как казалась, она бы рассмеялась ему в лицо, но вместо этого она глядела на него в задумчивости.

— Грустно, когда человек женится от безвыходности, — сказала она. — Даже если бы я снова была беременной, вряд ли я бы так уж рвалась замуж. Мне нравится быть одной. Мне нравится моя свобода, благодаря которой я открываю в себе что-то новое. Я думаю, этому меня научил колледж.

— Да? И чему еще он тебя научил? Читать всякую хрень? Спать на полу?

Он тяжело откатился в сторону, не без труда встал на ноги и отправился в кухню за пивом. Он и сам не понимал, чем вызвана эта вспышка ярости: то ли его постыдными откровениями, — никого не пускай, особенно девиц, к себе в душу! — то ли ее признанием, что она целый год была влюблена в адвоката.

— Знаешь, Эван, — тихо сказала она, — мне кажется, колледж может открыть перед тобой совершенно другие перспективы. Ты же не хочешь всю жизнь оставаться механиком?

Он повернулся к ней, стоя на пороге кухни.

— Я не механик. — В его яростном выкрике звучал профессиональный вызов. — Я инженер.

После внесения этой важной поправки («механик», это ж надо было сказать такое!) ярость его улеглась. Принеся два холодных пива, он извинился за свою вспышку и сообщил ей, что собирается поступить в колледж при первой возможности.

— Через год у меня должна скопиться необходимая сумма, мы ведь регулярно откладываем, каждую неделю.

Усесться на матрас было слишком низко и неудобно, и он выбрал один из двух наличествующих стульев, при этом пожалев о том, что он не в халате: сидеть голой задницей на стуле было несколько странно.

— Я надеюсь, у тебя это получится, — сказала она. — Тут главное — начать, а дальше, уверена, тебя эта жизнь захватит. Перед тобой откроются новые миры, о которых ты прежде даже не подозревал.

— Ну-ну, знакомая песня. Любой выпускник колледжа начинает мне рассказывать про открывающиеся новые миры. Все вы, вольно или невольно, дудите в одну дуду. Это все равно что выслушивать члена коммунистической партии.

Найдя такое сравнение забавным, она выдала фонтанчик чудесного журчащего смеха. Он почти забыл этот ее милый смех и пляшущих чертиков в глазах. Через мгновение он уже оказался рядом с ней в постели, там, где ему и надлежало быть. Сдернул с нее простынку до самых колен и овладел ею так, словно она была его первой и последней любовью.

Позже, когда он одевался, чтобы ехать домой, она ему сказала:

— Это так приятно, наблюдать за каждым твоим движением. И знаешь, что еще мне всегда нравилось? Смотреть, как ты садишься в машину и уезжаешь. Потому что ты точно знал, что делаешь, и делал это в лучшем виде.


Глава 10 | Холодная гавань | Глава 12