home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4


Вторник 07 марта 1978, утро

Ленинград, Измайловский проспект


Я проснулся рывком, словно и не спал. Просто открыл глаза в темный еще потолок, и сразу осознал все: слева, чуть посапывая в подушку спит Мелкая ("все же заболела?" - сразу озаботился я); вчерашний день моментально раскатал передо мной свое полотно, тревожа возможными последствиями. Скосил взгляд вниз - там мама легонько подергивала меня за большой палец ноги.

- Тсс-с, - выдохнула она, увидев, что я открыл глаза, и поманила за дверь.

Я торопливо натянул майку, схватил штаны и выскользнул следом.

- Я одежду твоей девочке погладила, - шепотом начала она, и я звонко хлопнул себя по лбу - об этом я совсем не подумал.

- Сейчас папа домоется - и ты иди, - продолжила мама, - а потом твою Тому разбудим.

Она чуть прищурилась, выглядывая мою реакцию на идущее настойчивым рефреном "твою", но я думал в тот момент об ином, и затеянное зондирование с треском провалилось. Мама чуть слышно выдохнула, и я не смог определить, чего там было больше - облегчения или разочарования.

- Ага, - мотнул я головой, глядя на тщательно отглаженную девичью форму в прихожей, - спасибо.

Мылся я торопливо, заметно быстрее обычного, и вот на это мама в своих расчетах не прозаложилась. Она, конечно, среагировала на мой выход из ванной, рванув из кухни наперерез, но к дверной ручке я поспел первым.

- Да я разбужу, ты не волнуйся, - сказал маме ласково и шагнул в свою комнату.

В спину мне разочарованно цыкнули. Довольно улыбаясь, я прикрыл дверь.

За окном начало сереть, и будущий день уже просачивался в комнату через оконное стекло. Я сделал пару шагов и наклонился, разглядывая ту, что стала вчера частью моей жизни.

Мелкая спала, словно застыв на лету - широко раскинув руки и запрокинув голову. На правой щеке ее проступил отпечаток подушки. Посапывать она перестала, теперь дыханье ее было почти беззвучно. На лице девушки застыло не встречавшееся мне прежде выражение крайней безмятежности, и из-за этого на какой-то миг она показалась незнакомкой. Потом я втянул воздух, ощутил запах и наваждение прошло.

Нарушать ее покой совершенно не хотелось, мне пришлось сделать над собой усилие.

- Эй, - я слегка потрепал Мелкую за плечо и нашептал, наклонившись к уху: - Просыпайся потихоньку.

Она распахнула веки и сжалась в комок. Мне словно полоснуло по сердцу ножом: я увидел в ее глазах даже не страх - ужас. Во мне заполыхал, испепеляя все сомнения, гнев.

"Нет", - скрипнул про себя зубами, - "не перестарался я вчера, наоборот. Ох, и как же ему повезло..."

Я присел на краешек кровати и постарался улыбнуться:

- С добрым утром, сестричка.

Она прерывисто вздохнула, обегая комнату быстрым взглядом, и расслабилась. Накрыла своей ладонь мою, и ответная улыбка осветила ее лицо:

- С добрым утром, - и, поколебавшись миг, добавила с ноткой неуверенности в голосе: - Андрюша.

Я моргнул, принимая.

- С родителями все в порядке, - доложил, нехотя убрав руку с ее теплого плеча, - дождался вчера, объяснил. Все правильно поняли и приняли. Так что не волнуйся. Конечно, интерес к тебе будет, особенно от мамы. Воспринимай его легко, как естественный. Не напрягайся, хорошо?

Уголки ее губ дрогнули и опять поползли вверх:

- Это ж не самое страшное, да?

- Верно, - хмыкнул я, вставая, - тогда, коль тебя этим не запугать, иди мойся и будем завтракать. Родители как раз кухню освободят - им на работу раньше выходить.

За дверью, изнывая от нетерпения, вилась мама, для вида перебирая что-то на полках платяного шкафа. Я остановился и с молчаливым осуждением покачал головой.

- Ой, да ладно, не съем же я ее, - едва слышным шепотом попыталась успокоить она меня в ответ, - вот, лицевое подобрала.

Я почувствовал, как за моей спиной почти бесшумно отворилась дверь, и шагнул вбок. Мама торопливо улыбнулась.

- Доброе утро, - Мелкая замерла на пороге, зябко кутаясь в длиннополый халат. В глазах ее застыла легкая опаска, словно она ступила на тонкий неизведанный ледок, но жила там и надежда, чуть наивная, но оттого и трогательная.

"Вера в свет за поворотом", - мелькнуло у меня понимание, мелькнуло и сменилось удивлением: - "Как она смогла ее пронести"?

- Доброе, - эхом откликнулась мама, прижимая к груди цветастое полотенце. Пару секунд они рассматривали друг друга. Потом на мамином лице мелькнуло не то, чтобы одобрение, а, скорее, некоторое облегчение, и она затараторила: - Вот, возьми себе для лица. А щетку зубную я сегодня заскочу куплю. Ты что больше хочешь на завтрак: творог со сметаной или яичницу с макаронами и колбасой?

Взгляд Мелкой тем временем соскользнул с мамы на наглаженную школьную форму за ее спиной. Лицо девушки закаменело.

- Мама утром погладила, - негромко пояснил я, поняв.

Мелкая опустила голову и чуть слышно хлюпнула носом. Мама замолкла на полуслове и почему-то посмотрела на меня виновато.

- Спасибо, - пробормотала Мелкая, подняв на маму влажно поблескивающие глаза, - извините... Просто я отвыкла, что обо мне кто-то заботится...

Мама беззвучно дернула губами, потом шагнула вперед и приобняла Мелкую.

- Ничего-ничего, - мягко зажурчал ее голос, - все будет хорошо. Сейчас примешь душ, согреешься, чайку сладкого... Но, вообще, - она задумчиво отстранилась, - лучше всего греет понимание того, что ты кому-то нужен...

Мы на секунду зацепились с Мелкой взглядами.

- Спасибо, - сказала та окрепшим голосом.

- Ну... Иди в ванную, - посторонилась мама, пропуская.

Постояла в тихой задумчивости, глядя на притворившуюся дверь, потом обернулась ко мне:

- Ладно... Пообедаете тогда в столовой. И не вздумай обижать эту девочку!

- Какой я грозный, подумать только, - усмехнулся я с облегчением, - то Зиночка просит Кузю не обижать, то ты - Мелкую.

- Мелкую? - в глазах у мамы вспыхнул новый интерес, - вот как...

Я молча двинулся на кухню. Спину мне грел заинтригованный мамин взгляд.

- Уцелел? - уточнил, ухмыляясь, папа и пожаловался, понизив голос до трагического полушепота: - Она ж ночью вся извертелась, спать не давала.

- Бр-р-р... Нет, точно - вам надо было двух или трех.

- Я все слышу! - донеслось звонко из коридора.

Папа заканчивал завертывать стопку бутербродов в кальку.

- Будь осторожен, - сказал, не поднимая взгляда, - забота привязывает.

- В курсе, - буркнул я, проходя к плите.

- Ну и хорошо, - легко согласился он, - кто предупрежден, тот вооружен. Денег точно хватает?

Я молча махнул кистью над теменем.

- Славно, - папа задумчиво помолчал, глядя куда-то вбок, потом добавил: - Ну, не буду советами давить. Ты, похоже, мальчик уже взрослый... Сам давай.

- Вот за это - спасибо, - искренне отозвался я.

- Понимаю, - усмехнулся папа и двинулся в прихожую. - Мать, ты там долго копаться будешь? Опоздаем.

Я развернул одеяло, заботливо обернутое вокруг сковороды. Поднял горячую крышку - под ней обнаружились макароны и полоски колбасы, залитые взбитыми яйцами.

"Да", - подумал я, прислушиваясь к легкому шуму, что производили в прихожей одевающиеся родители, - "повезло мне, повезло. Только этого мало".


Тот же день, чуть позже

Ленинград, Измайловский пр.


- Ваню-то? Сейчас... - проскрипел в трубке знакомый уже голос соседки Гагарина.

Я протер затуманившееся от моего дыхания стекло и подмигнул Мелкой, что сторожила наши портфели в паре метров от таксофона. Ее лицо озарила ответная улыбка, ясная и светлая - так могут улыбаться только дети, еще не стесняющиеся движений своей чистой души.

В телефонной трубке, что холодила мое ухо, царило молчание, лишь изредка прерываемое далекими, словно идущими из космоса, шорохами и тресками. Я стоял, улыбался сквозь мокрое стекло той же дурацкой открытой улыбкой, и пытался понять, отчего мне сейчас так хорошо в этой промерзшей и прокуренной будке?

Нет, понятно, что мы любим тех, кому бескорыстно помогли, и, часто, сильнее, чем они нас. Но явно было что-то сверх того, и хотелось понять - что.

"Зримость", - предположил я, перекладывая увесистую черную трубку к другому уху, - "не почти абстрактные, загоризонтные для меня неторопливые движения геополитических плит, а зримый, осязаемый прямо сейчас мой личный результат. И, хоть траектория дрейфа тех самых плит от этого не изменится, но все равно это очень правильный, греющий сердце поворот Истории".

На этом я с удовлетворением подвел черту: рыть дальше и глубже могло оказаться себе дороже - мало ли, что еще там накопаю в себе? Пусть она будет солнечным зайчиком, что удерживает меня на свету. Слишком часто мне приходится балансировать на грани и, порой, соскальзывать и в кровь и грязь. Пусть будет якорем. Только бы не утопить ее вместе с собой...

Приложил ладонь к опять запотевшему стеклу. Отнял - осталась пятерня, по размеру уже почти взрослая. Снаружи на отпечаток тут же прильнула, примериваясь, девичья кисть. Мелкая изобразила на лице гримаску шутливого огорчения - ее ладошка была явно меньше.

Я вывел поверх ее ладошки сердечко, а потом, одумавшись, быстро его смахнул. Но ей того хватило - рука отдернулась, а улыбка стала чуть смущенной. Потом она негромко засмеялась - не то над собой, не то надо мной. Или, может быть, над нами вместе... Смех ее сразу сделал случившееся простым и естественным - пошутили школьники, бывает.

Да, с ней было легко. Мои слова она воспринимала как данность. Надо позвонить не из квартиры, а с уличного автомата? Значит - надо. В школе лучше вести себя по-старому? Хорошо.

Это было непривычно, и, даже, чуть тревожно - не слишком ли Мелкая вжилась в роль ведомой?

"Над этим надо будет поработать, когда оттает", - решил я.

Но пока в том был сплошной плюс: надо мной не висело дамокловым мечом неистребимое девичье любопытство. В моей ситуации это дорогого стоит.

Трубка, наконец, откликнулась заспанным Ваниным голосом.

- Ваня? С добреньким утречком тебя, - негромко поприветствовал его я: - Ну, нашел что с квартирой? Ага... Ага... Понятно... Ладно, ищи дальше. Тогда до встречи на Техноложке, как договорились. Пока.

Я вернул трубку на крюк и вывалился на свежий воздух.

- Пока ничего приличного, - сообщил Мелкой, - может быть к вечеру что-то появится. Я после школы отъеду, узнаю. Не волнуйся, найдем за пару дней.

Она кивнула и покосилась куда-то вбок.

- Эй, - я чуть подтолкнул ее локтем, - да не собираюсь я тебя сплавлять. Буду частым гостем, еще надоесть успею. А вот кстати... Надо что-то решать с готовкой. Не бутербродами же тебе питаться.

- Я умею, - она торопливо вскинула на меня глаза, - и первое, и второе. Меня мама учила. Пловы, лагман, шурпу... Ну, и нашу русскую кухню тоже немного.

Я посмотрел на Мелкую весьма заинтересованным взглядом, и ресницы ее смущенно задрожали.

- Отлично, - с чувством выдохнул я, - я буду очень частым, надоедливым гостем.

- Не гостем, - поправила она меня, покачав головой.

На дне ее глаз потревоженной птицей метнулась какая-то мысль. Я невольно схватил ее и рассмотрел, а затем, совершенно неожиданно для себя, смутился и сам. Пару секунд в голове у меня толкались несвязные мысли, потом я, ломая проступающее напряжение, провозгласил:

- Плов... Как много в этом звуке. Надо будет новоселье устроить, как думаешь? Казан прикупить...

Мелкая моментально переключилась и принялась верстать планы. Я, недовольный сам собой, осторожно перевел дух: и придет же такое в голову...

На подходе к школе мы стали обрастать попутчиками. Сначала, на повороте с Измайловского, меня прихватила под руку Кузя. Пристроила свои шаги к моим, покосилась с легким удивлением на идущую рядом Мелкую и многозначительно произнесла:

- Рискуешь.

Глаза ее были еще непроснутые, и сама она была словно пять минут как со сна, уютная и теплая, и лишь веселые мушки-конопушки, горсточкой брошенные ей на нос, дружно радовались ясному утру.

- Уже нет, - ответил я, а потом продолжил, переводя на другую тему: - Боюсь даже спрашивать, чем ты сегодня вместо сна занималась.

- Вот и не спрашивай, - буркнула она и, отвернувшись, протяжно, от души зевнула.

Потом нас нагнал запыхавшийся Сёма, а на углу школы к Мелкой пристроилась ее подружка с косой в руку. Так и ввалились в дверь гурьбой.

А на выходе из гардероба меня отловила Чернобурка. Оттащила к пустому окну в конце коридора, развернула лицом к стеклу, сама встала сбоку, заслонив от всех, и зашипела недовольно:

- Ты что вчера учинил?! Да я чуть со стыда не сгорела!

Я не сразу понял, о чем она - это самое "вчера" у меня выдалось очень, очень насыщенным. Потом сообразил, и, обрадованный этим, протянул с облегчением:

- А... Это вы о том психологе?

Она поперхнулась заготовленными словами. Потерла с досадой лоб и в полголоса пожаловалась в пустоту:

- И ведь говорила мне Татьяна Анатольевна, предупреждала не связываться с тобой...

- Наша Тыблоко - мудрая женщина, - степенно согласился я, - ее не грех и послушаться.

Глаза Светланы Витальевны на пару секунд остекленели. Потом она посмотрела на меня длинным нехорошим взглядом, и я торопливо вскинул руки, сдаваясь:

- Ну, да, да, виноват. Молодой, глупый...

Она обиженно поджала внезапно задрожавшие губы:

- Виноват, виноват... Да я, получается, на тебя совсем неверный анализ написала! Ты ж меня дурой перед руководителем группы выставил!

Я припомнил чернявого, карманное зеркальце в ее руке и потупился, испытав мимолетный стыд.

- Извините, Светлана Витальевна... Черт попутал, правда... Чем могу загладить?

- Загладит он... - недовольно пробухтела она, - чем тут теперь такое загладишь... Только образцовой работой!

- Так я готов! - воспрянул я духом, - что в итоге-то: добро дали?

- Дали... Но не без сомнений, - она хищно прищурилась, - посмотрим, как ты до поездки будешь справляться.

- Слушаю со всем почтением.

Она мечтательно посмотрела сквозь меня:

- Эх, как бы я хотела быть куратором твоей группы в институте... Может, случится, а?

- Не-не-не, - я энергично замотал головой, - я в математики.

- Жаль... Очень жаль, - с чувством сказала Чернобурка, - но я не буду терять надежды.

Я улыбнулся:

- Вот честно, Светлана Витальевна, я сожалею. Что делать-то надо?

Она немного помолчала, успокаиваясь. Затем сказала:

- Тебе послезавтра надо после школы подъехать туда же, на Литейный.

Я на пару секунд прикрыл глаза и пробежался по своим планам.

- Хорошо.

- Возьми опять свидетельство о рождении. Меня вызовут, я проведу.

Я молча кивнул. Она быстро оглянулась и пояснила в полголоса:

- С офицером одним познакомишься...

От уголков ее глаз разбежались тоненькие насмешливые морщинки, и я почувствовал какой-то подвох.

- Каким-каким офицером? - уточнил наугад.

- Статным, симпатичным, - пояснила она, давя улыбку, - настоящий морской дьявол. Руководитель нашей поисковой экспедиции.

Я прикрыл глаза, прикидывая получающийся расклад.

- Ага... ага... - забормотал, - ага. Понятно. Мэри, да?

- Соображаешь, - с каким-то непонятным сожалением сказала Чернобурка.

- А получится? - с сомнением спросил я, - хотя, конечно, не мое дело...

Она взмахнула рукой:

- Верно, не твое, не забывай об этом. Главное - сам не подведи, - и добавила задушевно: - Удушу ведь паршивца...


Тот же день, ранний вечер,

Ленинград, Загородный пр.


Перед Техноложкой во всю шла бойкая уличная торговля. Было необычайно людно. Скручивались тугими кольцами очереди вокруг златозубых мужчин с горьковатой абхазской мимозой, влет, только успевай подносить, расходились армянские гвоздики, и лишь у латышей с тюльпанами иногда случался короткий передых - дороговато, по два рубля за цветок.

Мне пришлось потолкаться, выискивая в этой суете Гагарина.

- Вот, - мы отошли в сторонку, и он протянул мне сверток, - как заказывал. Все за семьдесят пять.

- Четвертый флакончик доложил? - уточнил я и полез за деньгами.

- Да, да, как договорились, - сказал он и продолжил: - С квартирами туго. То клопами воняет, то плесенью из подвала. Я вышел на маклера, что занимается сдачей дорогих квартир, но там и цены другие... - Ваня посмотрел на меня вопросительно.

- Давай, чего уж там... - махнул я рукой.

- Есть хорошая двушка за сотню, в доме работников театра. На Бородинской, оказывается, есть такой.

- Бородинская? - я озадаченно сдвинул брови, - это где?

- Напротив диетического на Загородном, - подсказал Ваня. - Можно сейчас позвонить маклеру и договориться о встрече через полчаса, он ждет.

- Ага, - сказал я и призадумался.

Сформированный вчера запрос на "губастого" ушел в сопряженную ноосферу, и, по опыту, отклик будет не ранее, чем через пять-семь дней.

Так у меня паранойя? Нет?

- На тебя больше никто не выходил с вопросами обо мне? - я пристально посмотрел Ване в глаза.

- Нет, - ответ вылетел из него легко, без заминки. Потом он уточнил озабоченно: - А что, могут еще?

"Не похоже, что врет", - решил я.

- Не знаю, - покачал головой, а потом признался: - Что-то мне, чем дальше, тем больше от того эпизода не уютно. Если что, сразу говори, - я еще чуть помялся, а потом решил: - Хорошо, звони маклеру.


Тот же день, вечер,

Ленинград, Измайловский пр.


В квартиру я не возвращался - прокрадывался аки тать в ночи. Тихо отщелкнул замок, осторожно переступил через порог... Не включая свет, так же тихо притворил входную дверь и замер.

Сквозь широкую щель из-под двери в гостиную пробивался теплый свет. На всякий случай я заглянул в свою комнату. Ни-ко-го. Мне немного полегчало. Не то, чтобы я действительно боялся, что Мелкая будет отсиживаться в темноте и одиночестве, но кто знает, как у нее сложится с родителями в мое отсутствие?

Припрятал духи в ящик своего стола и вернулся в коридор. Приложил ухо к узкой щелке у дверного косяка и постоял, прислушиваясь. В комнате, под мерное бормотание телевизора, мама вела неторопливый допрос Мелкой, ловко маскируя его под непринужденную светскую беседу. Я поежился, мысленно пробежавшись по накопившимся за мной грехами и грешками. Сколько их, интересно, уже успело всплыть в ходе этого потрошения?

- Ну, понятно... - протянула мама и в очередной раз неожиданно поменяла тему: - Кстати, а ты-то Андрюшу поздравила на двадцать третье? Не забыла?

- Да, открытку надписала, - чистосердечно призналась не заподозрившая никакого подвоха Мелкая.

- А мальчиков в своем классе?

- А у нас девочек больше, так что - обошлось, - прозвучало радостно в ответ.

Следом наступила ошеломленная тишина: Мелкая, судя по всему, лихорадочно соображала, как выбраться из простенькой ловушки-двухходовки, в которую она только что позволила себя загнать.

- Ты что-то зефир совсем не ешь, - произнесла мама с легкой укоризной, за которой моему опытному уху была слышна довольная улыбка, - вот, попробуй.

Я толкнул дверь, заходя.

- Оп-па, - сказал удивленно, - а где папа?

- Да все на кафедре коллег поздравляет... - по маминому лицу проскользнула тень неудовольствия.

Я бросил взгляд на часы: начало девятого. Похоже, пора стелить бате соломку...

- Ну, тогда и мне не грех тебя сейчас поздравить, - бодро объявил я и ушел за духами.

- Мама, прости дурака, - покаялся, протягивая коробочку густого синего цвета, - не сообразил с первых заработанных денег подарок тебе купить. Так вот... С праздником тебя!

- "Пани Валевска"! - восторженно взвизгнула мама, - сынуля!

Я был притянут и оцелован.

- Ага, - согласился покорно, - Валевска, она самая. Любовница Наполеона.

- Да? - мама взглянула на коробочку иным, каким-то настороженным взглядом, а потом прищурилась на часы в серванте.

Я мысленно отвесил себе оплеуху.

- Попробуешь?

- Обязательно, - мама решительно повернула пробку.

Мелкая тут же присунулась понюхать.

- Но-но, - остановил я ее, - никогда не пробуй духи из флакона. И с кожи сразу тоже не стоит. Все составы рассчитаны на постепенное раскрытие аромата в шлейфе. Надо нанести на определенные точки и подождать, пока распустится. Вот, видишь, - я указал на маму, - запястья, за ушками, ямочка между ключицами... Ну, и еще одна точка есть...

Мама посмотрела на меня с интересом, но промолчала.

- Какая? - спросила Мелкая с детской непосредственностью.

- Как-нибудь потом, - промычал я, неожиданно краснея.

На лице у мамы заиграла ехидная улыбка.

- Вот! - поднял я наставительно палец, - вот теперь запах начал раскрываться, чуешь?

Мелкая прикрыла глаза и, аж привстав на цыпочки, потянулась за струйкой аромата.

Я тоже принюхался, определяя:

- А и правда интересно: сладкая цветочная пыль.

- Сказка... - мечтательно прошептала Мелкая, - просто сказка...

Она так и стояла, вытянувшись в струнку, и на сомкнутых ресницах ее что-то искрило.

- Давай я тебя тоже... - начала было мама заботливо, но тут я замотал головой.

- Ага, - сообразила мама через пару секунд, - ага. Ну, неси уж.

Я метнулся в свою комнату.

"Так, что мне Ваня сунул-то? "Сикким"? Туалетная вода? Испания? Не слышал", - я мысленно пожал плечами, - "ну... Других вариантов все равно нет".

Мелкая, завороженная ароматом, не приняла мой уход на свой счет и заподозрила что-то лишь когда я начал приближаться к ней с красивой коробочкой в руках: в глазах ее мелькнула паника, и она шарахнулась за маму.

- Франция? - поразилась та и, обернувшись, посмотрела на Мелкую с каким-то новым интересом. Та замерла, выглядывая из-за маминого плеча.

- Как Франция? - удивился я, покрутив коробочку, - вот: "made in Spain". Испания!

- "Эль", - мама наставительно ткнула в крупную букву на коробочке, - Это - "Ланком". Ты что, не знал, что покупаешь?

- Я думал, что это мексиканский тушкан... - на автомате отшутился я, с недоумением вертя упаковку, - "ну надо же, точно - "Ланком". Моя ошибка, надо было формулировать Ване желание точней".

Мне, наконец, удалось настичь девушку, и то лишь благодаря тому, что мама сделала полшага назад.

Мелкая торопливо сцепила руки за спиной, словно для того, чтобы они случайно не потянулись за подарком, и непокорно вздернула подбородок.

- Тома...

Я остановился напротив и заглянул в ее глаза. Там я увидел твердую готовность к отказу, и это меня порадовало. Оставалось подобрать слова - обычные праздничные сейчас не годились.

Пролистнул страницы памяти: вот Гадкий Утенок подходит ко мне перед Дворцовой, вот она же вылетает мне под ноги из-за угла... Вот половинит батончик мюсли. А вот и спуск к Фонтанке.

Я посерьезнел.

- Тома, - повторил я и продолжил с расстановкой: - Духи - это одежда для духа. Он у тебя есть, я знаю. Это - ему, носи в удовольствие.

Я поднял подарок на раскрытой ладони, и теперь, чуть прищурившись, смотрел поверх него в глаза напротив. Там, в почти черном омуте, чередой пролетели упрямство, смятение, потом пришла гордость.

- Спасибо, - кивнула она, выдыхая, и расцепила пальцы.

Взяла двумя руками подарок, (теперь с облегчением выдохнул я), быстро покосилась на маму, а потом сделала шажок вперед и мимолетно ткнулась губами мне в щеку.

- Ну, - вопросила мама, все это время, кажется, от любопытства не дышавшая, - будем пробовать?

Мелкая посмотрела на нее с ужасом, словно та святотатствовала.

- Ладно, ладно! - энергично замахала мама руками, - да я так, просто... Дюш, ты голоден?

- А то ж...

- На плите - хек жаренный. И картошка в депрессии.

- Как это? - невольно заинтересовался я.

- Ну, пюре, - хихикнула она. - Вроде картошка как картошка, но такая подавленная!

Я усмехнулся и посмотрел на Мелкую.

- Поешь?

- Ой... Я сейчас лопну, - бровки ее вскинулись виноватым домиком.

- Ну, тогда просто посиди со мной.

Она с готовностью закивала, все также крепко, двумя руками, прижимая к себе подарок.

- Идите, - отпустила нас мама. Похоже, к ней вернулось благодушное настроение.

Я поволок Мелкую на кухню пошептаться о новостях с квартирного фронта. Когда на часах было уже полдесятого, а в коробке "бакинского курабье" показалось дно, домой возвернулся блудный папа.

- Доро-ая... - громко воскликнул он с порога и энергично, но излишне размашисто, протянул растрепанный букет мимоз, - стальное завтра!

Из-под полы его по-молодецки распахнутого пальто волочился чудом уцепившийся за что-то и, благодаря тому, хоть и грязный, но уцелевший импортный (настоящий шотландский!) шарф. Лицо папы было чистым, но на уголке носового платка, что пижонски выглядывал из нагрудного кармана, виднелись подозрительные розоватые разводы.

Мама неторопливо, с чувством, уперла руки в боки и длинно вдохнула, набирая побольше воздуха.

- Хм... - негромко подал я голос, - наверное, партполитработу благоразумно будет перенести на утро.

Папа посмотрел на меня с немой благодарностью во взоре.

- Да, - помолчав, хмуро согласилась мама, а потом многообещающе покивала папе: - Будет тебе и завтра, будет и стальное. Будут тебе и лаборантки кафедральные на брудершафт!

Из папы вырвался неологизм - какое-то неизвестное еще филологической науке междометие, щедро сдобренное нотками протеста. Потом он попытался еще раз всучить маме букет.

- Так, - я развернулся, прихватил застывшую за моей спиной Мелкую за локоток и громко, привлекая внимание противоборствующих сторон, объявил: - Ну, а мы - спать. И вы там сильно не шумите...

- Ох, - выдохнула Мелкая с ужасом, лишь только я закрыл за нами дверь, - и что теперь будет?!

- Да ничего страшного, - легко отмахнулся я, - повоспитывает завтра, потом помирятся.

Мы прислушались к разворачивающемуся за дверью действию. Судя по сдавленному шипению, мама предъявляла пострадавший шарф, а папа пытался жестами уверить ее в своих самых лучших намерениях.

- Спать, - подвел я черту.

Но не спалось, и, даже, не лежалось. Я искрутился на скрипучем кресле-кровати, за десять минут свернув простыню под собой в тугой жгут.

- Извини, - сказал, расправляя ткань, - мешаю тебе.

Мелкая тут же повернулась на бок, лицом ко мне. Мы лежали почти на одном уровне, разделенные лишь ручкой кресла, да узкой щелью между кроватями.

- Боишься, не помирятся?

- А? Да нет! - я еще раз прислушался к далекому шумку из родительской комнаты. - Все будет нормально.

- А что тогда?

Я лишь повздыхал в темноту. Мелкая придвинулась ближе и прошептала:

- Секрет?

- Да о завтра думаю, - неожиданно даже для самого себя признался я, - о Томе.

Мелкая промолчала, и я счел нужным пояснить:

- Понимаешь, мне ж завтра с ней объясняться... Про тебя. Наверное...

Повисла тишина.

- Наверное? - подала, наконец, голос Мелкая.

- Ну, да. Понимаешь, - я приподнялся на локте и жарко зашептал, - я не знаю, как правильно поступить. Если вы обе со мной надолго, то, рано или поздно, вот эта наша с тобой ситуация станет известна и ей. И что тогда? Как я потом объясню, почему не доверял ей сейчас?

Мелкая понимающе кивнула:

- Тогда рассказывай, конечно.

- Боюсь, - я упал на спину и уставился в потолок. - Знаешь, слишком часто многое, начавшись как сказка, заканчивается потом как страшный сон. Именно поэтому, взрослея, люди становятся осторожней. Да, недоверие закрывает глаза на хорошее в человеке, это верно... Но доверие - на плохое! А если я завтра разбужу в ней своим рассказом это самое плохое? Поэтому - боюсь.

- Бедный, - Мелкая извернулась, просунула под перекладину руку и легонько погладила меня по волосам.

Я покосился на нее с удивлением.

- Тут так получается, - я покусал, раздумывая, уголок губы, - иногда недомолвить - значит защитить человека от его злой стороны. Вот я и мучаюсь: быть правильно-честным или, исходя из лучших побуждений, принять на себя ответственность за обман.

Мы еще помолчали. Потом Мелкая приподнялась, уселась на пятки, сложила руки на коленях и негромко заговорила:

- Я не знаю, что тебе делать завтра. Но, - она наклонилась ко мне, и в голосе ее появились какие-то торжественные вибрации, - если ты посчитаешь нужным, то обманывай меня. Я разрешаю.

- Уф-ф-ф... - вырвалось из меня от этой неожиданной щедрости. В горле запершило. - Спасибо. Правда. Наверное, - я прищурился в потолок, - я иногда буду вынужден это делать. Но только тогда, когда это будет крайне необходимо. Обещаю.

- И не мучайся тогда, - она восприняла мое признание очень легко. Взбила подушку, улеглась, поблестела глазами, а потом поднялась на локтях и позвала заговорщицким тоном: - Дюша...

- Что? - повернул я голову.

Было видно, что она колеблется. Потом все же решилась:

- А ты хочешь, чтобы я духами намазалась?

- Ох... - я невольно улыбнулся, - вообще-то духами не мажутся, их носят. И, да, мне было бы приятно, если бы ты иногда, когда тебе это хочется, их носила.

- Хорошо, - согласилась она. Легла на спину и на время замолчала, что-то обдумывая.

- Дюш... - донеслось потом чуть слышно.

- А?

- А какая еще точка?

- Точка?

- Запястья, за ушами, ямка... А еще?

Я помолчал, даваясь улыбкой.

- Дю-юш?

- Гхм... Ну, примерно на ладонь ниже пупка.

Из темноты донеслось какое-то невнятное ойканье, потом звуки оттуда словно отрезало, и наступила мертвая тишина. А спустя всего пяток минут послышалось ровное сопение, и я позавидовал способности Мелкой засыпать. А потом, все так же улыбаясь, заснул и сам.


Среда 08 марта 1978, день

Ленинград, Измайловский пр.


- Ты это куда собрался? - вполголоса шипела мне в спину мама.

- На свидание, - ровно ответил я и, повернувшись к трюмо теперь в полуанфас, придирчиво оценил свой вид.

- А... А Томочка? - моя прямота, судя по маминому голосу, оказалась для нее неожиданной.

- Так я с ней и иду, - изобразил я живое недоумение.

- Да нет же! Вот эта! - мама возмущенно ткнула пальцем в сторону моей комнаты.

- А с ней у нас товарищеские отношения, - я остался в целом удовлетворен картинкой в зеркале и потянулся за шипром.

- Боже, какой ты еще у меня дурачок! - запричитала, закатывая глаза к потолку, мама.

За ней, на заднем плане, реял папа, сумрачный и молчаливый - он был лишен на сегодня права голоса.

- Неужели ты сейчас вот так просто бросишь ее и уйдешь? Восьмого марта! - мама решила надавить мне на совесть. - Бедную несчастную девочку!

Во мне начала подниматься волна глухого раздражения - отчасти потому, что я ощущал справедливость упрека. Но ответить не успел: дверь в мою комнату раскрылась и оттуда решительно шагнула Мелкая.

Мама, уже набравшая воздуха для продолжения, резко замолчала. Девушка подошла ко мне, внимательно, с головы до ног, оглядела и поправила ворот водолазки:

- Кривовато села.

Глаза ее беспокойно блестели, на скулах проступили пятна волнения.

Я виновато покосился в сторону, а потом тихо спросил:

- У тебя когда день рождения-то?

Она вдруг сверкнула легкой улыбкой:

- В один с тобою день.

Моя рука дернулась к затылку.

- Тц... - перехватила ее Мелкая, - ты ж лаком пользовался. Не трогай.

- Спасибо, - сказал я серьезно.

- Ой, дурачок... - тихо-тихо простонала на заднем плане мама.

Я шагнул вперед и коротко коснулся лба девушки губами.

- Спасибо, - повторил и пошел на выход.

По лестнице я спускался, морщась: мой поступок, совершенный по наитию, перерастал теперь во что-то большее, чем виделось еще вчера.

"Но какова!" - покачал я головой, - "нет, обещаю: этим летом, чтобы не случилось, день рождения мы встретим вместе, и за мной - праздник".

Лениво хлопнула за моей спиной щелястая дверь. Я остановился, оглядываясь.

Во дворе было тихо и безлюдно. Просевшие сугробы грелись на солнце. Яркий свет и утренняя свежесть кружили мне голову.

"Весна!" - я запрокинул лицо к небу, что распахнулось этим утром над крышами, и зажмурился, - "лучшее время для безумств! И я к ним готов!"

Да, я вновь очутился в той поре, когда смутный еще зов души и уже пробудившееся влечение даруют человеку пронзительный шанс прильнуть к божественному идеалу, пусть всего лишь в форме неясного предчувствия, которому позже почти наверняка суждено быть обманутым.

Стоило мне оказаться рядом с моей Томой, и мир вокруг начинал плыть. Достаточно было одного встречного взгляда любимых глаз, и я с восторгом падал в открывающуюся пропасть.

В том сладком полете первым приходило понимание. Любой жест моей девушки вдруг наполнялся хрупким движением духа, и я проникал в сокровенное его значение так же легко и естественно, как дышал. В зелени ее глаз проступала многослойная, видимая лишь мне, глубина, и жизнь, где мешались огонь и зола.

То понимание дарило прощение. Я прощал легко и радостно, по сто раз на дню, поэтому были у нас и маленькие вспышки хулиганства, и капризы, и смех фонтанчиком из горла, и сладким шепотком - милая чепуха на ушко. А потом, позже - соприкосновения запахами и бережно накопленная нежность.

Да, мне было что терять.

Поэтому я в этот день и промолчал.




Глава 3 | Квинт Лициний 3 | Глава 5