XXXII

Иоганн и Элизабет шагали по извилистым грязным переулкам, стараясь не наступать в грязь. На небольшой площади они огляделись: на стенах домов были написаны названия расходящихся проулков – правда, не на всех.

Лист прочел надпись на латыни под барельефом, повествующем об изгнании евреев в 1421 году.

– Еврейскую площадь мы разыскали, осталось только…

– Шультергассе! – воскликнула неожиданно Элизабет и показала направо.

Иоганн легонько шлепнул ее по ягодице.

– Умница!

Шультергассе оказался еще уже, чем остальные проулки. «В случае чего здесь сразу образуется столпотворение», – подумал Лист.

Хорошо все продумал, Пруссак, другого я и не ждал.

День пошел на убыль, стало заметно холоднее. Иоганн остановился у высокой арки, заглянул во внутренний двор: маленький покосившийся дом с просевшей соломенной крышей, казалось, прислонился к стене высокого строения, словно решил перевести дух.

Они вошли во двор. Лист заглянул внутрь сквозь маленькое окошко, но в доме, по всей видимости, никого не было. Только куры суетились в клетке у стены.

Неожиданно распахнулось окно на втором этаже большого дома. Куры испуганно закудахтали. Иоганн поднял голову. Из окна высунулась тучная женщина. Волосы липли к ее потному лицу, в руках она держала деревянную кадку.

– А вы что здесь потеряли? – крикнула она.

Лист понял вдруг, что не знал даже настоящего имени Пруссака.

Плевать.

– Мы ищем Пруссака и его жену!

– Кого? – визгливо переспросила женщина.

– Пруссака и…

– А, этого! – Голос женщины стал еще пронзительнее. Она поставила ведро на подоконник и толстой рукой вытерла пот с лица. – Он сейчас там, где ему и место! – Она помолчала немного. – Под арестом он, сидит в клетке перед судом на рыночной площади! Будьте здоровы!

Женщина выплеснула содержимое ведра прямо во двор; протухшие объедки и экскременты брызнули во все стороны.

Иоганн отскочил, чтобы не попасть под брызги. Элизабет брезгливо зажала нос.

– Благодарю, сударыня! – съязвил Лист.

– Ну вас к черту! – крикнула женщина и захлопнула окно.

Иоганн взял Элизабет за руку. Та кивнула на нечистоты.

– А еще нас, крестьян, называют грязными…

Они пошли прочь со двора.