home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава вторая

Он проснулся весь в поту, вдыхая спертый, зловонный воздух. В глаза светила лампочка без абажура; он лежал на откидной койке, железная рама которой крепилась цепями к стене, подобно койкам на войсковых транспортах или в тюрьмах.

– Подъем! – раздался чей-то голос, а затем послышались другие звуки: стоны, проклятия, сиплый кашель, отхаркивание, громкий пук, скрип и бряканье коек, складываемых и закрепляемых вдоль стен. – Живее, живее! Подъем!

Когда он сел, спустив ноги с койки, чья-то рука схватила его за плечо и сбросила на пол. На нем была серая хлопчатобумажная пижама на несколько размеров больше нужной: босые ноги путались в штанинах, а рукава доставали до кончиков пальцев. Пошатываясь и щурясь от яркого света, он закатал рукава, обнажив пластиковый браслет с надписью: «Уайлдер, Джон К.». Затем наклонился, чтобы заняться штанинами, но вдруг получил пинок под зад, упал с упором на руки, а испуганно подняв глаза, увидел злобное лицо негра, одетого в пижаму под стать его собственной.

– Не выпячивай жопу, чувак. Это общий коридор, а ты загораживаешь проход. Кончай вошкаться, поднимайся и топай вперед.

Так он и сделал. Поверх сложенных коек уже натягивали проволочную сетку, не позволявшую ими воспользоваться, – это и вправду был коридор, и он предназначался для ходьбы. Окрашенный в разные цвета – желтый, зеленый, коричневый, черный, – он был не очень широк и не слишком узок; и по этому коридору перемещалось множество людей всех возрастов, от стариков до подростков, и разных цветов кожи: белых, черных, латиносов. Половина из них шагала в одну сторону, а половина в другую – жутковатое разнообразие лиц, то возникающих в свете ламп, то теряющихся в тени. Некоторые обменивались репликами, кто-то говорил сам с собой, но большинство двигались молча. Он шаркал босыми ногами по теплой шероховатой поверхности, пока не наступил на что-то скользкое, а затем, приглядевшись, заметил, что черный пол впереди был заляпан пятнами выкашлянной мокроты. Мало кто из ходоков имел замызганные хлопчатобумажные тапочки, и он им позавидовал. Некоторые закуривали, доставая сигареты из нагрудных карманов; и у него защипало нёбо от дыма. Заметив, что среди пижам тут и там попадаются смирительные рубашки, он чуть не расплакался, как малое дитя.

В обоих концах коридора находились затянутые стальной сеткой окна, серый свет за которыми свидетельствовал о раннем пасмурном утре либо позднем пасмурном вечере, а за окнами не было видно ничего, кроме глухих стен и вентиляционных труб.

Посреди коридора стоял чернокожий санитар в зеленой больничной форме, и Джон устремился к нему с намерением задать множество вопросов («Скажите, где моя одежда? Где мой бумажник? Где здесь телефон? Что вообще происходит?» и т. п.). Однако, оказавшись с ним лицом к лицу, он вдруг почувствовал себя очень маленьким и жалким, забыв обо всем, кроме своего уже готового лопнуть мочевого пузыря.

– Извините, – пробормотал он, – где здесь туалет?

– Вон там, – указал пальцем санитар.

За указанной дверью обнаружилась отделанная белым кафелем вонючая уборная, где люди восседали на унитазах или теснились вдоль длинного лотка писсуара.

– Вот ваша зубная щетка, – сказал ему другой санитар. – Не ошибетесь, потому что на ней написано ваше имя. Видите наклейку с фамилией Уайлдер? Почистив зубы, кладите щетку на эту полочку. Никто посторонний не должен пользоваться вашей зубной щеткой, и вы никогда не берите чужую, поняли?

Это чтобы не подхватить какую-нибудь заразу. Вам все ясно?

Однако безопасные бритвы в личное пользование не предоставлялись. Четверо-пятеро человек ждали, когда очередной пациент побреется перед мутным зеркалом под бдительным присмотром санитара.

– …Сполоснув бритву, кладите ее на полочку. И не пытайтесь фокусничать – все равно не сможете вынуть лезвие, оно сидит в гнезде намертво…

– …Душ полагается только новичкам. Только новичкам, я сказал! Не тебе, Гонсалес, а ну быстро вышел оттуда!..

В общей душевой не было мыла и ручек на кранах – температура воды не регулировалась. Новички топтались на скользком дощатом настиле, пытаясь хоть как-то помыться, после чего каждый получал полотенце в одну руку и свою стеганую пижаму в другую.

– А можно тапочки?

– Тапок нет. Все давно закончились.

Он снова очутился в коридоре, где не было других занятий, кроме ходьбы. Проходя мимо запертой двери с глазком, он заглянул в него и увидел тесную камеру, пол и стены которой были покрыты матами наподобие борцовских. Эта камера была пуста, но в соседней на полу лежал лицом вниз человек в смирительной рубашке, неподвижный, как труп, с расплывшимся на бедрах темным пятном мочи.

– …Мне все равно! Мне все равно!

Обе колонны ходоков подались в стороны, давая пространство устроившему этот спектакль белому парню, который молотил кулаками воздух посреди коридора. Он разделся до пояса, оторвал штанины пижамных брюк, превратив их в подобие боксерских трусов, и теперь вел «бой с тенью», пританцовывая, уклоняясь от воображаемых ударов противника и выполняя ответные джебы и хуки среди кружащихся золотистых пылинок.

– Как вы не понимаете, идиоты? Мне все равно! Видел бы меня сейчас папа!

– Хорошо, Генри, а теперь успокойся, – сказал санитар, приближаясь к нему сзади и кладя руку на его плечо, но «теневой боксер» круто развернулся и принял стойку лицом к нему:

– Не называй меня «Генри», тупой черномазый ублюдок! Зови меня Доктором, а не то я переломаю все твои поганые кости…

– Ты ничего никому не сломаешь, Доктор, – подключился второй санитар, и оба дружно схватили парня за руки.

Каждый из санитаров был крупнее и сильнее его, так что им не составило труда протащить его по коридору. Парень теперь даже не пытался вырваться, но продолжал кричать уже со слезами в голосе:

– Проклятье, я хочу, чтобы папа увидел меня вот таким! Вы не имеете права, тупые черные неграмотные ублюдки…

– Твой папаша не увидит тебя в любом случае, Доктор. Веди себя тихо, если не хочешь, чтобы Роско тебя вырубил.

– Да, да, вырубайте меня, только это вы и знаете! Нашли чем напугать. Жалкие кретины, ради чего вы это делаете? Чтобы вечером похвастаться перед своими женами: «Детка, я сегодня уделал белого доктора. Всадил настоящему белому доктору смачный заряд прямо в зад»? Имейте в виду, я запомнил ваши имена, как и вашего дружка Роско, который уже пытался сплавить меня в Уингдейл. Я готовлю иск о зло… о зло… о злоупотреблениях в этой больнице, и, когда все факты… когда факты выплывут наружу, вас всех…

Он исчез из виду, а продолжение его речи потонуло в смехе, свисте и улюлюканье. Еще один негр в зеленом быстро шагал по коридору со шприцем в руке. Он на секунду задержался под лампой, поднес шприц к глазам, слегка надавил на поршень, так чтобы на кончике иглы появилась капелька, и вновь устремился в сторону крикуна.

– Всади ему, Роско! – подзадорил кто-то. – Угости его доброй дозой.

Последовал новый взрыв смеха, а затем колонны продолжили движение по коридору.

Уайлдер почувствовал прикосновение к своему локтю, и тихий голос рядом произнес что-то вроде:

– Хочешь меня поцеловать?

– Что?

Ему улыбался хорошенький темнокожий юнец в сделанном из пижамной куртки тюрбане, свободный конец которого эффектно драпировал его плечи, подчеркивая красоту обнаженного торса. В кулаке юнец сжимал свой частично эрегированный пенис.

– Хочешь меня поцеловать?

– Нет.

– Да я ведь не против. Совсем не против. Ты можешь меня поцеловать, если хочешь, но сначала ты должен сказать: «Я люблю тебя».

Настало время завтрака. В одном конце коридора распахнулась двустворчатая дверь, к которой тотчас ринулись люди из обеих колонн, и началась давка.

– Эй, там, не напирайте! Не напирай, кому сказано! Подходите по двое. А ну выстроились по двое, или все останетесь без еды!..

Ощущение безысходности только усилилось, когда он попал в столовую: пациентам приходилось в полусогнутом состоянии продвигаться бочком в щели между длинным столом и несдвигаемой скамьей с высокой спинкой. Уайлдер очутился между дряхлым беззубым стариком и жирным парнишкой с широко разинутым слюнявым ртом – возможно, от боли, поскольку край столешницы врезался ему в пузо. Каждый получил миску клейкой овсяной каши на консервированном молоке и кружку тепловатого кофе. Уайлдер и не осознавал, насколько он голоден, пока не зачерпнул кашу солдатской оловянной ложкой, явно попавшей сюда с распродажи излишков армейского имущества. Если он был в состоянии есть эту кашу и пить этот кофе, а потом еще смог бы разжиться сигаретой и найти телефон, сохранялась надежда на возвращение в нормальный мир. Старик не мог донести трясущуюся ложку до своих десен, не разбрызгав большую часть каши, а жирный парень взял свою миску обеими руками и погрузил в нее лицо, чавкая по-собачьи, и каша стекала ему на живот. За соседним столом раздался пронзительный, панический вопль:

– Я хочу выйти отсюда! Пустите меня! Пустите меня!..

Позавтракав и покинув столовую, он заметил, что наименее чокнутные на вид пациенты группируются в том конце коридора, где рядом с главной дверью на высоком конторском табурете восседал полисмен – не больничный охранник, а настоящий нью-йоркский коп со значком, дубинкой на поясе и пистолетом в кобуре. Он размеренно жевал резинку и не общался ни с кем, даже с санитарами, а солнцезащитные очки с зеркальными стеклами не позволяли заглянуть ему в глаза – вместо них вы видели лишь двойное отражение собственной вытянутой физиономии. И все же это место казалось лучше всех прочих: здесь было больше шансов обнаружить проблески здравомыслия.

– А вот и Коротышка! Как самочувствие сегодня, приятель?

Сказавший это человек был не намного выше Джона и к тому же на редкость уродлив – землистого цвета лицо с близко сидящими глазами и гнилыми зубами, обнаженными в широкой безрадостной улыбке, – но притом нагрудный карман его оттопыривала сигаретная пачка.

– Я видел, как тебя приволокли прошлой ночью, – продолжил он. – Ты был сильно на взводе.

– Вот как? – Уайлдер не помнил ничего о прошлой ночи, кроме поездки на «скорой» и Пола Борга, трущего ладонью его спину.

– Вопил, визжал и тараторил без умолку. Тебе всадили дозу, но и после этого ты не вырубился. И я подумал: «Вот это реально крутой клиент. Должно быть, здоровенный сукин сын». А потом я увидел, что ты даже меньше меня, и как начал хохотать! Чуть не помер со смеху.

– Да, понимаю… Не угостишь сигареткой?

– Я тебя спасу, – заявил урод и отвернулся.

– Не спасет, – раздался рядом другой голос. – Он никогда никого не спасает. Натуральный говнюк.

В этот момент отворилась дверь, впустив струю прохладного воздуха – не свежего, но прохладного и не столь затхлого хотя бы потому, что исходил он из более просторного и не так загрязненного коридора, – и тотчас грянул хор приветственных воплей:

– Чарли!.. Привет, Чарли!.. Как дела, Чарли?..

Вошедший – негр в зеленой санитарской форме – был далеко за шесть футов ростом и сложен как боксер-тяжеловес, возвышаясь над всеми окружающими. Он сунул в карман связку ключей и неторопливо покатил по коридору медицинскую тележку.

– Доброе утро… доброе утро… – говорил он густым басом, и на сей раз даже коп откликнулся: «Доброе утро, Чарли», перед тем удостоверившись, что тот не забыл запереть за собой дверь.

– Чарли, можно тебя на секунду?

– Чарли, ты помнишь, о чем я тебя вчера просил?

Они стекались отовсюду, окружая его плотным кольцом, а он продолжал катить тележку, пока не остановился посреди коридора, после чего поднял голову и обратился сразу ко всем.

– Угощение, джентльмены! – возгласил он, поворачиваясь сначала в одну, а затем в другую сторону вдоль коридора. – Угощение, джентльмены!

На полках медицинской тележки теснились стаканчики с жидкостью, внешне похожей на виски или на кленовый сироп, и, хотя эта жидкость не являлась ни тем ни другим, в ней можно было уловить слабый привкус обоих.

– Ты принес мне газету, Чарли? – спросил мужчина с целой пачкой грязных газет под мышкой.

– Будет вам, мистер Шульц, у вас и без того полно газет. Сначала используйте те, что есть, и тогда я, может быть, принесу вам новую.

Чарли обернулся к одному из санитаров:

– Сколько новичков поступило за прошлую ночь?

– Восемь. Теперь на отделении сто семнадцать человек.

Чарли поморщился, качая головой:

– Это перебор. И еще будут новые поступления сегодня, и завтра, и в понедельник. Нам негде их всех разместить.

Звякнув ключами в связке, он открыл дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен», за которой Джон успел разглядеть нечто вроде маленькой комнаты отдыха – стол, стулья, полки с посудой, электроплитка, кофейник, – и вышел оттуда с двумя пачками сигарет.

– Только по одной, джентльмены, – сказал он толпе, жадно сплотившейся вокруг. – Станьте в очередь справа от меня, пожалуйста. По одной штуке в одни руки. Вы не в счет, мистер Джефферсон, у вас уже есть пачка в кармане. Сами знаете правила: это казенные сигареты…

С приходом Чарли, с этим «угощением» и «казенным куревом», обстановка слегка изменилась к лучшему – свет ламп уже не так резал глаза, а тени не казались столь темными. Теперь обнаружилось и кое-что, ранее не замеченное Уайлдером: длинная скамья вдоль одной из стен и еще несколько мест для сидения в промежутках между секциями сложенных коек, а также ниша с четырьмя засаленными матрасами в дальнем конце коридора, где можно было прилечь без риска угодить под ноги дефилирующих пациентов. Еще здесь имелись шесть глухих камер с мягкими полами и стенами, в одной из которых лежал спеленатый смирительной рубашкой пациент, рано утром боксировавший с тенью и грубо оскорблявший санитаров. Рот его был широко открыт и перекошен, как будто яростный вопль мог в любую минуту прорваться сквозь наркозный сон, а его темные волосы блестели от пота.

– Кто вырубил доктора Спивака? – раздался зычный голос Чарли.

– Это сделал Роско, Чарли. Уж очень он буянил.

– А что с его штанами?

– Он сам их порвал, корчил из себя боксера. Потом разорался про злоупотребления, про иск и все такое. Не было другого способа его утихомирить.

– Не понимаю. Мне казалось, что в последнее время он идет на поправку.

– У него бывают хорошие дни и дурные дни, Чарли.

– Мм, – протянул Чарли, вновь доставая связку ключей. – По крайней мере, мы можем отпереть дверь. Я не хочу, чтобы он проснулся и обнаружил себя в запертой камере. И найдите для него новую пижаму.

– Хорошо, Чарли.

– Ах, Чарли, ты прекрасный человек, – молвил тщедушный трясущийся старикашка лет семидесяти. – Ты лучший из людей. Клянусь Богом… клянусь Богом, ты воистину святой, Чарли.

– Спасибо за комплимент, мистер Фоли, но я уже раздал все сигареты, и я хорошо помню, что одна из них досталась вам, поскольку вы пытались заполучить сразу две.

– Матерь господня, как вы можете говорить о каких-то сигаретах? Я нуждаюсь в духовной поддержке, Чарли. В духовной поддержке.

– Это не по моей части. Почему бы вам не посидеть на скамеечке? А я пока займусь другими пациентами. Вот вы, сэр, вы один из недавно прибывших? Как вас зовут?

– Уайлдер. Джон Уайлдер.

– Вы получили порцию угощения, мистер Уайлдер?

– Ага, «угощение», – вмешался старикашка. – Знаете, что это такое? Это формальдегид.

– Довольно, мистер Фоли! Ступайте!

Когда тот удалился, Чарли продолжил:

– Это паральдегид, мистер Уайлдер. Вам будут давать его трижды в день, он очень полезен. Успокаивает нервы.

– Ясно. А вы здесь старший санитар или… или кто?

– Я дежурный медбрат, моя смена длится с восьми до пяти.

– Тогда у меня к вам просьба: я должен срочно сделать телефонный звонок, это очень важ…

– Нет-нет, мистер Уайлдер, отсюда вам звонить никто не позволит.

– А как скоро… то есть когда меня сможет принять доктор?

И только теперь он узнал, что психиатры выйдут на работу во вторник и смогут им заняться, скорее всего, не раньше четверга, а продолжительность его дальнейшего пребывания в клинике будет зависеть от их вердикта.

– А до той поры, – сказал Чарли, – постарайтесь устроиться здесь по возможности комфортно.

Он покатил тележку дальше по коридору, сопровождаемый другими просителями, а Уайлдер стоял и глядел ему вслед, казалось, целую вечность.

– Комфортно… – пробормотал он и затем вдруг сорвался с места, бегом устремляясь за Чарли, вновь наступая на скользкую мокроту и сам удивляясь пронзительности своего голоса. – Комфортно устроиться в этом гадюшнике? Да ты рехнулся, что ли?

Чарли развернулся, возвышаясь над суетливым окружением и предупреждающе поднимая длинный указательный палец:

– Мистер Уайлдер, я вам рекомендую понизить тон и сдерживать свои эмоции. И повторять это дважды не буду.

Желтый, зеленый, коричневый и черный; черный, коричневый, зеленый и желтый. Единственным способом отгородиться от звуков и запахов этого места была безостановочная ходьба с концентрацией внимания на раскраске коридора. В одну сторону мимо уборной до копа у двери; в другую сторону мимо столовой, потом разворот. Человек небольшого роста мог двигаться в такой толпе, оставаясь практически незаметным, если он держал рот на замке, смотрел прямо перед собой и избегал задевать окружающих. При этом он мог без помех обдумывать свое положение и строить планы действий; он мог даже беззвучно расплакаться, и никто бы этого не заметил.

Но он не расплакался, а вместо этого занял единственное свободное место на скамьях в коридоре; и тотчас по его бедру скользнула коричневая рука.

– Я не против.

– Что?

– Я не против. Можешь меня поцеловать, если хочешь, но сначала ты должен сказать: «Я люблю тебя».

Он поднялся и пошел дальше, а еще через три круга увидел, что один из матрасов в дальнем конце коридора не занят. Сидеть было лучше, чем ходить, а лежать было еще лучше, несмотря на густой запах пота и грязных ног. Проскользнув туда, он распластался ничком на матрасе – к чертям все на свете! – и даже смог недолго вздремнуть (либо представить себя спящим), но, когда вновь открыл глаза, оказалось, что его соседи на уложенных впритык матрасах вовсю занимаются мастурбацией.

После обеда опять прозвучал призыв: «Угощение, джентльмены!» – и опять раздавались казенные сигареты, а потом он очутился в бредущей толпе рядом с доктором Спиваком. Джон не сразу его узнал, поскольку тот был облачен в новую пижаму, аккуратно причесан и не выказывал признаков истерии, при этом на лице его застыла сардоническая ухмылка.

– Это тебя доставили прошлой ночью?

– Да.

– Половина этих несчастных ублюдков даже не понимают, где они находятся. А ты понимаешь, где ты сейчас?

– В Бельвю.

– Это слишком общее определение, приятель. Госпиталь Бельвю – огромное медицинское учреждение. А мы…

– О’кей: мы сейчас в психпалате.

– И ты серьезно полагаешь, что здесь только одна такая палата? Бог мой, старик, да в Бельвю целое крыло полностью занято отделением психиатрии. Семь этажей, и чем выше, тем хуже. А мы на самом верхнем, здесь хуже некуда. Это «Палата для мужчин, склонных к насилию». Ты что, слепой? Разве ты не видишь этих клоунов в смирительных рубашках? Не видишь копа у двери? Здесь полагается дежурить копу, поскольку на некоторых пациентов заведены уголовные дела. То есть это преступники. Но кто именно из них преступник, здесь не известно никому, в том числе, думаю, и санитарам. Сомневаюсь, что даже Чарли это известно.

До этого момента он шагал быстро, так что Уайлдер, спотыкаясь, едва за ним поспевал, но тут вдруг резко остановился, схватил Джона за предплечье, развернул его лицом к себе и нацелился в него указательным пальцем:

– А как насчет тебя, а? Ты преступник?

– Нет. Может, отпустишь мою руку?

Спивак рассмеялся и ткнул его кулаком в плечо. Вроде бы дружеский тычок, но получилось весьма болезненно.

– Да ладно, я же просто шучу. Я по твоему лицу сразу понял, что с тобой все в порядке. Знаешь, на кого ты похож? На малыша, потерявшего свою маму в универсальном магазине. Как тебя зовут?

И на протяжении следующего часа доктор Спивак продолжал говорить, водя Уайлдера туда-сюда по коридору и лишь изредка прерывая свой рассказ небольшими полезными советами.

– Никогда не ложись тут спать, разве что станет совсем невмоготу, – заметил он, проходя мимо ниши с матрасами. – Это логово онанистов.

Но большая часть его рассказа была автобиографичной. Он происходил из «медицинской семьи», по его выражению. Все его предки по мужской линии были выдающимися врачами в Германии, пока его отец в тридцатых не переехал вместе с семьей в эту страну. Его старший брат был «спецом высшей пробы: первостатейным кардиологом в Корнеллском медицинском центре». Второй брат также неплохо устроился, если учесть, что великим умом он никогда не блистал: получил работу рентгенолога в госпитале «Маунт-Синай».

– Вообще-то, он тупица, но его тупость того типа, что не бросается в глаза. И он женат на самой шикарной телке, какую ты когда-либо видел: одна из тех крупных висконсинских блондинок с ногами, как… как… с ногами, просто не поддающимися описанию.

Еще у него имелась сестра, которую угораздило спутаться с психиатром, – что может быть глупее и позорнее? Его родная сестра, подумать только, стала женой одного из этих фрейданутых поганцев! Затем наконец дошла очередь до самого младшего и самого лучшего члена семьи: до него самого.

– …Я сполна испил свою чашу страданий после прибытия в Америку. Моя мама вскоре скончалась; в школе меня называли писклявым жиденком и периодически расквашивали нос – но не волнуйся, я не собираюсь пичкать тебя жалостными историями. Я всегда верил, что все смогу преодолеть, и я преодолел. Кстати, в сексуальном плане у меня никаких проблем, так что на сей счет будь спокоен. Никогда не чувствовал в себе склонности к гомосятине и всяким извращениям. Потерял невинность в пятнадцать лет на пляже в Фар-Рокэвей и с той поры натурально барахтался в кисках. Именно что барахтался. Ты женат, Уайлдер?

– Да.

– Что ж, некоторым этого бывает достаточно, но я буду сукиным сыном, если какая-нибудь телка охомутает меня до того, как я сам почувствую себя готовым к браку. Чем ты занимаешься, в смысле работы?

– Продажами.

– Вот как? Это забавно. А на вид ты не настолько туп. У торгашей, по моим наблюдениям, обычно низкий скошенный лоб. Что продаешь?

– Пространство.

Доктор сделал шаг в сторону и посмотрел на него с изумлением:

– Боже правый, да осталось ли хоть что-нибудь в этом мире, не охваченное продажами? Ты продаешь пространство? Какое именно? Воздушное или космическое?

– Думаю, ты сам знаешь, о чем я, – сказал Уайлдер. – Рекламное пространство на страницах журнала.

– А, вот оно что, понимаю. Рекламное пространство. В каком журнале?

– «Американский ученый».

– Кроме шуток? Это впечатляет. Они публикуют очень заумные, навороченные тексты. Если ты врубаешься в такие вещи, ты должен быть…

– Я не понимаю, что пишут в этих журналах. Я просто их продаю.

– Как же ты можешь продавать то, в чем сам ни черта не смыслишь?

– А разве не тем же занимаются психиатры?

За этот ответ он был вознагражден еще одним болезненным тычком и визгливым смехом Спивака.

– А ты не так прост, Уайлдер, – сказал он. – Ну вот, стало быть, я всегда верил, что все смогу преодолеть, и я преодолевал. Сплошь высшие баллы в колледже и мединституте, потом стажировался в клинике Джонса Хопкинса и пару лет назад получил работу здесь. Терапевтом. Считал, что работать в Бельвю – это большая честь; и моя семья считала так же. И я был очень даже хорош в своем деле. Это не бахвальство: я действительно был отменным спецом. А потом – бац! Нехитрая административная уловка – и вот где я очутился в результате. Оцени иронию судьбы.

Уайлдер хотел бы услышать поподробнее об административных уловках, но предпочел воздержаться от вопросов, а Спивак после паузы вновь сменил тему.

– Говоря о гомиках, – сказал он, – ты уже в курсе, что палата ими просто кишит? Извращенцы, наркоманы, опустившиеся пьянчуги. Ты заметил, как часто тут говорят о спасении? «Спаси меня, дружище» и все такое? Под «спасением» здесь подразумеваются сигареты – просьба оставить окурок, – но на самом деле эти слова превратились в подобие примитивной молитвы: ведь их можно услышать и от людей, которые совсем не курят. Все они хотят быть спасенными. Вообще здесь многие подвинулись на религии. Один тип возомнил себя Иисусом Христом во втором пришествии. Возможно, он тут не один такой – Иисус популярен среди маниакально-великих, – но этот вдобавок еще и буйный. Долгое время держится тихо, а потом как закатит сцену! Побудешь здесь подольше – наверняка увидишь. Еще одна деталь: ты заметил, что санитарами здесь работают одни ниггеры? А знаешь почему?

– Нет. Почему?

– А у самого нет догадок? Может, потому, что они от природы «добрые» и «обходительные»? Или потому, что у них врожденное чувство ритма? Еще они боятся привидений и без ума от арбузов. Ты что, только вчера родился? Да просто потому, что ни один белый не согласится работать в таком месте за те деньги, которые им платят. Знаешь, сколько получают эти санитары, тот же Чарли? Угадай.

– Извините, мистер Уайлдер, – произнес Чарли, возникая перед ними. – Эта пижама вам не по размеру, не так ли?

– Да… великовата.

– Иногда наши ночные дежурные проявляют небрежность в таких вещах.

У нас предусмотрено всего три размера пижам: малый, средний и крупный. Человеку вашего телосложения явно требуется малый размер. Я об этом позабочусь.

– Да, позаботься об этом, Чарли, – сказал Спивак. – А заодно почему бы тебе не разобраться с твоим дружком Роско? Я хочу, чтобы этому мелкому гаду было назначено дисциплинарное взыскание. А если он вырубит меня еще хотя бы раз, я отберу у него лицензию. Я понятно выразился?

– Хорошо, только постарайтесь не повышать голос, Доктор.

– Чарли здесь единственный мало-мальски приличный сотрудник, – сказал Спивак, когда они вдвоем продолжили ходьбу по коридору. – Кстати, тебе известно, что это жуткое строение было возведено еще в девятнадцатом веке и с той поры нисколько не изменилось? Взгляни сюда. – Он указал на скамью у стены. – А на столы и скамейки в столовой обратил внимание? Это же все старинные вещи! Антиквариат! Если показать это какому-нибудь ушлому антиквару, он с ходу выложит по тысяче баксов за штуку. Да, вот еще тебе совет: остерегайся Роско. В мое первое здешнее утро он на полтора часа оставил меня сидеть в моей собственной моче. Полтора часа! И это после того, как я семь раз попросил его выделить мне медицинское судно. И всякий раз этот ублюдок отвечал: «Идите в уборную. Идите в уборную».

– А почему ты не пошел в уборную?

Спивак раздраженно шлепнул себя ладонью по лбу:

– Ты упускаешь самую суть, Уайлдер! А суть в том, что, если пациент просит у санитара судно, санитар должен его предоставить. Черт, мне было померещился в тебе проблеск интеллекта, но ты такой же болван, как все эти долбаные… Знаешь что, исчезни ты с моих глаз на какое-то время, о’кей? Завтра меня придут проведать отец и сестра, и мне надо кое-что заранее обдумать.

И вновь Уайлдер остался один среди толпы, но вскоре ему действительно выдали пижаму малого размера, что подействовало на него ободряюще. Затем он присоединился к группе пациентов, набившихся в одну из «мягких камер», дверь которой забыли запереть. Среди прочих там был и человек с газетами, разложивший на полу часть своей коллекции и занятый ее изучением, а также два подростка, белый и черный, которые сидели у дальней стены, увлеченно беседуя.

– …В тот день мы тусовались на пустыре за рекламным щитом «Брейеровского мороженого», – говорил белый, – и я сглупил: надо было пойти домой, когда уходили другие. Но получилось так, что уже в сумерках мы остались за тем щитом вдвоем с Коварски, сначала курили и болтали ни о чем, а потом он…

– Погоди, Ральф, не так быстро. Кто такой этот Коварски?

– Я тебе о нем рассказывал. Самый крутой парень в нашей округе; все ребята его боятся. Я о том, что он реально здоровенный, ругается через каждое слово и уже имеет судимость. Взлом и проникновение. Ему девятнадцать. Так вот, когда все уже расходились, он предложил мне остаться, и я сказал: «О’кей». Я понимал, что нарываюсь на проблемы, но мне это вроде как… вроде как…

– Польстило, да? – подсказал черный парнишка. – Это я вполне могу понять. И что было потом?

– Потом он начал угощать меня сигаретами и говорить всякие гадости, перечислять всех девчонок в старшем классе, с которыми он трахался, ну и так далее. Сам знаешь.

– Да, я знаю парней такого типа. А тебе сколько лет, Ральф?

– Пятнадцать. То есть это сейчас мне пятнадцать, а тогда было четырнадцать. И вдруг он подходит ближе, спускает штаны и говорит мне… ну, ты понимаешь. Стать на колени. И отсосать.

– Ну и дела!

– Я сказал «нет» и дал было деру в обход щита, но он поймал меня и сказал, что сломает мне руку. Меня это не очень испугало – я знал, что он не рискнет ничего такого сделать, потому что и так уже стоит на учете в полиции, – и тут он говорит: «О’кей, мозгляк, у тебя есть выбор: или ты сейчас меня ублажишь и никто ничего не узнает, или беги домой, но тогда я сделаю так, что ты до конца жизни жалеть будешь».

– Ни фига себе! – выдохнул черный.

– Ну, я убежал, а на другой день прихожу в школу, а там со всех сторон шуточки типа: «Эй, Ральф, каково это на вкус?» Грязные шуточки. Или гладят себя промеж ног со словами: «Может, прогуляемся за тот рекламный щит, Ральф?» А чуть позже, в кондитерской, кто-то придумал мне кличку: Вольп Членосос. Вольп – это моя фамилия. Так стали называть меня все, от малолеток до старшеклассников. И даже девчонки. Понимаешь, что сделал этот Коварски – он сказал всем, будто я сам напросился у него отсосать.

Второй подросток взглянул на него удивленно:

– Но почему ты не рассказал им правду?

– Да я рассказывал! Рассказывал снова и снова, тыщу раз, но все только смеялись. Что значило мое слово против его слова? Коварски – крутой чувак, а кто станет верить мне?

– Да, это печальный случай.

– В конце концов слухи дошли до моего отца.

– И что отец? Он тоже тебе не поверил?

– Понимаешь, он узнал это от отцов других детей. И вот он говорит: «Ральф, я хочу, чтобы ты рассказал мне в точности все, что случилось за тем рекламным щитом». Ну я и рассказал. «А я слышал совсем другое», – говорит он. Я начал клясться, что говорю правду, а он просто сидит и смотрит на меня так, словно я… словно я… даже не знаю что. И с тех пор, с тех самых пор…

Ральф не смог завершить фразу, отвернулся к стене и начал выдавливать прыщи на утратившей всякое выражение физиономии. Ногти на его руках были обкусаны до мяса.

– Да, жуткая история, – посочувствовал черный. – Слушай, у меня есть предложение. Давай угадывать фильмы. Ты знаешь эту игру?

Ральф не ответил.

– А как насчет тебя, приятель? Как тебя зовут?

– Джон.

– Я Фрэнсис, а это Ральф. Хочешь поиграть в фильмы? Это очень просто.

Я скажу фразу, а ты попробуй угадать, из какого она фильма. Вот, например, я говорю: «Если честно, дорогая, мне на это наплевать». Из какого это фильма?

– Ну, я так с ходу не…

– Не догадался? Черт, да это же «Унесенные ветром»! Кларк Гейбл говорит эти слова Вивьен Ли. Попробуем еще раз?

– О’кей.

– Сейчас вспомню, погоди минуту. – Фрэнсис начал тереть глаза в попытке сосредоточиться. – У тебя что-нибудь есть, Ральф?

– Нет.

– А у тебя, Джон?

– Пока нет.

– Сейчас-сейчас, погодите. Я знаю кучу отличных фильмов.

Однако его лицо, растерянное и мучительно-напряженное, наводило на мысль, что эта куча не так уж велика.

– Не все фильмы мне нравятся, – сказал он. – Например, «Психоз» – видели его? Который с Энтони Перкинсом? Я к тому, что это дрянной фильм, вы понимаете, о чем я?

– Мм.

– Понимаю.

– Давайте подумаем еще.

И он подумал еще с минуту, а потом сказал:

– К черту, мне надоело играть в фильмы. Ты любишь музыку, Джон?

– Конечно. А какого рода музыку?

– Любого. Вот эта тебе нравится?

Он оторвал зад от пола, присел на корточки и начал интенсивно похлопывать себя по бедрам в стиле игры на бонгах, наконец поймал нужный ритм, запрокинул голову, закрыл глаза и начал петь – или, скорее, завывать и взвизгивать, выдавая что-то вроде ультрапрогрессивного джаза или африканских ритуальных заклинаний. Ральфу это, похоже, понравилось: его глаза заблестели и он начал покачивать головой в такт.

– Эй, взгляните на это, – сказал человек с газетами, аккуратно вырвавший из страницы «Нью-Йорк пост» спортивный заголовок: «СМОЖЕТ ЛИ МАРИС ОБОЙТИ БЕЙБА?»

– Прочли? – сказал он. – А теперь я покажу кое-что еще. Минутку.

Из его растрепанной бумажной груды появилось с полдюжины клочков, но он повернулся так, чтобы скрыть их от зрителей.

– Минутку, – бормотал он, тщательно обрывая края, разглаживая и размещая клочки в определенном порядке.

– А теперь взгляните, – сказал он. – Взгляните вот на это.

На полу лежала большая фотография Мерилин Монро с заголовком над ней: «СМОЖЕТ ЛИ ПАРИЖ ОБОЙТИСЬ без этой БЕЙБИ?» А под снимком множеством разных шрифтов шла подпись:

«Вяло течет по жилам кровь? ПОРА ОБСУДИТЬ ЦЕНЫ ЛЕТНЕГО ОТДЫХА! АЙК ВЫРАЖАЕТ „ОБЕСПОКОЕННОСТЬ“, КОГДА тысячи людей спасаются бегством от городской жары; ФБР объединяет силы с полицией штата, чтобы ЛЕТАТЬ САМОЛЕТАМИ „ЭР ФРАНС“».

– Занятно, – сказал Джон.

– Ну, это не самая удачная из моих комбинаций. Сейчас я составлю кое-что лучше. Минутку.

Музыка Фрэнсиса становилась все громче, вводя самого исполнителя в подобие транса. Из-за усилий, прилагаемых к пению, из его горла вылетели два сгустка мокроты, но он сумел на лету поймать их тыльными сторонами ладоней, при этом не сбившись с ритма.

– Мистер Уайлдер! – позвал из коридора Чарли.

Он цепко держал за локоть Спивака – то ли его подбадривая, то ли сдерживая, – а Спивак сердито щурился и так бурно дышал носом, что голова его слегка дергалась при каждом вдохе.

– Мистер Уайлдер, – сказал Чарли, – доктор Спивак будет рад, если вы составите ему компанию за ужином этим вечером.

– Ладно, ты можешь сидеть за столом рядом со мной, – сказал Спивак, когда они вместе вошли в душное помещение столовой. – Но больше не задавай мне вопросов. И вообще чтоб никакой гребаной болтовни, усекаешь?

Воскресным утром Уайлдер был вырублен.

Все произошло так внезапно, что впоследствии он не смог воссоздать картину событий и понять, что могло спровоцировать столь яростный приступ отчаяния, возмущения и ярости. Он позавтракал, получил «угощение» и «казенную сигарету», а затем стоял в одиночестве у одного из серых окон, глядя в никуда, и вдруг услышал вопль: «Дерьмо!.. Дерьмо!» Он не сразу узнал свой собственный голос. Затем, сделав шаг назад, он высоко задрал ногу и нанес удар босой грязной пяткой по предохраняющей стекло сетке из стальной проволоки. На сетке образовалась вмятина, что его приободрило, и он продолжил наносить удар за ударом, углубляя вмятину и сопровождая эти действия хриплым криком: «Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!..» Лишь очень смутно ему слышались другие голоса поблизости: «Потише, парень! А ну-ка уймись!» – и только когда его схватили за руки санитары, он понял, что дело дрянь.

– Эй, Чарли! – громко звал кто-то. – Чарли!

И тот не замедлил явиться, сердито раздвигая толпу. Под лампой он остановился, чтобы нажать на поршень шприца, пока на кончике иглы не блеснула капля. Санитары спустили с Уайлдера штаны, и подоспевший Чарли всадил укол ему в ягодицу.

– А ведь я вас предупреждал, мистер Уайлдер, – сказал он. – Я советовал вам сдерживать свои эмоции.

Дверь камеры приотворилась ровно настолько, чтобы туда можно было впихнуть Уайлдера, и тотчас захлопнулась; в замке лязгнул ключ. Уайлдер задыхался; он с большим трудом смог натянуть пижамные штаны, ползая на четвереньках по мягкому полу; а потом препарат начал действовать – накатываясь на него тяжелыми волнами сна, похожего на погружение в пучину, – и, прежде чем завалиться на бок, скрючиться и сгинуть в этой пучине, он успел подумать, что никогда в жизни не чувствовал себя так паршиво. Ничего хуже этого с ним еще не случалось.

– …Уайлдер! Эй, поднимай задницу, парень.

Эти слова могли прозвучать как десять минут, так и десять часов спустя.

– Уайлдер!

– Мм… Что?

– Поднимайся, к тебе пришли посетители.

Посетители.

Он ковылял по коридору, как пьяный: натыкался на пациентов, отшатывался то к одной, то к другой стене, упираясь в них ладонями. А когда равновесие более-менее восстановилось, ему пришлось еще ненадолго задержаться, чтобы проверить, застегнуты ли пуговицы на ширинке, и одновременно свободной рукой кое-как поправить растрепанные, спадающие на глаза волосы.

Столовую временно переустроили под комнату посещений: столы были отодвинуты к стенам, а скамьи попарно расставлены в центре для приватных бесед. Уайлдер несколько секунд моргал и щурился в дверях, пока не разглядел на одной из скамеек свою жену и Пола Борга. Стараясь не шататься, он приблизился к ним, сел напротив и поздоровался.

– Представляю, как тебе здесь плохо, Джон, – сказала Дженис, кладя руку ему на колено. – В таком месте.

Она предстала заботливой и любящей супругой – даже надела «его любимое платье», как сама его называла (сине-коричневое, выгодно подчеркивавшее грудь), – и на секунду-другую он вновь увидел перед собой ту самую единственную, из-за которой в давнюю пору вдруг перестал замечать всех прочих девчонок.

– Да. А что у вас? Как Томми?

– Мы в порядке. Не считая того, что мы по тебе соскучились.

– Что ты ему сказала обо мне?

– Сказала, что ты задержался по делам в Чикаго.

– Но ведь неизвестно, когда я отсюда выберусь. Врачи займутся мной не раньше четверга, и еще черт их знает с каким результатом. Я могу застрять тут на две недели, на четыре недели, на шесть недель. И что ты скажешь Томми?

– Ш-ш-ш. – Она сжала его колено. – Оставь на меня заботы о Томми, ладно? Обещаю, с ним все будет хорошо. А ты сосредоточься на том, чтобы как следует отдохнуть и поправиться.

– Я даже не могу ему позвонить, потому что здесь нет телефона. Кстати, ты не звякнешь после праздника в мой офис? Скажи Джорджу, что я подхватил грипп или что-нибудь в этом роде.

– Конечно, дорогой, я туда позвоню. Не беспокойся.

Пол Борг между тем оглядывал других пациентов в помещении, как будто пытаясь оценить степень безумия каждого. Потом он направил тот же испытующий взор на Уайлдера, они встретились глазами и тотчас их отвели. В этот самый момент Уайлдер заметил блок сигарет на колене Борга:

– Это курево для меня? Можно взять?

– …Что никак не укладывается у меня в голове, – говорил в этот момент Борг, – так это ситуация с врачами, поголовно отдыхающими в День труда.

– Угу.

– В таком большом учреждении, в государственной больнице, хотя бы один дежурный психиатр должен быть на месте всегда, включая уик-энды и праздничные дни.

– Да, конечно.

С сигаретой во рту, распечатанной пачкой в кармане и блоком под мышкой, Уайлдер сейчас был готов простить кого угодно за что угодно.

По окончании «посетительского часа» им пришлось проталкиваться через толпу взбудораженных пациентов перед входной дверью. Борг пожал Уайлдеру руку, а Дженис его обняла и поцеловала.

– Джон, – сказала она, – знаешь, что нам стоит сделать, когда ты вернешься домой? Надо будет выбраться за город вместе с Томми – пусть он даже пропустит несколько дней в школе. Побудем все вместе на природе, устроим себе небольшой отпуск. Может, на целую неделю. Как тебе такой план?

– Звучит прекрасно. Я… Да, это звучит прекрасно.

И дверь за ними закрылась.

– Эй, приятель, ты меня спасешь?

– Спаси меня, друг.

– Спаси меня…

Он находился в центре всеобщего внимания, раздаривая сигареты, пока не услышал голос Чарли:

– Мистер Уайлдер, будьте добры пройти со мной.

И он завел Джона в комнату с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

– Этого курева вам хватит ненадолго, если будете швыряться им направо и налево, – сказал он. – Обычно, когда пациент получает сразу целый блок, мы храним его здесь и выдаем ему сигареты по мере надобности. Вот, глядите, я пишу на блоке ваше имя.

В процессе написания он поинтересовался:

– Та леди – это ваша супруга, мистер Уайлдер?

– Да.

– Очень приятная женщина и одевается со вкусом. У вас есть дети?.. Да, это здорово: иметь сына. А у меня три дочери, – продолжил он, когда они уже вышли в коридор. – Семи, восьми и девяти лет. В них вся радость моей жизни.

– Ну и как ты объяснишь это, Чарли? – заявил, подходя к ним, Спивак.

– Объясни мне это, если ты такой охренительно умный.

– Что именно объяснить, Доктор?

– А как по-твоему? Речь о моем отце и моей сестре. Я так их и не дождался. Проторчал у треклятой двери не менее часа, но никто из них не пришел. Знаешь, что я думаю?

Взгляд у него был столь же диким, как в то время, когда его вырубили после боя с тенью. Чарли положил руку ему на плечо, как бы намереваясь отвести в сторону для приватной беседы, но Спивак не двинулся с места.

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что этот вонючий задрот, именуемый ее мужем, задурил голову обоим, ей и отцу. Он убедил их, что я опасный психопат, и они попросту списали меня со счетов. Они оставят меня гнить в этой дыре!

– Успокойтесь, Доктор, я уверен, что могло быть множество причин, помешавших им приехать сегодня. Во-первых, как вы помните, ваш отец уже в преклонных летах, и для него поездка сюда из Уайт-Плейнс представляет немалую трудность. А у вашей сестры есть своя семья, о которой нужно заботиться, и не исключено, что она…

– Чарли, ты большой и сладкий шоколадный батончик, однако ты ни черта не смыслишь в человеческой натуре. Даже мелкий тупой засранец Уайлдер разбирается в этом лучше тебя. Дай-ка мне твою ручку.

– Не надейтесь, Доктор, что получите от меня хоть что-нибудь, пока не извинитесь перед мистером Уайлдером и передо мной. За вашу грубость.

– Хрень господня! Грубость. Извинения. Ладно-ладно, я извиняюсь. Попробую выразиться иначе. Дражайший медбрат, не будете ли вы столь любезны одолжить мне вашу бесценную двадцатидевятицентовую шариковую ручку на срок приблизительно в двенадцать секунд?

Получив ручку, он извлек из кармана пижамной куртки клочок грязной бумаги, приложил его к стене и написал набор цифр.

– Вот, возьми. А теперь слушай внимательно. Это телефонный номер моей сестры. Я хочу, чтобы ты сегодня после смены позвонил ей и передал следующее послание. Скажи ей…

Но Чарли уже качал головой:

– Вы же знаете, что нам это запрещено.

Спивак сделал три шага назад и остановился, прочно расставив ноги, сжав кулаки и сверкая глазами:

– А что вообще тебе разрешено? Улыбаться? Читать проповеди? Ублажать убогих? Что вообще ты можешь делать, большой тупой гребаный…

– Доктор!

– Вот тебе и «Доктор». Черт, почему ты просто не вырубишь меня, чтобы с этим покончить?

– Я думал над этим, – сказал Чарли, – но мне кажется, что вы просто ведете со мной игру. А я в игры не играю, как вам известно. Кроме того, вы отнимаете у меня слишком много времени, а здесь, помимо вас, полно других пациентов, которыми я должен заниматься.

С этими словами он развернулся, примкнул к одной из бредущих по коридору колонн и сразу же был окружен пациентами, ищущими его внимания. Спивак одиноко прислонился к стене, и Уайлдер воспользовался этим, чтобы удалиться без лишних слов.

И сразу направился в туалет. Теперь у него в кармане была расческа – еще один подарок Пола Борга, – и, смачивая ее под краном, он смог наконец привести в порядок свою шевелюру: четкий пробор слева, сравнительно короткая середина челки зачесана назад, а более длинные волосы по краям – назад и вниз за ушами. Эту прическу он перенял у актера Алана Лэдда после нескольких лет экспериментирования и полагал ее весьма эффектной. Сейчас, оглядев себя под разными углами в мутном, покрытом белыми и красными пятнышками зеркале, он нашел свое лицо солидным, мужественным и внушающим доверие. Пожалуй, несколько встревоженным, но отнюдь не невротическим и уж тем более не безумным. В этом свете совершенно нелепым представлялся сам факт его присутствия в «Палате для мужчин, склонных к насилию», и осознание этой нелепости побудило его слегка покачать головой и саркастически улыбнуться.

– Эй, что ты там делаешь? – раздался чей-то голос позади него. – Никак не налюбуешься собой?

– …Я о том, что поведение моей сестры вполне объяснимо, – говорил Спивак во время ужина, усаживаясь за длинный стол рядом с Уайлдером. – Она позволяет себя трахать этому скользкому ублюдку, который орудует своим старым членом так и эдак, пока не доведет ее до визга, и потому неудивительно, что она верит всей этой фрейдистской бредятине, которой он пичкает ее в дневное время. Но мой отец – это другой случай. Как и мои братья. Они же образованные люди! Они же медики! Они отлично понимают, что на меня здесь наехали под гнусно сфабрикованным предлогом, обвиняя… впрочем, оставим подробности. Нас ждут расчудесные макароны с сыром.

В числе новоприбывших в понедельник (или уже наступил вторник?) был седой негр с множественными травмами головы и лица, так что окровавленные бинты скрывали даже его глаза. Поскольку санитары не могли отправить на прогулку слепого, его оставили лежать на откидной койке, которую огибала колонна, идущая по этой стороне коридора. Уайлдер миновал его дважды, прежде чем заметил, что его кисти и щиколотки привязаны толстыми жгутами к раме кровати. Больной все время ворочался, стонал и невнятно бормотал; несколько раз он рывком приподнимался в полусидячее положение, издавая дикий вопль.

– Белая горячка, – пояснил Спивак.

– Ты уверен?

– Это же очевидно. Любой человек с медицинской подготовкой может распознать «белочку». Слышал, что он только что прокричал, когда к нему подходил Чарли?

– Я не разобрал слов.

– Он кричал: «У меня люцидации! Это люцидации!» Ты не понял? Он имел в виду галлюцинации. Это чучело высасывало по кварте в день на протяжении четверти века, пока его мозги не превратились в полужидкое дерьмо. А ты, Уайлдер, любишь выпить?

– Бывает.

– И как много? Четыре, пять, шесть порций в день?

– Точно сказать не могу.

– Восемь? Десять? Пятнадцать? Больше?

– Слушай, Спивак, во-первых, это не твое чертово дело…

– Ага, завелся! Выходит, я наступил на больную мозоль. А ведь ты вправду смахиваешь на алкаша. Забавно, что я не заметил этого раньше.

– Да, это забавно, – сказал Уайлдер. – И шел бы ты подальше со своими забавами!

В ответ Спивак торжествующе продемонстрировал средний палец и со словами «Сам иди подальше» исчез в толпе пациентов.

До конца этого дня (понедельника или вторника?) они избегали друг друга. Уайлдер попытался возобновить знакомство с Ральфом и Фрэнсисом, но Ральф, похоже, его не помнил, а Фрэнсис отказался играть в кинофильмы даже после того, как Уайлдер подкинул отличную фразу:

– Скажи, из какого фильма слова: «Сыграй это снова, Сэм»?

Он помог «газетчику» выложить новую комбинацию, которая получилась совсем неудачной, и после того уже ни с кем не общался – просто шагал по коридору, смотрел на свое двойное отражение в зеркальных очках копа, курил сигареты, «спасал» страждущих и тихо паниковал про себя, подозревая, что он и в самом деле свихнулся.

А на следующий день, уже после обеда, услышав громкие стоны и охи слепца, он приблизился и увидел склонившегося над ним Спивака.

– В чем дело, Самбо? – спрашивал Спивак участливым тоном. – Снова глюки? Хочешь похмелиться? Увы, с этим облом, Самбо, выпивку здесь не подают.

– Ох! Ох! Ох!

– Здесь ты можешь получить только паральдегид, смирительную рубашку, уколы в жопу и…

– Почему бы тебе не заткнуться? – прервал его Уайлдер.

Спивак выпрямился и повернулся кругом с чрезвычайно изумленным видом:

– Ну и ну, будь я проклят! – Он перевел взгляд с лица Уайлдера на его босые ноги и потом обратно. – Надо же, кто нынче взялся меня поучать!

Казалось бы, я уже слышал все виды проповедей от всех дебильных иисусиков в этом притоне, и тут вдруг возникает плюгавое ничтожество, мелкий пьянчуга-торгаш, и начинает учить меня какой-то ущербной «доброте», какому-то жалкому «состраданию», каким-то…

– Ты наглый, чванливый и мерзкий сукин сын, Спивак! Скотина…

Уайлдер пятился перед Спиваком, но это не было отступлением – он просто перемещался в более широкую часть коридора, менее людную и более подходящую для драки.

– А ты кем себя возомнил? Бойскаутом? Гунявым борцом за справедливость? Кем-то вроде святого? Или, может, самим Христом? А?

Оба остановились, сохраняя дистанцию в три фута, обмениваясь свирепыми взглядами, готовые ко всему. При этом ни один не принял боевую стойку – руки были опущены вдоль тел, – но Уайлдер расправил плечи и спросил:

– Хочешь схлопотать по роже, Спивак?

– От тебя? От нелепого алкаша-недоростка? Черт, да я вытру тобою этот пол за пять секунд, и ты сам это знаешь.

– Не будь в этом слишком уверен.

– Может, все же рискнешь? И тогда увидим, что получится.

В этот момент распахнулась дверь кабинета и на пороге возник улыбающийся, дружелюбный Чарли.

– Джентльмены, – сказал он, – вы не против того, чтобы составить мне компанию и выпить по чашке кофе?

Гостеприимно расставляя для них стулья и кладя в чашки растворимый кофе (на плите уже булькал ковшик с кипятком), Чарли как будто не замечал их раскрасневшихся лиц, тяжелого дыхания и подрагивающих конечностей.

– Я люблю выпить чашечку кофе в это время дня, – говорил он, – и тем более приятно сделать это в доброй компании. Если не возражаете, я притворю дверь. От этого воздух в комнате станет немного спертым, но я не хочу создавать впечатление, будто сегодня здесь день открытых дверей. Вам с сахаром и сливками, мистер Уайлдер?

– Да, благодарю вас.

– Конечно, это всего лишь заменитель, порошковые сливки, но на вкус весьма недурно. А вы, Доктор?

– Нет, спасибо. Просто черный кофе.

Сначала говорил один Чарли, а двое других лишь прихлебывали кофе и курили, наслаждаясь уютом, от которого уже успели отвыкнуть. Уайлдер ожидал, что этот монолог вот-вот перейдет в нравоучительную лекцию с выводом типа: «…Впредь чтобы я не видел никаких конфликтов между вами…» – но этого не произошло, и вскоре они смогли расслабиться. Они даже невольно переглянулись и едва не обменялись улыбками соучастия, как шкодливые мальчуганы, сумевшие набедокурить и не попасться с поличным.

– Я очень рад, что праздники закончились, – продолжал Чарли. – Такие затяжные уик-энды всегда несут с собой дополнительные осложнения. Палата переполняется пациентами, а число сотрудников, напротив, ограниченно. Слава богу, теперь врачи вышли на работу. Да-да, Доктор, мне известно ваше мнение о психиатрах, и нет нужды высказывать его снова. Со своей стороны, я рад врачам прежде всего потому, что они наконец-то распределят пациентов. Кто-то из этих людей теперь вернется к своим семьям, верно? Кого-то распределят по клиникам для лечения от алкогольной и наркотической зависимости; кого-то направят в Уингдейл, Рокленд или еще куда, а кое-кто – что ж, это не секрет – попадет на скамью подсудимых. Все эти вопросы должны быть решены как можно скорее, вы согласны?

Спивак нахмурился, тщательно гася сигарету в пепельнице.

– Чарли, – произнес он, – ты готов сказать мне правду?

– Постараюсь.

– Кто конкретно из этих «вершителей судеб» сказал тебе, что я – параноидный шизофреник?

Чарли откинулся на спинку кресла и от души рассмеялся, положив одну ногу в огромном белом ботинке на край столешницы.

– Ох, Доктор, ну и развеселили вы меня. Это не был ни один из них. Это были вы сами! Вы вышли из кабинета врача после беседы и сказали: «Приглядывай за мной, Чарли, я параноидный шизофреник». Это были ваши собственные слова!

Но Спивак отнюдь не выглядел веселым.

Отсмеявшись, Чарли убрал ногу со стола и доверительно наклонился вперед:

– Скажу вам одну вещь, Доктор. Это не то чтобы критика с моей стороны, но, как я понимаю, при каждой встрече с этими психиатрами вы заранее настраиваетесь на негативный лад. Представляю, как вы грозите им исками, и вполне могу вас понять. Вы сами врач и сейчас попали в трудное положение. Я бы вот что предложил: попробуйте в следующий раз их удивить. Держитесь вежливо, отвечайте на все вопросы, продемонстрируйте чувство юмора – пусть они увидят перед собой рассудительного, готового к сотрудничеству человека, каким вы и являетесь большую часть времени, в том числе при общении со мной и с мистером Уайлдером.

– Да-да, хорошо, – сказал Спивак. – Я задействую все свое обаяние. Кстати, я забыл вернуть ручку.

Он открепил зажим ручки от своего нагрудного кармана и подвинул ее через стол.

– У тебя здесь не найдется конверта, Чарли?

– Конверта? Нет.

– Хотя это и не важно. Даже найди я конверт, все равно мне еще понадобится почтовая марка. Дело в том, что я написал письмо сестре. Хочешь его прочесть?

– Пожалуй, не стоит, Доктор. Я не любитель читать чужие письма.

В дверь замолотили кулаком, и послышался крик:

– Чарли, тут валяется говно! Какой-то поганец обделался прямо в коридоре!

– Прошу меня извинить, джентльмены, – сказал Чарли и поспешно выпроводил их обратно в коридор. – Приятно было побеседовать.

Стоило ли опасаться возобновления конфликта между ними? Судя по всему, нет. Шагавший рядом Спивак был мрачен, но не агрессивен, а чуть погодя попытался завязать разговор на нейтральную тему.

– Вон того типа скоро спровадят в Уингдейл, – сообщил он, указав на мускулистого мутноглазого пуэрториканца в рабочей одежде: тяжелых ботинках, джинсовой рубашке и зеленых саржевых штанах на старомодных помочах. – Когда их вот так наряжают, за этим всегда следует отправка в Уингдейл. О боже, взгляни на это!

Глубокий старик стоял и плакал, как младенец – «Уа-уа-уа!» – когда санитар облачал его в смирительную рубашку. Он предпринял слабую попытку вырваться, при этом пижамные штаны соскользнули с его бедер, обнажив гениталии столь маленькие и сморщенные, что они вполне могли бы принадлежать младенцу, и старик поспешно закрыл их ладонью – то ли от стыда, то ли из предосторожности.

– Привет, секси-бой, – сказал ему Спивак, проходя мимо.

– Спаси меня, друг, – говорили пациенты, выклянчивая у них сигареты.

– Спаси меня…

– Да-да, мы вас спасем… Смотри-ка, Уайлдер, в логове онанистов сейчас ни души. Присядем? – Они опустились на запятнанные матрасы. – Может, прочтешь мое письмо? Я трудился над ним как проклятый, и сейчас мне очень важно, чтобы кто-нибудь оценил результат.

– Ладно, давай.

Уайлдер взял замусоленный, многократно сложенный листок, развернул его и приступил к чтению.

Дорогая Сис, дорогая мисс Присс,

если в момент получения этого письма ты будешь небрежно просматривать «Нью-йоркер» за очередным бокалом сухого мартини, или менять ужасно элегантное коктейльное платье на что-то более вечерне-облегающее, или обрызгивать шею изысканными парижскими духами в предвкушении долгих и многообразных развлечений со своим мужем, то не отвлекайся и не трать время на дальнейшее чтение. Переправь его в корзину вслед за сломанными гардениями, бутылками из-под «Либфраумильх» и пригласительными на те рауты, которые ты предпочла пропустить.

Но если это письмо застанет тебя на коленях в рабочем комбинезоне скребущей кухонный пол, или натирающей волдыри на пальцах при чистке кастрюли после субботнего мяса по-бургундски, или, в лучшем случае, тужащейся и испускающей газы в месте, которое твой супруг именует отхожим, тогда не поленись прочесть это, малышка. Это важно. Это реальность.

1. Позвони папе.

2. Позвони Эрику и Марку.

3. Скажи своему мужу, что он самодовольный и претенциозный недоумок.

4. ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА.

ГЕНРИ

– И что ты об этом думаешь? – спросил Спивак.

– В целом написано весьма смачно, хотя общий тон кажется мне несколько…

– «Вызывающим», да? Это одно из любимых словечек психиатров.

– Я хотел выразиться иначе. Мне кажется, ты этим вредишь самому себе. Вряд ли попытка ее уязвить поспособствует достижению твоей цели.

Спивак вздохнул и спрятал письмо в карман пижамы:

– Думаю, ты прав. Впрочем, это чисто теоретический вопрос. У меня все равно нет конверта и нет марки.

Уайлдера вызвали на прием утром в четверг. Он стоял перед входной дверью, охраняемой копом, и в который уже раз поправлял свою прическу, а Спивак меж тем давал ему последние наставления:

– Это сродни судилищу инквизиции. Они задают вопросы – причем провокационные вопросы, которые считались бы недопустимыми в суде, – а когда ты отвечаешь, они даже не слушают, что ты говоришь. Они слушают, как ты это говоришь. Потому что их интересует не содержание, а манера твоей речи. Можно представить себе, как они думают: «Мм, интересно. Почему он запнулся в этом слове? Почему использовал именно этот оборот?» И они будут следить за тобой, как ястребы за добычей. Не только за твоим лицом – тут очень важно сохранять невозмутимый вид и смотреть им прямо в глаза, – но и за всем остальным. Начнешь ерзать на стуле, скрестишь ноги, поднесешь руку к лицу или что-нибудь типа того – и тебе крышка.

– О’кей, Уайлдер, – сказал санитар. – Идем.

В просторном кабинете было около дюжины людей в белом, но казалось, что их вдвое больше. Они занимали два ряда кресел с подставками для письма, как у студентов на семинарах, а Уайлдер – с потными руками и ляжками – в одиночку сидел напротив них на простом стуле, подобно преподавателю. Никто не улыбался. Крупный лысый мужчина в первом ряду прочистил горло и сказал:

– Итак, в чем тут у нас проблема?

Это продолжалось четверть часа. Сначала он постарался как можно более связно рассказать о своей командировке в Чикаго, о недельной бессоннице и запое, о Поле Борге, больнице Святого Винсента и последующих событиях, приведших его сюда, хотя эти события он помнил очень смутно.

Потом пошли вопросы. Бывал ли Уайлдер прежде в психиатрической клинике? Оказывали ли ему когда-либо психиатрическую помощь? Пытался ли он лечиться от алкоголизма? Случались ли у него проблемы, связанные с пьянством? На работе? В семье? С полицией?

– Нет, – отвечал он на все вопросы. – Нет. Нет. Нет…

При этом он сидел смирно, с каменным лицом, и не жестикулировал. Но после вопросов они все уставились на него в молчании, видимо ожидая, что он произнесет какие-то заключительные слова в свою защиту, – и вот тут все покатилось к чертям. Одна его рука взметнулась к потному лбу и осталась там, как будто прилипнув.

– Послушайте, – сказал он, – я понимаю, что если сейчас скажу: «Я не сумасшедший», это скорее убедит вас в обратном. И все же… такова моя позиция.

Его рука снова упала на бедро, но по скрипу стула он понял, что предательски ерзает.

– Я не считаю себя безумным, или душевнобольным, или психически неуравновешенным, или как еще это у вас называется.

Во рту у него было так сухо, что он явственно ощущал каждое движение своего языка, зубов и губ в мучительном процессе артикуляции.

– Конечно, в прошлую пятницу я вел себя неадекватно – или правильнее сказать: иррационально? – но это было в прошлую пятницу. А после двух ночей полноценного сна и нескольких доз формальдегида – то есть паральдегида, вы меня понимаете, – я ощущаю себя в полном порядке и поэтому… Господи, кто-нибудь меня слушает?

Его рука снова судорожно метнулась к голове и растрепала прическу, а глаза закрылись, не в силах больше видеть эти лица напротив.

– Почему вы думаете, что вас никто не слушает?

– Да потому, что я был заперт в чертовом… потому, что само по себе это место любого сведет… я не знаю почему…

Он открыл глаза, но справиться с собственной рукой никак не удавалось.

– Послушайте, я считаю, что попал сюда по ошибке и что меня нужно поскорее выписать. Это все, что я могу вам сказать.

И вновь обстановка напомнила ему учебный класс – на сей раз в ситуации, когда студенты смущены, поскольку их преподаватель выставил себя дураком, – так что лицо его скривилось в извиняющейся гримасе, и он сказал то, что зачастую говорят преподаватели в такие минуты:

– Есть еще какие-нибудь вопросы?

– Достаточно, мистер Уайлдер, – сказал санитар, после чего он был препровожден обратно в палату, где его охватило сильнейшее желание разбить свои кулаки о стену, или дико завопить, или повторно попытаться высадить оконную решетку грязными босыми пятками. Но вместо этого он лишь ходил по коридору и курил, обещая спасение другим пациентам.

– Как все прошло? – спросил Спивак.

– Черт, я и сам не знаю.

– Это гадкие скользкие типы, ты согласен? От них мурашки по коже. А как подумаешь о той власти, которую имеют над человеческой жизнью эти ублюдки с рыбьими глазами, поневоле вспоминается ФБР, вспоминается ЦРУ, вспоминается тайная полиция нацистов…

А где-то через час его отозвал в сторонку Чарли для разговора вполголоса у двери ординаторской:

– Вы отлично справились, мистер Уайлдер.

– Что? В самом деле? Откуда вы знаете?

– Не суть важно откуда. Просто я в курсе, что вы произвели достойное впечатление. Насколько понимаю, вас после обеда должны перевести в палату реабилитации. Там приятно и очень чисто; они редко задерживают у себя пациентов дольше чем на сутки. Проведут краткую консультационную беседу, оформят все документы, вернут вашу одежду и отпустят домой. А поскольку этот день у меня выдался очень хлопотный, я могу вас больше не увидеть, так что заранее прощаюсь и желаю удачи.

Он протянул для пожатия широченную ладонь:

– И еще: хорошо, что вы так поладили с доктором Спиваком, много с ним общались, сидели рядом в столовой. До вашего появления у доктора Спивака здесь не было ни одного друга. Он славный человек, как вам известно; беда лишь в том, что он… слегка не в себе. Ну, всего доброго, сэр.

– Спасибо. Спасибо, Чарли.

Он смотрел вслед Чарли, который, удаляясь по коридору, напустился на юного красавчика в тюрбане:

– Гейл, сколько раз я говорил тебе снять с головы пижаму?! И убери свой пенис в штаны, где ему самое место. Никому здесь не интересно смотреть на твое хозяйство.

После обеда были зачитаны шесть-восемь имен, обладателям которых велели подойти к входной двери. Уайлдер был в их числе.

– Ну и дела! – сказал, приближаясь к нему, Спивак. – Как тебе удалось выкрутиться? Ты их подкупил? Шантажировал? Облизал им задницы? Погоди секунду. У меня есть кое-что для тебя.

И он полез в нагрудный карман, к которому была прицеплена все та же шариковая ручка Чарли.

– Что, еще одно письмо?

– Не угадал, пьянчуга. Это мой адрес и телефон. Если я когда-нибудь отсюда выберусь, при случае угощу тебя в баре.

– Что ж, это очень… Да, спасибо.

– Вот тебе ручка: не оставишь мне свои координаты?

Уайлдер так и сделал.

– Буду рад встрече, Спивак, – сказал он.

– Да-да, только не слишком на это рассчитывай. Я вполне могу забыть о твоем гребаном существовании уже через пару часов. Как бы то ни было, держи хвост пистолетом, Уайлдер.

– Постараюсь. И тебе того же.

Дверь отворилась, но не для того, чтобы выпустить мужчин, а для того, чтобы впустить немолодую женщину в сопровождении дюжины юных девиц в накрахмаленных бело-голубых халатах и белых чулках.

– Боже ты мой! – выдохнул Спивак. – Студентки из школы медсестер. Прелестные крошки-студентки с ознакомительным обходом.

Он отступил вглубь коридора и остановился там, широко раскинув руки на манер церемониймейстера.

– Милые девушки, я счастлив вас приветствовать! Конечно, со стороны вашего начальства было жуткой глупостью направить вас в эту палату, потому что по завершении учебы никто из вас и близко к ней не подойдет, однако же и здесь вы сможете кое-чему научиться… Все в порядке, сестра, – обратился он к их предводительнице, которая, похоже, лишилась дара речи. – Я штатный врач; я с этим разберусь. Сестрички, здесь вы можете узреть реликт из девятнадцатого века. Это отнюдь не «психиатрическая клиника» в современном понимании; это самый настоящий дурдом…

Кое-кто из девушек выглядел озадаченным, некоторые были испуганы, но большинство начали хихикать в ладошки, тем самым показывая, что они находят Спивака «интересным».

– Офицер, – обратилась пожилая медсестра к полисмену, – кто является старшим медбратом в этой палате?

– Его зовут Чарли, мэм. Мне нельзя оставлять пост у двери, но я могу послать за ним кого-нибудь. Одну минуту. Эй, вы, там!..

– …Прошу учесть, сестрички, в данной палате содержатся опасные психопаты, совершившие насильственные преступления, а также мужчины с очень серьезными психическими расстройствами, вызванными венерическими болезнями, алкоголем и наркотиками. Среди них присутствует как минимум один Иисус Христос во втором пришествии. В то же время здесь есть и люди, которым совсем не место в этом заведении. Возьмем, к примеру, мой случай: меня можно назвать местным политзаключенным. Такова политика больницы, да и медицинская политика в целом. Не думаю, что вам на курсах что-нибудь говорили про медицинскую политику, хотя вам следовало бы это знать, потому что, поверьте, это очень жестокая, очень грязная…

– Доктор! – перекрыл его речь зычный голос Чарли, который быстро шагал по коридору сквозь толпу гогочущих пациентов. – Доктор, сейчас же оставьте в покое этих девушек…

Дверь опять отворилась, чтобы выпустить из палаты группу Уайлдера, и закрылась у них за спиной.

Палата реабилитации действительно оказалась приятной и чистой: настоящие кровати, кресла из хромированных трубок и искусственной кожи, полноценная душевая с мылом и специальным шампунем от вшей. Разговоры велись негромко и вполне вежливо: никто не искал неприятностей на свою голову.

«Консультационная беседа» на следующий день проводилась в комнате, тесно заставленной столами с пишущими машинками и напоминавшей офис биржи труда. Уайлдер общался с бледным мужчиной, который выглядел как типичный мелкий клерк из какой-то захолустной конторы, однако представился «психиатрическим социальным работником».

– …и после выписки отсюда вы будете периодически обследоваться у психотерапевта, не так ли?

– Ну, не знаю. Я еще об этом не думал.

Сотрудник перестал печатать, закрыл глаза и провел белыми пальцами по своему лицу:

– Знаете, я порой не понимаю людей вроде вас. Вы мужчина зрелых лет с хорошей работой и семейными обязанностями. Вы были принудительно госпитализированы и провели неделю в палате с самым жестким режимом из всех подобных мест в городе, и вы все еще «об этом не подумали»?

– О’кей, я буду обследоваться.

– Это в ваших же интересах, мистер. Далее. Вы можете себе позволить сеансы психотерапии в частном порядке или же будете приходить сюда, в амбулаторное отделение?

– В частном порядке.

– А как насчет алкоголя? Вы намерены с этим покончить?

– Честно говоря, я полагал, что это мое личное… Хотя, если вам это нужно для галочки, пишите «да». И все дела.

– Я гляжу, вы большой умник, даром что ростом не вышли. Попадаются и такие среди вашего брата.

Он закончил печатать, вынул из машинки листы, оторвал от них копирку, затем скрепил степлером и гневно шлепнул в нескольких местах резиновой печатью. Похоже, процедура подошла к концу.

– Теперь я могу получить свою одежду?

– Вы шутите? Несомненно, вы шутите. Или вы полагаете, что город Нью-Йорк так запросто выпустит вас отсюда, учитывая, каким путем вы сюда попали? Вас могут выписать только под поручительство мистера Пола Р. Борга; только после того, как он явится сюда и побеседует со мной лично, и только если он согласитсяподписать эти бумаги.

Он протянул руку к телефону.

– А сейчас отправляйтесь в палату и ждите. Меня порядком утомил вид вашей физиономии.

Ожидание не затянулось. Пол Борг появился в палате реабилитации с тревожной улыбкой на лице и мимеографической копией квитанции.

– Я подписал все бумаги, – сказал он, – а вот эта нужна для получения твоей одежды. Тут написано: «Комната три-Ф». Ты знаешь, где это?

Они отыскали нужную комнату лишь после долгих и бестолковых блужданий по коридорам, перемещений на лифте и расспросов людей, не говоривших по-английски. Переодевшись (это было невероятное удовольствие: его собственная одежда и ботинки, его наручные часы и его набитый купюрами бумажник), он сказал:

– Пол, я должен еще кое-что сделать. Надо найти здесь буфет или какой-нибудь киоск.

– Зачем?

– Долго объяснять. Идем. Скорее всего, это на первом этаже.

Буфет действительно нашелся на первом этаже, и Уайлдер приобрел блок «Пэлл-Мэлла». Затем достал из нагрудного кармашка собственную ручку, написал на блоке: «Для Чарли, с огромной благодарностью» – и присовокупил к этому свое имя.

– Ну вот, – сказал он. – Где тут лифт психиатрического отделения?

– Джон, что это значит?

– Не твое дело. Но это важно.

– «Палата для склонных к насилию»? – переспросил лифтер. – Здесь нет палаты с таким названием.

– Возможно, это неофициальное название, – сказал Уайлдер, – но я имею в виду палату на седьмом этаже.

– В любом случае я не могу вас туда доставить. Сегодня не день посещений.

– Я не посетитель, я… Короче, доставьте это в палату, отдайте копу у двери и скажите ему, что это для Чарли. Сделаете?

– Да, это я могу.

И дверь лифта затворилась.

– Сукин сын наверняка прикарманит сигареты, – проворчал Уайлдер. – А если все же передаст копу, тот заберет их себе. Надо было настоять и подняться туда лично. Я должен был действовать решительнее.

– Джон, оно того не стоит. Ты ведь понимаешь, что это не имеет значения?

– Нет, имеет. Такие вещи как раз имеют значение, вот и все.

Когда же они, пробравшись через все коридоры и приемные, наконец вышли на свежий прохладный воздух Первой авеню, Уайлдер выдохнул: «Ого!» Потом он сказал: «Боже мой!»

Была вторая половина ясного сентябрьского дня, и никогда прежде воздух улицы не казался ему таким сладостным. Высокие здания устремлялись в синее небо; меж ними кружили и планировали голуби; чистенькие автомобили и такси проезжали мимо, перевозя здравомыслящих, невозмутимых людей, которые здраво и невозмутимо занимались делами этого большого мира.

– Я припарковался за углом, – сказал Борг. – Доставлю тебя домой в момент. Джон? Что еще на этот раз?

Уайлдер остановился, чтобы прочесть надпись на извлеченном из кармана клочке бумаги: «Генри Дж. Спивак, врач», а ниже адрес и телефонный номер.

– Ничего, – сказал он, разжимая пальцы; бумажка, вертясь, опустилась на пыльный асфальт. – Ничего. Это не имеет значения.


Глава первая | Нарушитель спокойствия | Глава третья