home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава четвертая

В горах Вермонта воздух на редкость прозрачен, и горожанину здесь все представляется нереальным. Стена леса нависает и подавляет зрителя, коричневые и зеленые цвета неправдоподобно ярки и насыщенны, ну а небо – его просто слишком много.

– Это за следующим поворотом, – сказала Памела Хендрикс. – Ты увидишь знак.

Взятый напрокат желтый автомобиль катил столь мощно и плавно, что казалось, будто он сам выбирает дорогу, независимо от сидящего за рулем Уайлдера; заднее сиденье было заполнено их вещами и бутылками бурбона.

– Это поразительно, – сказал он Памеле. – Я словно попал в другую реальность. Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

– Лучше тебе начать верить, – сказала она, – потому что вот оно. Притормози, а то мы проскочим мимо. Вот и знак – видишь?

И он увидел придорожный указатель с надписью: «КОЛЛЕДЖ МАРЛОУ, 5 миль».

Вновь было позднее лето, а прошедшие полгода стали самым счастливым временем в его жизни. В первые недели зимы он под предлогом ночных собраний Общества уединялся с ней на Варик-стрит, а затем их встречи переместились в «фешенебельную» квартиру Памелы в Верхнем Ист-Сайде, аренду которой оплачивал ее отец. Каждый раз, отправляясь туда, он испытывал страх: вдруг она ему не откроет или, что еще хуже, дверь откроет другой мужчина, какой-нибудь рослый атлет. Но она всегда была там одна, порой еще в уличной одежде, порой в просторном махровом халате после душа, порой в тонкой ночной рубашке, обреченной вскоре невесомо соскользнуть с ее плеч на пол перед постелью.

Первое время они большей частью говорили о кино, и в одну из самых памятных ночей он во всех подробностях пересказал сюжет фильма «Чемпион» – с Уоллесом Бири и Джеки Купер, – который смотрел еще в семилетнем возрасте.

– Боже, какая память! – восхищалась она по ходу рассказа, а в конце чуть не прослезилась.

– Разумеется, это был далеко не первый увиденный мною фильм, – сказал он. – В ту пору к семи годам многие мальчишки становились уже завсегдатаями кинотеатров, но это был первый фильм, который меня реально потряс. До глубины души. Финальная сцена, когда старина Бири умирает от сердечного приступа после того, как вернул себе чемпионский титул, и все пытаются увести из комнаты его маленького сына, а тот повторяет: «Я хочу чемпиона! Я хочу чемпиона!» – для меня это было уже слишком. Я не заплакал только потому, что в этом возрасте для мальчишек очень важно не распускать сопли, но вышел из кинотеатра с горячим комком в горле, а когда вернулся домой и лег в постель, разревелся как последний слюнтяй.

Он рассказал ей о других фильмах, которые посмотрел и полюбил еще до ее рождения, но не все из них ей нравились. Некоторые она видела по телевизору и назвала китчем, другие посмотрела в Музее современного искусства и сочла слишком претенциозными. Когда он высказался о «Ганга Дине» как о «возможно, лучшем мальчишеском фильме всех времен», она скучливо поморщилась:

– Неужели тебе нравится сцена после гибели Сэма Джаффе, когда они устраивают этот парад и цепляют его медаль на полковое знамя, а потом какой-то актер, загримированный под Киплинга, читает его стихи? Даже если бы я была мальчишкой, я бы смеялась над этой пошлятиной.

– Вряд ли ты смеялась, когда под чтение стихов там возникает призрак Сэма Джаффе в британской форме и отдает салют.

– Да, в тот момент меня чуть не стошнило.

В другой раз она довольно долго распространялась об одной странной закономерности: почему на основе популярных романов – и даже очень хороших романов – так редко удается создавать хотя бы мало-мальски удачные фильмы?

– Ладно, экранизации Диккенса удаются неплохо, особенно англичанам, но это, я думаю, оттого, что его проза сама по себе очень визуальна.

– Хм.

– Но когда вспоминаешь обо всех жалких провалах типа «Мадам Бовари» с этой Дженнифер, женой как-его-там…

Уайлдер продолжал неопределенно хмыкать или поддакивать при упоминании книг, ни одну из которых он не читал. Меньше всего ему хотелось, чтобы Памела узнала о его проблемах с чтением.

– …коробит при мысли, во что они превратили «Отныне и во веки веков»!

– Да.

По правде говоря, ему понравился этот фильм, под впечатлением от которого он бы даже попытался осилить роман, не будь тот объемом почти в тысячу страниц.

– А ты видел, какое уродство они состряпали из «Великого Гэтсби»? С Аланом Лэддом в главной роли?

Тут он смолчать не мог. У Алана Лэдда он учился не только причесывать волосы; он также перенимал его походку, разворот плеч и тот особый взгляд, каким низкорослый мужчина может смотреть на девушку, не оставляя у той сомнений в его чувственных намерениях.

– Это настоящее предательство по отношению к роману, – сказала она. – Они превратили его в дешевый гангстерский боевичок.

– Но, черт возьми, фильмы ведь не книги. Это два разных вида искусства, только и всего. Кроме того, согласись, что Алан Лэдд здорово сыграл в «Шейне».

– Боже правый! «Шейн». Как и «Ровно в полдень». Вестерны для взрослых. Знаешь, что такое «вестерн для взрослых»? Это оксюморон.

– Ладно, тогда назови мне лучший из всех виденных тобой американских фильмов.

– Самый лучший? Ну, не знаю. Возможно, «Гражда……».

– Ну да, «Гражданин Кейн». Так я и думал. А ты можешь себе представить соответствующую книжку? Наверняка получилась бы халтурная псевдобиография по мотивам жизни Уильяма Рэндольфа Херста, состряпанная каким-нибудь криворуким Гарольдом Роббинсом в погоне за очередной сенсацией. Улавливаешь мою мысль?

Она закусила губу, медленно кивнула и впервые за эту ночь взглянула на него с уважительным интересом.

– Европейцы поняли это давным-давно, – поспешил продолжить он. – Фильмы должны быть фильмами – хотя некоторые из твоих европейских любимчиков в последнее время манкируют этим правилом. Я говорю о твоем Феллини, твоем Антониони, о том выпендрежном болване, что снял «Хиросима, любовь моя», а также о твоем… твоем священном и неприкосновенном Ингмаре Бергмане.

Ее зубы отпустили губу, глаза сузились. Она вновь была готова спорить:

– А что не так с Бергманом?

– Отчасти то, что он «священный и неприкосновенный». Любой нью-йоркский критик, у которого хватит духу назвать Бергмана незаслуженно перехваленным, рискует мгновенно лишиться работы. Но главный его недостаток даже не в этом.

– А в чем?

– В том, что он начисто лишен чувства юмора. Подумай об этом. Творческий человек без чувства юмора.

Она подумала, рассеянно поглаживая его грудь, и наконец объявила, что в этом он, пожалуй, прав.

Но их первая настоящая ссора не имела отношения к фильмам. Она случилась вскоре после неудачного вторжения на Кубу, сразу же окрещенного журналистами «Операцией в заливе Свиней».

– И что ты теперь думаешь о своем Вундеркинде, крошка? – спросил он после того, как вошел в ее квартиру, налил себе виски и удобно устроился в кресле.

– У него были плохие советники. – Она была полностью одета и расхаживала по ковру, скрестив руки на груди. – Это не его вина.

– А кто, по-твоему, отдал приказ этой разношерстной банде ублюдков отправиться на Кубу, чтобы их там стерли в порошок? Кто? И потом еще лгал об этом! Сделал из Эдлая Стивенсона козла отпущения перед всем белым светом! Это самый бестолковый, заносчивый, трусливый…

– Послушай, Джон, если ты сегодня настроился впустую сотрясать воздух, то я не желаю…

– Кто здесь сотрясает воздух? Я рассуждаю о политике, только и всего.

– В том-то и дело, что нет. Это тебе так кажется. А знаешь истинную причину твоей антипатии к Кеннеди? Все из-за того, что он высокого роста.

– Э, да брось ты.

– Тем не менее это правда. Он высок и хорош собой, он герой войны, имеет красавицу-жену и вдобавок репутацию ловеласа… Он олицетворяет собой все, чего нет у тебя, и ты не можешь этого вынести. Это просто отвратительно. Думаю, сегодня тебе в этом доме делать нечего.

Эффект от ее слов был примерно такой же, как от удара ногой в пах, однако он попытался изобразить примирительно-веселую улыбку, крутя кубики льда в своем бокале:

– Могу я перед уходом допить этот бурбон?

– Обойдешься. Ты и без этого выглядишь так, будто пил весь день. Может, просто встанешь и уйдешь, пока не выказал себя еще большим дураком?

Когда он шел к двери, на языке вертелся вопрос: «Могу я тебе позвонить?»

– но в тот момент она запросто могла сказать «нет». Поэтому он лишь небрежно накинул на плечи плащ и выдал напоследок: «Честь имею кланяться». А уже в лифте до него дошло, что выражение «Честь имею кланяться» считалось старомодным уже в тридцатые; она, возможно, никогда с ним не сталкивалась и сочла просто пьяным бредом – если вообще обратила внимание на его слова.

Первый бар, в который он заглянул, был полон горластых ирландцев, украшен гирляндами с трилистником, зеленым плакатом с надписью: «ERIN GO BRAGH» и – только этого не хватало – большим поясным фотопортретом президента Кеннеди, смотревшегося здесь и вправду очень рослым. Шесть-семь лет назад на том же месте вполне мог висеть портрет сенатора Джозефа Маккарти. Он ушел оттуда, быстро проглотив пару порций, и вскоре отыскал полутемное, милосердно аполитичное заведение с глубокими кожаными креслами и задрапированными зеркалами, где не раздавалось никаких звуков, кроме позвякивания массивной посуды и приглушенной работы музыкального автомата. Что он сейчас мог сделать? Звонить ей было нельзя хотя бы потому, что он уже слишком много выпил и только усугубил бы ситуацию.

– Я потерял мою крошку, – шептал он, склоняясь над бокалом, и мог бы даже расплакаться, но вовремя сообразил, что в барах такого сорта не терпят плаксивых пьянчуг. Надо было составить план.

Он решил, что не будет ей звонить на протяжении двух недель – или одной, хватит и того. А когда наконец позвонит и договорится о встрече, он предстанет перед ней с робкой, абсолютно трезвой улыбкой на устах, перед которой не сможет устоять ни одна девчонка. Если она предложит ему выпить, он скажет: «Нет, спасибо, еще рановато для этого», и тогда, при некоторой доле везения, он сможет ее вернуть.

Как ни странно, неделя пролетела очень быстро. Хуже всего было на работе – всякий раз, когда звонил телефон, он ожидал услышать голос Памелы, – но в целом это было терпимо, как и семейная жизнь. Вечерами вместо собраний он ходил в кино, а если посещал бары, то лишь после кинотеатров, и старался ограничиваться пивом. В последний день этой недели он был весь на нервах: уронил две монеты на пол телефонной будки и лишь с третьей попытки попал в щель автомата, а его палец дрожал, крутя наборный диск.

– О, – произнесла она, взяв трубку.

– Послушай, можно мне… Ничего, если я загляну к тебе сегодня?

– Да, конечно. Приходи, когда захочешь. То есть – ну ты понял – когда сможешь.

Так он и сделал, прихватив букет роз, что вызвало у нее смех.

– Почему ты так долго не звонил?

– Я думал, ты на меня злишься.

– Да, я злилась, но это было целую неделю назад.

Он не стал спрашивать, «встречалась» ли она с кем-нибудь другим на прошедшей неделе, а когда они очутились в постели, это уже не казалось существенным.

А еще через несколько ночей, разродившись очередным бессвязным автобиографическим монологом, он среди прочего поведал ей о Бельвю.

Сначала он попытался ограничиться кратким и поверхностным описанием, но она требовала все новых и новых деталей, сидя на постели и беспрерывно куря, а когда его рассказ, спотыкаясь, добрел до конца, сказала:

– Боже мой, а ты когда-нибудь задумывался, какой фильм можно сделать на этом материале?

Об этом он прежде не думал, да и теперь задумался только после того, как встал и прогулялся до холодильника за парой пива.

– Не вижу здесь темы для фильма, – сказал он. – Это тянет разве что на разоблачительную статью в «Нью-Йорк пост» о «жутких условиях содержания пациентов в городских клиниках».

– Ты не прав, – возразила она. – Это неверный подход; все должно быть по-другому. Подумай об атмосфере, о персонажах, о сценах. Из этого можно создать – я понимаю, что использую клише, – микрокосм общества. А ты предстанешь одним из очень немногих пациентов за всю историю клиники, сумевшим запомнить все в мельчайших подробностях, потому что ты все это время оставался в совершенно здравом уме. Знаешь что, Джон? По самой манере твоего рассказа я чувствую, что ты рассматривал ситуацию с кинематографической точки зрения. Причем начал делать это еще в то время, когда находился там.

– Ну, не знаю. Хотя, если подумать, в какой-то мере так оно и было.

– Разумеется. Эта история прямо просится на экран. Тебе не приходило в голову, что ты, возможно, единственный человек в Америке, кто может сделать такой фильм правильно?

– Что значит «сделать фильм»? У меня для этого нет ни таланта, ни денег.

– Но, по твоим же словам, ты всегда хотел быть человеком, который находит деньги и привлекает к работе таланты. Разве не так?

– Это так, крошка, но давай будем реалистами. В конце концов, я всего лишь торговец, и у меня семья, которую нужно обеспечивать, и я…

– Джон, я не позволю тебе отвергнуть такую прекрасную идею только потому, что ты сегодня ощущаешь себя тупым обывателем. Помолчи и пей свое пиво; дай мне подумать.

И вскоре начали вырисовываться очертания ее смелого плана: есть возможность, сказала она, сделать такой фильм с минимальными затратами. Во-первых, со сценарием проблем не будет. В колледже Марлоу был замечательно талантливый парень по имени Джерри – Джерри Портер. Еще студентом он опубликовал один из своих рассказов в «Атлантике», но потом заинтересовался кинематографом и написал несколько классных сценариев, один из которых был одобрен и едва не запущен в производство известным продюсером. Она позвонит ему сегодня же – и уверена, что сможет его заинтересовать, – а если Джон договорится с ним о встрече, они смогут в ближайшее время начать работу над сценарием. Во-вторых, у Джерри есть приятель по имени Джулиан Форд, также выпускник Марлоу, но года на три-четыре старше. Этот Форд отличный режиссер – «волшебник с камерой». Он провел лето во Франции, где работал с самим Трюффо, потом был ассистентом режиссера в Голливуде и снимал документалки о правах черных на Юге, но недавно вернулся в Нью-Йорк и, как она слышала, сейчас не занят ни в одном крупном проекте. И Джерри, и Джулиан располагают собственными средствами – их семьи неимоверно богаты – и могут даже помочь с финансированием проекта или, по крайней мере, согласятся работать бесплатно. То же самое можно сказать еще об одном ее знакомом из Марлоу – художнике и декораторе – и о многих актерах. Боже, да в Марлоу было больше одаренных актеров, чем Уайлдер может себе вообразить!

– Секундочку, милая. Мы не можем взять ребятишек из колледжа на роли пациентов Бельвю. Как насчет всех этих негров и пуэрториканцев?

– Я уже подумала об этом. Их наберет Джулиан. Он знает кучу таких парней.

– Ты хочешь сказать, что среди его друзей много черных?

Но она уже его не слушала, подбираясь к триумфальному заключению: если разобраться со сценарием, кастингом и репетициями до середины лета, они смогут все вместе отправиться в Марлоу и провести съемки в одном из тамошних огромных амбаров. Это ж сколько денег удастся сэкономить! Конечно, надо будет получить разрешение декана, но с этим не должно быть проблем, поскольку декан Уолкотт любит вещи такого сорта: экспериментальные фильмы, снимаемые на территории кампуса.

– Сколько сейчас времени? – спросила она. – А, так еще не слишком поздно. Я позвоню Джерри прямо сейчас.

Джерри Портер оказался худощавым молодым человеком с очень подвижным лицом, которое можно было бы назвать детским, не будь щегольски закрученных вверх усиков, на которых оседала пена, когда он пил пиво. И он действительно заинтересовался проектом. Регулярно общаясь с Джерри на протяжении пяти-шести недель, Джон рассказывал все, что мог вспомнить о Бельвю, – о том, как выглядело, как звучало и как ощущалось это место, о Чарли, о Спиваке и других. Джерри морщил лоб, слушал, делал записи и задавал вопросы, а когда сценарий начал обретать отчетливую структуру, он познакомил Уайлдера с режиссером, Джулианом Фордом.

– Похоже, у вас есть заготовка для недурного фильмеца, мистер Уайлдер, – сказал он, как и предсказывала Памела. – Буду рад с вами сотрудничать.

Коренастый и мрачнолицый, он носил рабочие блузы расстегнутыми до середины волосатой груди, заставляя предположить, что темный волосяной покров распространяется по всему его телу, от ноздрей до лодыжек. Его квартира-студия на верхнем этаже здания в Ист-Виллидж впоследствии использовалась ими для кастинга и репетиций.

– Все складывается прекрасно, – сказала Памела, – верно ведь?

– Придержи все мои звонки, дорогуша, – сказал Джордж Тейлор своей секретарше. – Итак, Джон, что я могу для тебя сделать?

– Одолжение. Я знаю, что мой отпуск назначен на июль, и я его возьму, но я прошу дополнительно две недели в конце августа. Устрой мне какую-нибудь липовую командировку.

Благодушное выражение вмиг исчезло с лица Джорджа. Теперь он смотрел на Уайлдера так, словно они едва знакомы.

– Устроить липовую командировку? – переспросил он.

– Черт, Джордж, ты же в курсе, что я намного перевыполнил свою норму. Кому, как не тебе, знать, сколько денег я принес журналу за последние два года. А сейчас дело в том… дело в том, что я завел себе подружку.

Этого оказалось достаточно. Далее посыпались вопросы. Как она выглядит? Сколько ей лет? Как они познакомились?

– А теперь прикинем, – сказал наконец Тейлор, возвращаясь к делу. – Пара недель в августе? Строго между нами, я думаю, что это… это в пределах возможного.

Его заранее страшил «законный» отпуск все в том же бунгало, пока Дженис не заявила, что ничего не имеет против его поездок в город несколько раз в неделю ради собраний. А в последний день отпуска, сидя с ней на плоту, он как бы между прочим ввернул в разговор свою ложь насчет августа.

– Целых две недели в Бостоне? – удивилась она. – Джордж никогда не отправлял тебя в Бостон на такой долгий срок.

– Он не то чтобы меня «отправляет», Дженис; мы приняли это решение с ним вместе. Если начистоту, это в основном моя идея. Ты же знаешь, что за последнее время у нас было слишком много проблем с «Норт-Ист дистиллерс»…

Говоря это, он смотрел вниз, на ее полное бедро, растекшееся по влажным доскам помоста, а потом выше, на вырез ее купальника. Каким же юным и неискушенным он был когда-то, если поверил в то, что эта женщина предназначена ему судьбой. На всю жизнь?

– Эй, мам, посмотри, – позвал Томми. – Посмотри на это.

Томми разбежался на плоту (он был костляв, но довольно высок для своего возраста и уже начал обрастать мышцами; по крайней мере, ему не суждена была участь коротышки, как его отцу), сделал три или четыре неловких шага по трамплину, взлетел, размахивая руками и ногами, и шумно плюхнулся в воду.

– Прекрасно, дорогой, – сказала Дженис, когда его мокрая голова вновь возникла над краем плота.

И Уайлдер также сказал:

– Неплохая попытка, Том… У них произошла смена руководства, – продолжил он свои объяснения. – Потому есть вероятность, что они порвут с «Маккейб-Дерриксон» и заключат договор с одним из этих новых небольших агентств. В этом случае они могут точно так же порвать и с «Ученым». В первую неделю будет проходить конференция, и я просто там покручусь и налажу контакты, как обычно, но вторая неделя очень важна: мне надо будет сделать все, чтобы убедить «Норт-Ист» не менять агентства – или, если смена все же произойдет, убедить их по-прежнему покупать рекламное пространство в «Ученом».

– Боюсь, я не уловила суть. Я всегда плохо разбиралась в твоем бизнесе.

– Проще говоря, если они покинут наш журнал, для меня лично это приведет к потере свыше шести тысяч дохода.

– Шести тысяч в год?

Это она уяснила отлично и после долгого почтительного молчания высказала лишь надежду, что он будет вести себя осторожно и постарается посещать собрания Общества.

– О, конечно же. Думаю, в Бостоне не менее разветвленная сеть «АА». На этот счет можешь быть спокойна.

– Как видишь, это местечко не очень похоже на типичный кампус, – сказала Памела. – Больше напоминает старую новоанглийскую деревню или вроде того, что весьма странно, если учесть стоимость здешнего обучения: она выше, чем в любом другом колледже Америки. Когда мой отец спросил у них, почему все так бедно выглядит, ему сказали, что большая часть денег идет на оплату преподавателей – а платят им очень и очень щедро.

– Ого.

– В этих зданиях находятся учебные классы и студенческие общежития, – рассказывала она, когда их машина проезжала между двумя рядами дощатых строений. – Дальше будет столовая и… Погоди! Остановись! Это же Питер!

Она выскочила из машины и кинулась обнимать худосочного парнишку в старых выцветших джинсах и с молодой бородкой, которую он застенчиво теребил пальцами, когда их представляли друг другу.

– …Питер – тот самый замечательный дизайнер, о котором я тебе говорила. А это Джон Уайлдер.

Уайлдер ожидал, что парень протянет ему вялую ладошку со словами «Привет, чувак» или посмотрит мимо него на машину и скажет: «Клёвая тачка» – с виду он был как раз юнцом такого сорта, – однако тот крепко пожал ему руку и сказал: «Как поживаете, сэр», точно так же как обучали приветствовать незнакомцев молодежь поколения Уайлдера.

– А где остальные? – спросила Памела. – Есть здесь кто-нибудь? Где Джерри и Джулиан?

– Они все в амбаре «П». Подбросите меня?

– Амбар «П» – это сокращение от «амбара Пибоди», – пояснила Памела, пока парень смущенно втискивался на переднее сиденье рядом с ней, – а амбар «К» – это «амбар Карлтона» – это ведь там вы устроили съемочную площадку, Питер? А амбар «Л» – это…

– У вас что, весь колледж состоит из амбаров?

– Не глупи; я ведь только что показала учебные корпуса и общаги. А старые амбары используются просто для… всяких мероприятий.

Джерри и Джулиан в расслабленных позах сидели перед большой двустворчатой дверью амбара «П», как будто позируя для фото в каком-нибудь этнографическом журнале, но с приближением машины Уайлдера быстро поднялись на ноги.

– Заходите внутрь, – пригласил Джулиан, и они, расступившись, пропустили Памелу и Уайлдера в помещение, похожее на зал примитивной деревянной церкви.

Большая часть обширного внутреннего пространства терялась в тени, но от расположенных высоко окошек тянулись вниз лучи солнца с клубящимися в них пылинками, оставляя на полу желтые прямоугольники света. Аромат марихуаны смешивался с более густым и солидным запахом старого дерева. Уайлдеру пришлось подождать, пока глаза привыкнут к полумраку, прежде чем он разглядел у стен группы людей, сидящих на скатанных матрасах и рюкзаках. Он узнал актеров, которых ранее видел в студии Джулиана, и догадался, что остальные должны быть операторами и техниками.

– Ну, – сказал крупный негр, приглашенный на роль Чарли, – вот и он.

Послышались краткие вежливые приветствия и от нескольких других:

– Здравствуйте, мистер Уайлдер… Привет, мисс Хендрикс…

Кто-то протянул Уайлдеру пластиковый стаканчик с красным вином, но он сказал:

– Спасибо, очень приятно, но у меня в машине есть кое-что получше.

Вновь очутившись на улице под нежарким предвечерним солнцем, среди шелестящих листвой развесистых деревьев, он почувствовал озноб. Достал виски из салона автомобиля, но на обратном пути остановился в нескольких шагах от амбарной двери, чтобы собраться с духом, ожидая, когда исчезнет слабость в коленях и замедлится сердцебиение. Он стоял на лужайке самого дорогого колледжа в Америке. Он собирался вернуться к любимой девушке и компании людей, для которых он был «тем самым человеком». Всего этого было многовато, чтобы переварить вот так с ходу.

– Класс! – воскликнул кто-то при виде виски.

– Жаль, у нас нет льда, – добавил другой.

– Кому нужен лед?

– Лед есть в буфете при столовой, – сказала Памела.

– Столовая заперта, Пэм. И буфет тоже.

– Где же тогда мы будем питаться?

– Думаю, придется топать по шоссе до «Грязного Эда» или шиковать втридорога в «Старом Колониале».

Она приуныла, но только на секунду:

– Ладно, не будем думать об этом сейчас. Ведь пока еще никто не голоден. Послушай, Джулиан, ты уже провел генеральную репетицию? И завтра начнешь съемки?

– Верно.

– Тогда мне кажется, сейчас самое время для последнего прогона сценария, – сказала она и вышла на середину зала, чтобы обратиться сразу ко всем присутствующим.

В ее поступи, в движении ног, туго обтянутых белыми брюками, Уайлдеру почудилось нечто агрессивное. На мгновение она напомнила ему богатую маленькую девочку, которая привыкла командовать и навязывать другим детям свои игры. Он был влюблен в нее, но сейчас обнаружил, что временами она бывает не очень-то приятной в общении.

– Джерри может зачитывать сценические ремарки, – говорила она, – а актеры будут читать свои реплики. Таким образом, мы сможем…

Как минимум трое парней застонали, а по лицам остальных было видно, что им совсем не по душе эта идея.

– Нет, – сказал Уайлдер, – оставь это, Памела. Они и так работали весь день.

Она повернулась к нему, сверкая глазами:

– Тогда, может быть, мы хотя бы проведем собрание?

– Что ты имеешь в виду под «собранием»?

– Притащим стулья, все усядемся с Джулианом во главе и устроим дискуссию. Таким образом, если у кого-нибудь есть какие-то проблемы, мы сможем решить их все вместе. Я к тому, что это наш последний шанс, ведь завтра уже начнутся съемки.

Возможно, потому, что она выглядела такой беспомощной, – или потому, что она была единственной женщиной в компании, – все согласились. Включили свет, нашли складные стулья где-то в укромном углу амбара, расставили их полукругом, и собрание было объявлено открытым.

– О’кей, – сказал Джулиан, – есть у кого-нибудь проблемы или типа того?

Ни у кого ничего такого не нашлось, и все обменивались смущенными улыбками, пока не поднялся актер, играющий роль Чарли.

– У меня было какое-то смутное беспокойство по поводу моей роли, – сказал он, – но только сейчас я понял, в чем дело. Чарли – это единственный из всех негров – не считая мелкого гомика, – он единственный из негров в актерском составе, говорящий на «правильном английском», как это называют белые. А все остальные говорят на стереотипном языке «полуграмотных ниггеров», и по такому поводу я заявляю протест. Я вижу в этом проявление расовых предрассудков.

Джулиан повернулся за ответом к Джерри, который казался озадаченным.

– Если на то пошло, Клей, – начал он, быстро моргая и нервным движением убирая за ухо прядь волос, – я заметил, что в жизни ты сам говоришь точно так же, как Чарли в сценарии.

– Че-ерт! Послушай, старик, я ведь актер. Это моя профессия. Я посещал актерскую школу, где обучался «правильному языку». Я играл роль Отелло с белыми ребятами, из-за чего всех нас заставили освоить британский акцент. Но дело не во мне. Дело в том, что Чарли простой санитар. Он-то где этому учился и зачем? Как это объяснить?

– Может, мистер Уайлдер поможет нам в этом вопросе? – сказал Джерри.

И Уайлдер испугался:

– Прежде всего, Клей… боюсь, я не припоминаю твоей фамилии…

– О, вы боитесь? Ну а я боюсь, что не могу вспомнить ваше имя, мистер Уайлдер.

– Джон.

– Брэддок.

– Прежде всего, мистер Брэддок, я не утверждаю, что Чарли говорит на «правильном языке». Он, скорее, использует нейтральный вариант английского – или, скажем так, нейтральный американский вариант английского – что-то вроде акцента, характерного для телефонисток или дикторов радио. Конечно, он всего лишь медбрат, но он в течение многих лет ежедневно имел дело с пациентами психушки и, возможно, усвоил эту манеру речи как наиболее подходящую для… скажем… поддержания своего авторитета. Годится такое объяснение?

– Более-менее, – сказал Клей. – Более-менее годится.

Когда разговор перешел на другие темы, Памела сжала локоть Уайлдера – пожалуй, чересчур крепко – и прошептала:

– Это было чудесно. Знаешь, что ты сделал? Ты только что практически спас весь фильм.

– У меня нет проблем, – говорил актер, играющий роль Спивака (или Клингера, как он был назван в сценарии). – Совсем напротив: я в восторге от своей роли. Пользуясь случаем, хочу вас поблагодарить, мистер Уайлдер, поскольку в Нью-Йорке мне не представилась такая возможность. У меня очень сложная, интересная роль, и она идеально мне подходит.

Он был весь в белом, как будто оделся для тенниса, – белые шорты и майка, белые носки и теннисные туфли.

– Я говорю не о профессиональном интересе, хотя он, конечно, также здесь присутствует. Эта роль заинтересовала меня прежде всего в личном плане. Видите ли, я сам три года регулярно посещал психоаналитика, и для меня это будет катартический опыт, лучше которого и не придумаешь. Клингер может стать моей прорывной ролью: язвительный, саркастичный эгоманьяк, которому ненавистно само слово «психиатр». Кстати, я считаю удачей то, что мы так и не выяснили первопричину его попадания в клинику. Плюс туманные намеки на кровосмесительную привязанность к его родной сестре – все это идеально. Идеально.

– Что ж, рад за вас, – сказал Уайлдер. – Но я думаю, благодарить вам следует в первую очередь Джерри.

– Да, я так и сделал, так и сделал – и за прекрасно написанный сценарий, и за то, что он взял меня на эту роль. Но я испытываю огромную благодарность и к вам, поскольку идея исходила от вас. Ох, вы как будто смутились. Я вас смутил своими речами?

– На этом объявляю собрание закрытым, – сказал Джулиан, и тотчас раздался дружный скрип освобождаемых стульев.

Уайлдер нашел местечко в тени, где они с Памелой могли спокойно посидеть и выпить теплого виски, но вскоре к ним подошел Джулиан, сопровождаемый Джерри и Питером.

– Хотите взглянуть на съемочную площадку? – спросил Джулиан. – Питер вкалывал над ней как каторжный, и я подумал, что вы, быть может, захотите уделить немного внимания его трудам.

В наступающих сумерках все пятеро на двух машинах поехали через кампус к амбару «К», при входе в который Джулиан щелчком выключателя зажег сразу множество ламп. Сначала Уайлдер увидел только лабиринт из древесноволокнистых плит, но Джулиан быстро повел их к ближайшему проему между панелями.

– Если начнете обход отсюда, вы увидите все, что мы сделали – постарались сделать, во всяком случае. Поскольку мы снимаем черно-белый фильм, цвета не имеют значения. Вот ваш больничный коридор. Знаю, вы скажете, что он коротковат, но не беспокойтесь: грамотно используя кинокамеру, можно превратить тридцать футов в шестьдесят. То же касается откидных коек: у нас их только восемь штук, но я могу создать иллюзию, что их в пять-шесть раз больше. Питер нашел койки в приюте для отсталых детей, который сносят неподалеку, потом прикрепил к ним дверные петли, а цепи и сетки раздобыл на свалке металлолома. Глядите.

Он сложил пару коек, прикрепив их скобами к стене, и натянул сверху проволочную сетку.

– Это похоже на то, что вы видели в клинике?

– Да, отлично, отлично.

– А вот и ваши «мягкие камеры». Покрытие пола и стен также является плодом вдохновения Питера: он позаимствовал маты в здешнем спортзале. Похоже на настоящие?

– Да, очень похоже.

Однако Памелы и Питера с ними не было, и он начал задаваться вопросом, куда они подевались.

– А это одно из ваших окон. Стойте здесь, а я зайду с той стороны и подсвечу его, и вы скажете, как все получилось.

Получилось хорошо: освещение соответствовало пасмурному утру либо пасмурному вечеру.

– …а что касается вашей столовой, пройдите сюда…

– Отлично, – повторял он. – Где вы нашли такие скамьи?

– Питер одолжил их в библиотеке. Вот входная дверь и табурет копа, а это дверь комнаты Чарли с надписью…

Все было отлично, но его тревожило исчезновение Памелы.

– …И вот еще, – продолжал Джулиан. – Следуйте за мной. Это ваше «логово онанистов».

Мерзостный притон был скопирован почти идеально, и как раз там обнаружились Памела и Питер – сидели, скрестив ноги, на единственном грязном матрасе и по очереди затягивались самокруткой.

– Что за дела? – спросил ее Уайлдер. – Разве ты не хочешь увидеть съемочную площадку?

– Я слишком устала, – сказала она. – И потом, мне нет нужды ее осматривать, я и так знаю, что Питер сделает все в лучшем виде.

– Да, это правда. Он молодец.

– Кроме того, я жутко проголодалась. Не пора ли нам ужинать?

Уайлдер проехал, как ему показалось, много миль до ресторана, где жесткие и очень дорогие стейки подавались официантами в узких бриджах и чулках по моде восемнадцатого века.

– …Да, кстати, Пэм, – пробубнил с полным ртом Джерри. – Забыл тебе сказать. Догадайся, кто сейчас находится в кампусе?

– Кто?

– Бог.

– Не может быть!

– Да. Старый Бог Отец собственной персоной. Он уезжал на лето в Англию, но там ему наскучило, и он вернулся домой пораньше. Теперь сидит почти безвылазно в своем кабинете. Узнав от меня про фильм, он сказал, что хотел бы познакомиться с Джоном. И еще сказал, что будет особенно рад повидаться с тобой.

– В самом деле? Ох, это было бы здорово! Как по-твоему, еще не слишком поздно для визита?

– Вряд ли он будет против. Но сперва я все же ему звякну.

Уайлдер наконец-то смог дожевать и проглотить кусок жилистого мяса, чуть им не подавившись.

– Кто-нибудь скажет мне, что происходит? Объясните, ради бога, кто такой этот «Бог».

– О, это просто-напросто чудесный, чудеснейший человек, – сказала Памела. – Пожалуй, это самый светлый, самый умный и самый прекрасный из всех известных мне людей. Он профессор философии. Зовут его Натан Эпштейн, он вдовец, и ему – я точно не знаю – около шестидесяти? Мы прозвали его Богом или Богом Отцом, потому что мы все его обожаем. Скоро ты сам поймешь почему.

– А он знает, что вы называете его Богом?

– Нет, конечно же. Он бы ужасно смутился. Это всего лишь одна из глупых выдумок наших старшеклассников.

– Я не был бы в этом так уверен, Пэм, – возразил Питер. – Это прозвище появилось задолго до нас. Вполне возможно, что оно в ходу со времени его первого появления здесь – десять, двенадцать лет назад.

Джерри вернулся от телефона и сообщил, что мистер Эпштейн ждет их в гости через полчаса.

Его дом на окраине кампуса был очень мал – типичная обитель одинокого ученого, – а когда он открыл дверь, оказалось, что и сам хозяин мал под стать дому, едва ли выше Уайлдера. Густые седые волосы торчали в разные стороны, а старый, предельно изношенный свитер, казалось, вот-вот расползется и упадет с его плеч на пол, но лицо действительно излучало мудрость – примерно такое выражение придал бы какой-нибудь коммерческий художник официальному портрету члена Верховного суда.

– Памела! – воскликнул он, раскрывая руки для объятий, в которых она и растаяла. – Моя маленькая ницшеанка! Не помню, говорил ли я вам, – обратился он через ее плечо к остальным гостям, – что эта юная леди написала одну из лучших курсовых работ по Ницше из всех когда-либо мною виденных? Джерри… Джулиан… Питер… – Он ухитрился пожать им руки, не прекращая обнимать Памелу. – Как мило, что вы меня навестили. А вы, должно быть, мистер Уайльд? Или Уайлдер?

– Уайлдер. Рад познакомиться, мистер Эпштейн.

Только теперь профессор выпустил Памелу из объятий, которые она покинула с заметной неохотой.

– Я много слышал о вашем проекте и должен сказать, это звучит интригующе. Но почему бы всем нам не пройти в соседнюю комнату? Там мы выпьем кофе и немного бренди.

Соседняя комната оказалась библиотекой или рабочим кабинетом. Вдоль всех четырех стен, от пола до потолка, располагались книжные полки – здесь было больше книг, чем даже у Дженис, и это впечатляло еще сильнее потому, что лишь немногие из них имели яркие обложки: остальные были старомодно темными. Здесь также имелись письменный стол со стопками рукописей и пишущей машинкой, полочка с хорошо обкуренными трубками (в отличие от Пола Борга, мистер Эпштейн явно знал толк в этом деле) и достаточно стульев, чтобы усадить всех гостей, пока хозяин возился с бутылкой бренди и бокалами. Пребывание в таких комнатах и общение с такими людьми всегда напоминали Уайлдеру о его собственном недолгом студенчестве и порождали болезненное ощущение утраты.

– Итак, Джерри, – сказал Эпштейн, – несомненно, работа над сценарием – это полезный опыт, но я все же надеюсь на твое скорое возвращение к художественной прозе. Тот рассказ в «Атлантике» был реально потрясающим.

А ты, Питер, меня слегка разочаровал: тратишь время на сценическое оформление, когда тебе следовало бы писать картины. Джо Барретт говорил мне… Хотя не важно, что он мне говорил. Ты и сам отлично знаешь, насколько ты талантливый художник.

– Я вернусь к живописи, мистер Эпштейн, она никуда не денется. Но сейчас я втянулся в этот кинопроект. Точнее, меня втянул Джулиан.

– Да, я не сомневаюсь в том, что наш друг Джулиан способен втянуть кого угодно во что угодно. А вы, сэр, – сказал он, подходя к Уайлдеру с бутылкой бренди, – не откажетесь немного просветить меня насчет… этого фильма? Насколько я понимаю, действие происходит в психиатрической клинике? В Бельвю?

– Именно так. Видите ли, у меня накопилось довольно много материала на эту тему, и я всегда любил кино. История с Бельвю показалась мне вполне подходящей для экспериментального фильма, вот и все.

– Хм. Вы психолог по профессии, мистер Уайлдер?

Только теперь стало ясно, что Эпштейн не знал всей правды. Ученики ему не рассказали – да и с какой стати? Зачем вообще кто-то должен рассказывать кому-то подобные вещи? Но уже в следующий миг сам Уайлдер, поддавшись непонятному импульсу, ляпнул:

– Нет. Вообще-то, я был в Бельвю пациентом.

– Вот как?

– Но только одну неделю, – поспешил добавить он, – да и то потому, что попал туда накануне выходных и Дня труда. Но как бы то ни было…

В смятении слыша собственный голос, он удивлялся, почему было не назваться социальным или медицинским работником? Ребята не стали бы его разоблачать. Тогда почему он вдруг начал выворачиваться наизнанку перед этим Эпштейном? Чтобы показаться ему более достойным интереса? Но так ли много «интересного» в том, что тебя держали под замком в дурдоме?

– …как бы то ни было, я прошел через это лично, – закончил он фразу, гадая, не стыдятся ли за него Памела и прочие.

– Подумать только! – сказал Эпштейн. – И теперь вы пытаетесь превратить этот печальный эпизод своей жизни в произведение искусства. Думаю, это очень… интересно.

С полки была взята одна из трубок, набивая которую он спросил:

– Джулиан, ты не будешь против, если я как-нибудь загляну к вам и понаблюдаю за процессом?

– Вы доставите нам удовольствие, мистер Эпштейн. Я найду для вас копию сценария.

Эпштейн сказал, что это было бы прекрасно, и в течение следующего получаса, пока он любовно раскуривал свою трубку и пускал колечками дым, разговор уже не затрагивал Уайлдера. Речь шла исключительно о прошлом – старый профессор, посмеиваясь, вспоминал счастливые деньки в компании четырех любимых учеников, – а потом пришла пора расставаться.

– Что ж, мистер Уайлдер, – сказал он, провожая их до двери, – если хотите создать хороший фильм, думается, вы попали в удачное место. В Марлоу есть нечто особенное – нечто бодрящее и вдохновляющее. Я почувствовал это сразу же, как только впервые сюда приехал, и решил, что уже не буду работать ни в каком другом колледже. В здешней атмосфере постоянно присутствует креативное напряжение, и я до сих пор не могу истолковать или объяснить этот феномен. Не хочу показаться фантазером, но все же рискну заявить, что сам по себе колледж Марлоу накладывает заклятие творчества на всякого сюда входящего… – Тут он самокритично усмехнулся. – Конечно, скажи я это кому-нибудь из моих нью-йоркских друзей, последуют циничные шуточки про заклятия, проклятия и так далее, однако я в это верю.

Возвращаясь к общежитию, Уайлдер позволил Памеле говорить за двоих («Не правда ли, он чудесный?..» и т. п.), а сам вел машину со стиснутыми зубами, ощущая слабость во всем теле и острую нужду в выпивке. Он хорошенько приложился к бутылке, едва закрылась дверь их комнаты, и уже заметно опьянел к тому времени, когда она развесила свою одежду и приняла душ. Он хотел спросить, испытала ли она стыд, когда он поведал Эпштейну о своем пребывании в клинике; он хотел обсудить пробудившуюся в нем странную тягу к саморазоблачению – стремление выставить напоказ свои слабости и недостатки как нечто «интересное», – но никак не мог подобрать слова. А чем больше он пил, тем больше эта тема отступала в его сознании на задний план, вытесняясь иррациональной, болезненной ревностью.

– Ты вообще думаешь ложиться? – спросила она, накрываясь простыней.

– Чуть погодя.

К тому времени он уже разделся до трусов и расхаживал босиком по холодному полу со стаканом в руке, периодически проведывая оставленную на столе бутылку.

– Сначала ответь мне на пару вопросов, – сказал он. – Чем вы с Питером занимались в том «логове онанистов»?

– Что? Джон, я не понимаю, о чем ты…

– Ты все отлично понимаешь. Ты и этот мелкий говнюк с романтическим взглядом, этот вшивый дизайнер, обкуривались и лапали друг друга. Скажи, сколько раз ты с ним переспала в те прежние деньки?

– Я даже слушать не хочу этот бред.

– Нет, ты меня выслушаешь! А как насчет Джерри? Он ведь такой симпатяга, такой одухотворенный молодой автор. А Джулиан? Или ты надеялась, что я не пойму характера твоих отношений с этими юнцами? Ладно, с ними ты еще могла бы меня дурачить, но ты полностью выдала себя со старым профессором. Да-да: «Моя маленькая ницшеанка». Бог-хренов-Отец, язви его душу! Сколько раз этот грязный старый пердун забирался тебе под юбку? А? А?!

В этот самый момент он запнулся обо что-то (о мусорную корзину? о чемодан?), и пол комнаты увесисто и жестко врезался ему в плечо. Памела уже через секунду была рядом и помогла ему подняться на ноги – что оказалось нелегко и отняло последние силы у обоих, – после чего они доковыляли до постели и забрались под одеяло.

– Ох, Джон, – сказала она, – ты пьяный, злобный, мерзкий ублюдок, и ты наполовину безумен, но я люблю тебя.

Что он мог сделать теперь – когда страстный порыв иссяк, а вся ревность растаяла, – что он мог сделать, кроме как пробормотать: «Ох, малышка» – и, обняв ее, провалиться в тяжелый сон?


Глава третья | Нарушитель спокойствия | Глава пятая