home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава седьмая

Уайлдеру некому было поверить свои печали, кроме Бринка.

– Произошли большие перемены, доктор. Я потерял свою девушку. Она теперь будет жить со спичрайтером Бобби Кеннеди.

– Это, конечно, тяжелый удар для вас, – сказал доктор, быстро делая записи в папке. – Но, с другой стороны, теперь ваша жизнь станет гораздо менее сложной, не правда ли? Попытайтесь взглянуть на это с позитивной точки зрения.

Однако с позитивной точки зрения он не видел почти ничего.

Он был доволен, когда Томми все же наскреб проходные баллы в летней школе и смог воссоединиться с прежними соучениками уже в седьмом классе. Он был доволен, когда из разговоров Томми за ужином создавалось впечатление, что у него появились друзья. Но он не мог разделить торжество Дженис по этим поводам. Если они уже сейчас не находили общего языка с Томми, то чего можно было ожидать в дальнейшем, в его тринадцать, пятнадцать, семнадцать лет… Они не могли рассчитывать на спокойную жизнь как минимум до тех пор, когда он в двадцать один год, по окончании колледжа, станет полностью самостоятельным человеком с минимальной – если вообще хоть какой-то – привязанностью к родному дому.

С фильмом дела обстояли все так же: было ясно, что Джулиан так его и не завершит. Когда Уайлдер попробовал до него дозвониться, девушка-оператор ответила, что этот номер больше не обслуживается. Впрочем, Уайлдеру не составило большого труда выбросить это все из головы. Сейчас уже казалось абсурдом, что когда-то он носился с планами создания фильма. Уход Памелы лишил затею всякого смысла, и он с этим смирился.

Ранней осенью он завел интрижку с молодой сотрудницей одной из компаний-рекламодателей, но эта связь не приносила ему удовлетворения, поскольку девица ничуть не походила на Памелу. Она беспрестанно смеялась и даже разговаривала сквозь смех; кожа у нее была грубой, со складками на бедрах и под ягодицами. Он провел с ней три или четыре вечера на Варик-стрит, после чего перестал ей звонить.

Зато на работе все шло превосходно: до конца года он запродал рекламное пространство еще двум автомобильным фирмам из Европы и принес конторе вдвое больше доходов, чем любой другой рекламщик. Джордж Тейлор называл его «ценнейшим кадром», да только ему самому это было нисколько не в радость.

Даже разговоры о политике не вызывали у него прежнего энтузиазма. Пол Борг посвятил как минимум один октябрьский вечер обсуждению кубинского ракетного кризиса, настаивая, что Кеннеди справился с ним «мастерски» и что разворот русских кораблей «ознаменовал собой прекращение холодной войны на обозримую историческую перспективу», и Уайлдер с ним почти не спорил, только один раз спросил тихим голосом – тут же перекрытым голосами их жен, – что, по мнению Борга, случилось бы, не поверни эти русские корабли назад.

Пару месяцев спустя Борг пустился в пространные рассуждения о президентском брате Бобби, которым он с недавних пор все больше восхищался: мол, как же он «вырос» на посту генерального прокурора, превратившись в ответственного и самостоятельного политика. Все шло к тому, что Движение за гражданские права чернокожих сделает его своим героем – «Ты читал что-нибудь из его недавних речей?» – а через шесть лет он вполне мог стать достойным преемником своего брата на президентском посту.

– Да, я тоже так считаю, – сказала Дженис. – Как приятно сознавать, что наши судьбы находятся в столь хороших руках! И у них такая прекрасная семья! Все они прекрасны, не так ли?

Тут Уайлдер извинился и покинул их, сославшись на очередное собрание.

Он действительно посещал собрания – и не только на Вест-Хьюстон-стрит, но и в других местах. Однажды ему показалось, что в зале мелькнуло лицо его давнего опекуна Билла Костелло. Он направился к нему в обход кофеварочных машин, однако человек с седыми волосами оказался недружелюбным слесарем-поляком.

В канун Рождества он сидел в гостиной с Дженис, которая заворачивала и перевязывала ленточками подарки, чтобы затем разместить их под чахлой рождественской елкой. Эти елки, казалось, год от года становились все меньше и невзрачнее, но пахли они все так же, и этот горьковатый хвойный аромат напоминал ему о раннем детстве. Он чуть было не сказал: «Почему мы не купили елку получше?» – но это бы только испортило тихое, благостное настроение вечера. Вместо этого он прошелся вдоль книжных полок, отыскал «Сожгите свои города» и вытянул эту книгу из ряда.

– Стоящая вещь? – спросил он.

– Отзывы были хорошие, – сказала сидевшая на ковре Дженис, откидывая с глаз прядь волос. – Но мне показалось, что автор несколько… перегибает палку. А почему ты спросил?

– Просто я с ним однажды встречался. С автором.

– Да? И где?

– На собрании «АА». В свое время и у него были проблемы с алкоголем.

– Он произнес там речь?

– Нет, меня только ему представили, и все.

– Возможно, тебе эта книга понравится, Джон. Не хочу навязывать свое мнение.

Уайлдер был тронут ее верой в то, что он сможет осилить целую книгу и даже получить от этого удовольствие.

– Нет, – сказал он, – вряд ли я за нее возьмусь. Сказать по правде, мне не очень-то понравился ее автор.

– Тогда не стоит. У тебя всегда было особое чутье на людей. Наверно, это одна из причин твоих успехов в рекламном деле.

– Не уверен. То, чем я зарабатываю на жизнь, по силам почти каждому.

– Почему ты все время прибедняешься? Лично я считаю эту работу очень сложной, а ты один из лучших в своей профессии.

Она поднялась с пола и выключила весь свет, кроме гирлянды цветных лампочек на елке, заполнивших комнату мягким розоватым сиянием. Потом с ногами уселась на диван и спросила:

– Как тебе елка?

– Прекрасно, – сказал он, садясь рядом. – Сейчас она выглядит прекрасно.

Затем, помявшись, как стеснительный юнец, добавил:

– В Рождество ты всегда все делаешь правильно, Дженис.

– Хочешь, включу радио и поймаю рождественскую музыку?

– Нет, и так все хорошо. Давай просто… посидим.

И Уайлдер не успел опомниться, как они оказались в объятиях друг друга. Последовавшее за этим кувыркание на диване со вздохами и стонами было бы больше под стать парочке очумелых тинейджеров.

– …Ох, Джон, – сказала она, сопровождаемая Уайлдером в ванную, – это было так долго.

– Не очень-то и долго; просто так кажется.

– Я не о том. Так долго пришлось ждать, чтобы мы с тобой снова… по-настоящему… ох, Джон.

В минуты секса с женой он вспомнил о Памеле лишь мельком и почти сразу выкинул ее из головы. С этим было покончено. Он возвращался на круги своя.

Дженис называла это «нашим вторым медовым месяцем» (хотя Уайлдер морщился, если она в тот момент на него не смотрела), и продолжалось это всю зиму и значительную часть весны. То, что он все еще мог заниматься с ней любовью не просто из чувства долга, само по себе оказалось приятным открытием, но этому сопутствовал и другой позитив: в их общении стало меньше пустословия – она уже не торопилась заполнить болтовней каждую паузу, – а чуть заметные перемены в ее поведении намекали на возросшую самооценку и некую новую умиротворенность.

Вновь наступило лето; близился его тридцать девятый день рождения.

Когда они отдыхали в своем загородном бунгало, на озерном плоту частенько резвились сразу три-четыре девчонки, чьи свежие молодые тела были для него источником каждодневных мук; а на кухонных полках не было ни единой бутылки спиртного, даже дешевого шерри, используемого для приправ.

– Я, пожалуй, после ужина съезжу в город, на собрание, – как-то раз сказал он жене, занятой лущением фасоли.

– Хорошо, – согласилась она. – Но ты с начала недели посетил уже три собрания. Разве этого не достаточно?

– В таких вещах мне самому виднее, достаточно или нет, – сказал он.

По прибытии в город он прямиком направился в «Билтмор» и пил там до полуночи, а потом переместился в нижний бар «Коммодора» – тот самый, откуда Пол Борг некогда увез его в клинику, – и там просидел до самого закрытия. Далее сил едва хватило на то, чтобы добраться до номера, который он снял в этом же отеле. Звонить Дженис он не стал, понимая, что его выдаст голос, и отложил вранье на следующий день: мол, забарахлила машина, ремонт в мастерской затянулся до утра, а будить ее звонком в столь поздний час он не стал. И она вроде поверила, хотя впоследствии его не раз посещала мысль, что их «второй медовый месяц» завершился именно в ту ночь.

Осенью ничего существенного не происходило вплоть до того дня в конце ноября, когда они с Джорджем Тейлором, возвращаясь в офис после обеда, увидели толпу перед витриной телемагазина. Некоторые женщины плакали, да и кое-кто из мужчин был готов пустить слезу, и вскоре стало ясно почему: президент был тяжело ранен выстрелом в голову. Телевизоры показывали толпы шокированных и скорбящих людей на улицах Далласа, а потом на экранах возник Уолтер Кронкайт, который трагическим тоном повторил последние новости.

– Пожалуй, мне лучше вернуться домой, Джордж.

– Правильно. Я тоже так сделаю.

К тому времени, как он прибыл домой, Кеннеди уже скончался.

– Это одно из самых ужасных событий в истории, – сказала Дженис, не отрывая взгляда от экрана. Ее глаза покраснели и часто моргали; она то и дело подносила к ним бумажную салфетку, а другой рукой обнимала Томми, которого раньше обычного отпустили из школы.

– Он был великим человеком и таким молодым. Его карьера только начиналась…

Если она еще не позвонила Полу Боргу, то скоро наверняка позвонит – ибо кто лучше Борга сможет разделить ее горе?

– …тяжелейшее потрясение для нации и для всего западного мира, – вещал Уолтер Кронкайт.

А Уайлдер все это время сидел в каком-то оцепенении, почти не издавая звуков и удивляясь самому себе.

Уже ближе к ночи в новостях показали далласских копов, ведущих подозреваемого по имени Освальд – щуплого субъекта в тенниске, с неразличимым лицом, – а потом другой коп продемонстрировал репортерам винтовку с оптическим прицелом. И только тогда Уайлдер разобрался в своих ощущениях и сразу поспешил на кухню, чтобы украдкой приложиться к бутылке виски, которую Дженис держала для гостей. Суть была в том, что он в глубине души сочувствовал убийце и наконец-то осознал причину этого. Кеннеди был слишком молод, слишком богат, слишком красив и удачлив; в нем сочетались элегантность, ум и талант. А его убийца был воплощением слабости, неврастенического мрака, безнадежной борьбы и саморазрушительного, яростного невежества – то есть всего того, что было очень хорошо знакомо Джону Уайлдеру. Настолько хорошо, что он почти поверил, будто сам нажал на тот курок, но в следующий момент с облегчением обнаружил себя трясущимся на своей кухне, в полной безопасности, в двух тысячах миль от Далласа.

– Да, это ужасное событие, – сказал он, возвращаясь в гостиную к жене и сыну. – Ужасное, ужаснейшее событие.

Все круто изменилось в феврале.

Он сидел в офисе, прикидывая, не провести ли остаток рабочего дня за выпивкой в ближайшем баре – «ценнейший кадр» мог себе позволить такие вольности, – когда зазвонил телефон, и это была Памела.

– Ну надо же! – сказал он. – Где ты сейчас?

Голос ее звучал скованно, как будто она не была уверена, стоило ли звонить.

– Я остановилась в «Плазе». Если есть желание сегодня повидаться, загляни в здешний бар.

Она слегка отличалась от прежней Памелы – таким было первое впечатление, когда он увидел ее в баре. Изгиб губ и глаза стали другими – более взрослыми, «умудренными», – а в ее посадке на стуле и манере говорить появилась какая-то новая уверенность. Однако Уайлдер лишь мимоходом отметил эти детали, сосредоточившись на давно и хорошо знакомом: легком колебании кончика ее носа, когда она произносила звуки «п», «б» и «м». Она заявила, что «с Вашингтоном покончено», – этим, видимо, подразумевалось, что покончено и с Честером Праттом.

– …Собственно, работать в Минюсте мне очень нравилось, – говорила она. – Я попала в отдел общественной информации – это буквально дверь в дверь с кабинетом генерального прокурора – и вряд ли когда-нибудь еще найду столь же интересную работу. Главной проблемой было пьянство Чета – он реально жуткий алкаш, и его вряд ли взяли бы в штат, узнай Боб об этом вовремя.

– Кто такой Боб?

– Бобби Кеннеди. Но обращение «Бобби» на самом деле употребляют только члены его семьи. Он нанял Чета впопыхах, потому что срочно нуждался в спичрайтере, а фэбээровцы завершили проверку и прислали отчет лишь через два или три месяца. В отчете было полно данных о его алкоголизме, но к тому времени он уже стал членом команды, и у Боба не хватило духу его выгнать. Да и Чет, надо признать, старался – написал несколько хороших речей, – но если он проводил весь день трезвым, то считал себя вправе оторваться по полной ночью и уж тем более в уик-энды. Меня это порядком бесило. А ближе к концу, уже перед самым убийством, это начало сказываться на его внешнем виде – изнуренное лицо, трясущиеся руки. Чтобы продержаться до конца рабочего дня, он бегал выпить водки в бар через улицу. Я понимаю, что это звучит ужасно, но убийство оказалось ему на руку: сотрудники начали массово подавать в отставку и среди прочих он смог уйти без скандала и позора. Тогда же ушла и я.

– А где он сейчас?

– Думаю, где-то здесь, в Нью-Йорке. Честно говоря, не знаю, да и знать не хочу. Я порвала с ним в прошлом месяце и отправилась проведать папу. Сейчас кажется, что это было много лет назад.

А все потому, что поездка к отцу изменила ее жизнь.

– Я всякий раз забываю, насколько он стар, – сказала она. – Сейчас ему за шестьдесят, а иногда он выглядит еще старше. Думаю, после смерти мамы он никогда не чувствовал себя счастливым. И он часто говорил, что я и Марк – это все, что у него осталось в этом мире. Я тебе рассказывала о Марке?

– Только то, что он гениальный пианист.

– Я так сказала? Наверно, это правда. Он уехал учиться в Рим и провел там года четыре или больше, а прошлым летом папа решил его навестить. Думаю, он хотел сказать ему, что пора уже закругляться с учебой и переходить к концертным выступлениям. Он нашел его… Джон, только пообещай не смеяться и не язвить. Обещаешь?

– О’кей.

– Он нашел его в недорогом отеле, где Марк работал тапером, развлекая туристов. Но это только часть истории, остальное еще хуже. Он живет с другим мужчиной в квартире с кучей зеркал и драпировок из черного бархата. Он оказался геем, можешь себе представить?

– Ну и дела.

– Возможно, какой-то другой родитель с этим бы как-то смирился, но только не наш отец. Он мыслит категориями Содома и Гоморры. Он говорит, что впредь не желает знать Марка, и настроен он серьезно. И вышло так, что из-за всего этого он сделался суперотцом по отношению ко мне, если ты можешь понять, о чем я.

– Кажется, понимаю.

– Когда я к нему приехала, он спросил: «Чего ты хочешь, Памела? Какое у тебя самое заветное желание?» Должно быть, он надеялся услышать про замужество и детей, но я все еще не чувствую себя готовой к этому, а может, и не буду готова никогда. Я попросила несколько дней на раздумья – такие вещи требуют серьезного осмысления, – а потом сказала, что больше всего хочу заниматься производством фильмов. Я даже немного рассказала ему о тебе.

– Обо мне?

– Ну не то чтобы конкретно о тебе. Я только сказала, что познакомилась с человеком, который так же интересуется кино, и что мы вместе работали над экспериментальным фильмом, но не смогли завершить проект. И вообрази, я еще не успела договорить, как он потянулся к своей чековой книжке. Я знала, что денег у него куры не клюют, но ничего подобного не ожидала. Он спросил: «Ты хочешь отправиться в Голливуд?» На это я сказала, что и помимо Голливуда есть много мест, где можно делать фильмы, а он в ответ: «Да, и помимо Детройта есть много мест, где делают автомобили, но, если ты хочешь сделать что-то стоящее, лучше делать это в самом правильном месте». И он предложил мне профинансировать фильм, в пределах пятидесяти тысяч долларов.

– Солидная сумма.

– Я не сразу в это поверила. – (На мгновение Уайлдер увидел в ней богатую девочку, похваляющуюся щедрым папиным подарком на день рождения.) – Но он сказал, что я уже не ребенок и вполне могу брать на себя ответственность. И еще он сказал так: «Если ты нацелилась на такое дело, ты явно не собираешься быть бедной». И, Джон… – Она достала из пачки сигарету и прикурила ее от золотой зажигалки, возможно также подаренной ее отцом, хотя это мог быть и подарок от Честера Пратта. – Джон, я очень хочу сделать фильм в Голливуде, но не хочу ехать туда в одиночку. Я предпочла бы заняться этим вместе с тобой.

– Вплоть до нового появления протрезвевшего Честера Пратта?

– Я ожидала примерно такой реакции. Как я могу тебя убедить? Знаешь, прошлой ночью я перечитывала тот сценарий Джерри и плакала, думая о тебе. Послушай… – Она положила сигарету на край пепельницы, потянулась через стол и обеими руками сжала его кисть; и в тот миг Уайлдер понял, что изначально привлекало его в этой девушке даже больше, чем ее прекрасное тело: то был ее голос. – Послушай. Почему бы тебе не поехать со мной? Или у тебя есть более интересные планы на будущее?

– Дженис, – сказал он спустя несколько вечеров, – у меня к тебе важный разговор.

Он решился взглянуть ей в лицо лишь после того, как самое трудное было произнесено: он хотел с ней разойтись; он уезжал в Калифорнию; у него появилась возможность стать продюсером; у него была другая женщина, – а когда все же поднял глаза, то увидел ее бесстрастное лицо. Он так и не понял, было ли это проявлением «цивилизованности», или она просто остолбенела.

– …денег на моем банковском счете тебе и Томми хватит года на два, – продолжил он. – Хотя вам вряд ли придется ждать так долго. При любом раскладе я начну регулярно высылать вам деньги самое позднее через год, а может, уже и через полгода. И разумеется, я всегда…

– То есть ты уже все для себя решил, – прервала его Дженис.

– Да, решил.

– Тогда любые мои слова будут бесполезными, да?

Она встала с кресла и отошла на несколько шагов, высоко подняв плечи. Когда она повернулась, Уайлдер ожидал увидеть гневную гримасу, но лицо ее было спокойным и даже красивым – на свой простоватый манер. Взгляд ее был ясен и светел.

– Ох, Джон, – произнесла она, – а ведь мне начало казаться, что у нас с тобой все хорошо.

– …И я пробуду там долго, – говорил он сыну следующим вечером. – Может, полгода, а то и дольше. Но мы будем поддерживать связь.

– О’кей, папа.

– А когда я там обустроюсь, возможно, ты прилетишь ко мне в гости. Как тебе такая перспектива?

– Было бы здорово.

– Думаю, для тебя перелет на Западное побережье станет хорошим приключением. В Лос-Анджелесе есть что посмотреть – кстати, и бейсбол там отличный.

– О’кей, папа.

– Это самая большая глупость, какую я слышал в своей жизни, – сказал Джордж Тейлор. – Бросая всех своих клиентов, ты не только ставишь меня в трудное положение, но и демонстрируешь полную – полнейшую – безответственность. Помчаться в Калифорнию, не имея никакого понятия… Джон, это же так глупо: потратить много лет на создание чего-то стоящего, а затем просто послать все к черту. А что будет с Дженис, ты подумал? Что будет с твоим сыном?

– Они хорошо обеспечены.

– Я не об этом. Я о том, что человеку нужен собственный дом, черт возьми! Ты хочешь эту девчонку, отлично, так имей ее в свое удовольствие, но помни простое правило: никогда не гадь там, где ешь.

Судя по багровому лицу и надутым губам Джорджа, он был расстроен и в то же время доволен тем, что высказался без обиняков.

– Ладно! – продолжил он, выставляя перед собой ладони, как будто готовился отразить удар. – Ладно, пусть это меня не касается, но вот это… – он ткнул указательным пальцем в поверхность своего стола, – вот это уж точно мое дело. Это вся твоя карьера, Джон, которую ты выбрасываешь псу под хвост.

– Я никогда не думал об этом как о «карьере», Джордж. По правде говоря, мне никогда не нравилась эта работа.

Тейлор воздел глаза к потолку:

– Никогда не нравилась, это ж надо! Стать лучшим в своей профессии, а потом вдруг решить, что никогда… А, к черту! Устал я с тобой спорить. Ведешь себя не как серьезный мужчина, а как чокнутый тинейджер. Фильмы! Скажи, Христа ради, что ты вообще знаешь о фильмах?

– Давайте посмотрим, – сказал доктор Бринк, листая страницы толстенной, похожей на энциклопедию книги. – Лос-Анджелес. У меня нет знакомых врачей в тех краях, но с медицинским центром Калифорнийского университета промаха быть не должно. Запишите это имя: Бертон Л. Роуз. Наверняка это компетентный специалист, раз он возглавляет отделение психиатрии.

С этими словами он закрыл справочник.

– А теперь к вашим лекарствам. Не вижу необходимости что-либо менять. Если таблетки закончатся, обратитесь с моими рецептами к Роузу. Будь это обычная деловая поездка, я бы этим и ограничился, но сейчас меня немного беспокоит… неопределенность ваших планов.

– Меня это беспокоит тоже.

– Очутившись в непривычной обстановке, вы будете часто попадать в стрессовые ситуации.

– Именно этого я и боюсь, доктор. Точнее сказать, не боюсь, а испытываю некоторые опасения.

– Опасения, верно, – молвил доктор так, словно сам пытался подобрать нужное слово и теперь был рад подсказке.

Он задумчиво постучал колпачком серебряной ручки по своим зубам и начал заполнять рецептурный бланк.

– Не будем рисковать. Поступим следующим образом. Я выпишу вам три дополнительных препарата, которые следует принимать только в критические моменты, когда вы окажетесь на грани срыва. Скрепите их резинкой и спрячьте поглубже в свой чемодан. Отдельно от остальных лекарств. Это будет ваш «комплекс экстренной помощи». Понятно?

– Вполне. И еще, доктор. Возможно, мы с вами больше не увидимся, и потому я хотел бы сейчас поблагодарить вас за… вы понимаете… за все…

– Не стоит благодарности, – сказал Бринк, вставая и пожимая ему руку.

– Было приятно иметь с вами дело.


Министерство юстиции | Нарушитель спокойствия | Глава восьмая