12

Лучше умереть, чем бояться. Катя Гузова поняла, что больше не вытерпит. Стерев помаду с губ и чернь с бровей, оделась по-простому, чтобы сберечь дорогое платье, если будут бить в кровь, и отправилась на Лубянку.

Было далеко за полдень. В трактире народу оказалось не много. Половой глянул на Катю и мотнул головой в дальний угол. Меток привычек не менял. Собрав последние силы, Катя подошла к столу, за которым хозяин ее жизни лениво жевал вяленого снетка. Очень уважал Меток эту рыбешку.

– Куда пропала?

Катя стянула платок с бедовой своей головушки.

– Плохо дело… – только сказала она.

Меток сплюнул на пол.

– Не тяни. По делу говори. Некогда мне с тобой лясы точить.

Такая обида накатила, такая несправедливость кругом, что хоть руки на себя наложи. Катю прорвало. Заливаясь слезами, смахивая сопли, охая, она жалобно рассказывала, какая гадина оказалась баронесса. Уж она и умасливала ее, и уламывала – ни в какую не согласилась. Только обидела да угрожала…

Излияния Меток слушал равнодушно, цыкнул на ревущую бабу.

– Дура, ты, Катька, непутевая. Ничего поручить нельзя. Не нашла подход к мадам. Эх, такой шанс загубила… Одно в тебе умение: пьяных до бесчувствия купцов обирать… Дура и есть…

Уголком платка Катя утерла лицо.

– Я-то, может, и дура, а баронесса твоя распрекрасная – подлипало^[41].

Тут Меток не стерпел, двинул ей легонько в ухо, чтобы в разум пришла.

– Ты говори, да не заговаривайся. Шалава… На кого смеешь наговаривать? Ты ногтя ее не стоишь, дрянь!

Кровь, что из уха потекла, Катя платком многострадальным стерла.

– Обидел меня зазря, – сказала она. – А того не знаешь, что майдан^[42] в Глинищевском переулке по ее наговору накрыли.

Сгреб ее за воротник Меток так, что придушил. Катя захрипела, стала отдирать его руки. Но куда с такой силой совладать…

– Отпусти… Правду говорю… Задушишь… – Она уже хрипела.

Меток разжал хватку.

– Говори, – приказал он. – Соврешь – тут порешу.

Что не было пустой угрозой. Трактир Мясоедова хранил кое-какие тайны. Особенно в подвале…

Зачем ей врать, только правда чистая… Отдышавшись, Катя стала рассказывать, что предложила баронессе самое что ни на есть лучшее: водить купцов на карты. И процент обещала – треть. От своих не пожалела. Та в отказ пошла, да еще и гуртов^[43] натравила на майдан. Только ей про Глинищевский рассказала. Точно она, больше некому.

Мысль Меток думал тяжкую. Не такая слава у баронессы была. Хоть в мир воровской не входила, но и предавать не могла. И вдруг – такое. Одних убытков сколько… Что же, переметнулась, выходит… Девка не врет, уж это отличить сумеет.

– Вот оно как завернуло… – Меток подвинул Кате кружку пива. Та жадно припала. Значит, поверил ей, прощена. – Где баронесса нынче проживать изволит?

– В «Лоскутной», – отвечала Катя, схлебывая с губы кислую пену. – Там она номер снимает…

– Место хорошее… Дорогое… Почетное…

– Еще пригрозила, чтобы я не смела соваться в «Лоскутную», пока она там живет…

Тяжелой ладонью Меток отер с Катиной щеки слезы, погладил малость. Больно, зато приятно.

– Ничего, Катюха, не долго ей стращать…

А большего Кате и не надо: приласкал, и на том радость. Баронесса теперь поплатится за ее слезы… Ох, как поплатится… Вот как дело обернулось.