home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 9


Пятница 17 марта, 1978, день

Ленинград, Измайловский пр.


Дуло вдоль проспекта немилосердно. По северному злой ветер вымораживал скулы и гнул пешеходов к земле. Я нырнул в долгожданную подворотню, словно солдат в окоп из-под обстрела, и с облегчением перевел дух. Смахнул со щек невольные слезы и заторопился дальше, в свой сумрачный подъезд. Пусть в нем попахивает плесенью из подвала, зато от пузатых батарей щедро расходится жар, а за это я сейчас был готов простить многое.

Взлетел, постепенно отогреваясь, на три с половиной лестничных пролета вверх и замер на полушаге, ошарашенный открывшейся картиной. На уровне моих глаз, на фоне той самой желанной батареи ярким пятном выделялись знакомые финские сапожки с приметно-красным кантом. Я поднял недоуменный взгляд выше. На облупившемся подоконнике сидела, нахохлившись, Софья и остановившимся взглядом смотрела куда-то сквозь стену дома напротив. На полу в углу стояла средних размеров ободранная клетчатая сумка.

- Эй! - я крадучись поднялся по оставшимся ступенькам и осторожно пощелкал пальцами перед ее лицом.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня без всякого выражения.

Я наклонился к ней, разглядывая.

"Да она, похоже, больна!" - сообразил, увидев влажный лоб и покрасневшие склеры.

- Ты это что? - пробормотал растерянно и положил ладонь на лоб.

Ну, точно, горячий. А пальцы - холодные, как лягушки.

- Эй, Софи, - сказал громче, разминая ее ладонь, - ты почему не в кровати?

Она посмотрела на меня, шмыгнула носом и просипела:

- А нету кровати.

- Не понял... Как нету? А в общаге?

- Выгнали. Уж три дня как, - мрачно ответила она.

- Че?! - вырвалось из меня потрясенно, - как выгнали? За что?

- За что, за что, - забормотала Софья, недовольно щурясь вдаль, - да какая теперь разница за что?! Ну, предположим, за дебош...

- О, мать, да ты буйна во хмелю... - растерянно проговорил я.

Она злобно зыркнула и отвернулась.

- Снимать комнату теперь придется? - предположил я неуверенно.

- На что?! - почти простонала Софья.

- Понятно, прогулеванила все, - протянул я, и был награжден за это еще одним недовольным взглядом.

- Иди уж, - сказала она тускло, - я случайно именно в твою парадную зашла согреться.

- Верю, - сказал я, быстро прокручивая в уме варианты, - а с работы вас, сударыня, не турнули?

- Тебе-то какое дело? - сумрачно спросила она.

- Да... Привык уже к лечащему врачу, - развел я руками.

- Не знаю... - Софья обхватила себя руками и начала раскачиваться, - ничего не знаю... Паспорт еще потеряла... Дура...

- Ого, - я в удивлении почесал затылок, - да у тебя талантище! Слушай, Софи... Софи! Ну-ка, золотце, посмотри мне в глаза. Ты, вообще, можешь себя прилично вести? Держать себя в рамках? Или это дохлый номер?

- Не знаю, за кого ты, ребенок, меня принимаешь, - она приняла оскорбленный вид, - но за все время учебы и работы в Ленинграде у меня было только два привода в милицию. Да и то... - она безнадежно махнула рукой, - а! Что теперь говорить...

Я еще чуть поколебался. Ну, не домой же ее такую тащить... Нет, у родителей со здоровьем все в порядке, но сердца-то не железные... Перед моими глазами как живое встало батальное полотно: - "мама, папа, а это - Софочка, наш участковый, теперь она поживет со мной в комнате", - и я гнусно ухмыльнулся.

- Так! - хлопнул в ладоши, - собралась с мыслями. Есть вариант с жильем где-то до июля. Но! - я нацелил на нее палец, - ты должна твердо пообещать мне две вещи. Первая - никаких гостей и выпивки, - она истово закивала, глядя на меня со внезапно вспыхнувшей надеждой, - второе: будешь опекать живущую там девочку. И не дай бог... - я сделал паузу и многозначительно помотал пальцем перед ее лицом, - не дай бог я замечу какое дурное влияние с твоей стороны... Да, и третье - обо всем этом молчать. Даже подружкам. Договорились?

Она резво спрыгнула с подоконника, поморщилась, а потом с подозрением уточнила:

- А что за девочка?

- Да... Сирота практически. Посиди пока здесь, у меня папа после аппендэктомии дома. Я за такси, быстро, - и я побежал вниз, перескакивая сразу через две ступеньки и покачивая в изумлении головой. А еще говорят, что в одну воронку два снаряда не падают. Еще как падают, особенно если воронка дурная.

В машине Софья сразу стала уплывать. Уже на первом повороте она клюнула носом, а еще через квартал завалилась мне на плечо и, протяжно вздохнув в полусне, сладко засопела под негромкие редкие щелчки таксометра.

- Софи, - потеребил я ее, когда такси встало у подъезда, - приехали.

- Ах, - сонно пробормотала она и заозиралась вокруг, болезненно щурясь.

- Улица Фрунзе, - пояснил я ей и протянул водителю рубль, - выходим.

Взял сумку и поволок спотыкающуюся через шаг Софи на третий этаж. Открывать дверь своим ключом не стал - нажал звонок, проверяя Мелкую.

- Кто? - раздалось секунд через двадцать.

- Я.

Дверь мгновенно распахнулась. Мелкая качнулась было ко мне, словно собираясь прыгнуть на шею, но, увидев, что я не один, быстро сделала пару опасливых шагов назад. Взгляд ее потемневших глаз тревожно метнулся с меня на Софью и обратно. Но буквально через несколько мгновений спина ее распрямилась в струнку, подбородок пошел вперед - ни дать, ни взять, молодая хозяйка встречает нежданных гостей.

- Молодец, - похвалил ее за все сразу и зашел в прихожую. Поставил сумку на пол и наклонился, снимая сапоги. - Всегда! Всегда спрашивай "кто?", и лишь потом открывай.

Мелкая моментально вычленила в сказанном главное: она остается здесь и дальше.

- Ты мне уже говорил, - кивнула с улыбкой, в которой в равных пропорциях смешалась легкая укоризна с простодушным лукавством, - мне от тебя одного раза достаточно.

За моей спиной негромко, но многозначительно кашлянули. Я повернулся к Софье. Было видно, что стоит она из последних сил.

- Это - Тома, - представил я уверенно пристроившуюся за моим плечом Мелкую, - она под моей опекой. Тома - это Софья. Мой... Эм... Да, мой товарищ, - кивнул я сам себе и, ухмыльнувшись, добавил, - и мой лечащий врач.

Привалившаяся к косяку Софи молча изобразила, как приветствуют демонстрантов с трибуны Мавзолея.

- Она гриппует, - продолжил я инструктаж, - поэтому близко к ней не подходи. И, еще, она попала в тяжелую жизненную ситуацию и пока составит тебе здесь компанию.

Мелкая согласно мотнула челкой и деловито уточнила:

- Обед? Я могу лагман подогреть.

- Душ и в койку... - простонала Софья, сдирая с себя куцее пальто, - и не кантовать...

Я принял пальто и кивнул Мелкой:

- Дай ей полотенце. И застели диван, ей не до того сейчас. А твой лагман я и сам с превеликим удовольствием еще раз поем.

Лицо Мелкой словно осветило солнцем. Она застенчиво добавила:

- Я как раз лепешки испекла...

Я восхищенно цокнул:

- Вот же ж достанется кому-то сокровище.

И пошел на кухню. Вслед мне хмыкнули в два носа.


Суббота 18 марта, ранний вечер,

Ленинград, ул. Фрунзе


Софья продрыхла больше суток, но когда выбралась из кровати, ее уже не пошатывало из стороны в сторону. Дошла до туалета, потом жадно выдула несколько стаканов чая и уже собралась даже затеять что-то вроде стирки своего белья: взяла крупную терку и принялась строгать хозяйственное мыло, но тут приехал я и со словами "совсем сдурела" загнал ее обратно под два одеяла.

С легким раздражением посмотрел сверху вниз на неугомонную девицу и честно предупредил:

- Ну, готовься, сейчас буду исполнять свой долг.

Глаза у Софьи начали округляться, и даже зубы перестали мелко постукивать друг о друга.

- Врачебный, - уточнил я после короткой паузы и пошел за помощью.

Мелкая пристроилась за моим плечом с включенной настольной лампой, я нацелил ручку столовой ложки Софьи в рот.

- Деточка, скажи дяде "а-а-а"...

- Да что ты там поймешь?! - слабо отнекивалась она.

- Не упрямься, девонька, - настаивал я.

- А-а-а-аааа... - протяжно сдалась Софья.

- Так... - оживился я, вглядываясь в гиперемированную глотку, - ага...

Убрал ложку и скомандовал Мелкой:

- На зубы посвети, кариес заодно проверим.

Софья торопливо лязгнула челюстями и плотно сжала губы.

- Понятно, - сказал я, распрямляясь, - ну что: ангины, слава богу, нет, честный грипп. Обойдемся без уколов.

- Свет убери, режет, - поморщилась Софья.

Мелкая покосилась на меня. Я кивнул, и в комнате потемнело.

- Пить, пить и пить. И лежать. Есть будешь?

- Я кашу рисовую на молоке сварила, - торопливо вмешалась Мелкая, - жиденькую.

- Спать! - Зубы Софьи опять начали выбивать костяную дробь.

- Спи, - кивнул я и подоткнул одеяло, прикрывая ей плечо.

Пощупал горячий лоб: было где-то чуть за тридцать восемь.

- Спи, - повторил, отступая, - Тома сейчас тебе банку с питьем принесет.

Софья буркнула что-то неразборчивое и, отвернувшись к стене, натянула на голову одеяло.

Мы прошли на кухню. Я приподнял чайник, проверяя, есть ли в нем вода, и поджег конфорку.

- А... - начала Мелкая, указывая на холодильник.

- Не буду, - качнул я головой.

По ее лицу скользнула тень огорчения, и я приобнял ее за талию.

- Ты не забыла, - с легкой улыбкой наклонился к ее виску, - мы сегодня приглашены на ужин? Мне положено быть на нем голодным. Тебе, кстати, тоже. Мама иного не поймет.

Я сложил губы в трубочку и тихонько подул в подставленное ушко. Мелкая хихикнула, поежившись, а потом потерлась скулой о мое плечо и замерла.

Поход в семью ее волновал. Я назвал ее сестрой и даже представил в этом качестве своей Томке, но родители - это ж совсем другое... Заяви им такое, и всем может стать только хуже. Это было понятно мне, это было понятно Мелкой, но все равно такое умолчание отбрасывало на нашу жизнь длинную стылую тень: попав в нее, мы обнаруживали вдруг, что стоим над обрывом.

Подбадривая, я легонько провел ладонью по узкой девичьей спине, от талии к лопаткам, и отпустил. Пообещал, отходя:

- Завтра весь день будем по магазинам бегать, имущество сюда подтаскивать, вот там ты меня и покормишь, да не один раз. А пока - на, сходи, примерь, - и я достал из сумки сверток.

С вещами у Мелкой было туго, особенно с бельем. Я даже успел пожалеть, что нет больше под рукой такого удобного Гагарина. Появляться же на Галёре я себе строго-настрого запретил и теперь долго буду обходить ее по другой стороне Невского. Но был ведь еще "Альбатрос" для морячков, и можно было бы без особого риска купить белую книжечку отрывных чеков ВТБ, в народе называемых бонами, да зайти туда за импортными "недельками"...

Можно... Но меня словно за шиворот держало ощущение какой-то неправильности. Извертелся поздним вечером в кровати, пытаясь понять умом, в чем подвох, а озарило меня уже ночью, в короткой дреме, когда приснилась Мелкая.

Я увидел ее со спины, на фоне уходящих к далеким горам ярко-салатовых рисовых полей. Слегка покачивали под ветерком своими разлапистыми ветками редкие кокосовые пальмы. В придорожной канаве, заполненной ленивой проточной водой, лежали, опустив на красную дорогу тяжелые головы, буйволы.

Мелкая стояла в привычной темно-коричневой школьной форме, лишь на запрокинутой к небу голове была коническая шляпа из пальмовых листьев, потертая и выгоревшая на солнце. Сначала было тихо, и я не сразу понял, куда она смотрит. Потом со стороны гор донеслось слабое жужжание. Я пригляделся - то стайкой зеленых стрекоз летели миниатюрные издали вертолеты. Они пошли на нас по широкой дуге, лопасти винтов вращались с огромной скоростью. Миг, и в жужжание вплелись новые звуки. Я увидел в дверях крошечные вспышки. Пулеметчики стреляли короткими злыми очередями, головы их были не больше карандашных точек.

Стало жутко, словно на ночь глядя начитался Стивена Кинга. Я изо всех сил взмахнул рукой, сметая Мелкую в канаву, и проснулся от боли, саданув кистью по стене.

- Уххх... - с облегчением потряс в воздухе рукой.

Размял ладонь, проверил пальцы. Сквозь зубы обложил Штаты. Вот тут-то ассоциативные цепочки вдруг и замкнуло:

"Охх... Какой, нафиг, воспитатель совершенного советского человека и спекули на Галёре?! Какая перекупка бон у "Альбатроса"?"

Несмотря на ноющую боль, я почувствовал облегчение, словно только что прошел по самому краю замаскированной волчьей ямы и лишь потом узнал о ее существовании.

"Не-не-не... Хорошо, что не успел лично злоупотребить перед Томками. Хорошо, что начал шить", - я выдохнул, расслабляясь. Боль начала отступать, и я подвел итог внезапному озарению: - "Все! Никаких больше спекулянтов и перекупщиков. Никакого выпендрежа с западными шмотками. Это будет в основе нашей аксиоматики".

То было позавчера. Вчера же, сразу после школы, еще до неожиданной встречи с Софьей, я побежал в универмаг за бельем на девочку-подростка. Оно было, и вполне приличного качества, но в соседнем отделе я обнаружил советскую кулирную гладь с эластаном и, не удержавшись, купил сразу четыре метра. Вечером долго колдовал над выкройками, пытаясь на глазок угадать размеры, и строчил в своей комнате до полуночи. Мне нравилась эта спокойная работа руками - под нее хорошо думалось.

Мелкая развернула сверток, достала первый предмет и бурно покраснела.

- Иди, меряй, - повторил я, - там три варианта. Скажешь, какой лучше других подошел.

- Шил? - Мелкая уже обнаружила отсутствие фабричной бирки и незнакомый фасон "шортиками".

- Шил, - признался я.

Она обхватила меня руками и прижалась, уткнувшись носом в шею. Забавное, должно быть было зрелище со стороны: трусики из рук Мелкая так и не выпустила.

Я еще чуть побаюкал ее в объятиях. На душе было светло, словно после долгих блужданий я наконец-то выбрел на верную дорогу. Теперь все шло правильно.


Тот же день, позднее,

Ленинград, Измайловский пр.


Зря я опасался - ужин шел по-домашнему расслаблено.

Мама прихватила Мелкую сразу на пороге: приобняла, потом взяла за подбородок и пристально посмотрела в глаза, выглядывая там что-то ей одной известное. С облегчением выдохнула невнятное "ну, слава богу!" и увлекла за собой на кухню.

Мелкая и правда за эти дни изменилась: движения округлились, смех теперь звучал чисто и беззаботно, а глаза часто искрили улыбкой. Это было заметно. Меня даже сегодня на перемене отловила ее классная - Биссектриса, указала взглядом на щебечущую с подружками Мелкую и шепнула негромкое "спасибо". Я долго потом чесал в затылке, пытаясь понять, осталось ли еще в нас что-нибудь такое, что на самом деле было бы секретом для наших учителей.

За столом, когда перешли к чаю, я сообщил родителям о предстоящей на майские экспедиции. Сделал это без излишних деталей, и в такой форме это было воспринято благожелательно: папа и сам недавно еще любил прихватить летом дней десять для сплава на плотах по северным рекам.

- И немного пошьем тут, - добавил я, - сумки походные для участников и еще кое-чего по мелочам.

Мелкая встрепенулась и посмотрела на меня с недоумением.

- Ты, если захочешь, участвуешь, - успокоил ее я.

Она часто-часто закивала, а мама торопливо пригубила чашку, пытаясь скрыть невольную улыбку.

- А чем магазинные рюкзаки-то не нравятся? - тут наконец заговорил папа.

Он почти весь вечер промолчал, но не замкнувшись в себе, а как-то уютно и доброжелательно. Смотрел в основном в телевизор и лишь изредка скользил по нам почти невесомым взглядом, что-то про себя отмечая такое, что становилось ясно: еще одного разговора тет-а-тет на задушевные темы мне не избежать.

Было, было у меня подозрение, на чем мы сыпемся - на невербалке. Мелкая порой глубоко ныряла в мое личное пространство и чувствовала себя там комфортно и уверенно, поглядывая вокруг с легким неосознанным вызовом: точь-в-точь так из зарослей актиний смотрит в беспокойный океан рыбка-клоун. Да и я время от времени забывался: то заправил ей выбившуюся прядку за ушко, то сцепил под столом наши пальцы.

- Рюкзаки нам особо не нужны: мы же не в поход идем, у нас будет стоянка, - пояснил я, - а вот именно походных сумок, чтоб большого объема, из плотного материала, с ремнем для наплечного ношения - нет. Да и пофорсить хочется.

- А! Вот это - понятно, - усмехнулся папа и опять перенес внимание на экран: там царил Ираклий Андроников, непостижимый и неподражаемый, носитель эталонной русской речи.

Мама с Мелкой опять завели свой безобидный треп о кулинарии. Похоже, им было чем поделиться друг с другом.

Я выдохнул с облегчением и потянулся за очередным ромбиком земелаха.

- Я бы на твоем месте так не расслаблялся, - вполголоса заметил мне папа, доверительно наклонившись к моему уху.

Я сначала не понял. Потом взглянул повнимательней на довольную чем-то маму. Сильно довольную...

А вот и правда, что это она порой так странно смотрит то на Мелкую, то на меня?

Папа ухмыльнулся в кулак:

- Не спи, боец - враг не дремлет.

- Эй, - несильно ткнул я его вбок, - она же это не серьезно, правда?

Вышло как-то жалобно.

- А вот с этим ты уже сам разбирайся, - и папа сладко потянулся в кресле, - сам. Ты же этого хотел?


Тот же день, вечер,

Ленинград, Невский пр.


Ни Карл, ни Джордж не испытывали иллюзий: в КГБ за безобидных чудаков-архивистов их уже давно никто не держит. Да и в фокусе с надувной куклой советская контрразведка, безусловно, разобралась, было на то у них и время, и возможности. Теперь любой выезд сотрудников Станции приводил в действие сложную "вертушку" из полутора-двух десятков автомобилей наблюдения, и оторваться от них на время в "мертвую зону" стало задачей, по сложности своей сопоставимой с полетом на Луну.

Вот и сейчас, стоило только оперативникам свернуть с Литейного на Невский, как на хвост к ним бойко, всего через одну машину, пристроилась уже запримеченная сегодня в районе Полюстрово красная вазовская "тройка", а светло-серая "Волга", что издали вела их предыдущие три квартала, ушла прямо, в сторону Владимирской площади.

Джордж негромко присвистнул, провожая взглядом в зеркале чрезмерно резво стартовавшую машину:

- А двигатель-то у нее форсирован.

- Не думаю, - глаза Карла блеснули из-под широкополой шляпы, - капот вниз провисает, багажник, наоборот, задран вверх. Чуть-чуть, конечно, но если приглядеться, то видно. Спецмашина... На них, вероятно, сразу на заводе двигатель помощней ставят.

- Может быть... - вместо ожидаемого спора Джордж снова вгрызся в ноготь на большом пальце.

- Джорджи, перестань, - попросил Карл с мягкой укоризной.

- А!? Да, чертова привычка... - Джордж недовольно отплюнул что-то в сторону, - знаешь, верно кто-то сказал, что наша работа - это недели скуки, перемежаемые минутами ужаса.

Кляксой яростного мрака на подсвеченных облаках явился и уплыл назад бунтующий конь, потянулись покрытые мохнатой изморозью решетки Аничкова моста.

- Меня больше погода волнует, - поежился Карл, - минус десять и северный ветер. Они называют это весной.

- Ничего, я не сахарный, - Джордж натянул кожаные перчатки, а потом добавил: - Ты там не молчи в зале как истукан, смейся со всеми.

Карл поиграл желваками и включил поворотник. Вызывающе длинный "Бьюик Регал" с дипломатическими номерами нахально свернул под "кирпич" на Малую Садовую и, прокатив немного, встал напротив служебного выхода из театра Комедии.

Машина затихла, но еще секунд пять они сидели в ней неподвижно и молча, словно задумавшись о чем-то важном.

Впрочем, так оно и было - вот уже полтора часа как в городе раскручивалась тугая пружина шпионской операции. Сначала резко, продемонстрировав специальные навыки, сошли с привычных туристических маршрутов и рассыпались по дальним районам сразу полтора десятка резвых "интуристов", что прибыли на пароме этим утром. Потом откуда-то из Купчино выстрелил короткую серию в эфир подпольный передатчик. Как-то вдруг все сразу, в театры и концертные залы направились сотрудники консульства и приехавшие к ним в гости коллеги из Москвы. А полчаса назад на Васильевском острове из машины консула выскочила, оставив за себя обманку, и помчалась темными проходными дворами в сторону Смоленского кладбища Синтиция Фолк.

Растянуть, разорвать плотную опеку Комитета, исчерпать контрразведывательные ресурсы оппонента - вот их задача.

Но эпицентр операции был здесь.

- Вперед, - Карл с неторопливым достоинством выбрался из массивного седана.

Из-за поворота с улицы Ракова осторожно высунулись темно-зеленые "Жигули". На морде у машины, казалось, застыло выражение неловкой застенчивости.

- Да здесь мы, здесь, - Карл приветливо помахал сидящим в салоне.

- Знаешь, забавно, на историческом месте встали, - Джордж притормозил у капота "Бьюика" и провел рукой поперек тротуара, словно намечая на асфальте линию, - вот прямо здесь местные террористы провели подкоп из подвала Елисеевского до середины улицы и заложили заряд на пути у государя-императора. Он по воскресеньям обычно присутствовал на разводе караула в Михайловском Манеже, - Джордж махнул в сторону Зимнего стадиона, - а возвращался тут, выезжая через Малую Садовую на Невский.

- И как, взорвали? - вяло обозначил интерес Карл и вздернул воротник своего пальто повыше.

- Не здесь, - с каким-то сожалением ответил Джордж, - он в тот день изменил маршрут и поехал в Михайловский дворец, в гости к кузине, Екатерине Михайловне. Тут два квартала всего - пока он там чаи гонял, заговорщики успели переместиться и занять новые позиции вдоль Екатерининского канала. Там всего два моста в направлении Зимнего дворца, никак не объехать. Перед одним из них бомбами и забросали.

- Пошли, - Карл закатил глаза к небу, - у нас сегодня своя история. Хочется верить, что она будет не столь трагична.

Они неторопливо зашагали к цели - две мужские фигуры вызывающе нездешнего вида.

Зимой для похода в театр Карл признавал только приталенный коверкот благородно горчичного цвета и светло-бежевую борсалино с чуть заломленными набок полями. Одеваясь на выходы, он становился занудой:

"Джорджи, пальто ниже колен - удел богемы", - наставлял Карл сегодня своего партнера, - "а у людей, вообще не признающих пальто, всегда есть и множество других недостатков - постараемся же ни в чем не быть на них похожими".

Гардероб Джорджа с трудом умещался в трехстворчатый шкаф, и на выбор одежды под настроение у него порой мог уйти и час. Но в этот раз он молча снял с вешалки уже примелькавшееся на Невском белое двубортное пальто, а потом еще и повязал поверх броский шарф канареечного цвета: зимние сумерки, когда народ уже повалил с работы, для наружки самое тяжелое время, и совершенно не к чему напрягать их сегодня сверх необходимого минимума.

А вот под пальто у него пошла "стерильная" одежда, доставленная в вализе прямиком из Лэнгли и прежде никем не ношенная: на ней гарантированно не было ни вмонтированных отслеживающих устройств, ни запахов, которые могли бы учуять служебные собаки.

Для одиночки обыграть наружное наблюдение в родном для тех городе практически невозможно. Контрразведчиков банально намного больше, они работают натренированными командами и знают местность как свои пять пальцев. Только неожиданная домашняя заготовка могла дать - нет, не успех, а лишь некий шанс на него. Такие приемы готовятся кропотливо, порой годами, и лежат в запасниках до особо важных случаев, как дебютные варианты у гроссмейстеров для решающих матчей.

И вот такой случай настал.

Еще прошлой осенью резидентуры ЦРУ в Западной Европе активизировали налаженные "в темную" контакты с ленинградцами, регулярно выезжающими за рубеж. В Киле и Гамбурге, Роттердаме и Стокгольме давние партнеры по небольшому теневому бизнесу обращались к морячкам и дальнобойщикам с благовидной просьбой: помочь своим знакомым найти затерявшегося в СССР младшего родственника.

Знали о том пацане немного: лишь то, что он был усыновлен совсем мелким и живет теперь в семье, что где-то пару лет тому назад перебросили по службе из Москвы в Ленинград. Еще был известен возраст "потеряшки", впрочем, от слушателя к слушателю он менялся, то опускаясь до четырнадцати, то поднимаясь до восемнадцати.

"Понимаешь", - звучало от такого "партнера" где-то между второй и четвертой кружкой пива, - "там вопрос наследования подвис. Надо помочь, они за это хорошо отблагодарят, и тебя, и меня. Только ты сам, если найдешь похожего, к нему с разговором не лезь, там есть юридические тонкости. Их человек туристом потом приедет, сам поговорит. Тебе надо будет лишь показать парня, и все - деньги твои. Причем платят, даже если пацан окажется в итоге не тот. Главное, чтоб возраст совпал да переезд из Москвы. Но смотри, чтоб без обмана - там люди серьезные, запросто навсегда закроют для тебя Европу".

Месяц назад заброшенные таким образом "сети" подали сигнал, и в Лэнгли, чуть поколебавшись, дали отмашку на операцию.

Поэтому Карл с Джорджем и шли сейчас вдоль помпезного фасада, за которым скрывался старый хитро-скроенный дом. За пару столетий и множество перестроек соседние здания в этом немаленьком квартале проросли друг в друга внутренними переходами, сцепились пожарными лестницами и притерлись стыками крыш - сложился трехмерный лабиринт, позволяющий пройти от любого входа к любому выходу. Все, что для этого было надо - умение договариваться с замками да, в паре мест, знание начальных приемов альпинизма.

Джордж не был новичком в высотно-штурмовой подготовке, а проблему замков решили еще два года назад - специалистка на контракте, заехавшая из Франции в составе группы таких же старушек-одуванчиков, виртуозно орудовала отмычками и сняла за свою непростую жизнь отпечатки с тысяч сувальд.

Так в самом центре Ленинграда была проложена тайная тропа. Начавшись с Невского, от входа в Театр Комедии, она вела мимо темных по вечерам окон учреждений к задам кинотеатра "Аврора" и, оттуда, из глубины глухих дворов, на улицу Ракова. Месяц назад передовая группа заезжих оперативников ЦРУ прошла по маршруту, проверив все еще раз, и заодно оборудовала основной и резервный тайники со сменной одеждой, обувью и кое-каким альпинистским снаряжением для Джорджа.

Все было настроено на успех. Оставалось воплотить его этим вечером в жизнь.

Карл с Джорджем пристроились в жидкий пока ручеек театралов. Седенькая бабулька на входе оторвала контрольки, и оперативники неторопливо прошли в вестибюль. Скрытная покупка билетов была отдельной операцией ЦРУ - нельзя было позволить Комитету подготовиться к работе в театре заранее, но точно так же сейчас было важно не волновать следующих позади топтунов, оставаясь постоянно в их поле зрения. Поэтому американцы шли к гардеробу вальяжно, легко позволяя обогнать себя спешащим к буфету зрителям.

Вычислить двух наблюдателей, заскочивших в вестибюль почти сразу за разведчиками, не составило бы труда и для неопытного практиканта, но и Карл, и Джордж знали, что это обманка: прямо сейчас на одной из соседних улиц в каком-нибудь "рафике" с закрашенными стеклами, что выполняет функцию разъездной реквизитной для наружки, торопливо переодевается в "приличную" театральную одежду та команда, что на самом деле будет пасти их здесь до конца спектакля.

"Пять-шесть минут еще есть", - прикинул Джордж, пристраиваясь в недлинную очередь.

Сухонькая гардеробщица с почтением приняла дорогие пальто. Джордж отошел к ростовому зеркалу и придирчиво осмотрел себя с ног до головы. Шерстяной костюм глубокого синего цвета, ослепительно-белая рубашка, яркий лиловый галстук... Да, определенно, он будет хорошо заметен издали, даже в толпе.

Из-за спины накатил запах дорогого одеколона и хорошего табака - это подошел и встал чуть позади Карл. Провел пальцами по волосам над ушами, одернул манжету.

Серые глаза смотрели из зеркала серьезно. Слишком серьезно для этого театра.

- Я хочу советского бренди, - капризно заявил Джордж, - комедия будет мертва без него! И икры!

Карл отмер и криво усмехнулся:

- Тогда вперед?

Джордж чуть повертел головой, словно растягивая чрезмерно тугой ворот рубашки.

Наблюдатели, как и предполагалось, разделились, взяв их в "коробочку": один, чуть приотстав, увлеченно изучал программку, второй же прошел вперед и занял позицию около лестницы, ведущей наверх, к залу и буфету.

- Да, - согласился Джордж, - вперед, и да поможет нам Бог.

- О! - всплеснул он руками, завидев впереди вход в мужской туалет, - я быстро, ты не успеешь и соскучиться.

- Я здесь подожду, - сообщил ему в спину Карл и подпер стену напротив.

Джордж миновал курительную комнату, уже успевшую наполниться клубами едкого дыма, нашел свободную кабинку и зажурчал, негромко насвистывая тему из "Казанова" от Нино Рота. Почти сразу кто-то чихнул, потом тихонько пробормотал "goddamn".

(англ. - проклятье)

Джордж завершил свои дела и оглядел узкое пространство, в котором он заперся - ему предстояло провести тут почти час. Сейчас из какой-то кабинки неподалеку выйдет его хорошо загримированный двойник, в таком же синем костюме, с приметным галстуком на шее, выйдет и пойдет пить с Карлом коньяк, уводя подошедшую команду наблюдателей на второй этаж. Джордж же вывернет костюм-хамелеон, явив неприметную изнанку, снимет галстук и приладит парик. Чуть поработает с макияжем, и, выждав немного после начала спектакля, поднимется через служебную часть здания на шестой этаж. Там, в тесной кладовке под крышей, за сложенными вдоль стены кумачовыми транспарантами, что выносятся на улицу два раза в год, в тайнике ждет его сменная одежда. Переодевшись, он протиснется через узкое окно на пожарную лестницу (пальто надевать придется уже там) - и в путь, по крышам. По дороге придется спуститься по веревке на два этажа вниз. С этим он справится, в том нет сомнений.

Самое сложное будет потом.


Тот же день, полтора часа спустя,

Ленинград, Невский пр.


Этот город не уставал напоминать Джорджу давно забытое: что такое холодный злой ветер в лицо, от которого горят уши и покалывает щеки. Хотелось, наконец, уйти из выстуженного подземного перехода в тепло, но упрямый прибалт продолжал торговаться, нудно растягивая гласные:

- Я понимаю, что было две, - говорил он, уныло мигая белесыми ресницами, - но я потратился. Надо еще пятьсот пятьдесят.

Американец с отвращением изучил немолодое лицо напротив: узкий костистый нос, бледные тонкие губы и впалые, словно у туберкулезника, щеки.

- Да на что ты мог столько потратить?! - Джордж был живым воплощением скепсиса.

- Следил же. Не сам. Там опасно - черная "Волга" забирает. И отца, и сына.

Рогофф постарался скрыть невольно вспыхнувший интерес. Впрочем, собеседник упорно смотрел ему куда-то в грудину, словно никак не мог оторвать взгляд от крупных пуговиц на темно-сером пальто. Это нервировало - в одной из них был скрыт объектив.

- Надо было узнать распорядок, где учится, привычки, - продолжал долдонить моряк.

Голос у него был зыбкий, дрожащий, словно оконная занавеска на ветерке. Корявые пальцы мелко подрагивали, и круглились под кожей узловатые кости.

- И что выяснил? - скучно проскрипел Джордж.

- Две пятьсот пятьдесят, - глухо повторил прибалт и упрямо насупил жидкие брови.

Холодный и влажный сквозняк вновь протянул подземную трубу, лишая Джорджа остатков тепла.

- Arsehole, - процедил американец с ненавистью в голосе и полез во внутренний карман пальто.

(англ., ругат. - задница)

На лице моряка проступил намек на довольство. Так могла бы улыбаться обгаженная олушами скала в Северном море в те редкие дни, когда ее ласкает солнечный свет.

- На, - Джордж сунул ему в руки конверт.

Тот повернулся в пол-оборота к стене, прикрывшись корпусом, и отогнул клапан. Открылась нетолстая пачка светло-бежевых купюр.

- Simts dalas - пробормотал прибалт и начал неторопливо пересчитывать уголки.

(латыш. - сотки)

- Латыш? - уточнил, постукивая ботинком о ботинок, Рогофф.

- Это неважно, - пальцы заработали быстрее.

Джордж еще раз принюхался. Все вроде сходилось: одежда на морячке была чистая, городская, но сквозь нее все равно пробивался легкий запах машинного масла и солярки.

- Две тысячи, - подвел черту прибалт и торопливо засунул деньги за пазуху, - еще.

- Пффф... - ЦРУшник обреченно выдохнул и достал портмоне, - раз, два...

- Вот теперь хорошо, - приняв доплату, моряк принялся с тревогой озираться, - пошли, где люди.

Они поднялись по ступенькам, и Рогофф невольно оглянулся, а потом озадаченно цыкнул - да, как Синти и сказала, на мраморном козырьке над спуском действительно была невероятная надпись: "Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина".

Американец задумчиво посмотрел сквозь возвышающуюся на противоположной стороне улицы пятигранную башню и пробормотал под нос:

- Непостижимо... Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью.

- Что? - переспросил прибалт.

- Да, - экспрессивно взмахнул рукой Джордж, - говорю, действительно наступило то самое таинственное время, когда лампы на Невском дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет.

В водянистых глазах попутчика на короткий миг мелькнуло странное. Потом взмах бесцветных ресниц все стер, и Джорджу осталось только гадать, почудился ему или нет этот призрак узнавания.

На углу Гостинки было почти безлюдно: могучее племя спекулянтов и фарцовщиков уже разошлось, кто домой, кто по кабакам. Джордж остановился, поворачиваясь к своему проводнику:

- Ну, и что ты выяснил о парне? И где он?

- Да выяснил немного... Юра зовут. Студент второго курса. Университет. Восточный факультет.

Джорджа непроизвольно подался вперед.

- Отчим... Не знаю кто. И знать не хочу, - оказавшись с деньгами на Невском, прибалт заметно приободрился, и в речи его стали проскальзывать интонации.

- Так... - разведчик потер замерзшие ладони, - и где он?

- В "Метрополе". День рождения друга. Это рядом, сразу за Гостинкой. Если зайдем, я покажу. Но говорить с ним будешь без меня, - жесткий рот прибалта словно выстругивал короткие фразы.

- Хорошо, - согласился Рогофф, - веди.

Шли молча, все было сказано, и Джордж приступил к восхождению на пик своей формы.

Еще в театральном туалете он прокапал в нос боевой коктейль из трех анксиолитиков, и мир вокруг теперь играл свежими красками. Сейчас наступило время для расширения достигнутых эффектов, и в рот отправилась пластинка жевательной резинки. В этом "Ригли" от оригинала был только логотип, даже этикетку для них делали под заказ, легендируя резкий кисло-терпкий вкус сказкой о пробном выпуске. Впрочем, никакой специальной химии тут не было. Жевание само по себе разгоняет мозговое кровообращение; кислинка придает зрению дополнительную остроту и ночную чувствительность - это хорошо знают снайперы; терпкость вкусу дарил концентрат боливийского тримате.

Когда спутники миновали центральный вход в Гостиный Двор, Джордж запрокинул голову до упора, словно вдруг заинтересовавшись облачным небом, а через несколько секунд резко кивнул. На миг мир вокруг поплыл, затем по затылку, ушам прошла волна тепла и наступила необычайная ясность мысли.

Еще через десять шагов Джордж, наконец, впал в то воистину волшебное состояние расслабленной боевой готовности, когда тело словно плывет само по себе, а мир вокруг ощущается одновременно и предельно детализированным, и целостным.

Со всех сторон стали проступать ранее не замечавшиеся детали. Город начал слоиться, будто здесь и сейчас вдруг истончилась грань времен: Петербург его бабушек отчетливо просвечивал сквозь Ленинград, словно некий утонувший в камне Китеж, который надо непременно освободить и очистить.

Джордж невольно сжал кулаки и решительно зашагал к показавшемуся из-за угла "Метрополю".

Монументальный седоусый швейцар, скучавший до того за роскошным дверным стеклом, чуть довернул голову, отслеживая целеустремленно приближающуюся пару. Словно крупный сом, оценивающий из-под приросшего к берегу плавуна проносимые темной водой специалитеты, он на одних инстинктах выделил в вечернем уличном потоке возможную добычу, и даже неброская одежда обоих не смогла сбить его с толку. За шесть шагов до двери Джордж коротко взмахнул ладонью с зажатым между пальцами червонцем, и страж ворот скупо улыбнулся, довольный своей наблюдательностью.

- Прошу, - чуть склонившись, он открыл дверь и походя принял банкноту, - мест нет, но я позову старшего.

Вернулся он быстро, следуя за невысоким властным армянином. Еще не доходя до претендентов на обслуживание, метрдотель завершил привычный анализ: на сколько их можно будет обсчитать, чтоб не сильно обидеть, и остался приятно удивлен получившимся результатом.

- Мы дополнительный столик поставим, - доверительным тоном сказал он, - подальше от сцены, чтобы вам оркестр не мешал. Я распоряжусь. Раздевайтесь и поднимайтесь в зал, я вас встречу.

- Действуйте, - брякнул, не подумав, Джордж, и по хищно сверкнувшему взгляду главы халдеев понял, что эта неосторожно вылетевшая команда встанет ему позже рублей в пять-десять дополнительных расходов. Не то, чтобы его это на самом деле заботило - досаду скорее вызывало то, что он на миг выпал из принятой им на вечер роли жучка средней величины.

"С другой стороны", - подумал он, - "и швейцар, и метрдотель аутентичны. Уже хорошо".

Откуда-то издали неслось задорное "потолок ледяной, дверь скрипучая...", и Джордж понял, что всерьез голоден.

- Я закажу, а ты пока осмотрись, - дал он на ходу негромкое указание молчаливому прибалту.

Хорошо разогретый зал уже вовсю танцевал. Заставленные едой столики сиротели без посетителей.

- Прошу, - ловкий официант стремительно сервировал новые места, - вот меню.

- Эээ... - Джордж вальяжным жестом остановил суету, - тебя как зовут?

- Рома.

- Рома, просто сделай красиво, - Рогофф провел рукой над столом, - сможешь?

Тот довольно осклабился:

- Мясо, рыба, птица? Вино, водка?

Джордж на миг задумался.

- Вино. Красное, сухое, грузинское. Остальное под него.

- Сейчас все будет, - официант с уважением поклонился и быстрым скользящим шагом устремился на кухню.

Закончилась очередная песня, и к соседнему, стоящему почти вплотную столику, двинулась парочка разогретых спиртным и танцами мужчин. Автоматизм разведчика, и без того не выключающийся ни на мгновение, принял новую задачу к исполнению, к тому же один из идущих - фасонистый молодой человек в потертых, несколько коротковатых джинсах и клетчатой рубашке, носил затемненные очки-авиаторы, и тем вызывал настороженность: свет в зале был и так приглушен.

Расширившееся периферическое зрение Джорджа позволяло следить за объектами, не поворачивая головы, поэтому он даже не удивился, когда приземистого усача пьяно мотнуло в сторону разведчика.

- Извини, брат, - просипел обладатель пышных усов, резко опершись на спинку стула.

Он улыбнулся виновато, выдохнул, и сквозь густые винные пары свою печальную историю кратко поведал разошедшийся в желудке жирный холодец.

- Ничего страшного, - великодушно ответил Рогофф, поворачиваясь в пол-оборота.

- Прошу прощения, - проговорил чуть в нос фасонистый, - Вилли сегодня немного испачкал свои пальцы в грязи.

- Правда? - Джордж недоверчиво покосился на лакированные штиблеты усатого.

- Да, - кивнул парень и приобнял собутыльника, - Вилли, пошли, нас ждет еще путь к себе.

Но вцепившийся в спинку стула усач проявил неожиданную самостоятельность:

- Брат! - он наклонился к Джорджу почти вплотную, - ты как к братьям относишься?

Глаза его за толстыми линзами пьяно косили.

- Да для меня все братья - сестры, - важно сообщил Джордж.

Усатый застыл в наклоне, смешно вытаращив глаза.

- Колоссально, - воскликнул, забыв о манере говорить в нос, фасонистый, - Вилли, а ведь это - колоссально!

- Да? - удивленно обернулся усач и покачнулся.

- Да, - в голосе парня послышалось и волненье, и восторг, - пойдем, я тебе сейчас все объясню.

- Лонглив! Мы еще повоюем! - возбужденно взмахнул сжатым кулаком тот, кого назвали "Вилли", и, поддерживаемый своим более трезвым собутыльником, неуверенно отпустил спинку.

Рогофф с интересом следил за ним: был немалый шанс, что при попытке сесть усач или перевернет столик, или промахнется мимо стула. Но тут латыш вдруг дернул Джорджа за рукав:

- Вон. Вон, наверху, на балконе, - в голосе его появились признаки возбуждения, и речь потекла чуть быстрее, - спиной. В темно-синей рубашке.

Джордж задрал голову. Этажом выше, в небольшом отдельном зале за пышной балюстрадой веселилась, точно мальки в аквариуме, молодежь возраста лишь чуть старше школьного. Оркестр на сцене во всю наяривал "ах, Одесса, жемчужина у моря", но обострившийся слух разведчика улавливал развеселые голоса наверху даже сквозь громкую музыку.

Обладатель темно-синей рубашки ввинтился в стайку танцующих девиц и скрылся из виду.

"Если подстава, то сделано тонко", - оценил Рогофф, - "с детишками такого возраста работать всегда тяжело. А уж в подпитии..."

Примчался официант и принялся метать на стол тарелки с закусками.

Джордж благосклонно обозрел композицию и потянулся за графинчиком с вином:

- Чтоб все у нас получалось.

Прибалт, заметно повеселевший в ресторане, с удовольствием поддержал.

Следующие полчаса Джордж неторопливо насыщался (овечий сыр и буженина были неплохи, а бастурма так и вовсе отлична), время от времени пробуя маленькими глотками Мукузани. Вино было чуть перегрето и проявляло из-за этого свой строптивый нрав.

Разведчик не торопился. Если перед ним силки противника, то его дождутся в любом случае; если же там веселится настоящий молодняк, то их будут выгонять по закрытию ресторана на пинках. Пока же следовало продумать подход к объекту. Насколько Джорджу было видно, этажом выше располагалось несколько небольших залов (в одном из них гуляла свадьба, и невеста с женихом уже несколько раз мелькали наверху) и общий холл, куда выходили покурить из-за столов.

"Да", - кивнул сам себе Джордж, - "курилка. Точка смешения незнакомых между собой компаний - это самое то".

- Я схожу, подымлю, - негромко сообщил он прибалту и встал из-за стола.

От балюстрады зал внизу просматривался великолепно. По центру, в танцевальном круге колыхались в такт музыке потные тела, время от времени мелькали мужские и женские плотоядные улыбки, кто-то совал лабуху купюру, заказывая следующую песню. Вяло бродили между брошенными столами официанты, измученные сумасшедшим напором веселящегося люда. Джордж не поймал на себе ни одного взгляда снизу, и это внушало надежду.

Он повернулся к залу спиной, закурил и приготовился ждать. Но тут ему повезло: буквально через минуту на балкон вынесло двух не совсем трезвых девушек. Они остановились рядом, разминая сигареты.

Джордж щелкнул зажигалкой:

- Позвольте, сударыни, - в речи его вдруг появился заметный акцент.

- Спасибо, - прощебетали, расстреливая любопытными взглядами, девицы, - а вы - иностранец?

- Даже и не знаю, - Рогофф выпустил струйку дыма в потолок, - по рождению и воспитанию я - русский, но в России раньше не бывал.

- Сын эмигрантов? - пискнула одна.

- Внук, барышня, внук, - усмехнулся Джордж, вертя в руках пачку сигарет.

- Значит, иностранец, - одна из девиц уверенно поставила на него штамп.

Другая с интересом посмотрела на необычную, в иероглифах, упаковку.

- Китайские, - пояснил Рогофф, - был в поездке, прихватил в Пекине. По правде говоря, так себе. Но, может, хотите попробовать?

- В Китае?! Правда? И как там, плохо? Ой, погодите чуть-чуть, я Юрку приведу, он китайский учит, - затараторила та, что покоренастей, и, сунув недокуренную сигарету подруге, исчезла.

- Георгий, - Джордж слегка поклонился оставшейся.

- Юля... - чуть покраснела та, - и как вам у нас в СССР?

- Как? - переспросил Джордж, задумчиво разглядывая тлеющий кончик сигареты, - не так плохо, как пишут у нас в прессе. Но и до совершенства далеко. Впрочем, как и у нас, как и у нас...

Вернулась убежавшая девица, волоча за собой парня в синей рубашке.

- Вот, - подтолкнула его вперед, - Юра, он учится на китаиста. Расскажите нам, пожалуйста, как там, мы же об этом почти ничего не знаем. Ну, хоть чуть-чуть!

Джордж невольно поскучнел. Ухо у парня было прикрыто волосами на две трети, но мочка... Пусть он не вырос, как Синти, в гроссмейстера по ушам, но отличить отстоящую мочку от приросшей был способен.

Впрочем, некоторые шансы еще оставались.

- Знаете, грязно там. Хуже, чем в Афганистане. Смог, почти как в Токио. И все люди одеты похоже. Мне не понравилось. Впрочем, сами виноваты, что так живут.

- Ну что вы, - вступил в разговор парень, - им же английский империализм долго мешал, а потом - Мао.

- Кхм... - Рогофф посмотрел на него с легкой улыбкой, - знаете, как говорил Конфуций: "стрельба из лука учит нас, как надо искать истину. Когда стрелок промахивается, он не винит других, а ищет вину в самом себе". Ему можно верить, ведь он сам был учителем стрельбы.

- Правда? - поразился парень, - здорово, не знал. Расскажу брату: он у меня лучник.

- Понятно... - протянул Джордж и посмотрел вниз, - о, а мне горячее принесли. Молодые люди, приятно было познакомиться.

Спустившись, Джордж с аппетитом навернул шашлык - вот под него Мукузани шло прекрасно.

"Похоже, все-таки ведут - слишком гладко на меня вышел объект, слишком складно, в пять фраз, прошло подтверждение ключевого признака", - думал разведчик, - "но все-равно - тонко. Если бы не ухо, мог бы скушать. Хотя все равно будем отрабатывать дальше, надо еще на брата посмотреть", - решил Джордж, допивая вино, - "задвинем сюда Синти, пусть с ней играются".

Напряжение, незримо нависавшее над ним весь вечер, ушло. Стало понятно, что при любом раскладе спать он сегодня будет не в камере, и оттого душа Джорджа пела, словно птичка на ветке, что возносит, от наплыва весенних чувств, хвалы полноте жизни.

Еще спустя час Рогофф ввалился в кабинет Фреда.

Резидент был ощутимо раздражен: вчера, на своем тридцатилетии, из-за подготовки к этой операции он почти не пил.

- Ну, как, не зря? - поднял на вошедшего покрасневшие глаза.

- Конечно, нет, - после бутылки вина Джордж был само добродушие, - подстава, вероятно. Но надо дорабатывать до упора.

- Как мы и предполагали, - в голосе Карла проскользнула горечь.

- Синти вернулась? - повернулся к нему Джордж.

- Прямо домой отвезли.

- Совсем хорошо, - оперативник присел за стол и отодвинул в сторону вазу с цветами. Почесал по-простецки затылок, довольно потянулся и продолжил: - Красиво работают. Если бы не ухо - я б, наверное, повелся. Да еще и денег дополнительно с меня слупили.

- Русисты протекли? - желчно уточнил Фред.

- Да, подставили один в один под описание для них. Конечно, может быть нам повезло, и КГБ тут нет, и все просто так удачно совпало... Но я б на это не надеялся.

- Найду, какой скот продался, удушу.

- Удуши, - легко согласился Джордж.

- Давай, рассказывай, как все прошло, - Карл отложил трубку в сторону и подался вперед, - а потом прикинем вчерне, что будем им лить и с чем мешать. Я все равно часа три еще не усну.

- Прикинем, - кивнул Джордж. Откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и упер взгляд в потолок, прокручивая в памяти сегодняшний нелегкий вечер, - контрольки на тайниках были нетронуты. По крышам я прошел гладко. При проверках на улицах признаков наружного наблюдения обнаружить не удалось...


19 марта, воскресенье, два часа ночи,

Ленинград, Литейный пр., Большой Дом


- ... ну что, вроде неплохо получилось, парни? - донесся из динамика узнаваемый голос Вудроффа, и Блеер согласно кивнул: и правда, неплохо, голова у противника варит что надо - дезу, хоть и на ходу, но сварганили приличную.

- Тогда все, - продолжил голос резидента, - пошли по норам, спать. Завтра обточим.

Раздались звуки двигающихся стульев, чей-то протяжный зевок. Щелчок выключателя, и в комнате наступила тишина.

- А я б сказал, что и вовсе отлично получилось! - Минцев жмурился от удовольствия, - поздравляю, Владлен Николаевич.

Разговор в кабинете на Литейном на время умолк. Тонко зазвенело стекло, запахло коньяком.

- Грильяж в шоколаде, - генерал выложил на стол коробку, поднял рюмку: - Чтоб все у нас получалось - неплохой тост. За успех!

Все эти месяцы Станция ЦРУ держалась как Козельск перед монголами. Американцы перекрыли все возможные пути внедрения спецсредств в отсек резидентуры, а поддерживаемый Фредом жесткий контрразведывательный режим не позволял агентам Комитета из числа технического персонала просочиться туда с акустическими радиозакладками.

Решение, как это порой бывает, пришло неожиданно. В январе кто-то в Управлении припомнил прошлогоднюю суету Синтиции Фолк, которой вдруг, в середине марта, понадобилось нечто "этакое" из цветов, и сопоставил это с днем рождения Фреда Вудроффа. Тут же возникла почти безумная идея подсунуть на предстоящий юбилей резидента букет с вмонтированными в цветоложе микрофонами.

Приехал, оторвавшись на время от проектирования "восьмиэтажного микрофона" на бульваре Новинского, Вячеслав Асташин.

- Нет, тут микрофон не подойдет, - сказал, выслушав Блеера, - даже самый мелкий будет крупноват.

- А как же... - начал было Жора, но конструктор спецтехники его прервал:

- Я лучше дам вам аудиотранспондеры - они с булавочную головку, не требуют питания и не ловятся нелинейными локаторами. Эх, от сердца отрываю... Я так понял от Юрия Владимировича, что у вас тут как бы не интереснее, чем в посольстве США. Но учтите, букеты-то мы сделаем, но цветы будут неизбежно травмированы и долго не простоят. Дня три максимум, и все. Вам надо как-то подогнать события так, чтобы в эти дни резидент обязательно провел совещание, иначе все будет зря.

Уже через неделю сигнал о "найденном москвиче" поплыл к "партнеру" в Осло; пять дней назад на дежурство в рядах Кузнечного и Некрасовского рынков, цветочном магазине в Ботаническом Саду встали сотрудники Комитета... Вчера, когда Синти самолично занесла букет подготовленных в лаборатории КГБ роз в кабинет Вудроффа, в Управлении с умилением слушали ее поздравление юбиляру.

Блеер вернул рюмку на стол и задумчиво потер подбородок:

- Расшифровку завтра почитаем. Да, кстати, если с рыженькой будет что-то получаться, то надо как-то раскрыться перед ЦРУ, кто именно из русистов был нами куплен. Иначе влепят черную метку всем двадцати, и дальше университетов им будет не подняться. Напомни мне потом, - повернулся он к заму.

- Хорошо, - кивнул тот, и забросил в рот розовое полукружье докторской.

- И еще... - Блеер устало потер глаза, - Стунжасу из этих пятисот пятидесяти рублей выпишите премию. Рублей, эээ... сто. За артистизм.




Глава 8 | Спасти СССР. Манифестация | Глава 10