Глава 4

Новые деяния апостолов

(1791)

Конец Великого поста. Король решает, что на Пасху не будет принимать святое причастие от «конституционного» священника. Впрочем, и гнева патриотов он вызывать не желает.

Посему он проведет Пасху в тишине Сен-Клу, вдали от придирчивого взора горожан.

О планах Людовика становится известно.

Вербное воскресенье. Мэрия.

– Лафайет.

Генерал знал: этот голос предвещает беду. Беседуя с Лафайетом, Дантон всегда стоял очень близко, заставляя собеседника смотреть прямо в изуродованное лицо.

– Лафайет, утром один из отказавшихся присягнуть священников, иезуит, отслужил мессу в Тюильри.

– Вы знаете больше, чем я, – сказал Лафайет, чувствуя, что во рту пересохло.

– Нельзя оставлять это безнаказанным, – заметил Дантон. – Король принял церковную реформу. Поставил свою подпись. Если он обманул нас, он заслуживает наказания.

– Когда королевская семья отправится в Сен-Клу, – сказал Лафайет, – национальные гвардейцы расчистят проезд, и, если потребуется, я выделю эскорт. Не становитесь у меня на пути, Дантон.

Дантон вытащил из кармана – Лафайет почти успел испугаться, что в руке у него блеснет сталь, – свернутый лист бумаги.

– Это воззвание, составленное батальоном кордельеров. Не хотите прочесть?

Лафайет протянул руку.

– Очередная обличительная речь мсье Демулена?

Лафайет пробежал глазами по бумаге.

– Вы настаиваете, чтобы Национальная гвардия не позволила королю покинуть Тюильри? – Теперь Лафайет пристально всматривался Дантону в лицо. – Я отдам другой приказ. А кроме того, это призыв к мятежу.

– Называйте как хотите.

Дантон сверлил Лафайета взглядом, ожидая, когда легкий румянец на скулах генерала выдаст его смятение. И дождался.

– Не думал, что среди ваших грехов, Дантон, есть религиозная нетерпимость. Какая вам разница, кто наставляет его в делах духовных? Король считает, что у него есть душа, которую нужно спасать. Вам-то что?

– А то, что король нарушает свои обещания и попирает закон. Из Парижа в Сен-Клу, из Сен-Клу за границу, где он станет во главе эмигрантов.

– Откуда вы знаете, что таковы его намерения?

– Нетрудно догадаться.

– Вы говорите, как Марат.

– Мне жаль, что вы так думаете.

– Я потребую срочного созыва Коммуны. Буду просить о введении военного положения.

– Поступайте как хотите, – с презрением промолвил Дантон. – Знаете, как называет вас Камиль Демулен? Дон Кихотом Капетов.

Экстренное заседание. Дантону удалось большинством голосов отклонить введение военного положения, опираясь на податливых и миролюбивых. Лафайет в сердцах заявляет мэру Байи о своей отставке. Мсье Дантон заметил, что мэр не вправе ее принять: если генерал хочет уйти в отставку, ему следует нанести визит в каждый из сорока восьми округов.

После чего мсье Дантон назвал генерала Лафайета трусом.

Тюильри, понедельник Святой недели, половина двенадцатого утра.

– Безумие, что здесь батальон кордельеров, – заметил мэр Байи.

– Вы хотите сказать, батальон номер три. – Лафайет закрыл глаза, ощущая за ними тупую боль.

Королевской семье разрешили сесть в карету и оставили сидеть там. Национальная гвардия отказалась выполнять приказы. Они не позволят открыть ворота. Толпа не даст карете проехать. Национальные гвардейцы не станут ее разгонять. Толпа затянула «Ca ira». На первого камердинера королевской опочивальни напали. Дофин расплакался. В прошлом или позапрошлом году толпа раскаялась бы. С другой стороны, если родители не хотят подвергать ребенка испытаниям, пусть отведут его во дворец.

Лафайет кричал на своих людей. Его трясло от ярости, и белый конь под ним норовисто вздрагивал и перебирал копытами.

Мэр воззвал к порядку. Его освистали. В карете королевская семья молча разглядывала друг друга.

– Ты свинья! – проорал кто-то королю. – Мы платим тебе двадцать пять миллионов в год, поэтому делай, что тебе велено.

– Объявляйте военное положение, – сказал Лафайет Байи.

Мэр отвел глаза.

– Сделайте это.

– Не могу.

Оставалось только терпеть. Прошел час и сорок пять минут – королю с королевой хватило. Когда они вернулись в Тюильри, королева обернулась к Лафайету и сказала, перекрывая свист толпы:

– По крайней мере, признайте, что больше мы не свободны.

На часах было пятнадцать минут второго.

От Эфраима, агента на службе Фридриха Вильгельма Прусского, – Лакло, состоящему при герцоге Орлеанском:

Чудесным июньским днем Филипп катал Агнес де Бюффон по Венсенской дороге на своей английской двуколке. На приличной скорости на них надвигался очень большой, новехонький, крытый четырехколесный экипаж, именуемый «берлиной».

Герцог взмахнул хлыстом, призывая карету остановиться.

– Добрый день, Ферзен. Решили сломать шею, дружище?

Любовник королевы, учтивый и узколицый шведский граф:

– Выгуливаю мой новый экипаж, милорд.

– Неужели? – Герцог отметил про себя изящные колеса лимонного цвета, темно-зеленый корпус и красновато-коричневую отделку. – Путешествуете? Не многовато ли места? Захватили с собой всех хористок из Оперы?

– Нет, милорд. – Ферзен покорно склонил голову. – Я оставил их вам.

Герцог смотрел вслед экипажу, набиравшему скорость.

– Интересно, – заметил герцог Агнес, – не эту ли колымагу выбрал Людовик для бегства к границе?

С натянутой улыбкой Агнес отвернулась – ее пугало, что Филипп может вскоре стать королем.

– И сотри с лица это умильное выражение, Ферзен, – обратился герцог к дорожной пыли. – Всем известно, как ты проводишь время за пределами Тюильри. Вообрази, его последняя любовница – цирковая акробатка. И то сказать, найдите мужчину, которому придется по нраву эта худосочная австриячка. – И Филипп взялся за вожжи.

Малыш Антуан проснулся в шесть утра, он лежал и смотрел, как солнечные лучи проникают сквозь ставни. Когда ему надоело, он заплакал, призывая мать.

Габриэль была тут как тут. Ее лицо было мягким от сна.

– Маленький тиран, – прошептала она.

Малыш протянул к ней ручонки. Приложив палец к его губам, Габриэль отнесла ребенка к себе. Две кровати в алькове были отгорожены занавесками от остальной спальни, служившей местом сбора патриотов. Люсиль жалуется, что у нее те же затруднения. Возможно, стоит поискать более просторную квартиру? Вряд ли, все привыкли к дому Дантона, он не захочет переезжать. К тому же переезд – это столько хлопот.

Она устроилась на своей кровати, прижимая к себе теплое тельце. На соседней спал муж, зарывшись головой в подушку.

В семь утра задребезжал дверной звонок. Ее сердце тревожно заколотилось. Кого это принесло в такую рань? Она слышала недовольный ропот Катрин, затем дверь спальни распахнулась.

– Фабр! – воскликнула Габриэль. – Господи, что стряслось? На нас напали австрияки?

Фабр принялся тормошить ее мужа:

– Дантон, они сбежали. Король, его жена, сестра, дофин, вся чертова семейка.

Дантон подскочил и сел на кровати. Сна не было ни в одном глазу – возможно, он не спал вовсе?

– Лафайет должен был за ними следить. Либо он продался двору и предал нас, либо он болван, которому нельзя ничего доверить. – Он стукнул Фабра по плечу. – Теперь он в моих руках. Собери мне одежду, милая.

– Куда ты?

– Сначала к кордельерам – найду Лежандра, пусть собирает людей. Затем в мэрию, а после в Школу верховой езды.

– Что, если их не поймают? – спросил Фабр.

Дантон провел рукой по щеке:

– Какая разница? Достаточно того, что люди узнают об их побеге.

Его ответы казались очень продуманными, как будто он готовился заранее.

– Вы знали, что затевается побег? Вы хотели, чтобы они сбежали? – спросил Фабр.

– В любом случае их схватят. Не пройдет и недели, как их приволокут обратно. Людовик сам виноват. Бедняга, – задумчиво промолвил он. – Порой мне его даже жалко.

Грейс Эллиот: «Не сомневаюсь, Лафайет был посвящен в замысел побега, а после, испугавшись, предал их».

Жорж-Жак Дантон в клубе кордельеров: «Поддерживая наследственную монархию, Национальное собрание превращает Францию в страну рабов. Давайте раз и навсегда упраздним само имя и назначение монархии, превратим королевство в республику».

Александр де Богарне, председатель Национального собрания: «Господа, ночью король бежал. А теперь обратимся к повестке дня».

Когда Дантон в сопровождении небольшого вооруженного эскорта прибыл в Школу верховой езды, его приветствовала плотная, раздираемая слухами толпа.

– Да здравствует наш отец Дантон! – крикнул кто-то.

У него перехватило дух.

Позднее на улице Кордельеров появился мсье Лакло. Он пристально всмотрелся в Габриэль, не с вожделением, а словно оценивал ее вероятную полезность. От его взгляда она слегка покраснела и поежилась. В последнее время, подумала она, все замечают, как сильно я располнела. У Лакло вырвался легкий вздох.

– Прекрасная погода, мадам Дантон. – Лакло стоял в гостиной, медленно, палец за пальцем, стягивая перчатки, затем поднял глаза на Дантонов. – Нам следует кое-что обсудить, – весело промолвил он.

Три часа спустя, натянув перчатки тем же способом, он удалился.

Париж без короля. Какой-то остряк повесил на решетке Тюильри объявление: «Сдается внаем». Дантон повсюду вещал о республике. На собрании якобинцев, ежеминутно поправляя сюртук изящными пальцами с обгрызенными ногтями, встал Робеспьер.

– Что есть республика? – спросил он.

Пусть Дантон уточнит. Максимилиан Робеспьер ничего не принимает на веру.

Герцог обрушил кулак на хрупкий столик, инкрустированный узором из роз, лент и фиалок.

– Не говори со мной так, словно я трехлетний ребенок, – прорычал он.

Фелисите де Жанлис была женщиной терпеливой. Она одарила его легкой улыбкой. Если потребуется, она готова была спорить до вечера.

– Национальное собрание попросило тебя занять освободившийся трон, – сказала она.

– В этом вся ты, – проревел герцог. – Все уже решено. Нельзя быть такой назойливой.

– Не шуми, дорогой. Прежде всего, трон вряд ли освободится. Я слышала, твой кузен завершил свое путешествие и возвращается в Париж.

– Вот именно. – Герцог наслаждался собой. – Болван. Позволил себя схватить. За ним послали Барнава и Петиона. Надеюсь, депутат Петион на обратном пути не станет с ним церемониться.

В этом Фелисите не сомневалась.

– Известно ли тебе, – продолжила она, – что Национальное собрание подготовило новую конституцию, которая ожидает подписи короля. Они – я разумею депутатов – хотят стабильности. Дела зашли так далеко, что люди возжелали возврата к старым добрым порядкам. Возможно, не пройдет и месяца, и Людовика снова посадят на трон. И все пойдет по-прежнему, словно ничего и не было.

– Но, черт подери, он сбежал! Хочет править этой страной, а сам удирает!

– Им необязательно вменять ему это в вину.

– А что тогда вменять? Извини, я человек простой…

– А они – нет. Они люди искушенные. В большинстве своем адвокаты.

– Никогда не доверял этому племени, – заметил герцог.

– Только подумай, дорогой, если Людовик вновь сядет на трон, подумай, как разозлит его, если он узнает, что тебе не терпится занять его место?

– Но мне не терпится!

Филипп смотрел на Фелисите с удивлением. Чего она добивается? Последние три года, и даже больше, все было подчинено этой цели. Разве не для того, чтобы занять трон, ему приходилось терпеть компанию людей незнатных, которые не охотились и не отличали, где у скаковой лошади перед, где зад? Разве не ради трона он позволил помыкать собой этому Лакло с его рыбьими глазами? Разве не ради короны терпел за своим столом головореза Дантона, который без стеснения строил глазки его нынешней любовнице Агнес и бывшей пассии Грейс? И разве не ради этого он платил, платил, платил без конца?

Фелисите закрыла глаза. Осторожнее, подумала она. Выбирай слова, но продолжай говорить: ради спасения нации, ради спасения детей этого человека, которых я вырастила. Ради спасения нашей жизни.

– Подумай сам, – сказала она.

– Подумай! – взорвался герцог. – Хорошо, ты не доверяешь моим сторонникам. Я и сам доверяю им не больше. Поверь, я знаю им цену.

– Сомневаюсь.

– Думаешь, я позволю этим мерзавцам подмять под себя герцога Орлеанского?

– Филипп, ты не тот человек, которому под силу обуздать их амбиции. Они проглотят тебя целиком, тебя, и твоих детей, и все, что тебе дорого. Ты же не думаешь, что люди, свергнувшие одного короля, остановятся перед тем, чтобы свергнуть другого? Если ты в точности не исполнишь то, что тебе велят, полагаешь, тебя пощадят? В лучшем случае станешь затычкой, пока они не поймут, что больше в тебе не нуждаются, что больше не нуждаются в королях… – Она перевела дыхание. – Вспомни, Филипп, как было до падения Бастилии. Людовик приказывал тебе: поди сюда, поди туда, вернись в Версаль, убирайся вон из Версаля. Ты привык говорить, что твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты не знал, что такое свобода. Но стоит тебе сказать, что ты хочешь быть королем, и ты снова ее утратишь. С этого самого дня ты окажешься в темнице. Не в той темнице, где гремят цепи и решетки, – мсье Дантон соорудит для тебя удобную темницу. Темницу с цивильным листом, протоколом и прецедентом, а еще светской жизнью, балетами, маскарадами и даже скачками.

– Никогда не любил балет, – сказал герцог. – Такая скука.

Фелисите расправила юбку и принялась разглядывать свои руки. Руки женщины выдают ее возраст, подумала она. Они выдают все. Когда-то у нее была надежда. Обещание более справедливого, более честного мира. И никто не трудился ради этого мира усерднее, чем трудилась она.

– Тюрьма, – промолвила она. – Тебя обставят и обчистят, а сами тем временем раздерут страну на части. Вот их цель.

Он поднял глаза, ее великовозрастное дитя.

– Думаешь, они умнее меня?

– Намного, дорогой, намного умнее.

Теперь герцог отвел глаза.

– Я никогда не обольщался относительно своих способностей.

– И это делает тебя мудрее прочих. Мудрее, чем полагают эти манипуляторы.

Мысль доставила ему удовольствие. Возможно, он еще сумеет их перехитрить? Фелисите говорила так вкрадчиво, словно излагала его собственные соображения.

– И что же мне делать? Скажи, Фелисите, умоляю.

– Ты должен отмежеваться от них. Очистить свое имя. Не позволять им себя одурачить.

– Ты хочешь, чтобы я… – он замялся, – чтобы я пошел в Национальное собрание и сказал, нет, я не хочу садиться на трон, вы могли решить, что хочу, но вы меня неправильно поняли?

– Бери бумагу. Садись и пиши, что я тебе продиктую.

Она откинулась на спинку кресла. Нужные слова давно были наготове у нее в голове. А я рискую, думала она. Все висит на волоске. Если бы я сумела огородить его от иных мнений, иных влияний, но как это устроить? Мне повезло, что удалось заманить его хотя бы на часок.

А теперь нельзя медлить, пока он не передумал.

– Подпиши. Всё, готово.

Филипп отбросил перо, заляпав чернилами розы, ленты, фиалки. Схватился за голову.

– Лакло меня убьет, – взвыл он.

Фелисите заворковала над ним, словно утешала ребенка, у которого болит живот, и забрала у Филиппа листок, чтобы расставить знаки препинания.

Когда герцог сообщил Лакло о своем решении, тот еле заметно пожал плечами.

– Как пожелаете, милорд, – промолвил он и удалился.

Впоследствии он никогда не мог понять, почему назвал герцога на английский манер милордом. В своей комнате он сел лицом к стене и с задумчивым, но кровожадным выражением на лице осушил бутылку коньяка.

У Дантона Лакло походил по комнате в поисках удобного кресла, хватаясь за предметы мебели, словно на море в качку.

– Терпение, – сказал он. – Сейчас вы услышите нечто очень глубокое.

– Я ухожу, – объявил Камиль.

Он не хотел выслушивать откровения Лакло. Камиль предпочитал не задумываться об условиях тайных договоренностей между Лакло и Дантоном и хотя знал, что Филиппа приберегали на крайний случай, смириться с таким поворотом нелегко, если человек был так к тебе добр. Всякий раз, когда болваны из кордельеров расхаживали по его квартире, оглашая ее криками, он вспоминал о свадебном подарке с двенадцатью спальнями. Камиль чуть не плакал.

– Сядьте, Камиль, – велел Дантон.

– Можете остаться, – сказал Лакло, – но держите язык за зубами, иначе я вас убью.

– Разумеется, он будет молчать, – ответил Дантон. – Говорите.

– Мои рассуждения состоят из трех частей. Первое, Филипп – трусливый болван, у которого мозг размером с горошину. Второе, Фелисите – ничтожная злобная шлюха, от которой тянет блевать.

– Допустим, – сказал Дантон. – А третья часть ваших рассуждений?

– Государственный переворот, – промолвил Лакло, взглянув на Дантона исподлобья.

– Продолжайте. Но не слишком увлекайтесь.

– Принудить Филиппа. Пусть осознает, в чем состоит его долг. Поставить его в положение… – Правой рукой он вяло рубанул по воздуху.

Дантон стоял над ним.

– Что именно вы задумали?

– Национальное собрание восстановит Людовика в правах. Он нужен им, чтобы их любимая конституция обрела силу. Потому что они люди короля, Дантон, потому что Барнава, продажного пса, подкупили. Аллитерация. – Он икнул. – А если не подкупили, то соблазняют сейчас, когда он едет в одной карете с австрийской шлюхой. Уверяю вас, даже сегодня они пытаются измыслить самые смехотворные причины побега. Вы видели, какое воззвание выпустил Лафайет: «Враги революции схватили короля»? Они называют это насильственным похищением… – Лакло что было силы стукнул ребром ладони по подлокотнику, – утверждают, что жирного дурня увезли к границе против его воли! Они придумают все, что угодно, лишь бы сохранить лицо. А теперь скажите мне, Дантон, если людям морочат голову подобной ложью, не пора ли пролить немного крови?

Теперь Лакло смотрел на свои ноги, был трезв и логичен.

– Национальное собрание пойдет на поводу, должно пойти на поводу у народа. Люди никогда не простят Людовику, что он их бросил. Поэтому dignum et justum est, aequum et salutare^[19], если Школе верховой езды придется поступить по-нашему. Мы составим петицию. Какой-нибудь писака вроде Бриссо набросает призыв к свержению Людовика. Инициаторами выступят кордельеры. Вероятно, якобинцев придется долго уговаривать подписать петицию. Семнадцатого июля весь город придет на Марсово поле праздновать годовщину взятия Бастилии. Мы соберем под петицией тысячи и тысячи подписей и вручим ее Национальному собранию. Если они откажутся действовать в соответствии с нашими требованиями, мы захватим Национальное собрание – как велит нам священный долг, и так далее и тому подобное. Теоретически все обоснуем, когда будет время.

– Вы хотите выступить против Национального собрания с оружием в руках?

– Да.

– Против наших представителей?

– Которые ничего из себя не представляют.

– Устроим резню?

– Черт вас подери, – сказал Лакло, и кровь бросилась ему в лицо. – Неужели мы проделали весь этот путь ради того, чтобы в конце отступиться, повести себя как хнычущие гуманисты – сейчас, когда все в наших руках? – Он раскинул руки ладонями вверх. – Вы верите в бескровные революции?

– Я никогда такого не утверждал.

– Даже Робеспьер в них не верит.

– Я просто хотел, чтобы вы прояснили вашу позицию.

– Понимаю.

– А что потом, когда мы свергнем Людовика?

– Тогда, Дантон, мы с вами разделим добычу.

– А с Филиппом поделимся?

– Он уже отказался от трона. Но Филипп вспомнит о долге, если я задушу Фелисите собственными руками, и уверяю вас, это будет упоительно. Только вообразите, Дантон, мы станем править страной. Сделаем Робеспьера министром финансов, говорят, он малый честный. Вернем Марата на родину и пусть задаст перцу швейцарцам. Мы…

– Лакло, это несерьезно.

– Понимаю. – Шатаясь, Лакло поднялся на ноги. – Я знаю, чего вы хотите. Филипп Легковерный взойдет на престол, а через месяц господина Лакло найдут мертвым в канаве. На него случайно наедет карета. А еще два месяца спустя в канаве найдут короля Филиппа – неудивительно, это очень опасный участок дороги! Наследники и правопреемники Филиппа долго не проживут, конец монархии, правление мсье Дантона.

– Как далеко вас заносит воображение.

– Говорят, когда пьешь без продыху, начинаешь видеть змей, – сказал Лакло. – Огромных питонов, драконов и прочее. Вы готовы, Дантон? Готовы рискнуть вместе со мной?

Дантон не ответил.

– Готовы, готовы. – Лакло встал, немного пошатываясь, и распахнул руки. – Триумф и слава. – Руки упали вдоль тела. – А затем, вероятно, вы меня убьете. Ничего, я готов рискнуть. Ради примечания в учебнике истории. Видите ли, я страшусь безвестности. Нищая, всеми забытая старость, ничтожный конец посредственности, без всего, как говорит тот английский поэт. «Вот идет старина Лакло, когда-то он написал книгу, не припомню названия». Я ухожу, – промолвил он с достоинством. – Прошу только, чтобы вы подумали еще.

Он качнулся к двери, навстречу входившей Габриэль.

– Милая маленькая женщина, – пробормотал Лакло себе под нос.

Они слышали, как он с грохотом спускается по лестнице.

– Думаю, вы должны знать, – сказала она. – Их вернули.

– Семью Капетов? – спросил Камиль.

– Королевскую семью.

Она вышла, мягко закрыв за собой дверь. Они прислушались. Над городом нависли зной и тишина.

– Люблю, когда наступает перелом, – сказал Камиль. Короткая пауза. Дантон смотрел сквозь него. – Я буду поддерживать в вас дух ваших последних республиканских речей. Пока Лакло разглагольствовал, я размышлял – сожалею, но Филиппу придется уйти. Вы используете его, а после избавитесь от него.

– Вы хладнокровны, как… – Дантон замолчал. Он не мог найти, с чем сравнить хладнокровие Камиля, когда тот откидывал волосы со лба изящным движением запястья, говоря: «Вы используете его, а после избавитесь от него». – Этот жест у вас от рождения или вы подхватили его от какой-нибудь шлюхи?

– Сначала отделаемся от Людовика, потом развяжем бой.

– Мы можем все потерять, – сказал Дантон.

Впрочем, он уже все обдумал: всегда, когда казалось, будто он охвачен приступом безрассудной и насмешливой враждебности, его разум продолжал спокойно анализировать ситуацию. Он уже все для себя решил. Он был готов.

Короля и его семью перехватили в Варенне; они преодолели сто шестьдесят пять миль от нелепого начала до неловкого конца пути. Шестьсот человек окружали карету в начале их обратного путешествия. День спустя к семье присоединились три депутата Национального собрания. Барнав и Петион сидели вместе с ними в карете-берлине. Дофин проникся симпатией к Петиону. Он болтал с ним, крутил пуговицы на его сюртуке и пытался разобрать выгравированный на них девиз: «Живи свободно или умри».

– Мы должны держаться с достоинством, – снова и снова повторяла королева.

К концу путешествия будущее депутата Барнава определилось. Мирабо мертв, и Барнаву придется его заменить, став тайным советником двора. Петион вообразил, что пухленькая младшая сестра короля мадам Елизавета от него без ума, – и действительно, на долгой обратной дороге она часто засыпала, преклонив головку ему на плечо. По возвращении в Париж Петион месяц-другой трещал об этом без умолку.

В знойный летний день король вернулся в Париж. По обочинам стояли молчаливые толпы. В берлине было нечем дышать от дорожной пыли, в окне виднелось измученное морщинистое лицо седой женщины – Антуанетты. Они прибыли в Тюильри, а когда разошлись по комнатам, Лафайет расставил караул и поспешил к королю:

– Каковы будут приказы вашего величества на сегодня?

– Кажется, теперь вы вправе мне приказывать, а не я вам.

Когда они ехали по городу, солдаты вдоль дороги выставляли ружья с перевернутыми прикладами, словно на похоронах, что в известном смысле соответствовало действительности.

Камиль Демулен, «Революции Франции», номер 83:

Эбер изменил своим роялистским взглядам:

Отсюда, раскинувшись в кресле, Дантон видел Луизу Робер, которая возмущалась и еле удерживала слезы. Ее мужа схватили и посадили в тюрьму.

– Потребуйте, чтобы его освободили, – говорила она. – Заставьте их.

Он обратился к ней через комнату:

– Вы больше не сильная бесстрашная республиканка?

Она бросила на него взгляд, который удивил его глубиной неприязни.

– Дайте мне подумать, – сказал он. – Просто дайте мне подумать.

Он разглядывал комнату из-под полуприкрытых век. Люсиль сидела, теребя обручальное кольцо, на ее детском личике застыло напряжение. В эти дни она не шла у него из головы; входя в комнату, он первым делом искал ее лицо. Дантон клял себя, считая свое поведение вопиющим вероломством по отношению к матери своих детей.

(Фрерон. Я люблю ее много лет.

Дантон. Чушь.

Фрерон. Говорите что хотите. Вы-то откуда знаете?

Дантон. Я знаю вас.

Фрерон. Кажется, вы сами не прочь за ней приударить. Это бросается в глаза.

Дантон. Я не собираюсь признаваться ей в любви. Мои намерения намного грубее. Я куда честнее вас.

Фрерон. Если бы вы могли, вы бы?..

Дантон. Разумеется.

Фрерон. Но Камиль…

Дантон. Я могу заставить Камиля молчать. Надо пользоваться случаем получить то, что хочешь.

Фрерон. Знаю.)

Теперь Фрерон смотрел на Дантона, пытаясь прочесть выражение его лица и предугадать его действия. Все пошло не так. Их планы стали известны в мэрии; Фелисите, от которой ничего не ускользало, вероятно, что-то шепнула Лафайету, и тот стянул войска к Тюильри. В распоряжении светловолосого праведного болвана по-прежнему были солдаты, ружья, власть. Он окружил Школу верховой езды, чтобы не допустить нападения на депутатов, приказал бить в набат, ввел комендантский час. Якобинцы, выставив напоказ свою сдержанность, свою скромность, отказали им в поддержке. Фрерону хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, поэтому он постоянно твердил:

– Дантон, я не думаю, что нам есть куда отступать.

– Так трудно убедить себя в этом, Кролик? Обязательно настаивать? – На звук его голоса все в комнате обернулись и замерли. – Камиль, возвращайтесь к якобинцам.

– Они не станут меня слушать, – возразил Камиль. – Скажут, что закон запрещает им поддержать подобную петицию, а низложение короля – прерогатива Национального собрания. Так за чем дело стало? Робеспьер – их глава, но вокруг него сторонники Лафайета, – и что он может сделать? Даже если бы он захотел нас поддержать, что стало бы… – Его голос прервался. – Робеспьер хочет действовать в рамках закона.

– Я тоже не испытываю удовольствия, когда приходится его нарушать, – заметил Дантон.

Два дня жарких споров ни к чему не привели. Петиция перемещалась между Национальным собранием, якобинцами и кордельерами, ее печатали, исправляли (порой тайно), снова печатали. Они ждали: три женщины, Фрерон, Фабр, Лежандр, Камиль. Он вспомнил Мирабо в мэрии: вы не с людьми, вы над ними. Но откуда ему было знать, спрашивал он себя, что люди с такой готовностью подчиняются приказам? Раньше он об этом не подозревал.

– На сей раз мы отправим вас не в одиночку, – сказал он Камилю. – Фрерон, возьмите с собой сотню. Они должны быть вооружены.

– Граждане в этом округе никогда не расстаются с пиками.

Дантон бросил недовольный взгляд на перебившего его Фрерона. Камилю было стыдно за Кролика, за его показное дружелюбие и сомнительную искренность.

– Пики, – пробормотал Фабр. – Надеюсь, это была фигура речи. Моя пика далеко. У меня и нет никакой пики.

– Кролик, ты же не думаешь, что мы собираемся пригвождать якобинцев к скамьям? – спросил Камиль.

– Назовем это демонстрацией решимости, – сказал Дантон, – но не демонстрацией силы. Мы не хотим расстраивать Робеспьера. Вот только, Кролик… – голос Дантона вернул его от двери, – дайте Камилю пятнадцать минут, чтобы убедить их, ну, вы понимаете, какое-то время, чтобы он их убедил.

Комната вокруг ожила. Женщины встали, расправили юбки; губы у них были сжаты, глаза несчастны. Габриэль попыталась перехватить его взгляд. От тревоги и беспокойства ее кожа приобрела желтоватый оттенок. Однажды он заметил – как замечаешь дождевые облака или время на циферблате, – что больше ее не любит.

Вечер, национальные гвардейцы очистили улицы от толпы. Дежурили батальоны добровольцев, но попадались и регулярные войска Лафайета.

– Удивительно, – заметил Дантон. – Среди солдат есть патриоты, но старую привычку к слепому повиновению трудно искоренить.

Нам придется это учитывать, размышлял он, если против нас ополчится остальная Европа. Сейчас он старался об этом не думать, пусть думают другие. Следующие двадцать четыре часа предстояло сосредоточиться на другом.

Габриэль легла после полуночи. Заснуть не получалось. Она слышала стук лошадиных копыт, колокольчик у ворот Кур-дю-Коммерс, голоса входивших и выходивших. Вероятно, на часах было два или половина третьего, когда она сдалась, признав поражение. Габриэль села, зажгла свечу, посмотрела на пустую застеленную кровать Жоржа. Жара не отступала даже ночью, сорочка липла к телу. Она соскользнула с кровати, сняла сорочку, вымылась успевшей согреться водой, нашла чистую сорочку. Затем присела у туалетного столика, промокнула виски и шею одеколоном. Грудь ныла. Она расплела косу, распустила длинные черные волосы, снова заплела. В пламени свечи лицо казалось осунувшимся и грустным. Габриэль подошла к окну. Никого: улица Кордельеров пуста. Надев домашние туфли, она оставила спальню ради темной столовой, где отворила ставни. Солнце вставало за Кур-дю-Коммерс. За ее спиной двигались тени, комната представляла собой восьмиугольник, усеянный бумагами, которые шевелил милосердный ночной ветерок. Она высунулась наружу, чтобы ощутить его на лице. Никого, лишь раздавался приглушенный стук и лязганье. Это печатный станок Гийома Брюна, подумала она, или Марата. Чем они заняты в такой час? Они живут словами и не нуждаются в сне.

Закрыв ставни, Габриэль проделала обратный путь в темноте. За дверью она услышала голос мужа:

– Да, я понимаю, о чем вы. Мы испытываем нашу силу, Лафайет – свою. Только у него есть оружие.

Ему ответил незнакомый голос:

– Это всего лишь предупреждение. Из лучших побуждений.

– Уже три, – сказал Жорж. – Я не собираюсь сбегать, словно должник в квартальный день. Встретимся на рассвете. Тогда и решим.

Три часа. Франсуа Робер впал в летаргию. Ему досталась не худшая камера – без крыс, и, по крайней мере, тут не пекло, как снаружи, – впрочем, он все равно предпочел бы оказаться отсюда подальше. Он никогда бы не поверил, что угодит в тюрьму из-за петиции. Они с Луизой публиковали газету «Национальный Меркурий», которую следовало доставить на улицы во что бы то ни стало. Возможно, Камиль поймет, что ей нужна помощь. Сама она ни за что не попросит.

Господи милостивый, что это? Кто-то колотил в дверь башмаками, подкованными железом. Другие башмаки грохотали по коридору. Раздался громкий вопль:

– У мерзавцев есть ножи!

Снова загремели башмаки, пьяный голос фальшиво затянул одну из песенок Фабра, сбился, затянул снова. Башмаки колотили в дверь, секундное молчание, выкрик:

– На фонарь!

Франсуа Робер вздрогнул. Фонарный прокурор, здесь должен быть ты, а не я, подумал он.

– Смерть австрийской сучке, – сказал нетрезвый певец. – На виселицу шлюху Людовика Капета. Повесить Вавилонскую блудницу, отрезать ей сиськи.

В коридоре раздалось мерзкое хихиканье. Пронзительный молодой голос истерически расхохотался:

– Да здравствует Друг народа!

Другой голос он не разобрал, затем кто-то сказал совсем рядом:

– Говорит, получил семнадцать заключенных и не знает, куда их девать.

– Обхохочешься, – ответил молодой голос.

Мгновение спустя камеру залил оранжевый свет факела. Робер поднялся на ноги. В проеме двери возникли головы, к его облегчению пока еще соединенные с телами.

– Выходи.

– Я могу идти?

– Иди, иди. – Голос был трезвый, раздраженный. – Мне нужно где-то разместить больше сотни тех, кто был на улице без законного оправдания. А тебя снова посадим через несколько дней.

– А кто ты вообще такой? – спросил молодой человек с пронзительным голосом.

– Профессор права, – ответил тот, что в подбитых железом башмаках. Он тоже был пьян. – Верно, профессор? Мой старый друг. – Он обнял Робера за плечи, обдав его перегаром. – Как поживает Дантон? Вот кто герой!

– Вам виднее, – сказал Робер.

– Я его знаю, – объявил коллегам тот, что в башмаках. – Дантон мне сказал – мне, который знает о тюрьмах все, – вот как стану заправлять в городе, велю тебе согнать сюда всех аристократов и отрезать им головы. А за это будешь получать хорошее жалованье на государственной службе.

– Не заливай, – сказал молодой. – Ничего тебе Дантон не говорил. Ты, старый пьяница. Палачом у нас мсье Сансон, а до него был его отец, а до отца дед. Хочешь лишить его работы? Ничего тебе Дантон не говорил.

Франсуа Робер был дома. Кофейная чашка плясала у него в руках, непрестанно звякая о блюдце.

– Кто бы мог подумать, что это будет так тяжело? – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. – Что арест, что освобождение. Луиза, мы забыли, с кем имеем дело. Забыли про невежество этих людей, их жестокость, способность делать дикие выводы!

Она вспоминала Камиля два года назад. Герои Бастилии на улицах, кофе стынет рядом с кроватью, следы паники в его ужасных, широко расставленных глазах.

– Якобинцы раскололись, – сказала Луиза. – Правые вышли из клуба и собираются создавать свой. Все друзья Лафайета, все, кто поддерживал Мирабо. Остались Петион, Бюзо, Робеспьер – кучка.

– Что говорит Робеспьер?

– Он рад, что разделение совершилось. Теперь он может начать с чистого листа, на сей раз вместе с патриотами. – Она забрала у него из рук чашку и притянула голову мужа к своему животу, гладя его по волосам. – Робеспьер выйдет на Марсово поле. Не сомневайся, он покажет свое лицо. В отличие от тех, кто с Дантоном.

– Но кто подаст петицию? Кто представит кордельеров?

Нет, только не это, подумал он.

Рассвет, Дантон хлопает его по спине.

– Вы молодец. Не сомневайтесь, мы не оставим вашу жену. И, Франсуа, кордельеры никогда вам этого не забудут.

На рассвете они сошлись в кабинете Дантона с красными стенами. Слуги еще спали на антресолях. Слуги видят свои сны, предназначенные для слуг, подумала Габриэль. Она принесла мужчинам кофе, избегая их взглядов. Дантон передал Фабру экземпляр «Друга народа», тыча в страницу пальцем:

– Здесь сказано – не понимаю, откуда это взялось, – что Лафайет намерен стрелять в толпу. «Поэтому, – говорит Марат, – я намерен стрелять в генерала». Теперь, когда это случилось, а ночью нас предупредили…

– Нельзя ли это остановить? – спросила Габриэль. – Нельзя ли все отменить?

– Отослать толпу домой? Поздно. Люди собрались праздновать. Петиция – только часть праздника. И я не отвечаю за действия Лафайета.

– Наверное, мы должны бежать, Жорж? Я не возражаю, только скажи, что мне делать. Объясни, что происходит.

Дантон колебался. Инстинкт говорил ему, сегодняшний день кончится плохо, бросай все и беги. Он оглядел комнату, ища того, кто выскажет его мысль вслух. Фабр открыл было рот, но Камиль не дал ему заговорить:

– Два года назад, Дантон, вы могли позволить себе закрыть дверь и работать над делом, связанным с экспедицией груза. Сегодня все иначе.

Дантон смотрел на него, обдумывая, кивая. Они ждали. Солнце взошло, начинался новый день грозовой, удушающей, невыносимой жары.

Марсово поле, праздник, толпа в нарядной одежде. Женщины с парасольками, собачки на поводках. Малыши липкими ручонками цепляются за материнские юбки. Люди купили кокосы и не понимают, какой в них прок. Штыки вспыхивают на солнце, люди берутся за руки, подхватывают детей с земли, толкаются и зовут отошедших в сторону родных. Ошибка, должно быть, вышла ошибка. Взвивается красный флаг военного положения. Какой флаг? Сегодня же праздник! Ужасы первого залпа. Назад, спотыкаясь, кровь распускается лужами на траве, пальцы хрустят под ногами, копыта крошат кости. Спустя несколько минут все кончено. Будет им урок. Солдаты свешиваются с седел и блюют.

В середине дня приходят новости: от силы пятьдесят трупов. Но сколько бы их ни было, осознать такое непросто. Комната с красными стенами уменьшается в размерах, становится тесной. На двери тот же засов, что запирал ее два года назад, когда женщины шли маршем на Версаль.

– Откровенно говоря, – сказал Дантон, – нам давно пора убраться отсюда подобру-поздорову. Когда Национальная гвардия поймет, что натворила, начнут искать виновных. Проще всего обвинить авторов петиции, – он тяжело вздохнул, – а это не кто иные, как мы с вами. – Может быть, кто-то выстрелил из толпы? Что это было? Паника?

– Нет, – сказал Камиль. – Я верю Марату. Я верю вашим предупреждениям, все было подстроено.

Дантон покачал головой. Принять это было нелегко. Поиск нужных слов, бесконечная переделка предложений, редактирование и опять редактирование, перемещения петиции между якобинцами и Национальным собранием… а закончилось все быстро, глупо, кроваво. Он думал, что адвокатская тактика пригодится, что насилие можно использовать только в крайнем случае. Он играл по правилам – почти всегда. Еще недавно он не переходил границ закона. И он ожидал, что Лафайет и Байи поступят так же. Нет ничего плохого в правилах, если нужно сдержать толпу, но мы движемся навстречу миру, в котором правила придется переписать, и то ли еще будет.

Камиль сказал:

– Патриоты увидели в петиции новую возможность. Кажется, Лафайет тоже. Только для него это была возможность бойни.

Все понимали, Камиль говорит как журналист. В жизни никогда не бывает такой кристальной ясности, но теперь то, что случилось, обрело имя на годы вперед: «Бойня на Марсовом поле».

Дантона захлестнул гнев. В следующий раз он применит тактику быка, тактику льва, но сейчас ему оставалась только тактика бегущей крысы.

Ближе к вечеру. Анжелика Шарпантье в своем саду в Фонтене-су-Буа, на руке корзинка с цветами. Она пыталась держаться с достоинством, но больше всего ей хотелось упасть на колени посреди салатной грядки и задать слизням трепку. Жара, грозовые раскаты в воздухе: так трудно держать себя в руках.

– Анжелика?

Солнце заслонила черная узкая тень.

– Камиль? Что вы здесь делаете?

– Мы можем войти в дом? В течение часа появятся другие. Не обижайтесь на Жоржа, но он решил, что здесь самое надежное место. В Париже бойня. Лафайет расстрелял толпу, которая праздновала годовщину взятия Бастилии.

– Как Жорж, не ранен?

– Разумеется, нет. Вы же его знаете. Но нас ищут национальные гвардейцы.

– Они сюда не придут?

– У нас в запасе несколько часов. В городе беспорядки.

Анжелика оперлась на его руку. Это не та жизнь, о которой я мечтала, думала она. Не та жизнь, о которой я мечтала для Габриэль.

Пока они шли к дому, она стянула льняную косынку, которой прикрывала от солнца шею, пригладила волосы. Сколько человек мы ждем на обед? Людей нужно накормить. Казалось, город отсюда в тысячах миль. В это время дня смолкли даже птицы, и тяжелый неподвижный аромат висел над садами.

Навстречу с искаженным тревогой лицом спешил ее муж Франсуа. Несмотря на жару, он был, как всегда, собран и опрятен. Без сюртука, но при галстуке, в аккуратном каштановом парике, не хватало только перекинутой через руку салфетки.

– Камиль?

На миг Камилю показалось, что пяти лет как не бывало. Ах, если бы снова оказаться в прохладном и гулком кафе «Эколь»: крепкий кофе, стройная Анжелика, мэтр Вино, рассуждающий о жизненном плане.

– Черт, – пробормотал он, – знать бы, куда мы движемся.

Весь вечер они подтягивались один за другим. У Камиля было преимущество: когда явился Дантон, он уже сидел на террасе, читал Новый Завет и попивал лимонад.

Фабр принес весть, что Франсуа Робера видели живым. Лежандр рассказывал о снующих по округу кордельеров патрулях, разбитых печатных станках, тушах, унесенных из его лавки стервятниками, налетевшими вслед за патрулями.

– Бывают дни, – рассуждал мясник, – когда моя любовь к суверенному народу меркнет.

Он видел, как молодого журналиста Прюдома, избитого национальными гвардейцами, унесли, и выглядел он при этом неважно.

– Я хотел было пойти за ними, но вы велели нам не рисковать, верно?

Он по-собачьи заглянул в глаза Дантону, ожидая одобрения.

Дантон сухо кивнул.

– Чего они хотели от Прюдома?

– В спешке они думали, что схватили Камиля, – сказал Фабр.

– Камиля я бы не бросил, – заметил Лежандр.

Камиль поднял глаза от Евангелия от Матфея.

– Черта с два.

Бледная испуганная Габриэль прибыла с багажом, достаточным, чтобы выдержать осаду.

– Ступай на кухню, – велела дочери Анжелика, выхватывая поклажу у нее из рук. – Займись овощами. Даю тебе пять минут, чтобы умыться, и за дело.

Жалеть – только хуже будет, пробормотала она про себя, надо занять ее делом, отвлекать разговорами.

Но Габриэль была не в состоянии даже лущить фасоль. Она присела за кухонный стол, держа Антуана на коленях, и залилась слезами.

– Послушай, он жив, – сказала ее мать. – Жив и строит планы. Худшее позади.

Слезы продолжали катиться из глаз Габриэль.

– Ты снова ждешь ребенка, да? – спросила Анжелика.

Она прижала к себе дочь, которая всхлипывала и икала, она гладила ее по волосам и горячечным, словно в лихорадке, щекам. Как не вовремя, думала она. Малыш Антуан заплакал. С террасы доносился мужской смех.

Юмор висельников, подумала Анжелика. Кроме Жоржа, на которого всегда можно было положиться, никто из гостей не выказал особого аппетита. Утку не доели, соус загустел, овощи стыли на тарелках. Фрерон прибыл последним, покрытый синяками, дрожащий, утративший способность связно изъясняться. Чтобы развязать ему язык, пришлось его напоить. Его схватили на Новом мосту и начали избивать. Мимо проходил кто-то из батальона кордельеров. Его узнали, вмешались, отвлекли внимание на себя, и ему удалось сбежать. Иначе меня забили бы до смерти, сказал Фрерон.

– А кто-нибудь видел Робеспьера? – спросил Камиль.

Все замотали головой. Камиль взял со стола нож и принялся задумчиво водить пальцем по острию. Вероятно, Люсиль на улице Конде, она умница и не останется одна в квартире. Два дня назад она спросила: что мы решили с обоями, и да, нужен ли нам новый трельяж? Он ответил: Люсиль, задай мне серьезный вопрос. Теперь он чувствовал, что это и был серьезный вопрос.

– Я возвращаюсь в Париж, – сказал Камиль, встав из-за стола.

Последовало короткое молчание.

– Почему бы вам просто не пройти на кухню и не перерезать себе горло? – спросил Фабр. – Мы закопаем вас в саду.

– Бросьте, Камиль. – Анжелика, перегнувшись через стол, положила руку ему на запястье.

– Одна речь, – сказал он. – Перед якобинцами – тем, что от них осталось. Просто подтвердить наши намерения. Не утратить контроль над ситуацией. И потом я должен найти жену, найти Робеспьера. Я вернусь быстро, ничего со мной не случится. Я знаю тайные тропы Марата.

Все смотрели на него онемело, открыв рот. Сейчас, в мирное время, эти люди успели забыть, как он усмирял полицейских в Пале-Рояле, как размахивал пистолетом с риском выстрелить в себя. Ему и самому в это не верилось – сейчас, в мирное время. Но отступать было поздно. Теперь он Фонарный прокурор. Ему не выйти из этой роли, он в списке персонажей и не будет заикаться, раз это не положено по сценарию.

– На пару слов, наедине. – Дантон кивнул в сторону двери, которая вела в сад.

– Какие тайны между братьями? – лукаво спросил Фрерон.

Никто не ответил. Молча, сохраняя уважение к всеобщему унынию, Анжелика начала собирать со стола тарелки. Габриэль что-то пробормотала и выскользнула из комнаты.

– Куда вы? – спросил Камиль.

– В Арси.

– За вами туда придут.

– Придут.

– А что потом?

– Англия. Как только… – Дантон тихо выругался. – Давайте смотреть правде в глаза, возможно, никуда. Не возвращайтесь в Париж. Останьтесь на ночь – придется рискнуть, но нам нужно выспаться. Напишите тестю, пусть приведет ваши дела в порядок. Вы составили завещание?

– Нет.

– Так составьте, и Люсиль напишите. Завтра на рассвете мы отправимся в Арси. Отсидимся там неделю-другую, потом рванем к побережью.

– Я не силен в географии, – сказал Камиль, – но не лучше ли рвануть к побережью прямо отсюда?

– Мне нужно кое за чем присмотреть, подписать бумаги.

– Только попробуйте оттуда не вернуться.

– Не тратьте время на споры. Женщины присоединятся к нам, как только это станет возможным. Вы даже можете переправить через море вашу тещу, если вам без нее не обойтись.

– Думаете, англичане нам обрадуются? Встретят нас в Дувре банкетом и военным оркестром?

– У нас есть связи.

– Есть-то есть, – сказал Камиль с горькой усмешкой, – но где Грейс Эллиот, когда она вам нужна?

– Мы будем передвигаться под вымышленными именами. У меня готовы документы, осталось сделать такие же для вас. Будем представляться торговцами – то, чего я не знаю о прядении хлопка, и знать не стоит. А когда доберемся до Англии, разыщем сторонников, место, где жить, – деньги найдутся… В чем дело?

– Когда вы все это придумали?

– На пути сюда.

– Но как гладко вы излагаете… Бога ради, это и было вашей конечной целью? Получать выгоды, когда все идет гладко, а как только запахнет жареным, улизнуть? Хотите жить в Хэмпшире как джентльмен, вести хозяйство? Это самая дерзкая ваша мечта.

– А что вы предлагаете?

У Дантона болела голова, и от разговора с Камилем боль только усиливалась. Я тебя знаю, хотелось сказать ему, я помню, как ты трясся от страха.

– Не могу поверить, – теперь голос Камиля дрожал, – что вы решили бежать.

– Но в Англии мы можем начать все сначала. Составить планы.

Камиль смотрел на него с печалью. В его лице была не только печаль, но Дантону было недосуг об этом размышлять – мысль о том, чтобы начать все сначала, изнуряла его.

– Уезжайте, – сказал Камиль, – а я останусь. Буду прятаться, сколько придется. Когда решу, что это безопасно, я вам напишу. Надеюсь, вы вернетесь. Меня гнетут сомнения, но, если вы пообещаете, я поверю. Раз нет другого способа. Если не вернетесь, я приеду в Англию за вами. Без вас мне тут не справиться.

– У меня жена, ребенок, и я…

– Знаю. А скоро будет еще один.

– Это она вам сказала?

– Нет. Мы с Габриэль не так близки.

– Хорошо. Потому что мне она не говорила.

Камиль показал на дом.

– Я вернусь, поговорю с честной компанией и заставлю их устыдиться. Можете не сомневаться, они сегодня же наперегонки ринутся в Париж. Они отвлекут внимание, и это позволит вам скрыться, поскольку вы важны для нас. Мне не следовало говорить того, что я сказал раньше. Я попрошу Фабра отвезти Люсиль в Бур-ла-Рен, и там мы спрячемся на пару недель.

– Я не стал бы доверять Фабру свою жену.

– Тогда кому? Кролику? Нашему бравому мяснику?

Они усмехнулись. Поглядели в глаза друг другу.

– Знаете, Мирабо любил говорить: «Мы живем во времена великих дел и маленьких людей», – заметил Камиль.

– Будьте осторожнее, – сказал Дантон. – И все-таки составьте завещание. Мне отпишите жену.

Камиль расхохотался. Дантон отвернулся. Он не хотел смотреть, как Камиль уходит.

Когда начали стрелять, толпа придавила Робеспьера к парапету. Потрясение было сильней боли. Он видел мертвые тела; после того как войска отступили, смотрел, как уносят раненых, отметил, какие странные предметы остаются на поле боя после того, как расстреливают гражданских: шляпки, украшенные цветами, непарные туфли, куклы и волчки.

Робеспьер принялся ходить по улицам. Возможно, он ходил несколько часов подряд. Шел куда глаза глядят, но все время хотел вернуться на улицу Сент-Оноре, к якобинцам, чтобы почувствовать почву под ногами. И ему почти удалось, но тут кто-то преградил дорогу.

Он поднял глаза. Перед ним стоял человек в разорванной на шее сорочке, пыльной шляпе и остатках мундира национального гвардейца.

И что самое странное – гвардеец смеялся, скаля зубы, словно пес.

В руке он держал саблю, рукоять была обвязана трехцветной лентой.

За ним стояли еще трое, у двоих были штыки.

Робеспьер спокойно стоял перед ними. Он никогда не брал с собой оружия, несмотря на постоянные уговоры Камиля. «Я все равно не смогу им воспользоваться, Камиль, – говорил он. – Я не способен никого застрелить».

Это была правда. К тому же теперь было слишком поздно.

Умрет он быстро или медленно? Не ему решать, он все равно не в состоянии на это повлиять. Он обессилел.

Мелькнула мысль: хотя бы отдохну. Посплю хоть немного.

Собакомордый медленно приблизился, схватил его за грудки.

– На колени, – сказал он.

Его подтолкнули сзади. Он рухнул на землю.

Закрыл глаза.

Значит, это случится так.

На улице.

Затем он услышал, как кто-то зовет его по имени: не сквозь вечность, а прямо в ухо, его телесное, бренное ухо.

Две пары рук поставили его на ноги.

Он слышал, как рвется ткань. Проклятия, вопли, кулак врезается в хрупкую человеческую плоть. Но когда он открыл глаза, то увидел, что из носа собакомордого течет кровь, а рядом с ним стоит женщина, ростом не ниже противника, и кровь течет у нее изо рта.

– На женщин нападать? Иди-ка сюда, сынок, я тебе кое-что отрежу. – Она извлекла из складок юбки портняжные ножницы. Другая женщина у нее за спиной держала маленький топорик из тех, которым раскалывают щепки для растопки.

Не успел он перевести дыхание, как на улицу высыпала еще дюжина женщин. У одной в руках был лом, у другой – древко пики, и все без исключения сжимали ножи. Они кричали: «Это Робеспьер!» – а люди из домов и лавок сбегались на него посмотреть.

Тех, что со штыками, отогнали. Собакомордый сплюнул кровью в лицо предводительнице.

– Плюйся, аристократ! – взвыла она. – Приведи ко мне Лафайета. Я распорю ему брюхо и набью каштанами. Робеспьер! Если нам нужен король, то у нас есть Робеспьер!

– Король Робеспьер! – взвизгнула другая женщина. – Король Робеспьер!

Мужчина был лыс и высок, в чистом ситцевом фартуке и с молотком в руке. Другой рукой он расталкивал толпу, пробиваясь к нему.

– Я пришел за вами, – проревел он. – Мой дом рядом.

Женщины отступили.

– Это плотник Дюпле, – объяснила одна, – истинный патриот, отличный мастер.

Дюпле замахнулся молотком на гвардейцев, женщины разразились одобрительными возгласами.

– Мерзавцы, – сказал Дюпле гвардейцам. – Назад, мерзавцы.

Он взял Робеспьера за руку.

– Мой дом рядом, – повторил он, – идем, добрый гражданин, нам сюда.

Женщины расступились, пытаясь коснуться Робеспьера, когда он проходил мимо. Он последовал за Дюпле, пригнувшись под низкой дверцей в высоких крепких воротах. Засовы за ними с грохотом задвинулись.

Во дворе толпились работники. Еще минута, и они присоединились бы к хозяину на улице.

– Ступайте работать, мои славные ребята, – сказал Дюпле. – И наденьте рубахи. Неприлично разгуливать перед гостем в таком виде.

– Нет, не стоит беспокоиться.

Он попытался поймать взгляд Дюпле. Они не должны под него подстраиваться. Из кустов у ворот донеслась трель дрозда. Сладко пахло древесиной. Над ним возвышался дом. Он знал, что найдет за этой дверью. Плотник Дюпле протянул руку, сжал его плечо.

– Здесь ты в безопасности, малый, – промолвил он.

Робеспьер не отвел его руки.

Высокая некрасивая женщина вышла из боковой двери.

– Отец, что случилось? – спросила она. – Мы слышали на улице шум.

– Элеонора, – сказал Дюпле, – ступай в дом и скажи матери, что к нам наконец-то пришел гражданин Робеспьер.

Восемнадцатого июля полицейские появились на улице Кордельеров с предписанием закрыть «Революции Франции». Редактора не нашли, обнаружили только его помощника, который вытащил оружие. Стороны обменялись выстрелами. Помощника скрутили, избили и отвели в тюрьму.

Когда полиция пришла в дом Шарпантье в Фонтене-су-Буа, там оставался единственный жилец, который по возрасту вполне мог оказаться Жорж-Жаком Дантоном. Это был Виктор Шарпантье, брат Габриэль. К тому времени как полиция обнаружила свою ошибку, он лежал, раненый, в луже крови, но в те дни было не до церемоний. Ордера были выписаны на арест Дантона, адвоката, Демулена, журналиста, Фрерона, журналиста, Лежандра, хозяина мясной лавки.

Камиль Демулен скрывался неподалеку от Версаля. В Арси Дантон улаживал свои дела. Он дал шурину доверенность, поручив ему, помимо прочего, продать мебель и расторгнуть договор аренды на парижскую квартиру, если тот сочтет нужным. Он подписал дарственную на дом у реки на мать, установив ей также пожизненную ренту. В начале августа он отплыл в Англию.

Лорд Гоуэр, британский посол, в депеше:

«Революции Парижа», газета: