Глава 13

Императрица Евгения. Реформы. Реконструкция Парижа

Провозглашение во Франции империи, а Луи Наполеона — «императором Наполеоном III» многими в Европе ожидалось, но сам факт этого, тем не менее, шокировал и вызвал живейший интерес. Вопреки решениям Венского конгресса 1814–1815 годов, на французском престоле снова появился представитель семейства Бонапартов, и на континенте задавались вопросом — какова будет реакция великих держав, гарантов мира и порядка в Европе.

Первой отреагировала Великобритания. 6 декабря 1852 года лорд Коули вручил императору французов послание от королевы Виктории^[1103], в котором содержалось поздравление и использовалось общепринятое обращение монарха к монарху: «Monsieur mon fr`ere»^[1104] («Брат мой»).

В начале января 1853 года последовали аналогичные послания от австрийского императора Франца Иосифа и прусского короля Фридриха Вильгельма IV. Причем в обоих письмах монархи также обращались к Луи Наполеону как к «брату»^[1105].

Чередой в Париж шли поздравительные письма из других европейских стран. Единственной державой на континенте, которая никак не желала поздравлять Луи Наполеона, осталась Россия. Российский император Николай I, неизменный сторонник принципов Священного союза и соблюдения условий мира в Европе, определенных на Венском конгрессе, упорно отказывал Луи Наполеону в праве стать «императором». Еще 29 ноября 1852 года российский посланник граф Николай Киселев вручил Луи Наполеону личное конфиденциальное послание царя, в нем Николай I настойчиво предостерегал француза от пагубного шага принятия титула императора^[1106]. Поэтому нет ничего удивительного, что царь с сожалением воспринял сообщение о восстановлении во Франции империи и появлении «императора Наполеона III». В начале декабря 1852 года он однозначно заявил, что «для нас не может быть никаких сомнений относительно Наполеона III. Эта цифра абсурдна. С нашей точки зрения, его следует именовать „Луи Наполеон, император Франции“ и только так. Если это вызовет его гнев, тем хуже для него. Если он позволит себе грубость, Киселев покинет Францию»^[1107].

По словам историка Алексиса Трубецкого, «Николай I сообщил своему министру иностранных дел Нессельроде, что вся подписываемая царем корреспонденция в адрес французского императора не должна начинаться с обычного для монархов обращения „Mon fr`ere“, вполне достаточно писать „Mon ami“ („Мой друг“). Признание порядкового номера „III“ предполагало бы и признание некогда отвергнутого номера „II“, а также возможных в будущем номеров при имени „Наполеон“»^[1108].

Как обстоятельно объяснял канцлер Российской империи, министр иностранных дел Карл Нессельроде, посланнику в Париже, «все императоры и короли были на престолах Божьей милостью, они все были между собой братьями. Они все были „одного общего происхождения“, дети одного общего Бога, одной крови, словом, братья и двоюродные братья. Подобного родства нет между ними и Наполеоном. Если Луи Наполеон и называется императором Божьей милостью, то все-таки на его монархию возложен венец революции. Он существует посредством суверенитета народа и всеобщего голосования. Он представляет идеи 89 года (1789 год — начало Великой французской революции. — Прим. авт.) и в послании к Сенату сам называет свое царство „организованной демократией“. Вот почему Государь не может признать его своим „братом“»^[1109].

Тем не менее Николай I вскоре был вынужден сменить свою тактику. Его расчет на солидарность монархов Европы в этом вопросе не оправдался, поскольку главы Австрии и Пруссии поздравили Наполеона III и назвали своим «братом». Раздраженный российский император согласился признать факт восстановления «империи» во Франции, но в послании Луи Наполеону, которое должен был передать Киселев, изменил форму обращения с «Mr. mon Fr`ere» на «Sire et bon ami»^[1110] («Ваше Величество и добрый друг»).

Как говорит Дебидур, царь «напомнил весьма резко главе Франции о тех обязательствах, какие налагали на него трактаты 1815 года, и в письме, которое соблаговолил ему написать, предпочел пренебрежительно называть его добрым другом, а не братом, как это принято между монархами. Когда министр Друэн де Люис вежливо попросил объяснений по этому поводу, русский посол Киселев придал еще более серьезный характер неблагожелательному отношению своего повелителя, заявив, что принцип, во имя которого царствует последний, мешает царю рассматривать в качестве братьев монархов, чьи права основаны на ином принципе, а именно на принципе национального суверенитета. Император французов не забыл этого оскорбления»^[1111].

Друэн де Люис и подавляющее большинство членов французского правительства отговаривали Наполеона III принимать Киселева и «оскорбительную» верительную грамоту от царя. Однако император прислушался к совету Морни и назначил русскому посланнику аудиенцию. В ходе разговора с Киселевым Наполеон III проявил такт и сдержанность, сгладив неловкую ситуацию находчивым замечанием: «Бог дает нам братьев, друзей же мы выбираем сами»^[1112].

В эти же дни королева Виктория писала своему дяде, бельгийскому королю Леопольду I, что «холодность и медлительность северных держав (Австрии, Пруссии и России. — Прим. авт.) в деле признания нашего нового „bon Fr`ere“ чрезвычайно его сердит и производит во Франции дурное впечатление. Я не думаю, чтобы это было разумно. Излишняя раздражительность может иметь последствием настоящую беду. Придираться к тому, как его называть после одобрения и поддержки его за государственный переворот, кажется мне весьма kleinlich^[1113] и непоследовательно, и я полагаю, что все наше поведение было гораздо более достойным»^[1114].

Получив сообщение о состоявшейся встрече Киселева с Луи Наполеоном и вручении последнему верительной грамоты, Николай I остался весьма довольным и воспринял это как «успех русской дипломатии»^[1115]. Граф Киселев удостоился Высочайшей благодарности, а Нессельроде в конце января 1853 года направил посланнику в Париже письмо, в нем он самодовольно писал, что «моральное поражение, нанесенное самолюбию Луи Наполеона тем, что заставили его, невзирая на его угрозы, покориться формам и условиям, которые Государь счел своим долгом поставить своему акту признания, уменьшит, вместе с его чрезвычайной уверенностью, тот престиж, каким он пользовался в Европе… и, таким образом, может служить средством для удержания новой империи от увлечений, которыми она могла бы поддаться вследствие отсутствия всякой оппозиции… Это залог безопасности, который мы дали Европе, вынудив Луи Наполеона быть более осторожным в своем поведении и более осмотрительным в своих выражениях»^[1116].

Дальнейшие события показали всю пагубность и провал внешней политики российского правительства. Нет никаких сомнений, что высокомерная и негибкая позиция России в данном вопросе наложила свой негативный отпечаток на отношения между двумя монархами и обоими государствами в целом. В последующие месяцы отношения между Францией и Россией неизменно шли по нисходящей, и в этом есть существенная доля вины Николая I и его дипломатии.

Следующим важным вопросом, повлиявшим на отношения императорской Франции с другими государствами, стал поиск невесты для Наполеона III. Установившаяся во Франции монархия была наследственной. Императору Наполеону III было сорок четыре года, и он не был женат. В соответствии с законодательством Второй империи, монарх должен был иметь либо прямого наследника, либо назначить преемника. По мнению бонапартистов и сторонников империи, стабильность властных структур и ситуации в стране во многом зависела от того, как будет решен вопрос о наследнике императорского трона.

Как полагал Наполеон III и его ближайшее окружение, откладывать эту задачу государственной важности в долгий ящик было неразумно. При этом хозяин дворца Тюильри был не прочь не только основать новую династию, но и породниться с каким-нибудь древним монархическим европейским двором, тем самым укрепив свой авторитет и престиж Франции.

Мысль о сватовстве к представителям августейших особ из домов Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых была отвергнута сразу, поскольку шансы на такой брачный союз были равны практически нулю. По словам Жана-Франсуа Солнона, для старых монархических династий Луи Наполеон олицетворял «странного правителя с сенсимонистскими взглядами, который в молодости был карбонарием, то есть почти что социалистом и мятежником против существующего порядка. Его имя даже угрожало миру в Европе, а политический режим, какой он только что учредил, казался совершенно ненадежным. Какой монарх согласится отдать дочь такому авантюристу?»^[1117]. Одним словом, в глазах основных европейских столиц он был этаким parvenu (выскочкой).

Тогда Друэн де Люис попытался прощупать почву на предмет поиска невесты за пределами великих держав. Прорабатывался вопрос о возможном браке с девятнадцатилетней принцессой Каролой Шведской из династии Ваза и совсем юной Адельгейдой Гогенлоэ-Лангенбургской, приходившейся племянницей королеве Виктории^[1118]. В обоих случаях брачные планы потерпели неудачу.

Однако не в характере Наполеона III было предаваться унынию. Он продолжал вынашивать планы по поиску подходящей невесты. К этому времени в свете складывавшихся обстоятельств он решил прекратить свои отношения со старой «подругой» мисс Говард. Перед этим император выполнил свои обещания и вернул ей деньги, которые ранее брал на проведение президентской избирательной кампании в декабре 1848 года и подготовку государственного переворота в декабре 1851 года^[1119].

В середине декабря 1852 года по Парижу поползли слухи, что император увлечен красивой двадцатишестилетней испанкой Евгенией де Монтихо. Вначале эти разговоры воспринимались как досужие, поскольку было известно о пристрастии главы государства к красивым женщинам и увеселительным мероприятиям. Однако с течением времени общество укрепилось в своем мнении, что Наполеон III действительно питает чувства к молодой прекрасной особе с Пиренейского полуострова.

Мария Евгения Игнасия Агустина Палафокс де Гусман Портокарреро, графиня де Теба, родилась 5 мая 1826 года в Гранаде в семье испанского гранда дон Сиприано де Теба и Гусман де Палафокс и Портокарреро. Хотя род Теба и Гусман был древним, дон Сиприано был небогат. Он отличался свободолюбивыми взглядами и, будучи офицером испанской армии, поддержал французов и был ярым сторонником Наполеона I и Жозефа Бонапарта, который стал в 1808 году королем Испании. Во время наполеоновских войн воевал во французской армии, дослужился до чина полковника^[1120]. Проявил храбрость и несколько раз был серьезно ранен, потерял правый глаз.

В 1817 году дон Сиприано вернулся в Испанию и женился на Марии Мануэле Киркпатрик, дочери шотландского торговца Виллема Киркпатрика. От этого брака родилось трое детей: сын Франсиско («Пако», умер в юности), Мария Франсиска («Пака») и Евгения.

В 1834 году, после смерти своего бездетного старшего брата Эухенио Эулалио де Палафокса и Портокарреро, дон Сиприано унаследовал титул 8-го графа Монтихо и остальные титулы древнего рода. Правда, он недолго был графом Монтихо, так как скоропостижно скончался в марте 1839 года.

Дон Сиприано и Мария Мануэла хотели дать детям хорошее образование и не жалели для этого сил и средств. Мария Мануэла с дочерьми много путешествовала. Мария и Евгения учились в элитном парижском пансионе в Сакре-Кер и в английском колледже в Бристоле. Учителями девочек были Проспер Мериме и Анри Бейль (Стендаль)^[1121]. Более того, Мериме был очень дружен с четой де Монтихо.

Евгения де Монтихо увлекалась верховой ездой и физическими занятиями. Любила охоту и корриду. Отличалась твердостью характера и здравомыслием. Она не скрывала своих воззрений, тем самым нередко обезоруживая собеседников. Некоторые полагали, что отличительной особенностью Евгении были упрямство и эксцентричность. Другие считали, что у нее доброе сердце и душевный романтизм, который делал ее склонной сочувствовать и переживать людям. Она интересовалась политикой и по убеждениям была бонапартисткой. По общему мнению, Евгения обладала привлекательной внешностью и безупречным вкусом в одежде и манерах.

Как говорилось ранее, Луи Наполеон и Евгения де Монтихо познакомились еще весной 1849 года на одном из балов в Елисейском дворце. Несколько раз они встречались на вечеринках, какие устраивала в своем доме принцесса Матильда. В том же году президент неоднократно приглашал девушку на званые ужины. Однако на этот раз все было гораздо серьезней.

В сентябре 1852 года Мария Мануэла и Евгения появились в Париже и сняли квартиру на Вандомской площади. В октябре они были среди толпы парижан, приветствовавших возвращение Принца-президента из триумфального турне по стране^[1122]. В середине ноября 1852 года Евгения и ее мать были в числе приглашенных главой государства на охоту в Фонтенбло^[1123]. В охоте приняли участие члены правительства и их супруги, представители дипломатического корпуса. На охоте Евгения выказала большое мастерство верховой езды и умение обращаться с оружием. Это не осталось незамеченным Луи Наполеоном. По возвращении в Париж он в знак признания мастерства Евгении приказал подарить ей лошадь из президентской конюшни.

Мария Мануэла и Евгения получили приглашение принять участие 21 ноября 1852 года (первый день референдума об учреждении империи во Франции) в бале в Сен-Клу. Одним из участников мероприятия был австрийский посол барон Хюбнер. Среди гостей он выделил «молодую и красивую мадемуазель де Монтихо, которой особо благоволил президент»^[1124].

Когда Наполеон III пригласил в Компьень на Рождество более сотни гостей, в том числе Марию Мануэлу и Евгению, то практически уже все были осведомлены, что император проявляет особый интерес к испанской красавице. Страстное увлечение Наполеона III уже невозможно было скрыть, оно вызвало бурную реакцию родственников и ближайшего окружения императора. Многие просто негодовали. Другие, не менее сильные фигуры, активно поддержали Луи Наполеона в его отношениях с Евгенией.

Б'oльшая часть во главе с принцем Наполеоном Жозефом («Плон-Плон»), принцессой Матильдой и министром Персиньи открыто воспротивилась кандидатуре Евгении Монтихо на роль возможной супруги главы государства. Они утверждали, что она и ее мать — ловкие интриганки, которые всегда преследовали исключительно материальные выгоды, а в данном случае добиваются положения в обществе и императорского титула.

Наполеон Жозеф утверждал, что у Евгении плохая репутация в Испании и она по своим взглядам не может находиться рядом с императором. Правда, некоторые поговаривали, что Плон-Плон печется не о благе Наполеона III и Франции, а о возможном императорском троне для себя, который он получил бы в случае отсутствия детей у главы государства.

Принцесса Матильда жалела, что приглашала на вечеринки в свой дом Евгению и Марию Мануэлу. Она говорила, что «с мадемуазель де Монтихо спят, но на ней не женятся»^[1125]. «Мы создали империю не для того, чтобы император женился на цветочнице»^[1126], — вторил Матильде Персиньи.

Противоположный лагерь возглавили Морни, Валевский и Друэн де Люис. Морни, как только узнал о намерениях императора жениться на Евгении, заявил, что это было бы хорошо для Франции. По его мнению, лучше жениться на хорошей девушке по любви, чем сочетаться браком с представителями династий, которые воевали против Наполеона I. Посол в Лондоне Валевский, кто вел переговоры о браке между Наполеоном III и Адельгейдой Гогенлоэ-Лангенбургской, по прибытии в конце декабря 1852 года в Париж поддержал императора в его желании жениться на Евгении де Монтихо.

Министр иностранных дел Друэн де Люис вначале был против возможного брака Наполеона III с испанкой. Он даже пригрозил отставкой, но вскоре переменил свое мнение и решительно выступил на стороне императора.

12 января 1853 года во дворце Тюильри проводился большой бал, куда были приглашены высшие сановники государства, политики, крупнейшие бизнесмены, представители дипломатического корпуса. В числе участников мероприятия значились Евгения и ее мать.

В начале бала они в поисках места присели за одним из столиков, но супруга министра иностранных дел указала им, что этот стол зарезервирован для жен членов правительства. Мария Мануэла и Евгения отправились в поисках другого места. Невольным свидетелем этого разговора стал Наполеон III. Он подошел к ним и повел к столу, предназначенному для членов императорской семьи, где и сам присел рядом с Евгенией. Австрийский посол Хюбнер был так восхищен сценой смятения, которое поразило мадам де Люис и других жен министров, что с удовлетворением записал в своем дневнике: «Можно сказать, что брак был объявлен на этом балу»^[1127].

15 января 1853 года Наполеон III написал официальное письмо Марии Мануэле, которое на Вандомскую площадь доставил министр императорского двора Фульд. В нем говорилось следующее^[1128]:

В тот же день Евгения написала сестре: «Моя дорогая и добрая сестра, я хочу первой рассказать тебе о моем браке с императором. Он был так благороден, так щедр ко мне»^[1129].

Наполеон III решил официально объявить о своем браке 22 января 1853 года в Тюильри, куда были приглашены члены правительства и Государственного совета, сенаторы, депутаты Законодательного корпуса, иностранные послы. На встрече с собравшимися император заявил, что решил связать себя узами брака с Евгенией де Монтихо. По словам Наполеона III, это решение не означало, что Франция не хочет связывать себя родственными отношениями со старыми монархиями, но история последних семидесяти лет показала, что иностранным принцессам, вступавшим на французский трон, не везло. С другой стороны, Жозефина Богарне, которая не происходила из королевского рода, была любима и почитаема французами^[1130].

Император опроверг общепринятую мысль, что браки между королевскими семьями способствовали сближению монархий. На самом деле, сказал он, они «углубляют ложное чувство безопасности и заменяют семейными интересами интересы общественные. Не надо старить свой герб и стремиться любой ценой сойтись с семьями королей, а надо всегда помнить о своем происхождении, не изменять себе и чистосердечно принять перед всей Европой положение parvenu, поскольку ты parvenu благодаря свободному голосованию великого народа»^[1131].

Далее Наполеон III сказал, что у Евгении высокое происхождение. Она француженка по сердцу и по образованию, а ее отец пролил свою кровь за Французскую империю. «У нее, как у испанки, — по словам императора, — есть преимущество не иметь во Франции семьи, которой, возможно, придется отдавать почести и достоинства». Она станет «украшением трона» и поддержит его в час опасности, будет набожной католичкой и сумеет возродить добродетели императрицы Жозефины^[1132]. «Я предпочел женщину, которую люблю и уважаю, женщине незнакомой, союз с ней давал бы некие преимущества, смешанные с жертвами. Вскоре, когда я поеду в Нотр-Дам, я представлю императрицу народу и армии. Уверенность, какую они получили от меня, убеждает в том, что они будут поддерживать ту, кого я выбрал. А вы, господа, узнав ее, согласитесь, что я снова был вдохновлен Провидением»^[1133], — завершил свою речь Наполеон III.

Сообщение о браке императора с Евгенией всколыхнуло французское общество. В газетах печатались материалы о будущей императрице и ее происхождении. Вскоре Евгения переехала в Елисейский дворец. Любой ее выход в город сопровождался эскортом многочисленной толпы. Министр внутренних дел Персиньи отдал приказ привлекать к ответственности любого, кто будет публично плохо отзываться или распространять скандальные истории о Евгении^[1134]. На это оппозиция заявила, что в стране раскручен очередной виток репрессий, связанных теперь уже с именем императрицы.

В эти дни Евгения много писала своей сестре, утверждая, что счастлива и переполнена чувством ответственности. В своих письмах она говорила, что ее поддерживает «вера в Бога и огромное желание помочь тем несчастным классам, у которых ничего нет, даже работы»^[1135]. По словам Ридли, «ее вера в Луи Наполеона была безгранична: „Я много страдала в своей жизни и почти потеряла всякую надежду на счастье, но теперь я в него верю“»^[1136].

Наполеон III хотел провести церемонию бракосочетания как можно скорее и назначил дату — 10 февраля 1853 года. Однако с учетом неоднозначной общественной реакции, возникшей на это событие во Франции и в Европе, император перенес бракосочетание на воскресенье, 30 января.

29 января 1853 года в Тюильри, в присутствии императорского двора, высших государственных сановников и представителей дипломатического корпуса, прошла гражданская церемония бракосочетания Наполеона III и Евгении де Монтихо. На следующий день в соборе Парижской Богоматери архиепископ Парижский Мари Сибур отслужил торжественный обряд венчания императора и Евгении. Наполеон III был в сине-красной униформе генерал-лейтенанта с лентой Почетного легиона, а Евгения — в белом бархатном платье, расшитом драгоценными камнями, с алмазной диадемой на голове, в которой в 1810 году выходила замуж за Наполеона I Мария-Луиза^[1137].

На церемонии присутствовали высшие должностные лица государства, пять кардиналов и другие католические иерархи, члены императорской фамилии, послы иностранных государств, маршалы Франции, шестьдесят офицеров различных званий и родов войск, удостоившиеся персональных пригласительных, и те, кому посчастливилось достать билеты^[1138]. На всем протяжении пути к собору жениха и невесту приветствовали толпы народа и войска, выстроенные вдоль главных улиц Парижа. По окончании венчания Наполеон III и Евгения под громогласные крики «Vive l’Emp'ereur!» и «Vive I’lmp'eratrice!» покинули собор и направились во дворец Тюильри. Опасения полиции о возможных покушениях на императора и императрицу не оправдались. Все прошло замечательно. Вечером и ночью Париж был расцвечен праздничной иллюминацией и фейерверками.

В европейских столицах бракосочетание императора с Евгенией де Монтихо было воспринято с настороженностью. Считалось, что французы опять показали свой революционный нрав, превратив вопрос женитьбы главы государства в некое частное дело. Для старых монархических домов это было непонятно и неприемлемо.

Франция обрела императрицу. Вскоре стало ясно, что она будет заметным лицом на общественном и политическом небосклоне страны. Парижский муниципалитет хотел подарить Евгении ко дню свадьбы бриллиантовое колье стоимостью в 600 тысяч франков. Евгения отказалась принять подарок и попросила направить деньги на строительство приюта для бездомных девочек^[1139].

Императрица Евгения в окружении фрейлин.

Художник Ф. К. Винтерхальтер, 1855

В день свадьбы Наполеон III преподнес супруге фиалки (любимые цветы Евгении) и 250 тысяч франков наличными. Императрица отправила деньги на благотворительные цели. Более того, в качестве подарка она попросила мужа помиловать тех, кто был арестован в ходе государственного переворота в декабре 1851 года^[1140]. На следующий день было объявлено, что освобождению подлежат 3 тысячи заключенных. В реальности за несколько месяцев из тюрем было выпущено более четырех тысяч человек^[1141].

6 февраля 1853 года Наполеон III и Евгения провели смотр войск в Версале. Императрица, превосходно владевшая мастерством верховой езды, выглядела великолепно. Войска и собравшийся народ с теплотой и приветственными криками сопровождали все действия императорской четы^[1142].

Казалось, что Евгения действительно станет любимицей французов и превосходной супругой главы государства. И для этого были все основания. Она подарила мужу и стране наследника трона. Стала общепризнанной законодательницей моды и стиля. Благодаря Евгении, французский императорский двор завоевал репутацию в Европе и стал примером для подражания. Перестроенный в середине века Париж приобрел неповторимый шарм, в том числе и благодаря взглядам императрицы на современный город.

Евгения много сделала для развития благотворительности во Франции. Она часто посещала бедных и нуждавшихся, тем самым показывая пример другим. Благодаря ее усилиям развилась сеть учреждений по охране материнства и детства. Во времена эпидемий императрица, в противовес старым аристократическим привычкам спешно покидать города, всегда оставалась на своем месте и смело шла в больницы и госпитали, где пыталась помочь и утешить больных.

В сложные политические моменты она неоднократно проявляла твердость духа и силу характера. Как сказал Мериме, «я дважды видел императрицу перед лицом наших несчастий… Если бы все обладали ее отвагой, страна была бы спасена»^[1143]. Прусский канцлер Бисмарк, восхищенный мужеством и стойкостью Евгении в один из самых трагичных моментов французской истории, назвал ее «единственным мужчиной в Париже»^[1144].

Однако, как показал ход событий, реальная жизнь оказалась гораздо суровей и трагичней. Императрица была полна решимости с честью выполнить свой долг перед новой родиной и ее народом. Беда была в том, что Наполеон III был не так уж далек от истины, когда утверждал, что за «последние семьдесят лет иностранным принцессам не везло на французском троне»^[1145]. И проблема была не только в принцессах, но и в восприятии их во Франции.

Благие мысли и поступки императрицы Евгении столкнулись с безжалостным суждением расколотого французского общества середины XIX века. Со временем это привело к тому, что императрице пришлось противостоять нараставшему недовольству и ненависти части народа. Как говорила позднее сама Евгения, что бы она ни делала, всегда находились те, кто трактовал ее поступки в негативном свете. Если она тратила деньги на благотворительность, то говорили, что императрица транжирит деньги; если она носила дорогие и новые платья каждый день, то люди говорили, что она экстравагантна; если она этого не делала, ее критиковали за нежелание поддерживать шелковую индустрию в Лионе^[1146]. Ее осуждали за то, что она слишком строго придерживалась формального этикета, но при этом те же люди утверждали, что она слишком неформальна^[1147].

В обществе стало модным критиковать (привычка, имевшая давнюю традицию) императрицу. Досужие разговоры, зачастую не имевшие реальной основы, становились превалирующим суждением большой части населения. Слова «интриганка», «католичка», «испанка» были в массовом обиходе и стали своеобразной характеристикой императрицы. К несчастью для императорской четы, негативные разговоры, слухи и прозвища зачастую культивировались и поддерживались частью большого семейства Бонапартов и императорского двора.

С другой стороны, эксцентричные и экстравагантные поступки императрицы зачастую находили свой выход и действительно шокировали окружающих. Со временем Евгения, которая утверждала, что ее не «привлекает роль женщины-политика»^[1148], стала серьезной политической силой и центром принятия решений. Ей импонировала Мария Антуанетта, но, как и королеве, ей чужды были давние революционные традиции французов и их стремление к свободе и обновлению общества.

Приверженность к древним порядкам, католицизму и придворному этикету на испанский манер вносила существенный вклад во внутреннюю и внешнюю политику Франции. Императрица стремилась сохранить старый уклад в Италии, Испании, Германии, Мексике и других странах. Во многом благодаря этому Франция столкнулась с рядом проблем на международной арене, а Вторую империю постигла катастрофа.

Возвращаясь к первым месяцам 1853 года, отметим, что объявленная и осуществленная по случаю свадьбы Наполеона III и Евгении амнистия сразу же была встречена в штыки как со стороны оппозиции, так и консерваторов. Либеральная оппозиция (в том числе и те, кто был в эмиграции) утверждала, что власти продолжают незаконно удерживать еще 4 тысячи человек^[1149]. Бонапартисты и консерваторы были недовольны уступками, какие сделал император под влиянием своей жены политическим противникам.

При этом машина репрессий продолжала исправно работать. По данным Ридли, только в феврале 1853 года было арестовано 17 человек по обвинению в оскорблении императрицы^[1150]. Множились сообщения полиции о тайных обществах социалистов и радикалов (в том числе о профсоюзах, находившихся под запретом), о готовящихся покушениях на главу государства. В ходе расследования этих дел были арестованы сотни человек.

В этот период получила дальнейшее развитие система сыска, наказания и мест лишения свободы. Власти более активно стали использовать Алжир как место ссылки политических заключенных. Еще более страшным местом для отбывающих наказание, из-за нездорового климата и тяжелых условий содержания, стала Гвиана и группа небольших островов у ее побережья. Печальную известность приобрел «Чертов остров» (^Ile du Diable). Так, в октябре 1853 года полиция задержала известного революционера Шарля Делеклюза, который тайно приехал из Лондона, чтобы организовать подполье во Франции. Он был предан суду и приговорен к пяти годам лишения свободы. Вначале он отбывал срок на острове Бель-Иль в Бретани, а затем на «Чертовом острове»^[1151].

В середине марта Париж покинула Мария Мануэла. С этих пор она б'oльшую часть времени проводила в Испании и только временами приезжала к дочери во Францию. Эта было совместное решение Наполеона III, императрицы Евгении и ее матери, поскольку они хотели исключить любые разговоры в обществе на тему «испанского влияния на французский трон».

В начале марта 1853 года стало известно, что Евгения беременна. Эту новость решили не афишировать. Однако 1 мая официальное издание Le Moniteur проинформировало своих читателей, что 29 апреля 1853 года у императрицы, которая несколько дней страдала недомоганием, произошел выкидыш^[1152].

Как водится, в обществе поползли разные слухи, в том числе ставившие под сомнение честь императрицы. Кое-кто даже утверждал, что после такого у Евгении уже не будет детей. Однако император стойко перенес эту утрату и сказал, что у «них достаточно времени, чтобы иметь детей в будущем»^[1153].