Квартира была двухкомнатная, просторная, с отдельной кухней. Вешалка в прихожей переполнена, навалом на стульях лежали пальто и полушубки, в веселой неразберихе перепутались белые и черные валенки, бурки, мохнатые собачьи унты…

Из форточек тянуло по полу колючим заполярным холодком, но дамы освобождали от пуховых платков пышные прически, одергивали длинные и «плечистые» пиджаки и переобувались в туфли на каблуках. Мужчины зачесывали назад волосы, из-под широких брюк выглядывали начищенные ботинки.

Новый год есть Новый год, тем более круглый – 1950-й! Наступала середина столетия.

Стол ломился. Осетрина холодного и горячего копчения, стерлядь заливная, малосольная и с лучком туруханская селедочка^[85], тающая во рту нельма, черная икра, белая икра, красная гольцовая, сугудай^[86], привезенные с юга соленые грузди и соленая черемша…^[87] В центре дефицитным украшением стояла большая миска салата из свежих огурцов и помидоров с зеленым луком и зеленым укропом. Хрустальные рюмки и фужеры выстроились в ожидании редких в этих краях армянского КС^[88] и советского шампанского. Водки не было, напротив командира полярных летчиков Ивана Зверева леденел в графине заблаговременно разведенный спирт.

Внимательный хозяин поднимал тосты, его поддерживали, и к одиннадцати все были веселые, хохотали, много ели, мужчины выходили курить в коридор, где объединялись с такой же соседской компанией.

– Спойте, что ли, Антонина! Да тихо вы! Как поет! – успокаивал галдящих гостей хозяин.

Теща Белова хорошо пела. Жена тоже. Сан Саныч вышел в коридор, он с утра был не в духе. Теща с Зинаидой дошивали на машинке платье, и он им мешал, а потом, уже перед выходом, пристали, чтобы он надел шелковую рубаху и веселенький галстучек с петушками. Отстали, только когда он заявил, что вообще никуда не пойдет.

На просторной лестничной клетке дым стоял коромыслом. Мужики сидели на широких деревянных перилах, на красном противопожарном ящике с песком с надписью «Не курить!», курили, разговор шел о подледной рыбалке. Руками махали, подсекали, вытягивали, Белов послушал их, своего механика представил – тот бы сейчас рассказал! Старпома вспомнил, подумал, что скоро увидит их в Красноярске. Настроение маленько поднялось, и он вернулся в квартиру.

– Ой, мороз, моро-оз… – заводили мама с дочерью на два голоса.

– Не-е морозь меня, – дружно подхватывали все.

Красиво выходило. Сан Санычу медведь на ухо наступил, и пел он только крепко выпивший, когда сам себя не очень уже слышал. Сейчас ему не хотелось, он махнул несколько рюмок коньяку, расшевелил им флотскую гордость и посматривал на всех снисходительно. Он был тут самым молодым и не самым важным, но и не последним, как выступала сегодня утром теща. Вспомнилось, как в уходящем году первым привел караван в Ермаково, и еще всякое приятное вспоминалось, и конечно Николь. Сладкое тепло разливалось по душе… Представил, как заходит с ней, красиво одетой, в эту компанию. И как они, черти, рты-то поразинули бы! Он еще махнул душистую, но слабую против спирта рюмку армянского и довольно крякнул в кулак. Прямо до печенок пробирала его выпившую душу эта девушка! Не понимал, чего вообще сидит тут, а не едет к ней в полярную ночь, мороз и пургу…

Он оглядывал всех и радовался, что хорошо выпил и ему уже на всех начхать. То есть все тут были ни при чем, но теща и торгаши ее… Белов их презирал! Жалкие торгаши, и все! Жена опять танцевала со старлеем. Повиливала крепдешиновыми формами.

– Уведут у тебя Зинку, Сан Саныч… – облапил его Иван Зверев. – Чего суровый такой? Давай дернем спиртяжки, друг!

Рука старшего лейтенанта Квасова уверенно скользнула ниже талии Зинаиды, подержалась там и снова вернулась на место. Белов заметил это, нахмурился было, но тут же и усмехнулся. Квасов был старше его раза в два, длинный, с гадючьим взглядом, разжалованный за что-то в их края… Квасов был говно против него! И Зинка ему под стать! Если бы этот носастый Квасов увидел Николь!

– Давай, Иван! Выпьем за наш Север! За Енисей! – Сан Саныч обнял Зверева. – За настоящую мужскую работу! – он гордо повернулся в сторону танцующих, но Зинаиды с Квасовым уже не было.

Они выпили с Иваном и даже поцеловались и пошли курить на лестницу. Возле вешалки Квасов что-то настойчиво говорил в самое ухо Зинаиде, та улыбалась. Сан Саныч, пьяно ухмыляясь, прошествовал мимо, но вдруг остановился:

– Зинаида! – окликнул грубовато.

Зинаида оставила старшего лейтенанта и, не отвечая Белову, пошла к столу. Квасов с раздражением и угрозой смотрел на Белова. Белов на него. Зверев утащил Сан Саныча и дал ему папиросу. На лестнице никого не было.

– Я ему чердак раскрою! – ярился Сан Саныч. – Мне начхать, кто он! Если он мужик…

По радио ударили куранты. «Ура-а!» – грянуло во всех квартирах. Шампанское захлопало. Иван тоже заорал прямо в коридоре, и они вернулись за стол. Слово взял хозяин:

– Пять лет прошло с войны. Тяжелых лет. И голодных, и одеть-обуть нечего было, но вот гляжу на нас, на наш стол! Все у нас есть! А будет еще лучше! С новым годом, товарищи! С новыми надеждами на счастливую жизнь! И чтобы не было войны!

– С Новым годом! За мир во всем мире! С новым счастьем! – зашумели, поднимаясь.

– За Сталина! – перебивая всех, неторопливо встал Квасов и, презрительно ухмыляясь, поднял над собой рюмку.

– За Сталина! За Сталина! – поддержали все не очень стройно и стали чокаться.

– За великого Сталина! – давил сквозь стиснутые зубы Сан Саныч, плеща коньяком.

Он уже набрался, но продолжал пить, мешая спирт с коньяком. Лез к Звереву:

– А бывают француженки! Ваня, это знаешь что?! Не могу тебе сказать! Это как твое небо! – Сан Саныч распахнул руки. – Вот! Глаза! Понимаешь?! Таких русских баб не бывает! Ни хрена! – за столом было шумно и Сан Саныч орал, заглядывая в лицо товарища. – Ты видал француженку когда-нибудь? Не видал?! А-а-а! Давай за нее выпьем, я тебе потом расскажу, я сейчас пьяный уже. Надо за ней на самолете слетать! Слетали бы, забрали бы ее и… фьють! Развелся бы к черту! Пусть эта… – Белов обводил стол мутным взором, пытаясь вспомнить имя жены. – Ну, пусть катится на хрен!

– Сан Саныч, – унимал его Зверев, – не маши так руками и не ори на весь стол.

Домой его вели Квасов с Зинаидой, но Сан Саныч этого не помнил. Помнил, что они шептались в темноте комнаты, а его так мутило, что он хотел, чтобы они исчезли.

Проснулся на полу. Прикрытый полушубком. Жены дома не было, старший лейтенант Квасов стоял над полумертвым Сан Санычем и больно давил каблуком на ладонь:

– Фраерок! Ты понимать-то способный?

Белов с трудом разлепил веки.

– Еще раз рот разинешь, не ты, а я тебе чердак раскрою! Я полжизни этим занимался! Понял?! – он пожевал тонкими губами, как будто собирался плюнуть в Сан Саныча. – И бабу твою… куда хочу, туда и буду! Ты понял или идиот?

Он выругался заковыристо и ушел.

Было уже полтретьего ночи, Ася сидела у письменного стола с маленькой лампочкой. Свекровь тяжело дышала за шторой, дети спали тихо. Соседи тоже угомонились, гости от них разошлись, только на кухне кто-то гремел – наверное, Нина мыла новогоднюю посуду.

Ася после 1937 года не ставила елку. Дети привыкли и не просили. В отличие от Горчакова, этот самый страшный день их жизни она помнила до мельчайших деталей. Каждый год 31 декабря, истязая себя, вспоминала, как в то утро они с Герой катались на лыжах в парке недалеко от Васильевского острова, Гера вычитал, что это очень полезно для ребенка. Пришли домой только к обеду и начали наряжать елку. Игрушек не было, они делали их из ваты и бумаги, красили сосновые и еловые шишки, снежинки вырезали из золотистых оберток от конфет и клеили на окно разведенной мукой…

Она сидела в темноте, и из темных туманов времени всплывали и всплывали подробности той ночи. Она звала Геру ехать к родителям, встречать Новый год в Москве. Если бы уговорила… Таких случаев было много – человека не находили по какой-то причине и потом уже не трогали. Она пыталась представить себе их другую, обычную, как у всех людей, жизнь, но не могла вообразить Горчакова, лежащего на диване с газетой… или сидящего за столом, сервированным хорошей посудой и приборами.

Она приехала к нему в октябре. Сначала он сдавал отчет о летней экспедиции, потом планировал работы на Анабарском нагорье. Гера возвращался домой, когда она спала, а утро начиналось его рассказами об этом страшно интересном выступе докембрийского фундамента на севере Сибирской платформы. Все его друзья-геологи так жили, и Асе казалось, что только так и надо жить. У них в комнате ничего не было. Кровать, стол, самодельные полки, три походные кружки, две металлические тарелки и один охотничий нож… и ложки. Вилок не было. Постельное белье и ночную рубашку привезла мама. Она была в ноябре и только качала головой на их нищету. В следующий раз обещала посуду и приборы.

Руководил обыском Гериного возраста высокий, полноватый, очень пролетарского вида парень в штатском. Представился лейтенантом НКВД, улыбался вполне добродушно, зачем-то стишки читал на разные случаи и как будто даже стеснялся этого обыска. И еще удивлялся на пустую комнату, в которой даже шкафа для одежды не было.

Обыскивать было нечего, два сотрудника пролистывали книги, а лейтенант разговаривал с растерянными хозяевами. Они говорили, как ровесники, ни Гера, ни Ася не верили в серьезность ночного визита в новогоднюю ночь и старались рассказать о себе больше, о своих взглядах, чтобы стало ясно, что они совершенно честные советские люди. Этот добряк не мог не понять, что к ним пришли по ошибке и все это недоразумение.

Всю их одежду и две пары летней обуви сложили зачем-то на столе, начали было переносить туда и книги, но их было много, и лейтенант махнул рукой. Взял одну из кипы, это было «Маркшейдерское дело» на английском, бросил на пол и поднял снисходительный взгляд на Геру.

Асе не было страшно, она просто не понимала того здоровяка. Потом она много наблюдала таких – чаще всего это были подлецы, за жалованье, жилье и спецпаек готовые на любые низости, они получали удовольствие от власти и унижения не таких, как они, но встречались и просто дураки, а иногда патологические трусы. Часто трус, дурак и подлец жили в одной шкуре.

И таких, готовых быть ничтожествами, было много. Они писали доносы, охраняли, арестовывали, тайно следили за людьми или конвоировали их. Палачу, растлителю и насильнику огромной страны – обычному человеку с двумя руками и двумя ногами – не обойтись было без армии помощников.

Потом, когда они ушли и она поняла, что Геры нет рядом, а возможно поняла что-то еще большее, с ней началось странное – она не находила себе места, не могла ни стоять, ни сидеть, не могла плакать или кричать… стонала, взвизгивала тихо, задыхалась и боялась отойти от ночного окна. Ей казалось, что она может дождаться Геру.

Дверь отворилась, на пороге стояла Нина. В одной ночнушке, в руках миска. Подошла, стараясь не толкнуть топчан с мальчишками:

– На вот, винегрет остался… – от нее крепко пахло вином. – Куда тебе?

Ася смотрела, не понимая. Нина пригляделась в темноте:

– Опять ревела?! Что ты… ей-богу? – она нахмурилась и по-хозяйски взяла Асю за локоть. – Идем со мной! Идем-идем, там нет никого, всё, погуляли-поблевали…

Пришли в кухню. Нина вложила еще одну ложку в миску, поставила только что вымытые рюмки. Сходила за водкой к себе в комнату. Она была выпившая и делала все машинально, как только что так же машинально уложила спать мужа, а потом перемыла всю посуду. Руки были еще красные от горячей воды с горчицей.

– Давай выпьем с тобой, чтоб этот год… – она задумалась, вздохнула, – короче, чтоб войны не было, а там – как-нибудь, давай!

Она выпила рюмку, зачерпнула ложкой винегрет. Ася сидела и бессмысленно смотрела на свою водку. Она уже отревела свое сегодня. Внутри было пусто, и думать ни о чем не хотелось. Если бы водка помогала, она бы выпила.

– Я своего тоже не бросила бы, и дурак дураком иной раз, и пьет почти каждый день, а натерпелся он – на пятерых хватит! И ты своего не бросай!

Она взялась за бутылку, но увидела, что Ася не пьет.

– Выпей, – потребовала, – легче будет!

– Легче не будет, Нина… – Ася подняла глаза на соседку. – Его арестовали 31 декабря… Мы за столом сидели, и у нас тоже был салат.

Нина молчала, согласно покачивая головой. Убрала бутылку в шкаф.

– Ничего не понять… – она пьяно икнула и постучала себя в грудь, – радио послушаешь – вроде и правда враги… С живым человеком говоришь – все шиворот-навыворот! – она поднялась и стала вытаскивать из форточки сетку-авоську, висевшую на улице. Та, набитая едой, не лезла. Нина засунула руку, пошарила и достала коляску ливерной колбасы. – Возьми ребятишкам да винегрет выставь за окно, поедите завтра.

Валентин Романов вдвоем с Анной сидели за столом под керосиновой лампой. Еды было немного, выпивки не было. Дети уже спали. Погода стояла тихая, ни единого звука не доносилось. Анна, улыбаясь, рассказывала негромко, как весело отмечали Рождество у них на хуторе. Какая огромная семья была, и как с раннего утра начинали готовить еду. Запахи из печи наполняли все комнаты, молодежь бегала, ножи стучали. Дети зашевелились, из-под легкой занавески показались маленькие пяточки, Вася спустился на пол, подошел к ведру с водой и, зачерпнув ковшиком, напился. Посмотрел сонный на родителей и снова исчез за занавеской.

– Рыбы соленой наелся… – улыбнулась Анна.

Валентин рассеянно слушал жену, а думал о своем. Год этот был для него страшным. Вестей от Мишки не было. Ни Белов и никто другой, к кому он обращался, ничего не узнали. И тогда он поехал в Туруханск, в районное отделение госбезопасности. Его не задержали, чего он опасался, но и не сказали ничего. Он написал заявление, это было в конце сентября, прошло три месяца, а ответа все не было. Романов гнал от себя мысль, что его Мишки нет уже в живых.

Когда пробило двенадцать, Горчаков спал, снился ему вполне новогодний сон, снилось, что долбит лед, и лом у него приятный, легкий в руках и острый. И он играючи, улыбаясь, работает, один освобождает бревно за бревном, и мужики уже устали их оттаскивать, а он все колет и улыбается. А на улице не холодно, градусов двадцать пять, и даже солнце откуда-то взялось среди полярной ночи. Долгий-долгий солнечный день снился, как в детстве.

Для Строительства-503 1949-й был годом рождения. Все только начиналось в судьбе гигантской социалистической стройки. И начало это было грандиозным.