Если и искать в этом логику, то только бюрократическую: видно, что-то в строительстве шло не так, как хотелось, возможно, что «главный прораб страны» изучающе прищурил взгляд и тем, кто на этот прищур наткнулся, надо было что-то срочно предпринять, чтобы спасти свою должность, а возможно и свободу.

И вот, как результат этого прищура, немалый аппарат Управления Строительства-503 со всеми его конторами зашевелился переехать на сто десять километров. Среди зимы, из одного Заполярья в другое. Если бы это был один большой объект, как Норильский комбинат, к примеру, тогда можно было понять, в чем заключается «непосредственность» руководства, но Объект-503 был растянут на тысячу километров тайги и болот.

Из Игарки в Ермаково дороги не было, и уже третьего января на лед Енисея вышли бригады заключенных строить стокилометровый зимник – срубать торосы, чистить снег, вмораживать вешки. В Ермаково же ломали головы, куда размещать людей – для многих сотен «вновь прибывающих» не было ни рабочих помещений, ни жилья, ни мест в детсадах и школе.

Перевозились управленцы, снабженцы, проектировщики, топо-, гидро- и геоизыскатели, разные прикомандированные филиалы, вроде института мерзлотоведения. Ехали преподаватели восьмилетки и музыкально-художественной школы, которых успели набрать из ссыльных Игарки, второй раз уже переезжала немаленькая труппа театра, созданная по распоряжению начальника Строительства полковника Баранова еще в Салехарде при Стройке-501.

Сразу после новогодних праздников в Ермаково начали срочно освобождать или закладывать новое жилье для руководства, здания под конторы. Из Москвы прилетали комиссии, торопили, им накрывались обильные банкеты, и все делали вид, что торопятся исполнить указания партии и правительства. На самом же деле никому переезжать не хотелось и все, как могли, тянули. И не только из-за лютых морозов и полярной ночи, но и просто… устроились вроде и на тебе. Полковнику Баранову только к Новому году отделали в Игарке просторный двухэтажный дом, он ждал, когда спадут морозы, и собирался вызвать семью из Москвы, и вот теперь дом заново надо было строить в Ермаково, а приезд семьи откладывался на неопределенное время.

Северное управление строительства и лагерей за 1949 год построило в Игарке целый микрорайон нового жилья, двухэтажное здание конторы и школу, большую электростанцию, новую баню… а еще десятки бараков огромного пересыльного лагеря. Все это отходило не верящему в свое счастье Игарскому горисполкому. Из-за послевоенных послаблений в городе сильно прибыло ссыльных из окрестных поселков, и они ютились друг на друге – на одного человека не приходилось и пятидесяти сантиметров жилплощади.

Белов сидел на очередном совещании и рассматривал начальника Строительства-503. Полковник Баранов не просто руководил Северным управлением железнодорожного строительства МВД СССР, но был заместителем начальникавсего ГУЛЖДС МВД СССР – одного из самых больших и богатых главков МВД. Баранов подписывал документы на производство работ в миллионы и миллионы рублей, его распоряжениями поднимались и двигались в любом направлении тысячи людей.

Сан Саныч видел его второй раз и теперь старался хорошо запомнить – полковник очень ему нравился. Баранову в этом году исполнялось пятьдесят, но он не выглядел и на сорок, подтянутый, красивое и умное лицо всегда бывало спокойно. С руководителями подразделений (полковник не делал разницы, кто эти подчиненные – расконвоированные зэки, вольные или офицеры) всегда разговаривал уважительно.

Про Баранова говорили, что он давно должен был стать генерал-майором, но крепко проштрафился, его исключали из партии, и он чудом избежал высшей меры. По одной версии полковник крепко пил, по другой – его попутали с женским полом. Белов пытался представить себе, что же такого можно было натворить, сколько выпить… или с бабами? Люди уровня полковника имели все это, сколько хотели, и кто бы им мог такое запретить? Сан Саныч искренне считал, что к их ответственной работе, да еще с таким контингентом, и коньяк, и бабы прилагались без ограничений. Любой младший лейтенант, начальник захудалого лагеря пользовался этим свободно. Были, конечно, и такие, кто не пользовался. Сан Саныч не знал, что лучше.

Сводный отчет по лагерному хозяйству Северного управления с полчаса уже зачитывал какой-то майор:

«…с июня по январь 1949 года в состоянии лагерного режима и охраны заключенных наблюдались многие нарушения: 8 случаев лагерного бандитизма, 563 отказа от работ, 156 хулиганских действий, 503 случая промотов вещевого довольствия, 329 краж, 477 случаев картежной игры, фактов пьянства и сожительства. Наказаниям были подвергнуты 2238 человек, под суд отдано 99 человек. За 1949 год из мест заключения бежало 60 заключенных, из них ликвидировано 54. Совершено 53 попытки к побегу…»

Майор остановился, выпил воды и снова уткнулся в бумаги. В зале стоял громкий уже шумок, никто не слушал. Белову казалось, что все эти цифры кочуют из отчета в отчет. Из-за предстоящего переезда совещания устраивались чуть ли не каждый день.

«…Личный состав охраны часто допускает аморальные проступки. Избиением заключенных занимались не только рядовые и надзиратели, но и начальники военизированной охраны. Так, майор Гузин был отстранен от должности за удар по лицу заключенного из числа самоохраны, начальник лагпункта сержант Фунтиков за систематические избиения заключенных был передан суду, а рядовой Соловьев осужден на 1,5 года лишения свободы».

Сан Саныч отвлекся, пытаясь вообразить себе начальника лагеря с фамилией Фунтиков. Сначала представился маленький и со злыми глазками, Сан Саныч забраковал его и, наоборот, вообразил себе здорового бугая с кулаками, как гири. Бугая по кличке Фунтиков. Белов невольно улыбнулся и стал слушать дальше.

«…На 1 января 1950 года для размещения заключенных построили порядка 150 зданий. Часть заключенных проживают примерно в ста полуземлянках и в пятидесяти больших утепленных палатках. Организация питания спецконтингента проходила в условиях освоения трассы. Продовольствие с баз на колонны и лагпункты доставлялось вьючными лошадьми, тракторами, а в некоторых случаях на людях…»

Когда речь зашла о флоте, прикомандированном к Строительству-503, «Полярный» отметили грамотой и переходящим вымпелом. В зале захлопали. Сан Саныч, гордясь и стесняясь одновременно, вышел получить, козырнул по-военному. Баранов, улыбаясь, пожал ему руку. Белов покраснел еще гуще и сел на место.

Было около трех, опускались сумерки, он не пошел с ребятами в столовую, а направился на буксир. С самого Нового года стояли крепкие морозы, и теперь придавливало, как следует, Сан Саныч поторапливался, тер щеки и нос. Ему хотелось обсудить Турухан, но было не с кем. Грач и Фролыч после навигации улетели к себе в Подтесово. Егор – на учебу в Красноярск. Из всей команды на зимовке в Игарке остались кочегары да Климов с Померанцевым. Повариха Нина Степановна работала в столовой, иногда приходила навестить.

Он спустился ненадолго в ледяное машинное отделение пустого и гулкого «Полярного», кивнул Померанцеву, который готовил к съему хвостовик вала, и пошел в караванку^[90].

У «Полярного» был отдельный домик из двух комнат. В маленькой стояли стол и кровать Сан Саныча. Натоплено было жарко. Белов открыл форточку, разделся и сел к столу. Каждый январь, после Нового года он устанавливал себе личные планы. Тетрадь достал и задумался, пытаясь представить не пройденный никем левый приток Енисея.

1. Подъем по Турухану: поговорить с путейцами, взять промеры глубин прошлого года. Расспросить в Красноярске стариков-лоцманов…

Белов давно уже решил поднимать не одну, а сразу несколько больших барж. Это было опасно, река узкая, небольшая ошибка – и весь караван вместе с буксиром мог остаться по берегам. Даже сейчас: он только воображал себя на реке, а холодок бежал по спине. Сан Саныч сидел и бычился, будто уже впрягся в эти баржи. Он вышел в соседнюю комнату, поставил чайник на печку и снова сел к столу.

2. Продумать «метод толкания». Сделать крепеж и попробовать самостоятельно.

Толкать, а не тянуть баржи давно было темой разговоров, это было выгодней, во всем мире давно уже так делали, а Фролыч и сам видел, как толкали американцы. Они с Фролычем разрисовывали схемы, прикидывали механизмы стыковки носа буксира и кормы баржи и даже пытались толкать по прямой небольшую баржонку. Но попробовать, как следует, не решались – стремно было без приказа.

Сан Саныч достал и рассмотрел чертежи стыковой обоймы, которую они придумали. Прилег на кровать, положил руки под голову и стал воображать, как его небольшой «Полярный» толкает против течения сразу несколько барж. Он опять почувствовал страх – состав мог развалиться и все баржи навалило бы на буксир! Тросы звенели, скрежетал металл…

Белов проснулся от того, что замерз. Встал, закрыл форточку. За окном было совсем темно. Снова лег, вспоминая прошедшую навигацию. Он был не очень доволен – крутился все лето от Игарки до Туруханска да в Ермаково… План выполнили, конечно, но ничего выдающегося. В эту навигацию надо будет костьми лечь, а что-то сделать немаленькое.

«Полярный» стоял полностью вымороженный^[91], весь корпус проверен и залатан, осталось отремонтировать направляющие вала, поменять винт, еще какие-то мелочи. И совсем скоро надо было лететь в Красноярск. Там было много дел, у Сан Саныча все внутри начинало волноваться.

Он твердо решил выяснить, где находится Мишка и в чем его вина. А при возможности и поручиться за него. Сан Саныч воображал себе разговор с офицерами из органов, где он, уверенно глядя им в глаза, рассказывал, какой талантливый и принципиальный человек Михаил Валентинович Романов. И как он нужен и полезен Родине.

Представился невольно Мишкин отец – Валентин Романов, его остров, белобрысое малолетнее семейство, Анна… Думая о них, он всегда вспоминал Николь. Сан Саныч глядел в деревянный потолок своего «кубрика», а видел эту удивительную девушку, она казалась ему невозможно хорошей. Сердце его тоскливо сжималось, он накрывал голову подушкой, чтобы быть еще ближе к ней, не слышать ничьих морозных шагов за стеной караванки, ни приглушенного окающего говора матроса Климова, колющего дрова. Беда была в том, что Сан Саныч не помнил ее лица. Совершенно! И чем больше напрягался вспомнить, тем хуже получалось. Только иногда, нечаянно, вдруг пронзала сердце ее смелая открытая улыбка.

Он не помнил лица Николь, но так много думал о ней, что чувствовал, что хорошо уже знает ее, чувствует трепет ее души.

Невольное сравнение с Зиной было ужасным – Зинаида казалась безмозглой течной сукой, которой все равно, кому подставляться. И еще многие девушки вспоминались манерными и похотливыми. С Николь же все было необычно – он ей нравился, она ему тоже, а между ними все осталось красиво. Не разменялись.

Можно было бы написать письмо, ссыльным не запрещалось писать письма, но он не представлял, что можно написать. Все-таки она француженка… Однажды они выпивали в Интерклубе с французским капитаном и его помощником. Сан Саныч выучил слова «камерад», «ляфам», «шампань» и «амор», а французы слово «товарищ» и еще два матерных, которыми можно было выразить все. Выпили много и расстались друзьями… Но те французы были другими, французскими французами, а Николь уже наша. И по-русски говорит так, что не отличишь, и живет в рыбачьем поселке Дорофеевский.

Эта мысль волновала больше всего… До Дудинки можно было добраться на самолете, а вот дальше… километров триста пятьдесят… на оленях или собаках. Сан Саныч вздыхал, кусал угол подушки и клял заполярную ночь с ее собачьими морозами и черной пургой по нескольку дней.

За нетолстой стеной караванки заскрипели чьи-то шаги. Человек шел уверенно, поздоровался с кем-то громко, заговорил, Сан Саныч встал с кровати, поправил одеяло и открыл дверь в свою комнату.

– Здорово, чертяка! – в караванку в собачьих унтах и лохматой, белой от инея ушанке вваливался Серега Плотников.

– Здорово! – обрадовался Белов, и они крепко обнялись.

Изо всех карманов меховой летной куртки у Сереги торчало. Два коньяка на стол встали, шоколадка, банка американской ветчины, еще что-то. Серега был одноклассник. Они даже на фронт удирали вместе, а потом вместе собирались в речной техникум.

– Надолго?! Полярная авиация! – Белов опять схватил друга за куртку и развернул к себе.

– Да не тряси так, на два дня… Год почти не был, а тебя сразу нашел, даже не спрашивал никого! – он снял куртку. – Но Игарка-то, а?! Настроили! Новый город уже больше Старого! Театр! Автобус ходит! Нигде на Северах такого нет!

– Пятьсот третья строит, я к ним прикомандирован.

– Хорошо платят?

– Нормально!

Они врезали сразу по полстакана и вскоре веселые горланили на весь кубрик. Плотников усы отпустил и заматерел за последний год, а глаза такие же веселые, жениться он и не собирался. Гордо рассказывал про полярную работу – за два года работы у него уже были три вынужденные посадки – одна в торосы на море. Серега выглядел героем, с высоты своих полетов посматривал на товарища.

– Как у вас с Зинаидой? – спросил, обстукивая сургуч с коньячной головки. – Детей нет еще?

Сан Саныч видел, что Серега спрашивает просто так, но задумался. Взял свой стакан:

– Не женись, Плотников!

– Эт точно! – легко согласился Сергей, и они чокнулись.

– Зинка недавно призналась, что аборт сделала, а мне все равно. Честное слово. Вообще не знаю, зачем она мне.

– А что, готовит плохо?

– Да нет, почему? Готовит… – Сан Саныч думал, что сказать. – Что-то неприятное от нее. Как будто не родня мы никакая, а так… Я после Нового года дома раза три ночевал.

– Так и не работает?

– Нет.

– А чего делает?

– Да хер знает! Учится вроде, с матерью чего-то там колготят по торговле, я не лезу. У нее мать всю жизнь торгашка, всех тут знает.

– Ты, Сан Саныч, чего такой простой-то? У тебя квартира, зарплата вон какая! Да тебя еще и нет никогда! Гони ее на хрен!

– Не могу я… – Белов сморщился брезгливо. Он чувствовал, что пьянеет. – Меня, когда орденом награждали, приняли кандидатом в члены партии – вроде так надо было. А партийному разводиться нельзя!

– Разводиться-то можно, но из капитанов могут турнуть! Вот если ты ее застукаешь! – Сергей закурил папиросу.

– Налей, что ли, – попросил Сан Саныч.

Выпили. Закуски больше не было. За стеной негромко разговаривали мужики. Ужинали.

– У нее в госбезопасности знакомый! Начальник районного управления…

– Ну и что? Это не их дело! У нас до войны начальником полярной авиации был Марк Иванович Шевелев – ни одного летчика им не отдал! Нет и все! И ничего они не смогли!

– Он меня на Новый год прямо предупредил, чтоб я… не касался ее! – Белову стало совсем стыдно, он зло запнулся и встал. – Пойду закуски возьму…

– Да не надо, тут осталось-то… А чего он лезет?

Сан Саныч не стал объяснять, почему боится эмгэбэшника и не ночует дома. Он и сам этого не знал. Дело было не в нем, а в Зинке. Сел на свое место:

– По радио сегодня передавали: американцы машину придумали, которая считает быстрее, чем сто человек! А тут с бабой не разберешься!

– Электронно-вычислительная машина, – со знанием дела поправил Сергей, – их давно придумали, я в «Технике – молодежи» читал. У нас своя ЭВМ тоже есть, скоро самолеты вслепую полетят, машина сама будет курс считать!

Сан Саныч пошел провожать Плотникова до общежития и там свернул домой. Спьяну захотелось посмотреть в глаза Зинаиде.

Она словно ждала, поднесла стопку, кормила и шутила над тем, как он напился. Такая ласковая была, что пьяный и благодарный Сан Саныч чуть не предложил ей развестись.

И спали, как в медовый месяц! Утром Белов проснулся от запаха жареной картошки.

– Ты со мной по-человечески, и я с тобой по-человечески! – улыбалась Зинаида, нарезая хлеб.

– Чего это? – щурился Белов недоспавшим глазом.

– Анекдот смешной… Мужику одному жена надоела – неряха, не готовит ему, он и думает, как бы от нее избавиться… Убить не убьешь, выгнать не за что!

Сан Саныч не без удивления слушал жену.

– Ему мужики и говорят: ты, Петька, ее ночью замучай этим делом насмерть! – Зинаида озорно стрельнула глазами. – Ну он всю ночь ее… того! Утюжил! Утром встает еле живой, а она причесана, халатик новый надела и еды всякой наготовила. Он глазам не верит, а она: ты со мной по-человечески, и я с тобой! – Зинаида радостно захохотала, запрокидывая голову.

Белов малость смутился, припоминая ночь. Что-то такое, даже и чувства такие, как в анекдоте, у него были.

– Садись, Санечка! Борща сегодня сварю украинского. С пампушками твоими любимыми. Мама муки белой достала.

Сан Саныч надел бушлат на голое тело и пошел в уборную. Когда вернулся, на аккуратно заправленной кровати специально для него было раскинуто длинное темно-зеленое пальто с пышным воротником из чернобурки. Белов даже чуть растерялся недовольно – откуда у нее столько денег… Сел за стол.

– Похмелишься?

Он отказался, цеплял вилкой картошку, сам все поглядывал на шубу.

– Нравится?

– Откуда такое?

– В Коопторг завезли три штуки. Одну начальник пересылки взял, одну Нехай своей жене…

– Сколько стоит?

– Угадай?

– Не знаю…

– Три тысячи… – Зинаида присела к нему, прижалась и обняла за талию. – Подаришь мне?

– Что? Ты еще не купила?

– У меня денег нет.

– А у меня есть? Это две мои зарплаты!

– Саня! Ты же не жадный! Это дефицит страшный! Такое сто лет будет носиться! Посмотри! – Зинаида ловко накинула пальто и покрутилась.

У Белова были отложены полторы тысячи на командировку, жена о них не знала, но думал он о другом – стало понятно, почему Зинаида так неприкрыто ласкалась. Это было не в первый раз. Белов отодвинул тарелку:

– По-человечески, говоришь? – его глаза были полны презренья. – Что у тебя за душа такая!

– Какая?!

– Да у тебя ее вообще нет! Одна подлость!

– Ты что, Сан Саныч! – Зинаида растерялась.

– То! – давил Сан Саныч. – Гадюка!

– Ты поаккуратней в словах!

– Это я поаккуратней?

– Ты! – Зина смотрела уже с нескрываемой ненавистью.

– А ты не хочешь собрать свои шмотки и свалить отсюда к своей маме?!

– Что-о-о?! Ах ты скот! – Зинаида выхватила у него недоеденную тарелку, но тут же бросила. Схватила пальто, свернула чернобуркой внутрь и сунула в шкаф. – Без тебя куплю! Найдутся… найдутся денежки! А отсюда ты сам вылетишь, если захочу! Ага?!

Сан Саныч ясно видел, о чем догадывался и раньше – она знала о предупреждении Квасова. Кровь в нем закипела, он вскочил, но удержал себя. Скривился в ухмылке:

– Сегодня же откажусь от квартиры!

– Даже не думай! Дурак чертов! – она села на кровать. – Нет, это я дура, за кого вышла! Профессор в Москву звал, пять тысяч только оклад, домработница, квартира… а я?! Кому поверила! На руках обещал носить!

– Да ты за пять тысяч за коня бы пошла! Вот, и-го-го! – Белов встал на колени и вытянул из-под кровати чемодан. Вывернул из него все на кровать. – В караванку перееду! А ты езжай к своему профессору! В Москву!

– Ты что думаешь, Белов, на тебя управы не найдется?! – она дернула его за рукав. – Полторы тысячи дай, полторы мама даст…

Белов молча швырял вещи в чемодан. Расправил старую тельняшку, дырка на ней была зашита. Повернулся к Зинаиде:

– Что же твоя мама на целое пальто не наспекулировала?

– Это ты говоришь?! А кто мешок муки с буксира приволок?! – она скинула пачку старых газет, лежавших на мешке с мукой.

– Ах ты, – Сан Саныч аж слова забыл от негодования, – да чтоб я… Это честная мука… Ах ты, сука! – он в ярости схватил Зинаиду за воротник халата.

– А-а-ай-й! – заорала Зинаида на весь барак и вцепилась зубами в его руку.

Тут уже взвыл Белов, заматерился, тряся рукой. Захлопнул чемодан и стал одеваться:

– Чтоб духу твоего тут не было! Слышала?! До завтра тебе время!

– Белов, ты чего? Ты чего, правда? – она перешла на зловещий шепот. – Ты пожалеешь, Саня! Ой, пожалеешь! Я напомню, кому надо! Тебя предупреждали!

– Вот ты мне где! – Белов рубанул себя по горлу, протиснулся с чемоданом в дверь и зашагал по темной утренней улице.

Остановился, успокаиваясь, завязал ушанку под подбородком. Ему было страшновато отчего-то, но и хорошо. Он хвалил себя за то, что ушел, понимал, что все время после Нового года готовился к этому и вот сделал. Молодец, Сан Саныч! Будь что будет! Сам в партбюро пойду, пусть принимают решение, спекулянтки, сука, что одна, что другая! Чернобурку ей, а хер вот на воротник не хочешь! Он пощупал паспорт в нагрудном кармане. Завтра же пойду заявление подам! Он поскользнулся в темноте, чуть не грохнулся, ударил углом чемодана о снег, ручка оторвалась. Сан Саныч только ухмыльнулся довольно, взвалил чемодан на плечо и двинулся дальше.

– Здорово, Сан Саныч! – раздался чей-то хриплый голос с другой стороны улицы.

– Здорово! – отозвался Белов, не оборачиваясь.

«Полярный» был выморожен чуть на отшибе от зимующего каравана судов, и их караванка с окнами на Енисей тоже стояла отдельно. Климов, кашляя, не торопясь подбрасывал уголь в печку. Обернулся, кивнул уважительно. Белов прошел к себе, сбросил чемодан на койку и снял шинель.

Померанцев жарил гренки на комбижире. Вкусно пахло на весь домик.

– Здравствуй, Николай Михалыч, чайком побалуемся? – спросил Белов.

– А как же! Есть чаек! – Померанцев отвлекся от гренок и налил из чайника крепкого, перекипевшего и очень горячего чая.

– Поешь с нами хлебца, Сан Саныч? – Климов, улыбаясь, присел на пенек у порога и взялся за недопитую кружку. – Или ты дома питался?

Померанцев выложил гренки в миску и поставил на стол. Сам сел напротив Белова, размочил свою гренку в кружке и потянул ее в беззубый рот. Уважительное дружелюбие этих, таких разных людей успокаивало, напоминало о лете, о работе. Климов вспомнился, висящий за бортом с топором в руках, вообще весь тот отчаянный шторм в низах. Улыбнулся сам себе:

– Какие новости?

– Да какие, никаких, Сан Саныч, угольку бы еще выписать… – Климов громко прихлебнул обжигающий чай. – Зарплата уж скоро, подхарчимся малость, так, Николай Михалыч? Он у нас все утро про смертную казнь тоскует, – Климов весело и осторожно зыркнул на Померанцева, не сказал ли чего лишнего? – Опять ведь ее ввели, по радио передали…

– А ее разве отменяли? – удивился Белов.

– В сорок седьмом… – Померанцев аккуратно обсасывал размоченный кусок.

– По радио указ был, – Климов кивнул на приемник, – от 12 января 1950 года. Для изменников родины, шпионов и подрывников-диверсантов снова заводят смертную казнь. Я думаю, это для матерых урок придумали. Раньше он убил – и ему ничего! У него и так четвертак! А теперь убил – вставай к стенке, браток! А и то, сколько от них беды в зоне…

Померанцев помалкивал, но видно было, что у него на этот счет свое мнение.

– По-нашему, по-крестьянски если сказать, – Климов в смущении почесал затылок, – ее никогда и не отменяли. Если кого хотели жизни лишить, то думать-то не сильно бы стали, так же? – Он присел к печке и, обжигая пальцы, закурил совсем небольшой остаток самокрутки. Сам все думал о чем-то. – Человек – животинка особенная, крепче его нет никого. Конь, к примеру, тот хлипкий против человека, сразу ясно! Пашешь целый день, и если он устал – все, распрягай, а не то копытья протянет. А человек! Ого! Как хошь с ним можно! Мы в Ухте план дневной не выполним, нас в тайге на ночь оставляют. Как работать – не видать ничего, ходим, как привидения. А утром снова на работу! И ничего! Опять же от стрелков много зависело. Иной не смотрит на тебя, а другой и костра зажечь не даст – все на работу понукает, а это же не его дело…

– Для пятьдесят восьмой ее вводят, – перебил Померанцев, – по многочисленным просьбам трудящихся…

– Вот ты опять! Да не осталось уже политических, откуда им? – Климов, явно не накурившись, придавил пустую самокрутку в жестяной баночке. – Кто теперь враги-то? Сорок лет с революции прошло – померли все буржуи, Николай Михалыч. Я сам по радио слышал – умные люди вслух об этом размышляли.

– В Ленинграде большие аресты. Для них расстрелы готовят.

Белов, услышав про аресты, вспомнил о Зинкиных угрозах и опять почувствовал, как неприятная волна страха поднимается изнутри.

Вечером, в темноте уже, Сан Саныч сходил к своему бараку. Посмотрел издали – темно было в его окне. Он постоял, помялся, но внутрь не пошел. Он вообще не очень понимал, зачем пришел к Зинкиному окну. Дальним кругом, мимо Дома культуры вернулся на берег, ощущая тяжелый комок внутри.

Мужиков в караванке не было, на его койке лежал старший лейтенант Квасов. Белые бурки большого размера на каретку задраны. Накурено, початая бутылка на столе. Не шевельнулся, когда вошел оторопевший Сан Саныч, только чуть прищурился. Потом неторопливо сел, оперся на высокие мосластые колени. Снисходительно разглядывал Белова.

– Хочешь, уведу в наручниках? – он небрежно, по-блатному ухмыльнулся и зачем-то выпятил губы.

Белов стоял молча. Книжки были сброшены с полки и валялись на столе, дневник, спрятанный за ними, лежал открытый. В вещах тоже копались, чемодан вытащен из-под кровати, тельняшка из него торчала.

– Целый час на тебя убил! Ты кто такой? Капитан, сука, буксира? А на нары не хочешь?! – он встал, неторопливо надел шинель, заткнул бутылку и сунул в карман. – Запомни хорошо, щенок, жена твоя – наш человек, это я тебе по секрету сказал, за разглашение – десятка! Минимум! А то и четвертачок выпишу… – он посмотрел с выражением и вдруг выставил вперед кривой палец. – А ты ее муж, понял! Пойдешь в загс за разводом – домой не вернешься. И не видать тебе ни баржи твоей, ни батюшки-Анисея! – он захихикал противно, придвинулся к самому лицу, перегаром запахло. – Вишь, как она тебя любит, очень меня просила сохранить семью. Завтра, короче, собрался и домой. Понял меня? Не слышу ответа!

Белов молчал напряженно, он ждал этого разговора. Боялся его, пытался вообразить крутой «мужской разговор», но не получалось. И сейчас, чувствуя за собой правоту, Сан Саныч не знал, что сказать. Старлей неспешно наслаждался унижением. И Белов эту его власть почему-то принимал. Квасов шагнул мимо посторонившегося Сан Саныча к двери, наматывал толстый шарф вокруг шеи:

– А кто такая… – он кивнул на дневник и явно специально держал паузу, – как ее? Коля-Николя! Шалава твоя? Не иностранка, случаем?!

У Белова помутилось в мозгах, к страху подмешалась ярость, еще мгновение и он кинулся бы на эту тварь, но он стоял, как парализованный. Он чувствовал себя голым перед старшим лейтенантом, и, как всякому голому, оставалось только прикрыться. Все его мечтания по поводу Николь на самом деле были неосознанными страхами, и теперь они оказались на поверхности.

– Ну, пойду, ты, кстати, заходи, если вопросы будут! – голос Квасова зазвучал неожиданно просто, по-приятельски, так, что Сан Саныч даже поднял на него голову.

Ночью Белов не спал. Жизнь представлялась ему изуродованной. Все, о чем он мечтал, о хорошей работе, которую обязательно отметят, о переводе на большой теплоход – все это смешалось в запутанный клубок и выглядело жалким и ненужным… Он ворочался, садился в кровати, прислушивался к храпу мужиков за стеной и жалел, что не курит… Можно было сходить к Квасову и поговорить с ним. Прямо сказать, что давно уже не любит Зинаиду и что им было бы лучше разойтись.

Белов замирал, не понимая, почему так нельзя сделать, душа переставала трястись, он даже думал, что завтра же надо поговорить. А если бы Квасов стал расспрашивать, можно было сказать о Николь. В том, что она ему понравилась, не было ничего преступного, она только ссыльная девушка, между ними ничего не было – он даже перед женой был чист. Он снова ложился и опять не спал. Что-то безнадежно унизительное было во всем этом. Он хотел, но не мог поступить по совести.

К Квасову нельзя было идти. Белов воображал, что уезжает куда-то далеко, вербуется на Дальний Восток, с его специальностью его везде бы взяли. Зинаида останется здесь… Эта мысль ему не нравилась. Он предавал команду, руководство, которое в него верило. Так нельзя. Он готов был отказаться от Николь и уехать. Ради работы готов был, но от Енисея… И он опять стискивал зубы и думал, думал. Выход был только один, и к утру, измотавшись, он как будто уговорил себя.

Сразу домой не пошел, как того требовал Квасов, не пошел и на другой день под каким-то предлогом. Сам мысленно разговаривал со старшим лейтенантом, оправдывался, почему не пришел. Пришел на третий день и стал собираться в командировку в Красноярск. Зинаида посматривала снисходительно, но все вещи были перестираны и аккуратно выглажены. И борщ был сварен, она молча налила тарелку, положила рядом очищенные дольки чеснока и, взяв стирку, ушла на кухню. Сан Саныч сел есть. На душе легчало – уже послезавтра утром он сядет в самолет, а вечером будет пить с друзьями в ресторане «Енисей».

Он остался ночевать дома и даже не удержался и жену ублажил, ненавидя ее, а еще больше себя. Потом не мог уснуть, думая с тоской предателя об удивительной девушке с красивыми и честными глазами. Спокойно думал, понимая, что вряд ли еще когда-то ее увидит. Припоминал и других случайных знакомых, в которых так же влюблялся и… ничего. Забывались девушки, забудется и эта.