Мальчишка, сидевший на его чемодане, подскочил вместе с автобусом и свалился в ноги Белова, ухватился за штанину и глянул снизу испуганно. Сан Саныч поднял его, поправил чемодан и снова усадил пацана. Тот все смотрел с недоверием. Сан Саныч подмигнул дружелюбно, ему неприятно стало, что его боятся. И снова остро кольнуло, вспомнил о своем страхе. Нахмурился зло, он весь полет обдумывал свою ситуацию – он никогда не был трусом, а тут, получается, был. Мальчонка тоже, похоже, рос безотцовщиной, с бабкой ехал.

Старый перегруженный автобус полз медленно, взвывал и гремел вентилятором. Они уже въехали в город, но до пароходства было еще далеко. На заднем сиденье трое летчиков устроили столик на брезентовом тюке. Выпивали. Автобус мотало, спирт плескался, они негромко произносили какие-то тосты, чокались и радостно гоготали.

Толстая бабка повернулась к ним строго на очередной взрыв хохота:

– Чегой-то вы, ребята, разве можно?! На вас, вон, ребятишки смотрят, некультурно! Пьете ведь! А еще летчики!

Ближний к ней чернявый летчик аккуратно допил из кружки, поморщился, отер, не дыша, губы и, сняв меховой шлем с головы, занюхал из него. И только после всего этого посмотрел на бабку голубыми глазами, на которых выступили слезы. Видно, разведено у них было крепко, а может и совсем не разведено:

– Мы, бабушка, если бы за штурвалом выпивали, тогда это было бы некультурно, а в автобусе самое то! Трясет только! У него вот, – он ткнул в товарища, – третий сын родился! А он хотел девку! У него горе, бабушка!

Они рассмеялись. И Белов, и многие вокруг улыбались. Рядом с летчиками в самом углу сидели крепкий мужчина с бородой и светловолосая женщина. В полушубках, с большими рюкзаками на руках. Геологи, подумал было Белов, но, приглядевшись внимательнее, передумал… должно быть, ссыльные. Геологи вели бы себя иначе, скорее уже пили бы вместе с летчиками, а эти старались быть незаметными. И у женщины было нерусское лицо. Покорное и вместе с тем строгое. Почувствовав, что ее изучают, быстро глянула на Белова. Он отвернулся, ясно понимая, что русские так не смотрят, немка, скорее всего.

Перед ним сидел мужик с заграничным, туго набитым портфелем. Он начал вставать, собираясь выйти, Белов посторонился, и они встретились глазами.

– Здравствуйте… – Сан Саныч от неожиданности забыл, как зовут главного диспетчера отдела водного транспорта Стройки-503.

– Здравствуйте, – тот присматривался к Белову, потом подал руку: – Кладько, а вы – Белов, капитан буксира «Полярный».

– Так точно, вы тоже на совещание?

– Ну да, к вашему начальству за тоннажем еду… Вы когда обратно в Игарку? – Кладько, извиняясь, протискивался в сторону двери.

– Месяца через полтора-два…

– Вернетесь, зайдите, подумаем по Турухану, мне Клигман про вас говорил… Там непросто!

К Макарову Белов попал только через неделю. Был уже вечер, невысокий и коренастый начальник пароходства вышел из-за стола, подал руку, разглядывая.

– Ну что, капитан, садись, рассказывай! – он устало опустился за стол и указал Белову место напротив. – Как навигация?

– Сто пятьдесят пять процентов плана! – доложил Белов. Он любил, очень уважал, но и слегка побаивался Ивана Михайловича.

– Как буксир?

– Неплохо, корпус подварили… мне бы винт новый…

– Напиши заявку.

– Вот! – Белов вынул подготовленную бумагу.

Макаров подписал, пошел к шкафу и нашел нужную папку.

– Я смотрел твои чертежи по толканию. То, что ты рисуешь, оно и так понятно, тут пробовать надо, а это время, месяц – не меньше.

– Мой старпом сам видел, как американцы составы по 60 тысяч тонн толкают!

– У американцев и толкачи в 12 тысяч лошадиных сил, а у тебя их триста! – Макаров встал, подошел к большому окну с видом на серый, скованный льдом Енисей, замер, соображая. – Там не так все просто, обойму на нос вы нарисовали, а рули у баржи защитить?! Там кринолины нужны, иначе все изломаете. Надо вам кого-то с хорошим опытом… – он задумался. – Ладно, поглядим, может найдем пару недель на все про все…

Белов кивнул благодарно.

– Как мать, болеет?

– Похоронили. Той весной еще, Иван Михалыч.

– Ну, царствие небесное, прости, забыл. Еще вопросы?

– Я про Михаила Романова хотел спросить, Иван Михалыч, его отец сказал, он арестован, а за что, вы не знаете?

Макаров молчал, не глядел на Белова, потом и совсем отвернулся в окно.

– Мы с ним в одной группе учились, он честный человек! Я могу за него поручиться! Он ничего не мог сделать! – осторожно настаивал Белов.

– Я не знаю, за что он арестован, капитан, и тебе в это дело не надо лезть. Разберутся, если не виноват – отпустят… – он посмотрел на Белова, но в его умных усталых глазах не было прежней уверенности. – Что-то у него по пьяному делу получилось.

– Подрался?

– Да нет вроде, не говорят ничего, – Макаров развел руки. – Что я могу? Идет следствие. И ты не лезь туда. Это тебе мой приказ! Какие еще вопросы?

Он встал, подошел к Белову, пожал руку, строго глядя в глаза:

– Давай, сынок, дел у нас много… Каждый свое будем делать. Даже если ему трудно сейчас, мы ничем не поможем. А толкание осваивайте – миллионы народные сэкономим, если получится.

Белов бодро шел в сторону общежития, думал напряженно обо всем сразу и не отдал честь патрулю. Младший лейтенант окрикнул строго, проверил документы и отчитал снисходительно. Речники, железнодорожники, пожарные… многие ходили в форме и по уставу должны были отдавать честь друг другу и военным, но так мало кто делал, и военные почти никогда их не останавливали. Белов не стал спорить, извинился, отдал честь и двинулся дальше. Настроение было хорошее, хотелось с кем-то поделиться. Между делом вспомнил, что надо съездить к матери на кладбище. Остановился, соображая. На кладбище – это на двух автобусах, полдня уйдет.

Темнело. Из дверей заведения вышли шумные подвыпившие работяги. Телогрейки нараспашку, шапки вкривь, морды красные, спорили о чем-то. В этой пивной они с Мишкой однажды чуть не попались каким-то блатным. Те без очереди полезли за пивом, Сан Саныч не пустил, пошли разбираться на улицу… Из техникума было немало ребят, и многие громко возмущались, а на разборки никто не вышел, только Мишка, который помалкивал. Блатные были с ножами, базарили на повышенных, оглядывались по сторонам, чтоб, типа, без свидетелей, пугали… Белов с Мишкой встали к стене, не уступали, и как-то стало затихать, один урка, кто поглавнее, убрал нож:

– Харэ, притырились все! – и, снисходительно оскалившись на Мишку, произнес сквозь фиксы: – Правильный ты, керя, но залупился не по делу – где они, твои корешки дешевые? Тебя не пялят, ты не корячься!

Этот лагерный принцип – тебя не «гребут», ты не корячься! – частенько потом вспоминался. Многие им пользовались. Только не Мишка.

Сан Саныч зашел в пивную. У них в Игарке разливного не было, да, собственно, никакого не было, только на проходящем пассажирском пароходе можно было выпить. А тут было и «Жигулевское», и «Бархатное». Он взял большую кружку «Жигулевского». Народу было не очень много, за соседним столиком стоял пожилой мужик с фанерным чемоданом у ног. Лицо худое, вокруг не смотрел, пиво пил с баранкой. Отламывал в кармане кусок, осторожно, не роняя крошек, клал в рот и неторопливо, вдумчиво запивал. Освободившийся зэк или ссыльный, – понял Сан Саныч и отпил глоток. Пиво было хорошее. Он пил и думал о Мишке. Слова Макарова о том, что идет следствие, давали надежду.

На выходе из пивной, его окликнули:

– Белов! Сан Саныч!

Распахнув руки, к нему спешил невысокий человек в хорошем пальто нараспашку и дорогом костюме. Белов не узнавал.

– Я – Николай! Мишарин! Из Ермаково!

Сан Саныч уже и видел, что перед ним Николай, а смотрел с недоверием. Совсем недавно скуластое и чубастое, с огнем в глазах, лицо архитектора-отличника было теперь крепко припухшим, да и сам он слегка округлился и стал похож на директора продбазы. Пьет! – вспомнил Белов предупреждение майора Клигмана.

– Коля, тебя не узнать!

– Да?! – Николай и сейчас был слегка выпивший. – Пойдем со мной! Как я тебе рад!

Радости, однако, в Мишарине было немного, но больше чего-то жалкого и лихорадочного, он клещом вцепился в рукав Сан Саныча и потянул за собой.

– Идем, мы с тобой миллион лет не виделись, а я думал о тебе! – он вдруг остановился, с удивлением рассматривая Белова. – И года не прошло, а столько всего… Я тогда даже курить не умел! Нам сюда! – Николай стал подниматься по ступеням к высоким дверям. – Здесь ресторан.

– Погоди! – Белов остановился, раздумывая. Ему и в ресторан хотелось, и посидеть с московским архитектором, но выглядел тот странно.

– Сан Саныч, ты что?! Я приглашаю! Расскажешь, как плавал! Это очень хороший ресторан!

Дверь открылась, швейцар в униформе и фуражке почтительно склонил голову.

– Николай Александрович! Молодые люди! Прошу!

Они вошли. Белов не знал этого заведения. Несколько небольших залов с высокими потолками, дорогая мебель, ковры, гардины – все как в музее, старинное и уютное. Было еще рано для ужина и пусто, их провели в отдельный кабинет, обитый бархатом, с картинами на стенах.

Подошел официант, почтительно поздоровался с Николаем, как со старым знакомым. Мишарин, не глядя в меню, назвал блюда.

– Водка или коньяк? – спросил Белова.

Тот пожал плечами.

– КВВК! Семьсот пятьдесят! – приказал архитектор.

– Так точно, Николай Александрович, принесу сразу. Лимончик и шоколад, как всегда?

– Что за ресторан? – наклонился к Мишарину Белов, когда официант прикрыл дверь.

– А-а-а, – небрежно скривился Николай. – Закрытый, видишь, даже вывески нет, для… – Он постучал пальцем себе по плечу.

– А ты как здесь?

– Как? Я тоже… сотрудник МВД. Клигман как-то привел, в командировке были осенью… Ты лучше расскажи, где летом был? Я тебя ни разу не видел, в зоне все время сижу, как урка! Ну?!

Глаз Мишарина блестел нервно. Сан Саныч хорошо видел, что спрашивает Николай просто так, сам нервно озирается и ждет коньяка.

– Работа как работа… на низа сходили… почти до Диксона. Ты-то как?

Официант внес графин.

– Я? – Николай сам разлил коньяк и поднял рюмку. – Ну, давай!

Они выпили. Мишарин посидел, прислушиваясь к коньяку внутри, еще налил и, не дожидаясь Белова, выпил. Крякнул довольно и достал папиросы «Казбек».

– Ты что здесь делаешь? – Сан Саныч тоже хлопнул свою рюмку.

– Домой еду, никак не доеду! – видно было, что Николая отпускало, щеки раскраснелись, он начал улыбаться. – Вторую неделю тут. Хороший кабак, да? Девочки есть, ты как? Можно вызвать. – Он кивнул в сторону официанта.

– Я – нет, – нахмурился Белов. – Лучше о работе расскажи. Настроил яслей?

– А-а-а… – Николай с досадой выдыхал дым папиросы. – Им мои мозги без надобности! Им – давай, давай! Побольше! Квадратные метры! А как там жить – никого не волнует! Клигман, – он согнулся к Белову и зашептал, – так и сказал: «Не выпендривайтесь вы, Коля, все это ненадолго!» Он не верит, что это кому-то нужно! Представляешь?! Встает по склянке вместе с зэками в шесть утра, ложится после полуночи, не пьет… а не верит! Мы с ним в одной комнате жили.

Принесли закуски. Выпили, и Николай жадно навалился на еду, да и Сан Саныч не отставал – с утра ничего не ел.

– Ты видел улицу Енисейская?

Белов не помнил.

– Она в Ермаково одна такая – шесть домов из бруса барачного типа, но все дома разные…

– Ну-ну, видел, – вспомнил Белов.

– Это единственное, что я успел сделать. Первая же комиссия насчитала страшный перерасход материалов и занижение квадратных метров – у меня из зарплаты до сих пор удерживают. Пройдет время, эти дома образцами северной архитектуры будут. За них и сняли из начальников. Замом сейчас тружусь, денег все равно полно, да неинтересно мне… У них и детсад на барак похож! – Он помолчал, дожевывая. – Короче, думал, еду на стройку будущего, а тут… Да ты и сам все видишь!

– Я – нет… мне моя работа нравится… и стройка! – Сан Саныч слушал его с удивлением.

– У тебя на корабле зэки есть?

– Нет.

– Хо, а как же ты? – Николай искренне вытаращил глаза. – Где людей берешь?!

– У меня ссыльные есть…

Николай склонился и заговорил очень тихо:

– У нас на «пятьсот третьей» будет заложено больше ста лагерей! Это по плану!

– А что такого? Большая стройка…

– Да? – Мишарин задумался над его словами, хотел возразить, но промолчал. – Ладно, давай махнем, друг, проблем там больше, чем мы думаем.

Принесли горячий шашлык на большом блюде. Со свежими овощами. Белов смотрел на всю эту роскошь с удивлением и испугом, сколько это может стоить. Но еще больше удивлялся, как изменился Мишарин. Огрубел неприятно, ел много и жадно. В нем совсем не осталось прежнего задора.

– Ешь, шашлык здесь отменный! – Николай, жуя, достал новую папиросу. – Я три месяца уже в зоне работаю, там сделали проектное бюро. Каждое утро хожу через вахту первого лагеря.

Белов ел шашлык, подошел официант, показал глазами на графин, в котором осталось на дне. Мишарин кивнул, затянулся папиросой и продолжил:

– Знаешь, почему бюро в зоне сделали?

Белов покачал головой.

– На воле проектировщиков даже за большие деньги не смогли набрать. А по лагерям их много, да все с пятьдесят восьмой статьей… короче, создали шарашку прямо в зоне, они там сидят, там же и работают. А я к ним хожу – нас на все бюро только двое вольных.

Мишарин пил и почти не пьянел. Говорил негромко, чуть тревожно, иногда склонялся и шептал одними губами. Руки все время были в нервном движении – брали еду, папиросу, рюмку, взгляд же словно застыл на чем-то внутреннем:

– Двенадцать заключенных в бюро – и никто, никто не виноват. Ты думаешь, я их защищаю? Нет. Там разные, есть и очень неприятные люди, а виноватых – никого! У одного отец был известный архитектор, у них квартира была хорошая. Его обвинили в недоносительстве на покойного уже отца! И посадили! Жену с детьми выселили как членов семьи. Сейчас в этой квартире один очень известный человек живет… – он потыкал пальцем в потолок.

Белов чувствовал себя не в своей тарелке. Ему все время казалось, что официант стоит за дверью и подслушивает.

– Не веришь? Думаешь, они мне наговорили? Я все их дела смотрел! У нас особист, старший лейтенант Иванов – интересный тип. Мы с ним сначала очень подружились, а потом он заявил, что я маловер и жалкий человек! Что партия не может ошибаться! А причем здесь партия?

– Ты уж тоже… как это, все невиновны?!

– Ну, если виной считать, что человек слушал анекдот про… – Николай закатил глаза к потолку, – и не донес об этом! За это десять лет дали! Не сам рассказывал, а только слушал! Ты никогда таких анекдотов не слышал?

Белов напрягся, молчал недовольно. Мишарин вел себя, как провокатор.

– Вот. Значит, и ты…

– Я не слушаю таких анекдотов. Они мне не нравятся.

– Да ладно, я не об этом… Людей жалко! Среди них есть очень талантливые! На пятьсот первой сидит выдающийся художник нашего времени. Александр Дейнека! Не слышал такого?! Наверное, тоже в такой же шарашке припухает! – Николай с пьяной горечью посмотрел на Сан Саныча. – Я раз выпил и пошел к Иванову, говорю: я тоже анекдоты слышал! Он меня выгнал!

Он помолчал, раздумывая.

– И кругом доносы! Мне пишут, на меня пишут! Позор же! Как это может быть? Люди закладывают друг друга! Лгут друг о друге! Придумывают всякую дрянь!

– А что же стройка? – Белов попытался перевести разговор. Он очень жалел, что пошел с Николаем, ни шашлыка, ни огурцов уже не надо было.

– Сан Саныч, я тебя прошу, то, что я про Клигмана сказал, – фамилию он опять произнес одними губами, – не говори никому. Ладно?! Это я сболтнул. По глупости. А стройка… я ничего там не понимаю. Строят быстро, плохо и очень дорого! По трассе временные деревянные мосты ставят, чтобы отчитаться, что мост есть! А что такое деревянный мост?! Да в таких условиях?! Это колоссальные трудозатраты! А еще временные дороги параллельно железке! Песок, гравий, лес… труд людей! Эта дорога золотой выйдет!

– И что же? Не строить?

– Строить, но не четыре года, а, может быть, двадцать. Для этих условий нужны особые методы, их нужно придумать, рассчитать! Нужно время. И платить надо за качество, а не за кубометры.

Мишарин говорил о наболевшем, даже протрезвел. Застыл надолго, глядя с горечью:

– Знаешь, какие бывают умельцы! Какие головы! Золото! Наш народ кормить бы получше да не обижать… Не надо его в тюрьму сажать!

– Так ты в отпуск или совсем уезжаешь? – Сан Саныч хотел сменить тему.

– Совсем не пускают. На два месяца.

– А пьешь чего?

– Привык, – Николай махнул рукой. – Совсем не могу заснуть, если не выпью.

– А что же начальство?

– Да с ними и пью… – Мишарин пьяно и строго глядел в стол. – Они еще и не такое говорят! Все. С завтрашнего дня ухожу в завязку. Два дня держусь и потом домой, иначе мама не узнает. У меня от водки лицо очень опухает. Опухает?

– Опухает, – подтвердил Белов.

– Давай больше не будем. Вот – по последней и все!

Белов узнавал горячего и честного Николая. Даже жалко стало:

– А как же твоя галерея сибиряков?

Мишарин глянул удивленно. Потом сморщился:

– Да-а какие там сибиряки… зэков надо рисовать. Работяг, бригадиров, доходяг… охрану тоже – вот типажи! Я Клигману рассказал, он так испугался! Посадят! А и посадят!

Ночью Сан Санычу снился сон, будто они с Мишариным пьют пиво в пивной, а через столик стоит мужик, страшно похожий на Мишкиного отца, дядь Валю. Сан Саныч ждет, что он повернется, чтоб уж точно узнать, но тот не поворачивается. Стоит спокойно, только голову наклоняет к кружке да задирает, когда пьет. И Сан Саныч почему-то не может подойти к нему, да и Николай что-то все бормочет. Он проснулся среди ночи в ясной тревоге, что дядь Валя там и стоял!

Встал рано, выбрился, надушился одеколоном, форму надел, повертел в руках орден, но передумал, в Красноярске смущался надевать. Вскоре он уже сидел недалеко от кабинета особиста Енисейского пароходства, того не было еще. Он решил прямо спросить, за что арестован Михаил Романов. И нельзя ли их комсомольской организации взять его на поруки? Объяснить, если понадобится, что за Мишкой не может быть никакой вины, что он принципиально другой человек!

Особиста все не было, Белов сходил в столовую, по приятелям прошелся, что работали в Управлении. Капитан госбезопасности появился только в одиннадцать, Сан Саныч был у него перед прошлой навигацией, когда получал «Полярный», но как его зовут, не запомнил. Заходил, слегка волнуясь.

– Здравия желаю! – попытался улыбнуться, но капитан только кивнул, дочитывая бумагу.

Он был в сером гражданском костюме без галстука, отложной воротничок по моде лежал сверху пиджака, с очень обычным, чуть рябоватым лицом. Белов приглядывался к нему и не помнил, он ли был в этом кабинете год назад или кто-то другой. Наконец хозяин кабинета поднял взгляд на Белова:

– Что привело к нам?

– Белов Александр Александрович, буксир «Полярный»…

– Давайте вашу бумагу, – перебил нетерпеливо.

– У меня нет, я хотел спросить…

– Спрашивайте, – капитан глянул чуть внимательнее.

– Я хотел узнать, за что арестовали Михаила Валентиновича Романова, старшего механика… – голос Белова звучал жестко: пока ждал капитана, тренировался.

– Почему интересуетесь? – особист жестом остановил его.

– Он – мой друг, мы вместе учились, четыре года… – Сан Саныч вдруг вспомнил, что как раз этого не велел говорить Мишкин отец, но его уже понесло, ему почему-то показалось, что именно этот безликий капитан имеет отношение к Мишкиному аресту. – Я про него все знаю. Что он сделал?

– Вы чего такой смелый? – капитан, внимательно изучая Белова, откинулся на стуле.

Белов кивнул от растерянности, понял, что напрасно, и почувствовал, как предательски краснеет. Но смотреть продолжал упрямо и даже с вызовом. Он сегодня всю ночь думал, что идет в такое место, где восстанавливается справедливость.

– А вдруг он серьезный государственный преступник?

– Этого не может быть…

– А если он новый мост хотел взорвать? – взгляд капитана наливался тяжестью.

– Зачем? – опешил Сан Саныч.

– Вот это мы и выясним!

– Не может быть, он…

– Не забывайтесь, Белов! Его делом занимаются серьезные люди! Вы что-нибудь слышали про диверсии? В вашем подчинении экипаж, вы – капитан парохода! Какая близорукость! Вы, Белов, у руководства на хорошем счету, не подводите уж его!

Сан Саныч совсем растерялся, не мог понять, какое отношение имел Мишка к новому мосту.

– Я только узнать хотел, его отец…

– Что его отец? – быстро перебил капитан.

– Он не знает, за что арестовали…

– А вы все знаете про его отца?

– Я? А что я должен знать? Разве не должны сообщать, когда сын арестован…

– Капитан, у меня много срочных дел, а вы идите и никому не говорите об этом разговоре. Мы – Министерство государственной безопасности и занимаемся государственными преступниками! Вы это понимаете?! Вы куда пришли?

– Я понимаю… конечно, наоборот, я шел к вам… но я хорошо его знаю, он не может быть преступником! Вы понимаете? Его все уважали! Вы про мост почему сказали? Такого не может быть!

– Вы что, в цирк пришли? – капитан угрожающе поднялся над столом. – Быстро! Вон отсюда! И не вздумай рот открывать, защитник! По одному делу не хочешь пойти?! Вон отсюда!

Белов вышел обескураженный, двинулся машинально в сторону общежития, потом спустился зачем-то к Енисею и пошел по льду. Шел, куда глаза глядят, рассказывал о том, что случилось, дядь Вале и понимал, что сказать нечего. Тяжелые, тягучие мысли замедляли движение, наконец он совсем остановился и осмотрелся. Один, на пустой реке он выглядел странно, пошел к набережной.

Особист мог быть прав, в голову приходили громкие дела, о которых писали газеты, даже снимали художественные фильмы… Если Мишка случайно оказался в какой-то плохой компании, а они расследуют это дело… Получалось, что надо было ждать. Ему стыдно стало перед капитаном, даже мелькнула мысль пойти и извиниться, что наговорил лишнего… Он, успокаиваясь, двинулся в сторону пароходства. Вспомнились знакомые капитаны, которых судили за какие-то нарушения по службе, им давали условный срок, но работали они на своих же судах. Таких было немало, вполне уважаемых людей. Особист был спокоен, вспоминал Белов неприметное лицо капитана, ничего не расспрашивал, значит, дело Мишкино простое. Он был уже благодарен ему, в конце концов, капитан сказал все, что мог. Мог бы и этого не говорить.

В отделе снабжения удалось согласовать почти все, даже то, на что не надеялся. Вечером сидели с ребятами в ресторане. Вспоминали учебу, прошедшую навигацию, пацанские подвиги, кто-то женился, у кого-то дети родились. Про Мишку никто не вспомнил. Ребята то ли не знали о его аресте, то ли не хотели говорить, и это было правильно, понимал Сан Саныч – ни к чему Мишке такая слава. Выйдет, все забудется. Он тоже помалкивал о друге, рассказывал о методе толкания, и они все вычисляли на пьяные головы, какую экономию этот метод может дать.

Белов довольный возвращался в веселой компании в общежитие. Один из товарищей работал механиком в Сопкарге и знал лейтенанта Габунию. Он скоро уже возвращался в низовья. Сан Саныч, возбужденный выпивкой, никак не мог уснуть – грезилась ему даже не сама Николь, он как будто ее и не видел, а просто шел рядом с ней, но та утренняя прохлада, что окружала их тот рассвет… Они возвращались берегом от домика Габунии, он тогда обнял ее, и свежесть того утра смешалась с ее запахом. Он хорошо его помнил. А потом и лицо ее ясно приснилось. Как же он любил это лицо.

Он поднялся рано, побежал под холодный душ, голова была странная от бессонницы – радостная и легкая, какая-то глупая радость была и в душе, и он сел писать письмо Габунии. Длинно вышло и путано маленько, но написал все, как есть. Отнес письмо товарищу.