Начальник Енисейского пароходства Иван Макаров обещал лично проинспектировать работу на весеннем Турухане, но попал в Ермаково только двадцатого июля:

– Значит, по две тысячные туда таскал?! Ну, герой, Сан Саныч! – Макаров шутливо, а все же с некоторым недоверием глядел на Белова. – У Стройки премиальных столько нет! Один половину годового плана сделал!

– Да там несложно было, Иван Михалыч, первые сто пятьдесят километров как по заливу ходили, – принижал Белов свои заслуги, – теперь бы с одной баржей подняться.

– Нам бы еще один буксирчик сил на шестьсот да с осадкой метра полтора… а, Иван Михалыч? – у начальника управления водного транспорта, в этом разговоре были свои интересы.

– Как же ты там вертишься с двухтысячными? Узко же?! – Макаров сделал вид, что не услышал Кладько.

– Катерок небольшой для маневров приспособили, баржам хвосты затаскиваем… – пояснял Сан Саныч.

– Ну-ну, молодец. На малую воду я не должен был бы тебя отпускать – риск большой, но ты сейчас на ходу… и реку изучил… если получится, большое дело сделаешь! Когда уходишь?

– Да хоть сегодня, погрузку ждем… – Белов недовольно покосился на Кладько.

– Вода в три раза упала, Иван Михалыч, – Кладько кивнул на график, – две недели назад было семьсот двадцать кубов, сейчас – сто пятьдесят, и продолжает падать…

– И что предлагаете?

– Да все то же – у нас «Полярный» самый мощный буксир, – нельзя ему там работать сейчас, у него осадка два с половиной метра! Дайте другой буксир!

– Николай Николаич, ты же капитан дальнего плаванья…

– Бывший… – спокойно уточнил Кладько.

– А по три раза одно и то же говоришь! Ну где я тебе его, из коленки выломлю? Норильск требует! Вы требуете! А у меня еще целый Красноярский край! Ничего, Белов капитан аккуратный, не подумав – не полезет! Так же, Сан Саныч? – Иван Михайлович задумался, поднял бровь. – Дело-то, конечно, непростое будет, тут ты прав… но пробовать надо!

– Мы зимой по малой воде делали замеры. Вот, смотрите, все глубины до Янова Стана… – Кладько разложил листы карты, пристраивая их друг к другу. – Один заключенный делал, бывший геодезист…

– Да, умно придумано, – одобрил Макаров, отрываясь от карты. – Так и возьмите этого геодезиста с собой, пусть все на лоцманские карты перенесет!

Кладько согласно кивнул и записал что-то в блокнот. Макаров подошел к окну, прищурился на Енисей и, хитро улыбаясь, повернулся к Белову:

– На Подкаменной Тунгуске через Большой порог прошли!

Белов замер, пораженный. Это была мечта енисейских речников. Его Турухан в сравнении с бурной весенней Тунгуской был ручейком.

– Вот так! Теперь до Байкита будем подниматься! А ты тут давай, если пройдешь, сделаешь Турухан судоходным, навсегда его за тобой запишем! Но смотри, капитан! Рискуй разумно!

Солнце жарило. «Полярный» ходко тянул за собой две баржи – длинную и широкую, тяжело груженую стройматериалами и совсем маленький паузок, в котором груза почти не было, только небольшая партия заключенных. Паузок и заключенных Белов взял на случай, если вдруг засадят на мель основную баржу и придется ее разгружать.

Вода сошла, открывая настоящие размеры Турухана. Две недели назад берегов тут не было, только затопленные ивняки, через которые шла мутная весенняя река. Теперь же упавшая вода показала травянистые склоны, и глазу стало приятнее, но на душе неспокойней.

Сан Саныч стоял на баке и смотрел по берегам, а сам припоминал сложные места впереди и прикидывал, как они будут выглядеть теперь по малой воде. Они хорошо заработали за июнь, получили благодарность от руководства Строительством-503, и Белову казалось, что и это дело он осилит. Боевым разведчиком себя чувствовал, холодок волнения катился по спине куда-то до самых пяток.

Была и еще одна мысль, которую было приятно думать. За этот месяц Николь успокоилась, ее все полюбили, и она порхала цветочком в своем голубеньком платьице по буксиру, то с ведром воды, то со шваброй. Тонкими и сильными руками развешивала белье в носовой части. Туда не доставала копоть из трубы, но закрывался обзор рулевому… Ни один рулевой ей слова не сказал.

Девушка была такая открытая, улыбчивая и работящая, что и среди матросов, и в командирском кубрике не раз обсуждался этот вопрос. Все считали, что если француженка, то должна быть дамочка не рабочая, а только нежная, как в кино, должна все время глазки строить и пить кофе. Николь была другой, и всем, а Сан Санычу особенно, было это приятно и удивительно.

Отношения выправились, она и с капитаном была приветлива и шутила весело, как будто забыла уже, что он «выписал» ее на свой пароход, «как чемодан». Сан Саныч видел, что ей тут лучше, чем в колхозе, и ему тепло делалось на душе, а сердце само собой начинало вдруг колотиться. Напрягало только всякое-разное мужичье с других пароходов. Разевали «варежку» на матроску с «Полярного», а некоторые еще и шутили, как безмозглые ослы… Все это ужасно злило Сан Саныча. В последний рейс, кроме грузов, они везли этап зэков, и какой-то жирный лейтенант конвойных войск позволил себе игривые жеребячьи слова. Их едва разняли…

Но вообще все было хорошо.

А еще в этот рейс шел вместе с Сан Санычем тот самый фельдшер. При ближнем общении, а они в Ермаково долго разговаривали о характере Турухана и о тундровых реках вообще, Горчаков оказался очень знающим и толковым мужиком. Белов внимательно к нему присматривался и ясно чувствовал, что хочет быть на него похож. Горчаков, при всем его спокойствии и замкнутости, казался ему труднодостижимым идеалом. Он был единственным на пароходе, к кому Сан Саныч ревновал Николь, хотя они, кажется, не сказали друг другу ни слова.

Из душа выскочил Егор. В синих семейных трусах. Растирал полотенцем мускулистое тело. Он и вытянулся, и стал еще крепче, басок прорезался, даже покуривать начал для солидности:

– Холодненькой сполоснулся, – доложил радостно Белову. – Может, вечером тормознемся искупаться, Сан Саныч? Жарища такая! Да неводок затянем?

– Вам комары дадут неводок! – усмехнулся добродушно Сан Саныч.

– Костер разведем, чего же теперь – не рыбачить? Три рейса уже без рыбалки, Иван Семеныч обижается, говорит, вы все деньги Стройки-503 решили заработать. Ему, говорит, столько не надо!

– Посмотрим. Иди подмени старпома да позови ко мне Грача и Горчакова. – Белов двинулся в сторону кубрика.

– Сан Саныч, а на охоту пойдете? – спросил Егор, натягивая штаны.

– На какую? – не понял Белов.

– Так оленя же положили на приваду! Как раз он скоро… Меня возьмите!

Сан Саныч не ответил, кивнул неопределенно и стал спускатьсяв кубрик.

Вскоре собрались все. Фролыч втиснулся в свой угол, Грач на стуле, Горчаков примостился на краю койки. Белов разложил на столе карту Турухана.

– Сложных участков будет восемь, может десять. Из них три – очень сложные. В этом повороте, помните? – Белов ткнул в крутой изгиб реки. – Здесь баржа не впишется… на косу выползет. – Он достал из стола несколько рисунков.

– Чего раньше времени гоношиться, Сан Саныч, дойдем, будем думать… – Грач вынул кисет с табаком. Горчаков вскрыл ему большой фурункул, и щека Грача была смешно заклеена пластырем.

– Смотри, вот тянем, – продолжал Сан Саныч, не обращая внимания на механика, – вот наш трос идет, можно на этот кнехт перекинуть, и тогда ее сюда уведет, так?

– Ну, – согласно кивнул Фролыч.

– Мы стоп-машина, трос дает слабую, мы его снова сюда перекидываем, и баржа выпрямляется по фарватеру, вытягиваем ее…

– Ну понял, кормой только берег зацепим, надо цепей сзади побольше бросить.

– Сан Саныч, разъясни старику… не пойму я, если буксир пройдет, то чего же баржа за ним не пройдет? Вот так-то она пойдет, пойдет и придет! В одном фарвартере они! – Грач чиркнул спичкой и почти торжественно запалил конец самокрутки.

Фролыч улыбнулся на «фарвартер» Грача и пояснил спокойно:

– У нас длина двадцать четыре метра, Иван Семенович, а баржа почти сто.

– Так две или три маленькие надо было брать! Я вам что говорил! – Грач поморщился и потрогал прооперированную щеку.

– Вы не помните этот поворот, Георгий Николаевич? – Белов повернулся к Горчакову.

– Хорошо помню, мы там рыбачили… там везде глубоко. Сейчас на полметра вода выше, чем в феврале…

Они еще долго обсуждали, в каком месте, что и как делать, рисовали и спорили, табачный дым, гуще, чем из трубы, валил из открытого иллюминатора. Ходили, смотрели точки крепления. Дело шло к вечеру, буксир тянул и тянул, тихо пыхтя паровой машиной. Солнце садилось. По реке то прямо, то наискосок потянулись длинные тени елок и кедров. Природа, будто извиняясь за целый день неразумной жары, оживала, птички залетали над рекой, рыба заплескалась. На песчаных отмелях вода уже казалась совсем прозрачной. Всем хотелось искупаться, но никто не решался прервать горячие разговоры начальства. В каюту спустилась Степановна:

– Я прошу прощения, Сан Саныч, мы ужинать сейчас будем или уж когда искупаемся? Егор говорит, опять пляж хороший впереди.

Белов глянул на нее, но закончил фразу:

– Тут нам тяги большой не надо, Семенович, тут думать будем крепко! Все! Пойдем купаться!

Отдали якорь. Спустили шлюпку. Весь правый берег был широким песчаным пляжем, подсохшим уже после недавнего паводка и приятным для босых ног. Могучий Фролыч, Егор с Климовым и матрос Сашка плавали, ныряли и радовались на всю неширокую в этом месте реку. Повелас и Йонас ловко попрыгали с кормы и встали неторопливо против течения, приближались к берегу, смеялись и громко разговаривали по-литовски. Померанцев, засучив штаны до колен, ходил по мелководью, сосредоточенно отмахиваясь от комаров ольховой веткой. Тоже улыбался чему-то. Женщины ушли от мужчин выше по течению. Купальников не было ни у той ни у другой, повариха была в обычных трусах и лифчике, Николь же навертела на себя цветастую тряпочку, и ее нижнего белья не было видно. Напротив буксира на стволе наполовину замытого в песок дерева сидел Грач. Посматривал вокруг, закуску стерег, захваченную Степановной.

Белов рад был, почти вся его прошлогодняя команда сохранилась. Зашел в воду, она была еще довольно холодная, он удивился на народ, который плескался как ни в чем не бывало, нырнул и поплыл быстрым кролем. Он хорошо плавал и знал это, ему хотелось, чтобы его сейчас увидели, особенно с женской стороны. Доплыл до борта «Полярного», отпихнулся от него и увидел Горчакова. Он стоял одетый. Оперся на фальшборт и улыбался.

– А вы что не купаетесь, Георгий Николаевич?

– Ничего, Сан Саныч, успею еще…

Потом все отжимались по кустам, отбиваясь от комаров. Перебравшись на буксир, сели ужинать за большим столом на палубе. Солнце ушло за вершины деревьев, и комаров добавилось. Дымокуры с трухляком и корой дымили в старых ведрах.

– Сколько же их здесь, у меня каши не видно! Кыш, ребята, это мне на одного наложили! – балагурил Грач с комарами. – Да какие же вы полосатые! Либо черти, либо матросы! А?!

– Жуй лучше, Семеныч! – улыбалась Степановна. – Комары-то небось жирные!

– Да я не за себя, я за Колюшку нашу душой извелся! Гля-кось, каки звери! Они, если сговорятся, утащ-щат ее… а, Степановна?!

– Ты что ее Колькой зовешь? – возмутилась кокша. – Она, чай, тебе не парнишка!

Грач на секунду задумался, сунул кашу в рот:

– Грубоватая ты женщина, Степановна, обхождения иностранного не знаешь! Я, как лучше, придумал! Чтобы и по-ихнему было, и по-нашему! А?! – Грач весело покосился, ища поддержки.

Поддержки не было, все улыбались снисходительно.

– Называйте, называйте, Иван Семеныч, мне нравится! – засмеялась Николь и встала собирать посуду. Прижалась между делом к плечу старика.

Белов доел и кивнул Егору сниматься. Он торопился добраться до притока, на котором была устроена привада. Темнело после двенадцати, часа на полтора-два. Сан Саныч хотел пригласить на охоту Горчакова, а потом посидеть вдвоем у костра. Надо было расспросить про Мишку. Почему-то Сан Санычу казалось, что Горчаков, с его опытом, может что-то знать. Начальник пароходства в последнюю встречу ничего о Мишке не сказал.

Позвал Горчакова к себе в каюту:

– Закуривайте, Георгий Николаевич.

– Спасибо, у меня курева нет, я из штрафного изолятора к вам…

– Гарманжой пользоваться умеете?

– Умею, но…

– Берите спокойно, я вам за этот рейс заплачу, так что пользуйтесь…

– А как вы мне заплатите? – Горчаков смотрел с недоверием.

– Закрою на кого-нибудь вашу работу…

– Хорошо бы, если так. Разрешите, я сейчас схожу за куревом?

– Сходите… да, идемте на палубу.

Горчаков закурил, блаженствуя. Они присели на корме. На дальней баржонке как раз вываливали за борт парашу. Емкость была немаленькая, у мужиков что-то не ладилось, орали друг на друга, руками махали.

– На охоту не хотите сходить?

– На охоту? – удивился Горчаков.

– Ну. Мы в последнем рейсе нашли утонувшего оленя, Климов с Егором его на приваду пристроили. Должен медведь ходить…

– Спасибо, Сан Саныч, я с удовольствием… года два уже ружья в руках не держал.

– Где же вы охотились? – теперь удивился Белов.

– Геодезистом работал на «пятьсот первой».

– Вам, что же, оружие выдавали?

– Нет, конечно, так же вот…

– И медведя стреляли?

– Стрелял… но это давно было.

Причалили, вытянули шлюпку и пошли вдоль берега. Впереди за поворотом реки впадал небольшой приток, к которому они и направлялись.

Тихо струился Турухан, плавилась мелочь по гладкой поверхности, иногда эту гладь взрывала большая рыба и хищные круги расходились и уплывали по течению. Солнце село, было еще вполне светло, но лес уже погружался в серую вечернюю дымку. Белов шел впереди с вещмешком за плечами и карабином в руках, за ним Горчаков с двустволкой. Вскоре показался приток, Белов остановился:

– Рановато идем, давайте покурим да от комаров намажемся, – зашептал, доставая пузырек с мазью.

Присели на теплую землю. Самостоятельно Сан Саныч медведя еще никогда не стрелял. При нем не раз добывали переплывающих Енисей, это была не охота, а заготовка мяса. Стреляли с борта из нескольких ружей, но и тогда было страшно – это были настоящие звери, некоторые кидались на борт и умирали не с первого выстрела. Сан Саныч помнил, как у опытных стрелков руки тряслись. Сам он видел, конечно, медведей в тундре, и это тоже бывало не очень приятно. Сан Саныч мазался мазью и чувствовал смятение в душе – одно дело наблюдать за зверем издали, другое – скрадывать! На Горчакова не смотрел, чтобы тот не увидел его страхов.

Горчаков курил и тоже волновался. Давно с ним этого не было. Опасности, которыми был переполнен лагерь, не вызывали в нем ни особенного страха, ни живых эмоций вообще. Он избегал этих опасностей, это было понятно, но не более того, а тут, в вечереющей тайге, он вдруг с душевным трепетом ощутил забытые чувства. Как будто сама человеческая жизнь получала свою обычную цену и возвращалась к нему таким необычным путем. Ему было страшно за эту жизнь. И отчего-то весело.

Сегодня рано утром его поразила Николь, она мыла что-то на камбузе и пела по-французски. Горчаков застыл, он боялся повернуться и посмотреть, чтобы не спугнуть певунью. Она оборвала песню, выплеснула за борт грязную воду, увидела его, глянула весело и ушла. Еще секунда и Горчаков заговорил бы с ней. Когда она исчезла, он постоял, успокоился и даже похвалил себя, что не заговорил. Но потом весь день при виде Николь его голова легкомысленно производила чудом сохранившиеся в памяти французские фразы. И это странное, волнующее желание заговорить с красивой женщиной на языке, которого вокруг никто бы не понял, что-то основательно разбередило внутри. А вечером Белов, как вольного, поставил на гарманжу и предложил пойти на охоту. Это было слишком для одного дня жизни заключенного.

– Пойдемте… пойдемте, Георгий Николаич, – Белов осторожно трогал его за плечо, – пора.

Они еще прошли берегом, потом Белов стал осторожно подниматься от воды наверх, и через некоторое время они вошли в тайгу. Тут было темновато и не очень удобно, звериная стежка то возникала, то исчезала в старом буреломе. Кусты цеплялись и громко шелестели по одежде. Они шли слишком шумно, Сан Саныч, видимо, это тоже понял и снова выбрался на открытый берег.

– Олень должен быть на другой стороне ручья, у вас ружье, стреляйте первым, если что… я добавлю… – зашептал в ухо Горчакову. Георгий Николаевич видел, как он волнуется.

Опять двинулись. Тайга затихала, сумерки становились гуще, в кустах рядом с тропой запищали-заверещали птенцы в гнезде и тут же смолкли, Белов вздрогнул, прислушался, обернулся на Горчакова. Ветки временами похрустывали под ногами. Остановились метрах в тридцати от шумевшего впереди притока. Слушали внимательно. Горчаков впервые шел на опасную охоту с незнакомым человеком. Сан Саныч был симпатичный, но слишком быстрый в решениях и не выглядел опытным охотником. Лучше было бы идти одному.

Берега ручья заросли кустарником и были завалены упавшими деревьями. Вода едва текла в тихой бочажине с водяными лопухами. Горчаков присматривался, где тут могли положить приваду. Место было удобное для хозяина здешних мест, но неловкое для стрельбы – медведь мог неожиданно объявиться среди темных пятен кустов и выворотней. Для двух ружей это было не очень опасно, медведь, в конце концов, боялся не меньше, но неприятно.

Белов не знал, где привада, Климов сказал, что примотал оленя проволокой к дереву, лежащему в ручье. Ничего такого не было видно, он осторожно присел на колено, обернулся на Горчакова и пожал плечами. Помочь могла только случайность. Если привада лежит за поворотом ручья или, наоборот, ниже, у Турухана, они ничего бы не увидели. И Белов, как это часто бывает на охоте, стал быстро остывать от чувства опасности. Успокаиваться, понимая, что можно и не увидеть зверя. Даже заговорил про себя с Горчаковым, заранее извиняясь, что так по-дурацки все вышло.

Медведь возник легким лесным шумом наверху склона, ветка под ним треснула, что-то зашелестело. Он встал на задние лапы, огляделся и тут же деловито заспешил к ручью. Исчезал и возникал в кустах. Внизу еще раз высунулся из высоких водяных лопухов и замер, слушая ручей и тайгу. Медведь был средних размером, светлый в темноте. Рыжий, понял Горчаков.

Мишка вошел в ручей и стал по-хозяйски разгребать таежный мусор и ветки у ствола дерева. Только тут Горчаков увидел большие рога северного оленя. Медведь был метрах в двадцати, послышалось громкое сопенье, потом чавканье. Время от времени зверь вставал на задние лапы, быстро озирался и снова опускался есть. Если не знать, что это медведь, топтыгин очень сошел бы за мужика в ватных штанах и телогрейке. Он напоминал Горчакову Шуру Белозерцева, когда тот химичил что-то запретное. Трусливо озираясь, уплетал мишка свою пайку.

Сан Саныч поднял карабин к плечу и чуть обернулся, показывая Горчакову, что тот может стрелять. Георгий Николаевич замер, разглядывая косолапого, потом склонился под чавканье к самому уху Белова:

– Стреляйте вы, Сан Саныч!

Белов обернулся удивленно, взгляд от волнения был чуть шальной.

– А вы? – спросил глазами.

– Нет, – помотал головой Горчаков.

Сан Саныч глянул на медведя, потом на Горчакова и пожал плечами. Горчаков снова едва заметно закачал головой. Глаза Сан Саныча были полны сомнения, он медленно опустил карабин. Они смотрели друг на друга. Медведь вдруг перестал чавкать, на фоне отблескивающей воды снова возник его серый силуэт, он стоял, слушая и принюхиваясь. Потом громыхнул камнями в ручье и быстро полез вверх, откуда пришел. Сан Саныч обернулся на Горчакова, но тот приложил палец к губам, слушая тишину. Турухан внизу выглядел как темный провал в ночи, только тихие всплески было слышно. Горчаков слушал во все стороны. Сова ухнула где-то далеко. И тут же на склоне выше охотников то ли фыркнул, то ли тихо рявкнул медведь, и по тайге затрещало. Они быстро развернулись, шум удалялся, затихая. Оглядываясь, спустились на берег Турухана. Здесь было тихо, осторожно текла ночная вода. Белов, слегка досадуя, заговорил в полный голос:

– Что же не стреляли?

– Простите меня, Сан Саныч, нашло что-то… не знаю, такой этот медведик… прямо как мужичок за колючкой.

– Почему за колючкой? – не понял Белов.

– Да бог его знает… Уже можно закурить?

– Ну конечно… – Белов был расстроен. – И я тоже не успел! Так удобно было стрелять!

Горчаков дунул в гильзу папиросы, смял ее и зажег спичку.

– Спасибо вам, Сан Саныч, что позвали… как в молодости побывал!

Сан Саныч с недоверием смотрел, сел рядом, вздохнул, сбрасывая волнение, усмехнулся.

– И правда чудной… молодой, наверное. Ну ладно, давайте скажем, что не приходил, не поверят, что не стреляли… Чайку попьем? – Сан Саныч будто согласился с настроением Горчакова, сел на бревно и стал снимать вещмешок.

В вещмешке лежали котелок, хлеб, кусок соленого осетра и разведенный спирт. Сан Саныч отнес фляжку в воду, черпанул воды на лицо, он здорово поволновался, ни разу не видел медведя вот так вот… да еще ночью. Подумал, нарезая хлеб, если бы были с Егором, наверняка стреляли бы, и ему стало еще страшнее. Горчаков спускался берегом ручья с охапкой сушняка.

– Спирту выпьем? – голос Сан Саныча все еще выдавал волнение.

– Спасибо, – кивнул Горчаков. – Я не знаю зэка, который отказался бы выпить! – он зажег бересту и сунул под дрова.

Он все делал аккуратно, осторожно поправлял разгорающиеся сучки. Огонь поднимался, становилось светлее. Горчаков чуть улыбался, глядя на языки пламени, думал о чем-то или вспоминал, рука достала папиросы, но так и застыла, не мешая хозяину думать. Сан Саныч видел, что Горчакову хорошо, и он не стал бы его трогать, но именно сейчас захотелось извиниться. В тишине тайги и огня, после опасности, пережитой плечом к плечу.

Горчаков очнулся от мыслей, зачерпнул котелок и пристроил на горящие сучки.

– Я хотел попросить у вас извинения, Георгий Николаевич! – сказал Белов негромко, но твердо.

– Ну что вы, Сан Саныч! Это я виноват, старый уже для охоты…

– Нет, это про другое. Я за прошлогодний случай! Вы помните, конечно. Я был тогда неправ… пьяный был. В общем, извините, Георгий Николаевич, если я вас тогда обидел своими словами, – Сан Саныч говорил, а сам видел, как лезет на этого хорошего человека. Становилось так стыдно, что слов уже не было.

– Да бог с вами, Сан Саныч, я и не запомнил… не стоит об этом.

– Нет, я должен сказать, для меня это важно, я много думал над тем своим поведением…

– Сан Саныч, я вас прошу, – Горчаков прижал руку к груди, – вы же славный человек, я это вижу… я давно сижу, привык ко всякому. Ей-богу, люди зэков либо жалеют, либо боятся…

– Я не боялся!

– Да-да… ваши чувства были сложнее… – спохватился Горчаков.

– Да, они были трудные, я потом много думал… мне непросто сейчас извиняться… Даже… – Белов замялся. – Ну, в общем, это все непросто, но тогда я вел себя погано! Я это должен был сказать. Это не касается моего отношения к Сталину.

Оба молчали, глядя в огонь.

– Тут вы правы, Сан Саныч, я не смогу разделить ваших чувств. Не обижайтесь, у меня за плечами моя жизнь, – Горчаков отмахнулся от гудящих комаров. – Я, кстати, видел его близко. Сталин вручал мне премию ВСНХ за норильские месторождения, это было в двадцать девятом году. Тогда он был просто одним из руководителей государства… можно сказать, одним из нас, в те годы мы еще верили в равенство и братство, рвались строить страну. Я его хорошо запомнил – маленький, меня прямо поразило, какой маленький, и маленькие же, черные… недоверчивые глазки. И еще рябой, очень рябой… Ничего, что я это рассказываю? Если вам неприятно, я не буду.

– Вы говорите, что рвались строить… – Сан Саныч не закончил фразу и напряженно замолчал.

– Ну да, мы горели, мне кажется, намного ярче, чем вы сейчас. Нам ничего не надо было, только работать, строить… это был единый, главный порыв. Были, конечно, и такие, кто понимал, что происходит, но в моей, например, семье считалось, что все это неизбежные перекосы. После таких масштабных изменений жизни иначе и быть не могло и скоро пройдет.

– Значит, вы шли за Лениным. Конечно, Ленин важнее для революции, я думал об этом, но… я вырос при Сталине, мы всю войну провели с его именем! Он для меня победитель, и то, что он наш вождь, это справедливо! Это не может быть по-другому!

Горчаков молчал нахмурившись. Потом поднял глаза на Белова:

– Я сидел в тюрьме со старыми партийцами. Это были чудесные, по-настоящему замечательные люди. Они работали и с Лениным, и со Сталиным. Хорошо знали их лично… – Горчаков напряженно замолчал. Теперь в его лице появилось тяжелое упрямство. – Сан Саныч, боюсь мы не поймем друг друга.

– А за что вас посадили?

– Вы хотите знать приговор суда?

Сан Саныч молчал, не понимая.

– На суде меня назвали членом фашистской террористической организации и обвинили во вредительской деятельности по сокрытию месторождений полезных ископаемых, – Горчаков внимательно смотрел на Сан Саныча. – Все обвинение держалось на показаниях одного человека, мы с ним даже не были знакомы. Он оговорил многих, на очной ставке ни говорить, ни стоять не мог, только кивал, его всего трясло – страшное было зрелище. Собственно, суда и не было. Несколько непонятных людей за час решили судьбу шестнадцати человек. Суд надо мной занял меньше десяти минут. Я им был не интересен, будь их воля, они не задали бы мне ни одного вопроса, а решили бы все за две минуты – сколько нужно времени, чтобы поставить подписи на нескольких бумажках?! Мне дали десять лет, а девять человек из шестнадцати были расстреляны. Эти непонятные люди за десять минут решили, что их надо расстрелять! – Горчаков замолчал, глядя в огонь. – Расстрелянные ничем не отличались от приговоренных к срокам, я не знаю, почему убили именно их… по алфавиту? Или по лицам, просто их лица не понравились и их убили.

– У меня товарища год назад арестовали. Я ходил к нашему особисту, он ничего не сказал, вообще не стал разговаривать. Что все это может значить?

Горчаков неторопливо покуривал.

– Год следствия – это похоже на «пятьдесят восьмую»… Вы уверены, что он еще не осужден?

– Не знаю, от него нет вестей. А у вас следствие долго шло?

– Пять месяцев. Здесь нет никаких закономерностей, некоторых быстро пропускали, а бывало и по два года сидели. Надо искать знакомых в органах. Иногда это помогает, но можно и нарваться.

– А выпустить могут? Просто выпустить?

– После года вряд ли… хотя и так бывало.

Сан Саныч надолго замолчал, Горчаков подбросил еще дров. Короткая ночь кончалась, едва заметно забрезжил рассвет.

– Что мне его отцу сказать? Он бакенщик, тут недалеко. Трое детей маленьких…

Горчаков смотрел непроницаемо, ничего не было во взгляде.

– Меня это больше всего бесит! – Сан Саныч сломал сучок в руках. – Если виноват – скажите в чем! Пусть все знают! Почему ничего не говорят? Что за тайна?

– Давненько я не обсуждал работу органов.

– Да? – удивился Белов. – А у вас об этом не говорят?

– В лагере – нет. В тюрьме дела друг друга разбирают. Там люди еще верят в справедливость. А в лагере все такие же, как и ты, все всё уже поняли.

Сан Саныч его не слушал, думал о чем-то напряженно, повернулся:

– Если ты не виноват и говоришь следователю правду… ее же можно проверить?!

Горчаков с удивлением, а скорее с сожалением смотрел на Сан Саныча.

– Я боюсь, не смогу этого объяснить, – он поскреб щетину. – Там нет никакой справедливости и никого не интересует правда.

– Но почему вы так говорите? – нахмурился Белов. – Так не может быть, зачем же следствие?

– Послушайте, Сан Саныч, меня обвинили, что я фашист и скрыл месторождения. Ну какая в этом может быть правда? Когда я попытался настаивать, что я открыл, а не скрыл и что у меня за эти месторождения премия ВСНХ, я лишился пары зубов!

Замолчали. Каждый думал о своем. Огонь тихими рыжими лохмотьями улетал в темное небо. Река незаметно, почти бесшумно уплывала и уплывала в темноту.

– Я не знаю, как помочь вашему другу, у людей, которые им занимаются, нет правил. Они мордуют тебя любыми способами, пока ты все не подпишешь!

Сан Саныч его не слышал. Поднял упрямо голову:

– Я пойду и потребую, встану на общем партийном собрании и при всех потребую честного разбирательства!

Горчаков все смотрел в огонь, только мелко, как будто несогласно качал головой.

– Если вы встанете на общем собрании, вас посадят.

– Давайте выпьем, – Сан Саныч решительно достал фляжку из воды.

– Давайте… Я знал одного енисейского капитана. Он сильно постарше был, но вы с ним похожи чем-то. Мы работали санитарами на Красноярской пересылке…

– Санитарами? – удивился Сан Саныч, наливая в кружки. – Как его звали?

– Николай Александрович Саламатин.

– Да, я знаю, он из старых капитанов, заслуженный, а что с ним случилось?

– Он погиб очень нелепо, новичок был в лагере. Он, кстати, уже на этапе, на пересылке был, а приговора своего не знал. Его зарезали урки, хотели снять форменный китель, а он не дал.

– И вы не заступились?

– Меня не было рядом… но… не знаю, заступился ли бы. Может быть, надо было отдать…

– А что, надо все им отдавать?! – Белов смотрел напряженно, забыв о выпивке.

– По обстановке, в лагере нельзя быть наивным. Саламатин не верил, что его посадят, надеялся на письмо, которое написал в Комитет партийного контроля. По-настоящему честный и светлый был человек.

Выпили, закусывали, Сан Саныч тут же налил еще по полкружки. Было два часа ночи, и все уже хорошо стало видно. И сонную реку, и крутоватый, глинистый противоположный берег со сползшим после половодья куском обрыва с зеленой травой. Горчаков приложил вдруг палец к губам и показал глазами за спину Белову, Сан Саныч осторожно повернулся – к ним вдоль кромки воды шла здоровенная черная мамаша с тремя маленькими медвежатами. Рядом с ней они казались игрушечными, то совались в воду, то исчезали в траве, наскакивали друг на друга… Сан Саныч поставил кружку и взял в руки карабин. Медведица увидела или услышала его движения, привстала, задирая чуткий нос, и тут же бросилась тяжелыми прыжками к ближайшим кустам. Медвежат не видно было, только трава змеилась.

– Фу-у, я их все-таки боюсь! Черт! – Сан Саныч нервно повернулся к Горчакову и одним глотком осушил кружку.

– Я тоже… но они в этом не виноваты. – Горчаков выпил, понюхал корочку хлеба, улыбался чему-то спокойно. Видно было, что он захмелел:

– Ваша Николь очень похожа на мою жену. Не лицом, а… характером, такая же хрупкая с виду и крепкая. Она у вас крепкая… – Георгий Николаевич глядел на притихший огонь и на речку, но был где-то в других местах. – Мне сегодня ночью семья снилась… отец, мать, сестра… Мой брат открыл больше тридцати месторождений золота в Казахстане, а погиб в лагере от туберкулеза…

Белов внимательно слушал. Георгий Николаевич щурился в костер, грустно улыбаясь:

– Проснулся среди ночи, лежу и думаю, как все странно устроилось в жизни. Мы были очень дружные, но от нас ничего не осталось! Нашу семью как будто специально разрушили. Зачем? Кому от этого стало лучше? Хоть какой-то смысл в этом был?

Он нахмурился и замолчал.

Белов пошевеливал палкой в костре, он не мог представить себе каких-то далеких во времени и пространстве родственников Горчакова. Они казались ему людьми из ушедшего прошлого, из времен революции… все это было задолго до страшной войны, которая еще раз поменяла всю жизнь. Теперь все было по-другому, и ему казалось логичным, что тех, старых людей уже нет. Он молча долил остатки спирта.

– Где вы сидели? – спросил Белов, когда они выпили.

Горчаков подкурил папиросу, движения его были не очень твердыми, но глаза трезвые:

– Во многих, в разных местах… – он пожал плечами. – Кажется, не помню уже ничего – вахты, бригадиры, урки… место на нарах с твоей табличкой… как будто всю жизнь за колючкой.

– По вам не скажешь.

– Это я сейчас такой гладкий, а бывало, меньше пятидесяти килограммов весил… В голове никаких мыслей, только что-нибудь засунуть в рот. – Он замолчал, раскурил от уголька погасшую папиросу. Посмотрел пристально на Белова. – Я ведь и в помойках копался… и ел оттуда. Собаки, кошки, бурундуки, дохлые крысы, вороны… павшая корова – это было большое везение, никто от них на Колыме не отказывался.

Сан Саныч напряженно молчал.

– Вы сейчас думаете: как мне не стыдно в этом признаваться? – продолжал Горчаков спокойно. – Немного, впрочем, и стыдно, но в моей душе все это уже по-другому. Если вам кто-то скажет, что оттуда можно вернуться нормальным, – не верьте! Человек в лагере меняется навсегда!

– Зачем вы, Георгий Николаевич? Вы – совершенно нормальный! Я же вижу…

– Я предупреждал, что это не очень интересно… – Горчаков улыбнулся. – Никто и никогда не сможет этого рассказать. А если и сможет, то его не будут слушать. Людям не нужны такие знания – применить они их не могут, а сопереживать лагерное существование… это непосильно для человеческой психики. – Горчаков замолчал, покуривая. – Если вдумываться в это существование как следует, с помойками, дохлыми кошками и тем, как люди до этого доходят, то это непосильно, а если не вдумываться – то какой смысл рассказывать?!

– Как же вы со всем этим живете?

– Очень просто. Просыпаюсь утром, чищу зубы, получаю пайку и занимаюсь больными. Это неплохая жизнь. Когда есть, что курить, и когда можешь кому-то помочь. Думаю, на воле многие живут хуже.

– А ваша семья?

– Я научился не думать. О многих вещах… – Горчаков смотрел спокойно. – Можно бы сказать, что и забыл, но это не так, конечно. Возможно, я просто устал о них думать.

Белов очень хотел спать, чувствовал, что спрашивает уже из вежливости и теряет нить разговора. Горчаков был прав – все, о чем он рассказывал, не имело к жизни Сан Саныча никакого отношения. Невольно вспомнился «Полярный», предстоящая сложная работа, радость и даже счастье шевельнулись в душе. Он зевнул крепко, поглядел на небо, потом на часы:

– Пойдемте, Георгий Николаевич, погода на дождь заходит.

Было уже три утра. Приняли на борт шлюпку, старпом повел буксир, а Белов ушел в свою каюту. Лег, зевая изо всех сил, но уснуть не мог. О Горчакове думал. Странный был человек этот Георгий Николаевич, вроде и серьезный, и умный, а разговора не получилось. Как будто не хватало в нем чего-то.

Горчаков же, наоборот, уснул быстро и спал крепко. Проснулся рано от счастливой мысли, что у него есть курево. Оделся и вышел на палубу. Достал папиросы. Было тепло, пасмурно и тихо, все еще спали, только в кочегарке лопата забрасывала уголь в топку. Георгий Николаевич стоял на носу, река бурлила негромко под ним, где-то на дальней барже коротко взлаяла овчарка, и эхо ее голоса гулко отразилось в тайге.

Вспомнился ночной разговор с Сан Санычем. Судьба Белова складывалась удачно, много лучше, чем у других, и он относил это на свои таланты и трудолюбие. Он не мог не знать о несчастных, попавших в жернова, но они, конечно же, всегда сами были виноваты… Горчаков прикурил, спичка упала и закружилась в водовороте. Понимает ли Сан Саныч, что он никогда не встанет ни на каком собрании за своего друга?

Спичка все крутилась, водоворот был совсем небольшой, размера спички, а она не могла выбраться и уплыть на свободу.

Как-то это все уживалось в людских головах? В лагере, где твоя судьба была ясна, вопрос о Сталине решался однозначно – его ненавидели все. И эта всеобщая лагерная ненависть к Усатому очень быстро перековывала любого самого розового сталиниста.

На воле же таких, как Сан Саныч, было большинство. Это было странное, невозможное, насильственное сочетание любви и страха. «В любви нет страха, потому что в страхе есть мучение…» – вспомнились чьи-то слова.

Любовь к Сталину знала страх. Она на нем держалась. Это была не любовь.

Застучали легкие шаги по металлу, из кубрика с полотенцем на плече поднималась Николь.

– Здравствуйте! – улыбнулась.

Горчаков кивнул, едва не брякнув «бон жур». Собака опять залаяла с эхом на барже с заключенными, там послышались голоса, но вскоре все смолкло. И снова пасмурная и мягкая утренняя тишина повисла над рекой, только негромко пыхтела паровая машина.

Николь вышла из душа, взрыхлила короткие мокрые волосы:

– Дайте мне, пожалуйста, папиросу, – улыбнулась, как старому знакомому.

– Vous fumez?^[96] – заговорил Горчаков по-французски и достал пачку. – Puis’je vous parler ainsi?^[97]

Николь протянула руку за папиросой и застыла. Глаза широко открыты и, кажется, продолжали открываться еще.

– Vous l’avez dit en francais?^[98] – прошептала, отмахиваясь от лезущей в глаза мошки.

– Oui, je le parlais il ya quelque temps…^[99]

Николь обернулась на дверь в кубрик, на пустую палубу. Шагнула к нему вплотную:

– Mais est-ce qu’on a le droit? ^Etes-vous un d'etenu?^[100]

– Ce n’est peut-^etre pas interdit, mais il vaut mieux parler russe…^[101]

Николь слушала его слова все так же удивленно, будто не верила происходящему:

– Этого не может быть! Я думала, что уже не смогу. Я столько лет ни с кем не говорила.

– Но вы вчера пели «`A la claire fontaine»^[102].

– Je ne m’en souviens plus. J’ai chant'e en francais? Ah, bon… Avez-vous 'et'e en France?!^[103] – ее глаза сверкали живым, пугливым любопытством.

– Non^[104], – улыбнулся Горчаков.

– Ah… dommage. Pouvez-vous m’aider?^[105]

– Je ne sais pas^[106].

– Je voudrais envoyer une lettre `a l’ambassade `a Moscou. J’ai d'ej`a essay'e mais elles n’arrivent pas. Je me demande si quelqu’un pourrait remettre une lettre `a l’ambassade? Vous connaissez quelqu’un?^[107] – она вдруг замолчала и перешла на русский язык. – Дайте прикурить!

Из носовой каюты комсостава вышел, потягиваясь, обнаженный по пояс Фролыч. По небесам прошелся взглядом, зевнул сладко, увидев Горчакова с Николь, улыбнулся, извиняясь, и щелкнул замочком в душевой. Вскоре оттуда раздались бодрые звуки холодного душа.

– R'efl'echissez-y s’il vous pla^it^[108], – зашептала Николь совсем тихо, – voyez si vous voulez et pouvez m’aider. Ne dites rien `a personne, je vous en prie… en faisant cela, je ne fais courir de risque `a personne? Bon, je file, `a plus tard!^[109]

Горчаков кивнул и достал новую папиросу. Сел от волнения, в сознании ярко встала Ася, они разговаривали с ней по-французски, для практики – неделю по-французски, неделю по-английски. Это было в Питере, стояла теплая осень, Ася очень хорошо говорила по-французски.

На палубе прибывало людей – кокша с заспанным лицом прошла на камбуз, к душу выстроилась очередь, мужики курили, били друг на друге комаров:

– Вчерашняя жара к непогоде была, – сипел Грач, – и рыба вчера клевала, как дурная – все к этому! Дня на три дождь зарядит!

– Ты, старый, еще раз мне такой рыбы наловишь, сам чистить будешь! – раздался с камбуза голос Степановны. – Рыба у них клевала!

– Сейчас увидишь, как эта рыбка пойдет! – Грача пропустили без очереди, и он разговаривал со Степановной прямо из душа.

Николь присела с тазиком мелкой, в ладонь размером, рыбешки над машинным отделением, ловко шкерила ее ножиком и бросала в ведро. С камбуза уже пахло жареной рыбой.

Белов вышел одним из последних, сел за стол невыспавшийся, поевшие уже курили. Николь мелькала между камбузом и едоками. Сан Санычу пришла вдруг в голову ужасно приятная мысль. Представилось, что на всем пароходе они с Николь одни. Он следил за ней, за ее умелыми руками, красивой головой и шеей. Она пришла с очередной порцией жареной рыбы и порезанным хлебом, поставила в середину стола. Села напротив Сан Саныча и смотрела с веселым чертенком в глазах:

– Что, Сан Саныч, видели медведя? Страшный он?

Белов слышал подвох в ее голосе, но не понимал, чему она радуется.

– А тебе что, медвежатины захотелось? – спросил Егор полным ртом и сам захихикал над своей шуткой.

– Без котлет нас оставили! – Степановна присела за край стола, дымя папиросой.

– Рыбы им мало… – не отставала Николь.

– Рыба – рыбой, а без мяса мужики не могут!

– А медведь большой был? – Николь снова обратилась к Белову, – много из него котлет вышло бы? Тысяча?

Сан Саныч снова не нашелся, что сказать. Подумал с неудовольствием, не рассказал ли Горчаков про их охоту.

– Вот смелая! – улыбался Егор снисходительно. – Увидела бы медведя, небось не смеялась бы!

– Я, Егорка, восемь лет на Енисейском заливе прожила! Ближе, чем тебя, их видела! – она собрала посуду. – Вполне милое и безобидное животное. Люди попадались страшнее!

Вверх по течению река становилась все быстрее, а работа напряженнее. По высокой воде перекатов не было вообще, теперь, на первом же – прошли, поднимая за кормой огромные рыже-серые буруны. Всю речку замутили. Грунт днищем не прихватили, но было близко к тому.

Подошли к Кривому, как они его меж собой звали, перекату. Белов больше всего его опасался, река впереди сужалась метров до пятидесяти и делала поворот под острым углом. Судовой ход был сложный, узкий, а самое неприятное – дно могло быть каменное, с правого берега реку подпирали скалы. Встали под перекатом, Горчаков с матросом ушел на шлюпке промерить глубины, а Сан Саныч со старпомом ходили по большой барже, прикидывали, как крепить цепи на корме и какой длины они должны быть. Смотрели подолгу на кривизну поворота.

– Сан Саныч, а не привязать ли нам к цепям еще рельсочку небольшую? – Фролыч присел к рельсам, лежащим на палубе. – Вяжем за один конец… Чтоб наверняка удержало!

На «Полярном» в рубке скучал Егор. Вчера закончил читать «Пещерный лев», больше на буксире неизвестных ему книжек не было. Он подумал дописать письмо матери, которое начал недели две назад, даже сходил за ним. Писать особо было не о чем. Мать всегда интересовалась вещами неинтересными: что он ест да довольно ли им начальство. Егор вспоминал лицо матери, сам следил за струйками дождя, текущими по запотевшему стеклу. За тем, как изгибались эти струйки порывами ветра. Дверь тихо приоткрылась, в нее аккуратно заглянула Николь, увидев, что никого нет, вошла.

– Салю, Егор!

– Салю! – буркнул Егор и покраснел.

Как Николь появилась на буксире, он решил учить французский, но пока знал всего несколько слов. Он обрадовался и засмущался одновременно, даже за штурвал взялся…

– Егор, расскажи, пожалуйста, как мы потянем эту баржу? Все всё время говорят, я не понимаю… почему это трудно?

Егор спрятал письмо, присматриваясь к девушке: серьезно ли спрашивает? Чуть нахмурился, соображая, с чего начать.

– Вот тут, например, – он показал на поворот переката впереди, – узко очень, буксир тянет баржу на тросу. Баржа длинная, да еще трос длинный… Мы уже за поворот уйдем, а она здесь может враспор встать между берегами, а может на мыс боком заползти!

– А на коротком тросу нельзя тащить?

– Можно, тогда винт начнет гнать в рыло барже, сам против себя работать, можем не вытянуть.

– А почему Сан Саныч там, на барже ходит?

– Цепи будем вешать с ее кормы, – важно нахмурился Егор, – они по грунту тащатся и корму держат, не дают заноса… – по лицу Николь было видно, что она не очень понимает. – Ну сама подумай! При повороте из-за этих цепей корма баржи почти на месте остается, а нос мы вытягиваем. Тогда баржа точно за нами, строго по судовому ходу пойдет. Понятно?

Николь кивнула, все еще обдумывая что-то:

– И больше ничего?

– А тебе мало?! – уставился на нее Егор. – Там ювелирно сработать надо! И пробиться можем, и на мель сесть! Если сядем, нас отсюда никто уже не снимет! – Когда речь шла о деле, то и Николь, которая очень ему нравилась, превращалась в глупую девицу с глупыми вопросами.

– Понятно, – благодарно кивнула Николь. – Мерси!

Она шагнула было за дверь, но повернулась:

– Почему Сан Саныч всегда один? Без жены?

– А зачем она ему?! – сморщился небрежно Егор.

– Она красивая?

– Да ну! Накрашенная… и глаза такие, как будто стащить чего хочет. Я бы и близко к буксиру не подпустил!

Ему на самом деле хотелось сказать, какая красивая Николь и что он был бы рад, если бы Сан Саныч развелся со своей и женился на такой прекрасной девушке. Он ревниво думал об этом, высчитывал разницу в возрасте между Николь и собой, получалось очень много – семь лет, поэтому если кому он и отдавал свою возлюбленную в этих своих мыслях, то только Сан Санычу, которого тоже любил. Ему это, конечно, было грустно, но он бы потерпел. И ему казалось, что так оно и будет. Да и на буксире все примерно так же думали, проскакивало в разговорах и шуточках.

Отцепили паузок с заключенными, взяли баржу насколько можно было коротко и стали заводить в узость поворота. Сан Саныч сам встал за штурвал, рядом был Горчаков с замерами глубин. Пары подняли до максимума – из трубы шуровали мощные клубы дыма.

«Полярный» прошел поворот и выворачивал на прямой участок, баржа сзади только-только начала поворачивать. И здесь в узости Сан Санычу стало не по себе, он все время оборачивался, баржа была тяжелая, широкая и такая длинная, что где-то, он это шкурой чувствовал, она должна была зацепиться.

– Иван Семеныч, – нагнулся к переговорному, – добавляй все, что можешь! Угля не жалейте…

– Все делаем, Сан Саныч!

Голос Грача был слишком спокойным, Белов сунулся к устройству и заговорил жестче:

– Мне сейчас полная мощность нужна! Еще наддайте, нос баржи выводим! Он в десяти метрах от берега! Воткнется – не вытащим!

Течение било в нос и в бок баржи, буксир, работая на полных оборотах, гнал воду туда же и почти стоял на месте, от напряжения его смещало в сторону правого берега. Белов, продолжая злиться на спокойный голос Грача, быстро кивнул Горчакову, чтобы тот встал к штурвалу:

– Так держите!

Сам метнулся к кочегару:

– Повелас! Давай, брат! Не щади котел!

Но тот и так не щадил не только котел, но и самого себя, в котельной было жарко, как в аду. На Повеласе был один фартук, волосы слиплись, пот заливал глаза. Лопата с углем без остановки исчезала в пекле топки.

Белов метнулся в рубку и махнул Егору на корму:

– Травите помалу!

Егор стал травить трос, и «Полярный», набирая скорость, двинулся вперед от опасного берега. Нос баржи по инерции продолжал сближаться с глинистым обрывом.

– Стой, Егор! – заорал Белов в открытое окно и стал перекладывать штурвал, буксир пошел к левому берегу. – Что тут глубины, Георгий Николаевич?

– Под нами шесть метров, еще метров двадцать смело можно, но лучше к скале ближе… – показал Горчаков на правый берег.

– Это я и сам вижу, – Белов крутил головой то вперед, то назад, вращал, оскалясь, штурвал. – Фролыч цепи бросил… хорошо… – бормотал про себя.

Буксир опять почти встал на месте, из-за усилившегося дождя и ветра непонятно было, движется ли куда-то, Сан Саныч еще больше открыл окно, как будто это могло помочь, и даже высунулся в него, вглядываясь в очертания скал на правом берегу.

– Георгий Николаич, давай к Егору, пусть помалу травит, метров бы сто… но слабины не дает!

Белов говорил все это, не глядя на Горчакова, который тут же вышел, всем своим существом ощущал капитан положение буксира, работу кочегара, машины и винта, силу встречного течения Турухана и встречного ветра, тупое сопротивления носа баржи… Сопротивление гасло, Белов это понял – корма баржи пошла по инерции. Теперь нельзя было тянуть, тяжелая баржа всем длинным боком могла зацепить берег. Сан Саныч высунулся в дверь и заорал в дождь:

– Егор! Трави на всю!

«Полярный» снова пошел вперед, и вскоре Сан Саныч почувствовал сильный рывок троса. Замер, слушая… Дальнего конца баржи не видно было за дождем. Горчаков открыл дверь:

– Кормой задели, Сан Саныч…

– Ага! – Белов вцепился взглядом в берег, до него было метров двадцать.

Буксир медленно двигался вперед. Они вышли на прямой участок и встали против течения. Они должны были набирать скорость, но ее не было. Корма тащится по берегу, только бы не камни… – понимал Белов, вглядываясь в ориентиры. Ничего не было видно, но Сан Саныч чувствовал, как буксир потихоньку набирает ход.

– Продрались! – Сан Саныч напряженно повернулся к Горчакову.

– Здорово сработали, Сан Саныч! Здорово! – Георгий Николаевич улыбался, а Сан Саныч покраснел.

За спиной Горчакова стояла Николь с горячим чайником. Она слышала слова Горчакова, и у нее тоже отчего-то покраснели щеки.

– Извините, Нина Степановна сказала, что уже всё, я вам чай принесла. Хотите хлеба? – Она все смотрела на капитана. – Мы с Ниной волновались!

Поставили баржу на якорь и отправились за паузком. Мокрый от дождя Фролыч сидел в рубке, курил с наслаждением и прихлебывал чай:

– Вы надавили да течняк! Как корму поперло, Саня! Как на карусели! Цепи не держат! Хорошо, рельс приготовили! Сбросили, натянулось, а до берега уже рукой достать! Не удержали бы буксиром! Такая махина да боком! Ни в какую! Умно ты направо переложился! Я бы не допер!

– Ну! Не видать же ничего, дождь как раз прибавил! – радуясь, поддакивал Сан Саныч.

– Да на таком расстоянии и без дождя не видать, там сантиметры все решали!

Это место, как и предполагали, было самым сложным, дальше было мельче, цеплялись днищем глубокосидящего буксира, но грунт, слава богу, был не каменистый, и нигде не пробились. Утром на третий день пришли в Янов Стан. Горчаков перенес свои зимние измерения на лоцманские карты. Погода снова установилась тихая и жаркая. Комара добавилось.

На обратном пути, пустые, спускались быстро. Когда прошли Кривой порог, остановились на полдня. Купались. Грач с Егором сколотили «артель» желающих и несколько раз затягивали невод. Много не поймали, но уха получалась богатая. Грач сам варил на просторном песчаном берегу, женщины допускались только на вспомогательные работы. Запалили дымари от комаров, поставили стол на всю команду, привезли лавки с буксира.

– …на лодке спускались! – Грач восседал на пенечке с поварешкой в руках, покуривал, глядя на огонь, и рассказывал мечтательно. – Август уже, дожди, а то и снежок! Парнишка со мной был, городской вроде, в очках, а крепкий оказался… Степан звали! Ветра такие, что лодку с берега не спихнуть… дожди залили… День мокнем да гребем, ночь сушимся как-нибудь! Вот такой Степан, значит… Хороший парнишка. Если бы не он – не попасть мне было в эти места…

– Иван Семеныч, ты про уху-то не забыл? – напомнила Нина Степановна, она уже расставила тарелки. – Народ баснями не кормят!

– Ты, женщина, про кашу свою понимай, а тут… – Семеныч встал и опустил алюминиевую поварешку в уху, она не утонула, огромный котел был полон рыбы. Он зачерпнул жирной юшки, повернулся в сторону садящегося солнца, рассмотрел прозрачный слой жира, и, не пробуя, вылил обратно. – Тут рыбацкий нюх нужен!

Капитан выставил выпивку. После опасной работы, после Янова Стана с его унылыми часовыми у бесконечных складов, после долгой непогоды… после купания да перед таким ужином настроение у всех было лучше не надо. И стол накрыли богато.

– Давайте уж я первый скажу! – Сан Саныч встал, отмахнулся от комаров, собравшихся небольшой тучкой отпить из его кружки. – Работа была непростой. Мы ее сделали хорошо, прошли по малой воде, провели большую баржу, составили подробную лоцию, – он глянул на Горчакова. – Теперь за нами смело пойдут другие. Поздравляю всех!

Выпили. Зашумели, похваливали уху и повара. Закусывали, шутки шутили. Хохот громко отражался от высокого противоположного берега, как будто там сидела еще одна компания.

– Окуни должны быть о-бя-зательно! Это – раз! Потом – стерлядка! – Грач пьяновато-важно объяснял секрет ухи сидевшей рядом Николь. – Там, у вас, что водится? Окунь есть?

– Там, где я жила – море, Иван Семенович! Оно соленое и там окуня, наверное, нет…

– А что есть? Скажи-ка!

– Вы уже спрашивали, я не знаю, как будут морские рыбы по-русски.

– Скажи по-нерусски, скажи!

Белов сидел почти напротив Николь, и казалось ему, захмелевшему, что все рассказы за этим столом предназначаются только ей. Он внимательно глянул на Горчакова, тот спокойно разговаривал о чем-то с Померанцевым и на Николь не смотрел. Сан Саныч нахмурился на самого себя, на свою ревность и поднял голову. Николь глядела прямо на него и улыбалась. Так улыбалась, что Сан Саныч почувствовал, как сердце его катится, охая, куда-то под лавку. Он отвел взгляд, уставился в стол перед собой, в объеденный рыбий хвост, в голове шумело. Это была его женщина! И никаких других вариантов не было!

Фролыч рассказывал что-то из времен своей работы на ленд-лизе. Все слушали в негромкой вечерней тишине, не перебивали вопросами, только комаров били да в кочегарке время от времени начинали методично забрасывать уголь в ненасытную топку.

Сан Саныч только теперь, выпив, почувствовал усталость от этого опасного рейса. Он и сам хорошо не понимал его значения, просто приятно было быть первым, сделать то, что даже и не пытались. Вспоминал извилистый Турухан, и он уже не казался ему чем-то опасным. Не опаснее любой другой такой работы. Он чувствовал себя енисейским капитаном, которому и старики теперь руку будут подаватьс уважением. Это было важно.

Солнце опустилось за лес, стало прохладней, комаров еще прибавилось. Кто-то перебрался к костру, курили сквозь сетки накомарников. Другие оставались за столом. Разговаривали. Боцман с матросом Сашкой вышли из тайги с охапками хвороста.

– Ну, что запоем, служивые? – Степановна бросила окурок в высокий огонь и улыбнулась.

– Ах ты, Нинушка, родная, давай «Черного ворона» моего… – запричитал Иван Семеныч.

Нина посидела молча в наступившей тишине и запела. Лицо ее было серьезно и спокойно, только брови чуть хмурились. Ее стали поддерживать, и вскоре пели уже все:

Отсветы костра ярко освещали ее лицо, уродливый шрам на темени, морщины, глаза спокойные и строгие. Она выглядела лет на пятьдесят или старше, а ей и сорока не было. Белов разглядывал ее и думал, что ничего о ней не знает. Надежная повариха, надежная и честная, никогда с пустым вопросом не придет. А что у нее за плечами? Вроде были до войны и муж и ребенок, но что с ними? Померанцев присел рядом с поварихой, пел вторым голосом, у него был неожиданно красивый баритон. Померанцев свои зубы где-то в лагере оставил, Степановна на фронте… Пели Егор, Фролыч, пела Николь, пели литовец Повелас и вологодский матрос Климов, Грач то подтягивал, то опускал старую голову и кивал, расстраиваясь о своей жизни. Песня кончилась. Только костер трещал и рвался вверх в серое небо белой ночи.

– Давай, Нина, чего-нибудь повеселей, – сказал задумчиво Грач, доставая кисет.

– А романсы знаете, Нина Степановна? – спросил Померанцев.

Был уже второй час ночи. Стемнело. У костра оставались повариха, Померанцев и Климов. Пели негромко. Грач кемарил, опустив усы на грудь.

Николь с Сан Санычем, гуляя, ушли за поворот берега. Останавливались. Разговаривали. Обходили лужи на плотном песке, деревья, принесенные Туруханом, и удалялись все дальше. Поющих уже не было слышно. Птицы ночные им пели. Громко, раскатисто и чисто в темном воздухе и над гладкой рекой. Николь была спокойна и ласкова, Белов, наоборот, скован своими мыслями о ней, о жизни.

– Этот вот, что щелкает, – это соловей?

– Не знаю, – жал плечами Сан Саныч, – как соловей по-французски?

– Россиньоль…

Белов кивнул.

– Даже Горчаков пел, очень точно, кстати, пел! И голос у него приятный… но так странно, да?

– Что странно? – спросил Сан Саныч.

– Что такой человек поет! Он же все время молчит… Ты знаешь, он хорошо говорит по-французски?

– Я тоже научусь, – неожиданно громко и грубовато брякнул Сан Саныч.

– Ты? – Николь двумя руками взяла его руку выше локтя и прижалась. – Конечно. Ты все сможешь! Ты такой умный! И смелый! Я думаю, ты очень талантливый человек!

– Почему? – Сан Санычу показалось, что она шутит.

– Я это вижу! Все, что ты делаешь, это так трудно! Мы с Ниной очень боялись, когда были эти повороты. Нина говорит, что ты очень хороший капитан!

Белов молча рассматривал ее в темноте. Чувствовал ее руки.

– Значит, ты меня простила?

– Саша! – Николь развернулась и сделала то, что очень хотел сделать Сан Саныч, – притянула его к себе. – Какой ты хороший! Если бы я не хотела к тебе, не приехала бы. Я просто боялась, что ты окажешься другим. Я привыкла бояться людей.

Белов стоял спиной к реке, в голове все плыло от ее слов, он боялся свалиться в реку и держался за Николь. Ему казалось, что они с Николь давным-давно уже муж и жена, прожили вместе много лет, но что-то их разлучало, и вот они снова вместе. Он обнял ее осторожно:

– Я тоже очень хотел, чтобы ты была рядом…

Сан Саныч стискивал челюсти от глупости, которую сказал, но сказать, что любит ее, он не мог. Это была правда, которую он боялся произнести вслух – у него не было ничего дороже. Сан Саныч прижимал девушку, понимая, что окончательно отвечает за нее. Что никакой обратной дороги нет. Мелькнул в сознании Квасов, разъяренная Зинаида, даже общее партсобрание – все, о чем он думал и чего боялся, мелькнуло и исчезло. В его руках была Николь, и все, что сейчас начиналось, было правильно, все соответствовало честной людской жизни.

Он прижался щекой к ее виску.

На пароходе привел в свою каюту и уложил в кровать. Сам взял бушлат и собрался выйти.

– Ты куда, Саша? – испуганно спросила Николь.

– Отдыхай, завтра все сделаем, я рядом у ребят пока.

На следующий день Белов перестроил свою каюту. Убрали кресло, передвинули столик в угол, а вместо узкой кровати матрос Климов сколотил ловкий просторный топчан. С Николь Сан Саныч почти не разговаривал, даже и побаивался – вдруг у нее это был просто порыв? Николь тоже была тихой, не улыбалась, ложки-вилки из рук валились. Обедала не со всеми, в кухне притулились с Ниной. Говорили о чем-то негромко.

Сан Санычу казалось, что вся команда чувствовала что-то особенное и была серьезна. Старпом, когда остались вдвоем с Беловым, предложил спокойно:

– Идите в нашу с Егором каюту, она просторнее.

– Спасибо тебе, Фролыч, все уже сделали… – Белов помолчал. – Вернемся – женюсь!

Старпом согласно кивнул и переключил телеграф на «малый», подходили к повороту.

Николь, покраснев, перенесла к нему свои вещи. У нее, как у заправской зэчки, был фанерный чемодан. Стеснялись друг друга, не очень понимали, что происходит, обсуждали ее несвободу и необходимость – по закону – вернуться после навигации в Дорофеевский, куда она была приписана. С его разводом тоже все было не очень просто, но Сан Саныч ничего не стал говорить о своих страхах. Обсуждали, где будут жить в Игарке, когда распишутся.

Белов чувствовал, что здесь, на корабле, он поступил правильно и честно, но «Полярный», спускаясь по глухому таежному Турухану, приближал его к действительности, которая жила по другим законам.

Прошло еще несколько нервных и растерянных ночей, прежде чем они стали мужем и женой. Утром после этой ночи они вышли на просторы Енисея. Белов щурился сурово на рассвет, поднимающийся над другим берегом, и не верил, что у них что-то может не получиться.