В Усть-Порту загрузились и уже готовились отойти, ждали хлеб с пекарни. Белов стоял на теплом утреннем солнце у кучи угля на корме и соображал, хватит ли. Сыпать, впрочем, больше было некуда… По пристани быстрым, уверенным шагом загремели сапоги, Сан Саныч обернулся, офицер и трое бойцов, все с оружием перешли по трапу на борт «Полярного». Офицер направился к рубке, один солдат – автомат стволом вперед – шел к Белову. Сан Саныч замер, от неожиданности в голове зашумели самые страшные мысли, он не мог вспомнить, где сейчас Николь. – Нам нужен капитан! – солдат смотрел требовательно. – Я капитан! – ответил машинально. – Пройдемте! – Куда? – Белов взялся за фальшборт, словно это могло спасти. – Капитан Белов? – к ним с пистолетом в руке шел лейтенант госбезопасности. – Это я… капитан… – Сан Саныч не узнавал своего голоса. – Пройдемте в вашу каюту! Белов совсем перестал соображать, он все держался за фальшборт и тупо смотрел на лейтенанта. На берегу появились боцман и два матроса. На плечах мешки с горячим хлебом. – Капитан, пройдемте к вам в каюту, у нас ордер! – лейтенант смотрел настойчиво. – Да-да, сейчас… – Сан Саныч очнулся и, торопясь, чтобы не увидели матросы, направился в свой кубрик. На входе лейтенант аккуратно, но крепко взял его за локоть и спросил тихо: – Камбуз здесь? – кивнул на дверь камбуза. – Да… Сан Саныч понимал, что пришли за ним и за Николь, у него подгибались колени, он не понимал, как двигался. В голове стучало. Вошли в каюту. Наверху у камбуза загремели солдатские сапоги, послышались женские голоса. – Не волнуйтесь, капитан! – лейтенант следил за его реакцией. – Вы побледнели! Александр Александрович, что с вами? Вот ордер! – он достал бумагу, но не разворачивал ее. Сан Саныч стоял, стиснув зубы, у Николь могли быть не в порядке документы, которые дал Габуния… но почему столько солдат? Из головы не шла подлая ухмылка Квасова. Лейтенант следил за Беловым, сам внимательно слушал, что делается на камбузе. Когда там все стихло, повернулся к Белову, прищурился уверенно и строго: – У вас работает Трофимова? Сан Саныч не понял, о ком его спрашивают. – Трофимова Нина Степановна? – уточнил лейтенант. Белов нахмурился, машинально кивнул, он не понимал, при чем здесь повариха. – Она арестована как опасный военный преступник! Сан Саныч стоял, не понимая. До него доходил какой-то новый смысл. – Только она? Ее только… – спросил глупо, чувствуя, как внутри все затряслось – пришли не за ними… – Я из Москвы, это спецоперация. Трофимова находится во всесоюзном розыске. Лейтенант говорил негромко, все прислушивался, что делалось наверху, потом вышел из каюты и поднялся по громким ступенькам. Вскоре вернулся. Страх Сан Саныча за эту минуту сменился трусливой радостью, радость нарастала, он еле удержался, чтобы не пожать лейтенанту руку. Сердце стучало так, что было слышно. – Все в порядке. Мне понадобится ваша помощь… – лейтенант подумал о чем-то. – Можно прямо здесь! – он совсем уже расслабленно и даже весело улыбнулся. Нагнулся в приоткрытый иллюминатор. – Красота у вас тут! Завидую! Всю юность мечтал стать моряком! Он сел к столу и достал из планшета бланки допроса. – Вы хотите арестовать Нину Степановну? – Так точно. Уже арестовали! – А что она могла сделать, она же все время на судне? – Сан Саныч еще не отошел от страха, говорил не своим голосом. Лейтенант что-то записал и, с интересом посмотрев на Белова, отодвинул бумаги: – Товарищ Белов, а не хотите со мной позавтракать? Я с самолета, всю ночь летели, голодный как собака! Я прикажу, пусть принесут сюда, по сто грамм врежем? А? Я впервые в таких местах, тут ведь до края земли рукой подать? Сан Саныч ничего не соображал, там, на камбузе, была и Николь, он только об этом и думал, в голове вертелась какая-то недостача продуктов… Что еще могла сделать кокша? За Степановной такого не водилось. И почему – всесоюзный розыск! – Так что? Выпьем по маленькой?! – Конечно. Можно. Степановна накроет… – он споткнулся на секунду, но продолжил: – Так вы ее арестовать хотите? Я не понял? Какой же она военный преступник, товарищ лейтенант? Она ранена была, всю войну на передовой, ротной санитаркой, ее с кем-то перепутали. Я уверен! – Ее уже увели, Александр Александрович, и сегодня же увезем в Красноярск, а потом в Москву. Ошибки нет, – лейтенант смотрел снисходительно, – Трофимова Нина Степановна, 1913 года рождения, рваный шрам на лбу, зубы справа железные… Он достал фотографии. Она? Белов рассмотрел. Фронтовые – Степановна была непохожа на себя – счастливое лицо, красивое, молодое. И позже, со шрамом, анфас и в профиль. – Подождите, – засуетился Сан Саныч, – сейчас я попрошу, мы накроем, я вам все расскажу – она очень ответственная женщина, у нас в команде ее все мамой зовут, даже Грач! Честное слово! Белов выскочил наверх и столкнулся со старпомом, тот курил чернее тучи. – Фролыч, давайте еды, какой получше! Срочно! Надо угостить… – он кивнул через плечо и увидел улыбающегося лейтенанта, который неслышно поднялся следом. – Не беспокойтесь, Александр Александрович, все есть! – лейтенант махнул кому-то в сторону причала. Там стояло несколько военных и местное начальство. Вскоре стол в каюте Белова был накрыт, Николь не появилась – и хорошо, подумал Сан Саныч, – ее легкие шаги несколько раз прозвучали по палубе – стряпню с камбуза принес Егор. Пирожки с картошкой и жареным луком, оладьи из икры. Но на столе уже были и оленина, и колбаса, и разная рыба с Усть-Портовского завода. Лейтенант налил коньяк, распахнул иллюминатор, любуясь на реку: – Какая же огромная и прекрасная наша Родина! Две тысячи километров летели сюда из Красноярска. И все тайга нетронутая, богатая, ждущая рук людей! Огромная река, полная рыбы! Тундра, озера, стада диких оленей! Выпьем за нашу Родину, капитан! Вы ее покоряете, мы охраняем! Выпили. Лейтенант с веселой жадностью голодного и здорового человека принялся все пробовать. Налил еще, чокнулись без тоста. Белов улыбался, ему казалось, что сейчас все наладится, не может такой славный человек сделать плохо. – Простые пирожки, а вкуснота! За уши не оттащишь! – хвалил лейтенант полным ртом. – Степановна стряпала! Она из ничего может приготовить! У нее в конце навигации всегда продукты остаются! С другими капитанами поговори – никогда не хватает, а эта ничего себе не возьмет! Кристально честная женщина! – Давно ее знаешь? – лейтенант чокнулся, улыбаясь, и перешел на ты. – Работает у меня? Вторую навигацию. Честнейшая! Честное слово! Не может быть, что она что-то… – Белов сделал дураковатое лицо, слегка извиняясь, что такое говорит. – Трофимова – опасный человек, – лейтенант стал серьезным, – во время войны она совершила предательство, а три года назад бежала из-под следствия. – Не может быть?! Степановна?! Предательство?! – В Севастополе во время отступления она должна была эвакуировать тяжелораненых бойцов из подвала, но не сделала этого, а сдала всех в плен немцам. Шестнадцать человек. Сама вместе с ними осталась в этом подвале, сама позвала немцев. Вместо того чтобы дать бойцам возможность защищаться! Она не дала им оружие… радовалась приходу немцев и обкладывала Красную армию и ее руководство самым грязным матом. Белов невольно улыбнулся, вспоминая, как могла завернуть Степановна. – Они же тяжелораненые, как же они могли защищаться? – Это мы выясним. – Ну конечно, это не она была! Она же всю войну прошла, в сорок пятом в Кенигсберге закончила. Севастополь – это сорок второй! Не сдавалась она, лейтенант! – Из этих бойцов, капитан, несколько человек выжили в немецком плену и дали на нее показания, это было в сорок пятом… А как она после плена снова оказалась в нашей армии, это тоже интересный вопрос. У предательства нет срока давности, капитан, все ответят… – Лейтенант разлил еще, поднял стакан и продолжил: – Ее взяли через два года после войны. В Астрахани спряталась в рыболовецкой бригаде. Этапировали, а по дороге, оглушив конвоира, она убежала из поезда. И оказалась здесь… Тут целый детектив, капитан. Он выпил. Сан Саныч тоже махнул рюмку для храбрости. – Но от нас не скроешься, – лейтенант блаженно вздохнул, удержался от того, чтобы рыгнуть, и сыто погладил себя по животу. – Как же вы узнали, где она? – Я не на все вопросы отвечаю, капитан, – лейтенант снова сунулся в иллюминатор, потянул воздух. – Эх, взять бы отпуск да пару недель вот так с тобой поплавать. Отоспаться, поохотиться, у меня КМС[115] по стрельбе! Я больше всего утиную охоту люблю! Нет, честно, я неплохо стреляю! – Товарищ лейтенант! – в дверь кубрика осторожно постучали. – Иду! – лейтенант встал, протягивая крепкую руку. – Ну, товарищ капитан Белов, спасибо за гостеприимство, посидел бы еще, но у меня самолет, а ты сегодня зайди в комендатуру, показания оставь, кто с ней из экипажа дружил. – Да у нее со всеми… но чтобы дружить, такого не было… – Белов суетливо поднялся. – Она на кухне все время, работы много. – Вот! Не дружила! Значит, было что скрывать! Расскажешь все, ну, бывай здоров! – Но если кто обращался, обязательно помогала… – Белов удержал за руку лейтенанта. – Не расстраивайся, капитан, так бывает. Может, она и хорошая повариха, но закон нарушила… И вообще, скажу тебе по секрету, – он взял Белова за пуговицу, – законность будем укреплять. Война разбаловала народ, победа не только делает героев, но и портит. Пить стали больше, – он кивнул на коньяк и подмигнул. – Барахла натащили, на красивую жизнь насмотрелись, а нам страну надо строить! Что я тебе говорю, ты и так ее строишь! Лейтенант не рисовался, он был умный, симпатичный, образованный, он верил в то, что говорил. Белов это видел, более того, он со многим, если не со всем, был согласен. – И не советую ее выгораживать! Ей не поможешь, а себе можешь навредить. Ну, счастливо! – и он исчез, бодро взбежав по ступеням. Белов сидел, ничего не понимая. Он не смог ничего внятного сказать про Степановну. Лейтенант честно делал свое дело, это был совсем не Квасов, и ему можно было все рассказать. Вздрогнул, услышав легкие шаги по лесенке, это была Николь: – За что ее? – зареванная, взгляд слегка сумасшедший. Белов молчал. – Что она сделала? – в глазах Николь навернулись слезы, а вместе с ними закипало тихое бешенство. Сан Саныч поднял голову: – Сядь, я не знаю… – Но ты разговаривал с ним… пил водку! Сан Саныч посмотрел на еду и недопитую бутылку, вздохнул судорожно: – Говорит… – он посмотрел на Николь, соображая, можно ли это рассказывать, – говорит, во время войны сдалась в плен. – И что?! – удивилась девушка. – Я не знаю… этого нельзя было делать… Будет следствие, разберутся. – Нет, я не понимаю! Объясни! – Это у нее уже второй арест, она сбежала три года назад, и они искали ее по всей стране. Она не должна была убегать, если бежала, значит, знала, что виновата… – неожиданно для самого себя сделал вывод Сан Саныч. – Ты пьяный?! – Я? Нет! – нахмурился Белов. – Они не могут, не имеют права за это арестовывать! Во всех армиях мира человек, если он уже не может, обязан сдаться в плен, чтобы сохранить свою жизнь. Эту жизнь ему дал Господь, а не Сталин! Ваш Сталин может только отнять жизнь! – Тихо, что ты! – Сан Саныч встал и прижал ее к себе. – Если бы мы сдавались, мы никогда не победили бы. – А вы не сдавались?! – Николь оттолкнула его от себя, слезы текли по щекам. – Целыми дивизиями и еще больше! Нина два раза в окружении была. И не говори, что ты этого не знаешь! Все это знают! Вы русские совсем ненормальные – не хотите знать про себя правду! Вы – идиоты! Врете сами себе! Она смазала слезы, нахмурилась, села, собрав в кулак передник. – Сделать ничего нельзя? Только убежать? Может, она и сейчас убежит? – Николь глянула на Белова, будто ища поддержки, и тут же отвернулась. – О, как я ее люблю и уважаю! Почему у вас всех хороших людей надо обязательно арестовывать? По лесенке зашуршали шаги, Фролыч встал в дверном проеме: – Тебя в комендатуру требуют… – старпом смотрел угрюмо. – Не говори там лишнего, Сан Саныч. Белов нахмурился, открыл шкаф и достал шинель. Одинокий орден блеснул рубиново. Он посмотрел на него, отцепил и бросил в ящик стола. Вышли только на следующий день. На судне стояла тяжелая тишина, никто ни с кем не разговаривал, не смеялись, как будто все были виноваты в аресте Степановны. По правому боку «Полярного» была приторочена небольшая, чуть длиннее буксира баржа-углярка. Хоть и по течению, а шли медленно, баржа была такая старая, что тянуть ее на буксире было опасно. В трюме углярки плыли спецпереселенцы. Их сопровождал уполномоченный с портфелем. Сам он жил на «Полярном». Вытребовал себе место. Путь был неблизкий, последние полторы сотни километров предстояло пройти по Енисейскому заливу. Сан Саныч не знал, как поведет себя баржа в шторм, пошел еще раз проверить. Пожилой конвоир лежал на палубе за штабелем ящиков, курил и сам с собой играл в карты. Карабин рядом. Белов рассмотрел его, не понимая, зачем ссыльным вооруженный конвой, спрашивать ничего не стал. Вчерашние события так омрачили жизнь, что вообще ничего не хотелось. Он все время думал об аресте Нины Степановны и ничего не мог придумать. Николь ходила тихая, как будто и обиженная на него, и ни о чем не спрашивала. Белов спустился по лестнице в кормовой люк баржи, уголь, видно, давно не возили, крепко пахло ржавой селедкой, еще чем-то несвежим, куревом. Трюм был очень темный, трехметровой высоты. Люди расположились вдоль бортов, в дальней носовой части под открытым люком было посветлее и занавешено простынями. Женщины, – понял Белов, присматриваясь к темноте. Здесь, у лестницы под светом из широкого люка, на кое-как сколоченных нарах сидели с десяток молодых людей. Давили насекомых. Кто-то просто раззявил подштанники, искал по швам, кто-то снял гимнастерку и обрабатывал ворот. Они были так заняты, так кровожадно комментировали смерть беззащитных животных, что не обратили внимания на капитана. Сан Саныч невольно улыбнулся, слушая, как ребята считали свои жертвы, соцсоревнование у них было. Белов шагнул дальше в темноту трюма, впереди несколько коптилок чадило, надо было проверить, чтобы пожара не наделали… – Товарищ капитан, – раздался молодой голос с сильным прибалтийским акцентом, – а куда нас везут? Белов обернулся, соображая, можно ли им сообщать. Парнишка, лет шестнадцати-семнадцати, светловолосый и симпатичный, заправлял рубашку в явно великоватые ему штаны. Улыбался открыто. Сан Саныч опять вспомнил про арест Степановны и решительнее развернулся навстречу: – За Сопочную Каргу, на речку Сариха, вам не сказали? – Нам никогда не говорят… – вежливо и беззлобно пояснил парень. – Меня Гунар зовут. Это далеко? – Километров триста пятьдесят. На рыбалку везут? – в свою очередь спросил Сан Саныч. – Мы не знаем, вторую неделю в этой барже живем… – Товарищ капитан! – послышался торопливый голос, опасливые сапоги спускались по лестнице, потом и их хозяин заглянул в трюм. Это был уполномоченный. – Товарищ капитан, нельзя с ними, вы нарушаете инструкцию. Они специки! Сан Саныч поднялся на палубу. – Сопровождающий спецпереселенцев уполномоченный Турайкин! Никифор Григорьевич! – сопровождающий уже в третий раз ему представлялся. – Я должен вас предупредить. Турайкин был невысокий, с небольшим пузцом и гитлеровским бантиком усов. Его бестолковые глаза под кустистыми бровями ничего не выражали, а были просто неприятные отчего-то – по нему не понять было, что он хочет на самом деле. И еще этот потрепанный черный портфель в руках. Турайкин щелкнул портсигаром, угощая: – О чем предупредить? – Белов смотрел не очень добро, не замечая портсигара. – Товарищ капитан, спецконтингент не должен знать ни маршрута следования, ни времени в пути, экипаж не должен с ними общаться. Я своим распоряжением запретил им переходить на борт «Полярного», но кухня одна, поэтому они все равно ходят… Пока он это говорил, Николь легко перебралась на баржу через фальшборт и быстро спустилась в трюм. Турайкин заметил это, застыл, соображая: – Кто эта девушка? – Наш повар, – взгляд Белова тяжелел, ему уже хотелось врезать в морду этому Турайкину. – Запретите ей общаться с ссыльными! Я уже кочегара одного вашего выгнал, он тоже из Литвы! Вы понимаете? – Да что я должен понимать? Что это за опасные люди и зачем вы их везете с конвоем? – Я вам не подчиняюсь, но вы должны знать. – Он заговорил тише. – Это особо опасные ссыльные! Все изолированы в 1949-м, родственники «лесных братьев», члены семей! А кто-то и сам по лесам бегал, только доказать не удалось. Их собрали из ссыльных поселков, начиная от Дудинки, и везем подальше. Самых отъявленных! По-хорошему, их надо было сразу в каторжный лагерь! – Женщины тоже отъявленные? – И женщины! Вы их еще не видели! – Там с грудными детьми есть… – Они сами отказались сдать их в дом ребенка. Здесь все изменники… Неожиданно из трюма раздалось пение. Кто-то громко и красиво пел романс. Белов с сопровождающим повернулись к распахнутому люку. Матрос Климов тоже перестал работать в корме, распрямился, улыбаясь. – Это он специально! – у Турайкина ходили желваки на бледном лице. – Я ему запрещал! Что за радость такая?! Сейчас еще оперу запоет… – А зачем вы их на Сариху везете? – перебил Белов. – Обустраивать спецпоселение, рыбацкую факторию будут строить. – Но там уже снег лежит… – Вы, товарищ капитан, о них не беспокойтесь. Вы их еще не знаете, узнаете, по-другому заговорите! А мне с ними жить! Строить жилье и ловить рыбу – у нас план! И дисциплина мне сейчас нужна, потом поздно будет! В трюме раздались аплодисменты. Потом тот же голос запел снова. Турайкин решительно направился на вверенную ему баржу. Все это было бы похоже на глупую комедию, а Турайкин на плохого клоуна, если бы не живые люди, сидящие в грязном трюме. Ночью Николь рассказывала Белову об аресте Нины Степановны. Раздевалась, иногда замирала надолго и рассказывала… Кокша, увидев направленный на нее автомат бойца, ничему не удивилась, вытерла руки о фартук и подставила под наручники. – Она ничего не сказала? – спросил Сан Саныч. – Нет, сунула хлеб в вещмешок и пошла. – Николь спустила один чулок и замерла. – Не взглянула ни на кого, даже со мной не попрощалась! Я думала, мы с ней подруги… – Николь юркнула к стенке и прижалась к Сан Санычу. От нее пахло посудой, которую она только что мыла. – На кухне справляешься? – Справляюсь, ребята теперь кубрик сами убирают, Егор сегодня картошку чистил… – Она помолчала. – У ссыльных продукты заканчиваются, выдали на месяц, а пока ждали нашего буксира, почти все съели. И не мылись две недели! Этот Никифор Григорьевич такая скотина, командует все время, а ничего не делает! Такой важняк! Ходит со своим дурацким портфелем или руки за спиной. Насмотрелся в лагере! Он же сам сидел недавно, а специками их зовет… дурак и все! Я ему сковородой по башке дам, он все время на кухню лезет. – А кто у них поет? – Герберт, он инженер, такой славный… – Николь захихикала. – Ты что? – Я спускаюсь сегодня, а Герберт давит вшей и тихо поет «Я встретил вас…». Знаешь, такой красивый романс на стихи Пушкина. Щелкает вшами в портках и поет! Сан Саныч улыбался на слово «важняк», вообще на то, что она, такая тонкая и нежная, так хорошо изъясняется по-русски, столько всего знает и ловко вставляет лагерные словечки, а то и мат… Он улыбался и засыпал, день получился тяжелый, через четыре часа надо было вставать на вахту. Степановна, которая еще вчера была просто хорошей поварихой, которую все любили, сейчас летела куда-то по этапу. Он все время о ней думал, вспоминал, и ему становилось понятно, почему команда звала ее «мама». Уже на другой день начались хорошие охотничьи места, несколько раз видели оленей, и в тундре, и переплывающих, но Белов не останавливался, арест кокши отбил всякое настроение, да и в трюме баржи было холодно и время от времени плакал ребенок – грудных было двое. Сан Саныч поторапливался, насколько позволяла погода. Тормозил движение Турайкин. Вообще вел себя странно – сначала сутки продержал всех в Казанцево и Карауле, потом двое суток в Воронцово. Уходил, глупо помахивая портфелем, приводил коменданта, объяснял что-то, показывая на баржу. Ссыльных на берег не выпускал, выставлял караульного, и люди бродили по палубе, с тоской посматривая на поселок. В Воронцово – они стояли вторые сутки, дело шло к вечеру – Белов не выдержал и отправился его искать. Нашел в жарко натопленной избе председателя колхоза. Турайкин, отирая пот, пил чай. Самогонка и закуска стояли на столе. Сан Саныч вскипел, а сопровождающий как ни в чем не бывало оделся, взял приготовленную для него копченую рыбу и вышел вслед за Беловым. – Куда торопитесь, Александр Александрович, все равно ждать ответа. Связь будет, – он посмотрел на часы, – через сорок минут. Я действую по инструкциям, выданным мне в управлении госбезопасности Дудинки, у меня специков семьдесят человек! Ответственность! – Турайкин был благодушен, от него крепко пахло сивухой. – В трюме, где сидят ваши ссыльные, очень холодно, Никифор Григорьевич! Там половина больные уже! Мы чего здесь ждем? – Зря вы так, товарищ капитан, я с Дудинкой связываюсь по рации! Они там все понимают, но пока решить не могут! – Да что решить? – Этого не могу вам сказать! – Я вам предлагал, оставайтесь, решайте, мы их отвезем, пусть жилье строят, рыбачат, они уже третий день на пустой баланде сидят. А вы потом с попутным транспортом… Вы что, специально их голодом морите? – Сами виноваты, у них американская тушенка была и молоко сухое! На целый месяц! А штаны видели на них?! На некоторых! Тоже американские! Вот как их государство обеспечивает, а они все сожрали и теперь голодают! Ничего, у нас вся страна голодала, пока они там под немцами гранманже кушали, пусть и они теперь… В комендатуре он, видно, тоже здорово надоел, никакого ответа на его радиограмму не пришло, комендант поднялся и попросил их выйти: – Закрывается комендатура. До утра. Извините, товарищ Белов… – Ну ничего, завтра так завтра, мне из Дудинки ответ обязательно нужен! – Турайкин как будто рад был, что дело опять откладывается. – Охрану-то не усилите мне, товарищ комендант? Ночь на дворе, а они особо опасные! Комендант закрыл дверь на замок и ушел, кивнув Белову. Они с Турайкиным пошли на судно. По дороге Сан Саныч вдруг остановился: – Мы сейчас уходим! – Никак нельзя… – начал было Турайкин. – Тогда создаю комиссию и составляю акт, – перебил Белов. – Зафиксируем, что вы пьяный в рабочее время! А людей голодом морите! Турайкин, видно, не ожидал ничего такого, шел некоторое время молча. – Хорошо, но если придет положительный ответ, под суд пойдете вы! – Какой ответ? – не понимал Белов. – Государственная тайна! Последним населенным пунктом была Сопочная карга, до нее оставалось тридцать пять километров. Покачивало изрядно, и шли совсем медленно. Стемнело. Певец Герберт выбрался на пустую палубу, встал за ящиками, слушая сложные звуки шумящей вдоль борта ночной воды. На небе было немного звезд, он задрал голову и нечаянно попал рукой в… муку. Рядом с ним стоял раскрытый куль муки. Герберт замер, соображая, почему он раскрыт, даже в ночи был виден манящий белый цвет. Герберт еще немного подумал и стал быстро наполнять карман. Когда тот тяжело разбух, певец, воровато оглядевшись, на трясущихся ногах направился в сторону трюма. Уже представлял, как заварят болтушку… И тут через фальшборт «Полярного» перескочил Турайкин. Радостно похлопал Герберта по торчащему карману, ткнул пальцем в штанину, обсыпанную мукой: – А ну-ка следуй за мной! – он потащил его вниз. В трюме, при свете коптилки и свидетельстве его притихших обитателей, по всей форме был составлен протокол о краже государственного имущества. Пока Никифор Григорьевич писал, он вволю поиздевался, объясняя всем, сколько за это «светит» и где Герберт будет отбывать… Никифор Григорьевич хорошо знал окрестные лагеря. – Пять лет, минимум… – шептал кто-то в темноте. – Отец у тебя где работал? – закончил писать Турайкин. – Преподавал историю в институте, он профессор! Гражданин Турайкин, простите меня, я нечаянно… сам не знаю, как получилось. Мне очень стыдно! Честное слово! Разрешите, я отдам муку и… я больше не буду петь… – просил Герберт. – Он очень голодный! – послышались голоса из темноты. – Он никогда не был вором! Зачем вы пишете?! – Разговоры! Конвой сейчас вызову! Факт кражи государственного имущества налицо?! Налицо! А остальное он к борту волок, выбросить хотел! Он знал, что у нас муки мало! За мной проследуй! – и Турайкин полез на палубу. – Политику шьет, – зашептались, – 58-ю могут впаять, пункт 14, контрреволюционный саботаж. Это не пять, а все пятнадцать! Турайкин привел несчастного Герберта в каюту комсостава. Белов, Фролыч и Грач ужинали, подняли головы на стук. – Попрошу быть свидетелями, товарищи, смотрите и слушайте! Перед вами сынок прокурора, продажного слуги латвийской буржуазии, – с места в карьер начал Турайкин, демонстрируя карман с мукой. Герберт стоял красный, безропотно показывая муку, и невольно принюхивался к запаху каши, которую ели в кубрике. – Сынок буржуйского прокурора и не мог поступить иначе! Если бы я случайно не увидел, он, наполнив свой карман, выбросил бы весь куль за борт, он уже начал его подтаскивать… – Это неправда! – возмутился Герберт. – Да-да! – почти ликующе продолжил сопровождающий. – Куль этот принадлежит команде буксира «Полярный», и я как уполномоченный обязан принять меры. Протокол готов, его должен подписать ответственный за продукты. – От нас-то вы что хотите? – спросил Фролыч недобро. – Чтобы вы знали… – Мы и так все знаем, – перебил Турайкина старпом, – лучше накормите парня, чем срамить. – Это, товарищ, вы сейчас близоруко сказали! – засверкал глазами Турайкин. – Его ждет справедливый советский суд! Вы будете свидетелями! – Завтра! – остановил его Белов. – Завтра со всем разберемся. Когда они вышли, Фролыч бросил ложку в кашу: – Вот сука! Как эта мука вообще к ним попала?! – Николюшка ему дала, сказал взаимообразно, в Сопкарге, мол, отдаст… – Грач доел свою кашу. – Я сам видел, как он его на баржу попер. – На приманку он их ловил, тварь! Голодных! – у старпома бровь дергалась. – Как это можно, чтобы от такой гниды столько людей зависело?! Он же идиот законченный! Он их угробит! – Нам бы, ребята, не связываться, вишь, вроде и ссыльные, а с конвоиром! Да еще колгота эта вокруг них, во всех поселках стоим. Чем-то они провинились… – Грач вытащил кисет и посматривал вокруг, где оторвать бумажку. Наутро Турайкин пришел на камбуз к Николь: – Здравия желаю, хотел поинтересоваться, не видели вчерашний куль? Куда делся? – Обратно забрала, оладья стряпала. Турайкин на секунду задумался, принюхиваясь к запаху свежих оладушек. – Ага, хорошо, тогда подпись поставьте, – он аккуратно вытащил бумагу из портфеля. – Что это? – Протокол о недостаче муки! – У кого недостача? – У вас! Муку же украли! Тут все зафиксировано, не сомневайтесь, – Турайкин совал бумагу и химический карандаш. – Карандаш-то послюнявьте и подписывайте! – Вы, товарищ, зачем придумываете глупости, нет у меня никакой недостачи, – она зачерпнула черпак горячего супа, подула на него, заглядывая в бумажку, и вдруг весь черпак и опрокинулся! На протокол, в портфель и на китель Турайкина. – Уй-й-й!!! – взвопил сопровождающий уполномоченный, тряся бумагой и выскакивая из камбуза. – Ты что?! – Вы меня простите, я тут варю суп на команду, а вы лезете… И вопросы какие-то глупые, клинья бьете, так и скажите… – Николь, валяя дурочку, выглянула наружу. – Вон уже Сопкарга, мне людей кормить, не мешайте, товарищ. Турайкин трясущимися руками пытался стереть суп, но химический карандаш уже расплылся по бумаге. Из портфеля капало и свисала капуста. Он свирепо сдвинул брови и бросился в рубку. – Саботаж! – распахнул дверь. – Стоянка в Сопкарге два часа! – Белов сам стоял за штурвалом. – Прошу не опаздывать! В поселке Турайкин, не сказав никому ни слова, первым скатился по трапу. Белов надел шинель, звезду нацепил на черный китель и отправился следом. Здесь снег уже лежал капитально и поселок выглядел чистенько, как заяц, переодевшийся к зиме. Машин в Сопкарге не водилось, дорога была укатана санками, утоптана людьми, собаками и оленями. Погода была пасмурная, но без ветра и обещала снег. Сан Саныч посматривал на небо, он шел добить этого Турайкина, прямо видел, как выведет эту тупую сволочь на чистую воду. Турайкин оказался простым бригадиром и всю свою власть придумал сам. Но победить его, поставить на место здравым смыслом не вышло. Самоуполномоченный, благодаря тупости и житейскому цинизму, легко остался на плаву. Эту спецбригаду в порядке рвения по службе изобрел начальник Дудинского райотдела госбезопасности. Со стороны начальства затея могла выглядеть убедительно: собрать из разных поселков проштрафившихся и отправить в наказание почти к Диксону. И похвальная строгость применена, и для отчета неплохо – заложен еще один рыбацкий поселок ссыльнопоселенцев. Турайкина назначили бригадиром, и он, упирая на то, что ссыльные неблагополучные, требовал переведения бригады на режим лагпункта. Часть дела ему каким-то образом удалась – уже в Усть-Порту получил он одного конвойного, во всех же остальных населенных пунктах, где были радиостанции, он сочинял длинные радиограммы, в которых обосновывал и требовал. Белов в Сопкарге дал две радиограммы своему начальству, но толку это не принесло – «Полярный», простояв два дня, взял на борт еще двух бойцов. Конвоиров стало трое, и уполномоченный бригадир Турайкин, собственным приказом на весь период работ объявил режим лагпункта. Народ в трюме пороптал, но не сильно, разница была невелика, всех больше волновало, что ждет их на новом месте, до которого осталось двадцать с небольшим километров. Берега залива давно уже по-зимнему были укрыты снегом. За кормой баржи добавились две большие рыбацкие лодки. Речка Сариха, вытекающая из тундры, выглядела холодно и неуютно. Белов подвел баржу к самому берегу, бросили трапы, и люди стали спускаться. С узлами, чемоданами, мешками, кто-то нес большой котел, кто-то металлическую печку… Люди толпились на берегу, посматривая на баржу и буксир, дымящий высокой трубой. Как будто хотели вернуться, не обнаружив не берегу ничего кроме унылого, укрытого снегом, кочковатого пространства да навала плавника на берегу. Единственное строение – небольшой старенький балок стоял в отдалении на берегу речки. – Пошевеливайся, давай! – покрикивал Турайкин, которого никто не слушал. – Инструмент и продукты – сюда, очистить здесь от снега! Он суетился бестолково, люди же привычно взялись за работу, невысокий старичок негромко распоряжался делами, определял, куда поставить лодки. Часть людей натягивали навес от снега, который нет-нет срывался мелко с набрякшего неба. Народ в основном был молодой, вскоре уже и первый смех раздался. Конвоиры у балка запалили костер и сели вокруг. Вскоре ни на палубе баржи, ни в трюме в особом помещении, который уполномоченный держал под замком, ничего не осталось. Турайкина окружили мужчины, выясняли что-то с горячностью, не характерной для спокойных прибалтов. На шестьдесят пять человек работников было всего шесть лопат, три топора, две двуручные пилы и две ножовки. Ящик огромных, не очень нужных гвоздей… несколько мотков колючей проволоки… Многих нужных вещей не было совсем. Сан Саныч с Фролычем наблюдали все это угрюмо. Недостающего полно было на складах в поселках, которые они проплыли, не говоря о Дудинке или Игарке. Турайкин сам спустился в трюм, выбрался озабоченный: – Что ищете? – спросил Белов. – Веревки куда-то задевались… – А сети где же? – спросил Фролыч. – Сетей не брали. Невод есть… – Зимой тоже неводом будешь ловить? – старпом смотрел с откровенной ненавистью. – Ты, Никифор, бумажки свои выправил? – Выправил! – И конвоиров добился? – Добился! – с вызовом ответил уполномоченный. – Граница рядом, дорогой товарищ! А у них лодки! Уплывут, кто отвечать будет?! – На лодке? Ты с какой осины упал, сволочь?! – Попрошу не оскорблять при подчиненных! – огрызнулся Турайкин и отправился на берег. Мужики опять его окружили. Через некоторое время с борта «Полярного» стали спускаться люди с мешками за плечами. Отдали сети, веревок, несколько лопат, лом, два топора, ящик гвоздей. Оставили и еды. Пошел снег, ветер менялся, заходил промозглый север, и на глазах становилось холоднее. На берегу поторапливались, закрывались от снега брезентом, дрова пилили и кололи, благо их по берегу было много. Фролыч вышел из своей каюты с чем-то замотанным в мешковину: – Оставлю им, Сан Саныч, свою мелкашку? Все равно не стреляю, у тебя патрончиков нет лишней сотенки? – Точно! Фролыч! Я свою тоже отдам, у меня хорошо пристреляна… Сан Саныч собрал в каюте все, что нужно, и, замотав в ту же мешковину, понес на берег. Уполномоченный был у балка и там тоже командовал. Белов отдал оружие одному из стариков. Костры горели, мокрые дрова застилали дымом весь табор, на нескольких наспех сделанных очагах уже готовилась еда, молодая мамаша кормила грудью. Народу очень много, как они тут устроятся, непонятно, – Сан Саныч хмурый поднялся на борт. Когда отходили, снег пошел гуще, косо летел, закручивался вихрями, подчеркивая неустроенность и абсурд происходящего. Кочегар Повелас, Николь, Климов с Померанцевым стояли на корме, курили, прикрываясь от снега. – Это они какую-то пакость придумали, – рассуждал Климов о Турайкине, – затевают чего-то… У нас в Ухте одного такого же подсадили, и он давай молодых склонять к побегу. Подкармливал их, кому-то хорошую обувь достал… шесть человек собрал, и уплыли ночью на лодке. А утром их догнали на катере – четверых убили, двоих судили показательно… Опер орден получил за ликвидацию побега. Я потом эту утку подсадную в другом лагере встречал. В Сопкарге взяли баржу, груженую бочками, и двинулись на другую сторону залива в Дорофеевский. Едва вышли из-за мыса, север надавил так, что Белов не решился идти в темноте. Вернулись за каргу, в глубину залива, встали под самый берег. Здесь почти не качало, из черноты тундры летел снег, и на корме быстро рос высокий белый сугроб. Все попрятались по каютам, разговаривали о доме, о близком конце навигации, Грач журил Егора, что тот отдал ссыльным бочонок отборной туруханской селедки. Йонас и Повелас кипятили чай в горячей кочегарке, разговаривали о земляках, как-то ютящихся теперь у костров, о Дорофеевском. Они везли большие металлические таблички с именами погибших родственников. Николь с Сан Санычем лежали в темноте, только свет ламп на палубе, отражаясь от волн, попадал в иллюминатор, лампы качались, и свет в каюте был слабым, но живым. Ветер временами наваливался, как следует, гудел в снастях, чем-то мелко хлестал по корпусу, Николь прислушивалась и теснее прижималась к Сан Санычу. – Я с тобой не боюсь, – шептала. – Я всегда здесь была одна… – Чего не боишься? – Мне кажется, ничего не боюсь, но, наверное, это неправда. Все говорят, что я смелая, а я очень несмелая трусиха. Она замолчала, думала. Потрепала Сан Саныча за плечо: – Грач опять сказал, что «лесные братья» враги… а для меня они герои! Они встали за свою свободу! Против огромной и сильной Красной армии! Их Родина маленькая… вам это смешно, но маленькая Литва – это их Родина! И они за нее сражались. Они такие же герои, как и русские партизаны! – Николь волновалась. – Я люблю русских солдат, они победили Гитлера и помогли освободить Францию от фашистов, я плакала за них, я молилась и желала им победы и удачи! Но почему сейчас они убивают тех, кто борется за свободу своей Родины? Белов притянул ее к себе. – Я тебя просил, не надо об этом… – Французы, которые были в Сопротивлении и воевали с фашистами, герои! Это твои слова! Почему с прибалтами это не так? – Немцы были захватчиками и агрессорами, а мы прибалтов освободили… – От кого?!! – возмутилась Николь. – Освободили и повезли в свинских вагонах в Сибирь?! Я сама в них ехала! – Тише, Николь, давай не будем… Опять поругаемся. Ну что мы все время? Я же не против. Николь помолчала, вздохнула судорожно: – Да-да, я не хочу, ты такой красивый, ты мой муж! Да?! У меня никогда не было мужа… Мне повезло, Господь занес меня в такие края, чтобы здесь наградить Сан Санычем Беловым! – Не тебя, а меня он наградил! – Тебя не за что! Ты просто жил, а я много-много терпела… я иногда не понимала, зачем терплю, и хотела убить себя. Я серьезно говорю! А теперь ясно – как бы еще я могла получить тебя! Мы ведь подходим друг другу, правда? Ты же видел нас в зеркало? У нас одинаковые глаза – карие… – она приподнялась над ним и попыталась рассмотреть его лицо. Поцеловала быстро и снова легла, прижавшись. – Не видно ничего! А ты рад, что мы встретились? – Ты уже восемнадцать раз спрашивала… – улыбнулся Сан Саныч. – Ты говорил, что все бы бросил ради меня. И даже свой пароход – это ты врал! А кстати, куда мы денемся осенью? Я где буду жить? – В Игарке. Снимем комнату. – Ты будешь разводиться? – Что-нибудь придумаем, по работе могут быть сложности, я – кандидат в члены партии… – Сан Саныч невольно вздохнул, это была самая поганая тема. По мере приближения к Игарке он все чаще вспоминал лейтенанта госбезопасности. – Ладно-ладно, это неважно, я могу жить, где угодно… лучше, конечно, вдвоем… а еще лучше втроем. Я такая дура, когда мы любим друг друга, я все время хочу твоего ребенка! Как сумасшедшая, только это в голове! У меня, кстати, два раза уже не было месячных… – Да? И что? – повернул голову Сан Саныч. – Испугался? Не знаю ничего, у меня так бывает. Когда нас везли в Сибирь, и потом, когда работали в лесу, у меня больше года ничего не было. И здесь, в Дорофеевском, когда привезли, я очень испугалась этой огромной тундры, и тоже долго не было. Может, и теперь… Я боялась уезжать из Дорофеевского, а теперь боюсь сходить на берег! Я же говорю – трусиха! – Она помолчала. – Знаешь, кого я боялась больше всего? – Кого? Николь молчала, закусив простынку. – Николь! – Сан Саныч нашел в темноте ее лицо. – Блатнячек в тюрьме! Даже сейчас страшно вспоминать о них! Я иногда глядела на этих женщин и девушек и думала, что это люди, которые попали в руки Сатаны. У них есть мозг людей, психика, чувства… но все их способности направлены на самое гадкое в человеке. Они ничего не стесняются! Избить, украсть, отнять… специально на чьи-то вещи написать, тебе неприятно, прости, я нечаянно вспомнила. У всех на глазах любовью друг с другом занимались, девочек насиловали! – Но ты же не сидела в тюрьме? – Сидела, я была под следствием. – Да? Ты не говорила… – Я три месяца всего… это на Оби было, не хочу об этом. Я не пойду в Дорофеевский, ладно? – Как хочешь, но ты не должна бояться. Ты законно работаешь на «Полярном». – Люди завидуют. Вон Степановна, какая хорошая была, а кто-то стукнул. Выпившая могла проговориться, человек и написал. – Ты думаешь? – Конечно! Кто-то из своих, такие всегда есть. Врал твой лейтенант, что ее разыскивали. Стукнул кто-то, они и явились. Целый самолет прислали за «особо опасной» поварихой. Николь затихла напряженно, потом прошептала с горечью: – Нас много, а мы молчим! Они нас ловят, сдирают с нас шкуру… иногда и не сдирают… а мы молчим! Мы, как безголосые звери! Или это они звери?! Саня?! Нет, я знаю! И мы, и они – все уже звери! Правда? Сан Саныч молчал. Он не знал, как мог заступиться за Степановну. Ставил себе вопросы: если бы знал заранее, предупредил бы ее? Спрятал бы? И чувствовал, что боится отвечать. Все уже случилось, вопросы были лишние. После ареста поварихи настроение в команде поменялось. Подходили к Дорофеевскому утром. Здесь все было, как и год назад, бригада готовилась к рыбалке, в длинной лодке был уложен невод. Люди садились в большой бот. Только теперь все были одеты в ватники и шапки, обметали лавки от снега. Поселок плотно, по-зимнему уже укрылся белым и выглядел уютнее, чем летом. Пушистые песцовые шапки лежали на крышах и стогах сена во дворах, на длинных поленницах. Дымы шуровали из труб. Колхоз готовился к долгой зиме, часть баркасов и лодок были уже вытянуты и перевернуты и тоже укрыты снегом. Бригада девчонок на берегу пилила плавник на дрова и увозила куда-то трактором. Мужичок к ним подъехал на небольшой мохнатой лошадке, запряженной в сани. Веселый смех разносился далеко по темной воде. Николь напряженно прислушивалась и всматривалась в поселок, где прожила восемь лет, потом решительно спустилась в каюту, собралась и, поцеловав Сан Саныча (он сидел, разложив бумаги), побежала к шлюпке. Сан Саныч накинул бушлат и вышел следом. Рыбацкий бот с лодками на прицепе уплывал с неводом на пески. На румпеле восседал Айно. Узнали друг друга, Айно поднял единственную руку. Девушки, Сан Саныч не угадывал их в теплой одежде, радостно закричали и замахали ему. От небольшой баржи, стоящей на рейде неподалеку, отделился маломощный плоскодонный катер. Вскоре он подвалил к борту «Полярного». Это были заготовители оленей. Бригадир, здоровый, кругломордый и нечесаный мужик со шрамом через всю щеку, поднялся на борт и стал зазывать помощников – олени шли валом и рук в бригаде не хватало. День работаешь – три туши твои! Грач начал торговаться, и бригадир поднял цену до пяти оленьих туш. Вскоре Егор с Грачом уже сидели в катере, больше охотников не нашлось. Бригадира звали Саня, он стоял за рулем в крошечной рубке, катерок резво бежал вдоль берега на юг от поселка. – На переправе когда-нибудь олен'eй били? – обернулся на «завербованных» бригадир. – Там все просто… погода вот только говно, морозцу бы хорошего. – Били, как не бить… – отвечал Грач, поглаживая усы. – И большой план дали? – Восемьсот голов! Половину заготовили уже… не проквасить бы. Вскоре вошли в устье медленной и неряшливой тундровой речки с высокими песчано-глинистыми берегами, заваленными обсохшими корягами. Винт то и дело цеплял дно и поднимал муть за кормой. Через полчаса причалили у балка, бригадир достал из рубки двадцатилитровую булькающую канистру и сошел на берег. Весь снег вокруг балка был вытоптан до грязи, костер едва дымил, а сам балок храпел так, что Грач с Егором замедлили шаг. В пеньке у входа торчали окровавленные ножи, стояли такие же, черные от крови дубинки. Некоторые были обтянуты жестью, в которой застряли мясо и шерсть. Бригадир толкнул дверь и вошел внутрь. – Давай вставай, помощников привез! Вставай, похмелимся! Колян! Семёнка! Кончай ночевать! Кеша, вашу мать! Вместе с матом бригадир Саня вытянул на свет двоих темнолицых националов и привалил их к стенке, прямо в снег и грязь. Перевесил на костер чугунный котел с застывшей олениной. Вскоре все собрались за столом, сколоченным из чего придется. Кроме небольших националов, еще двое – Колян и Кеша, как два колхозных бугая, размерами не уступали бригадиру. Последним вышел такой же, как и местные, жилистый и раскосый. «Нездешний, – определил Грач, – казах, скорее всего». Морды у мужиков были опухшие, коричневые, давно немытые волосы торчали из-под шапок. Похмелились, поели мяса, доставая руками из котла, и, ничего не обсуждая, привычно двинулись по набитой тропе куда-то в тундру. Махоркой завоняли. Вскоре впереди показалась вода. Мужики присели в прибрежных зарослях тундрового ивняка и сквозь обломанные кусты стали что-то высматривать на реке. У Коляна и Кеши в руках бурые дубинки, у других – ножи. Река в этом месте разливалась небольшим озером и делала плавный поворот вокруг мыса, на котором они сидели. – Восемь штук… Поплывем, что ли? – обернулся на бригадира один из мужиков. – Давайте. Мы пока здесь… – А где они? Покажите?! – волновался Егор, он ничего не видел. – Да вон, на середине уже, покойнички… – Кеша начал подниматься. – Погодь-погодь… Гля-кось, что наверху! На высокий противоположный берег выходило большое стадо. Толпились, не решаясь спуститься, рога колыхались на фоне неба, но вот передние заскакали к воде. – Всё, тех ждем! – распорядился бригадир. – Я к себе деда возьму, ты, Колян, паренька вон на весла посади. Семёнка, здесь все готовьте, ножи наведите. Передние олени вскоре уже были на середине, а с берега все спускались и спускались, заходили в воду и плыли, задрав головы. – Народу путнего, за неделю бы план сварганили… смотри, чего прут! – бригадир поднялся. – Пойдем, однако! Мужики двинулись по тропе меж зарослей. Расселись по двое в лодки. Одна пошла к передовым оленям, отрезая их от мыса, вторая, где на веслах сидел Егор, забирала левее, окружала. Егор впервые участвовал в таком деле и, стараясь показать себя, со всей мочи навалился на весла, вода бурлила, Колян с носа задавал направление. В третьей лодке бригадир дергал холодный мотор. Матерился негромко и заковыристо. Животные, плывущие спокойной серо-коричневой массой, увидев людей, заволновались. Несколько передних, большерогие и мощные, продолжали быстро двигаться вперед, остальные поплыли в стороны, стали разворачиваться, но сзади их давили. Рога колыхались, животные сбились в большую живую массу, какие-то снова поплыли вслед за передовыми. Егор греб и греб, озирался быстро, охотничье волнение нарастало, сердце колотилось ненормально. Бригадир завел мотор и третья лодка, набирая скорость, пошла к дальнему берегу, отрезая от него все стадо. – Левее бери! – услышал Егор напарника. Он обернулся, животные были уже перед лодкой. Егор гребанул всей спиной, лодка ударилась в мягкое, олень, бурля водой, бросился в живую кучу. Там мелькало множество испуганных глаз. Рога громко стучали друг о друга. Егор совсем перестал соображать, левое весло ударилось в чье-то тело, лодка едва не перевернулась… – Ты куда, твою мать?! Не дави их! Бригадирова лодка завернула стадо от берега, и теперь задние животные теснили передних прямо на забойщиков. Большой теленок, косясь на глыбу Коляна и вытянув голову по поверхности, плыл мимо их лодки. Бугай почти без замаха опустил дубинку меж бугорков будущих рогов. Теленок вздрогнул, запрокинул в судороге голову и перевернулся на бок, дергая длинными ногами. У Егора сжалось сердце, он не мог оторваться от неестественно вывернутой головы с открытыми глазами и кудрявой шерстью на лбу… Голова судорожно задиралась назад и опускалась под воду. Он услышал еще удар… Оленуха с короткими рогами тихо опустила голову под воду и тоже перевернулась на бок. Вокруг лодки уже плавало несколько безжизненных животных. – Ты чо смотришь, блядь! – матерился Колян. – Эй! Твою мать! Куда гребешь?! Ты чо, сука?! – Колян попытался подрулить дубиной, но Егор потерялся и гребанул не в ту сторону. Лодка развернулась от животных. – Дай я! – Колян лез к веслам. – Иди бей! Егор с трясущимися руками послушно перебрался на нос. В соседней лодке орудовал Кеша, бил, добивал, весело покрикивал что-то своему весловому. Бригадир мотором умело закручивал уходящих животных, и у него, и у Грача в руках были дубинки, и в их стороне уже торчали белыми боками безжизненные оленьи туши. – Бей, ты чего, твою мать?!! – Колян поставил лодку так, что под рукой Егора оказалось сразу несколько испуганных голов и спин. – Я первый раз! – огрызнулся негромко Егор. Он не решался ударить. Если б он знал, что так будет, не поехал бы ни за что. Егор стоял на коленях, сжимал в руках мокрую дубину и ругал себя последними словами, молча материл Коляна, не глядя в его сторону. А оттуда несся семиэтажный, в бога, в душу мат. У Коляна в руках откуда-то возникла палка с длинным ножом, примотанным к концу, он в азарте колол ею, как копьем, кровь лилась по бокам животных на поверхность реки. – Бей, боцман, чего смотришь! – услышал Егор хрипловатый голос бригадира, их лодка оказалась неподалеку. – Не красна девка! В этот момент самец с большими рогами больно зацепил Егора подмышку, доля секунды и Егор вылетел бы, бык оказался под носом лодки, она заходила ходуном, Егор вцепился в борт. – Бей, сука! – слышались крики со всех сторон. Егору казалось, что кричат уже все – Колян, бригадир, Грач. Грач, торча усами, в азарте махал дубинкой. Множество убитых качалось на поверхности. Мимо Егора плыл большой однорогий самец. Егор размахнулся и, зажмурив глаза, со всей силы ударил сзади по затылку. Он ждал, что придется бить еще, но олень с тихим всхлипом уронил голову, вода вывернула его на поверхность, задние копыта ударили в борт лодки. Егор отшатнулся, никто уже не орал на него, трусливая радость мелькнула в душе – получилось! – Бей еще! – приказывал напарник. Под бортом рядом с Егором крутился теленок, Егор в азарте ударил по безрогой голове. Теленок задергался, вытягиваясь всем телом, Егор ударил еще раз, и все кончилось. – Справа матуха с телком! Промеж рог ей! – Колян уже не колол, но веслами подводил Егора, щерился хищно от Егоровой работы, будто сам бил. Егор ударил, плохо пришлось, только скользнуло по мокрой шерсти лба, он перехватил удобнее дубинку, оленуха отплыла, не достать было. – Выблядка бей! – одабривал Колян. Егор ударил теленка, но опять неудачно, тот замычал и забился под борт, вернулась матуха, по ее лбу текла кровь, он убил ее одним ударом, потом добил теленка. Это так надо, стискивал зубы Егор. Такая работа! «Дан-н! Шлюп!» – с брызгами опускалась дубина. Все хотят есть мясо! «Дун-н!» – он опять промахнулся, попал в рог, дубинка самортизировала и вылетела в воду. – Заманался?! – Колян мощно подворачивал лодку под удар Егору. – Нет, я могу, могу! – Егор выловил дубинку. Егор с благодарностью глянул на громадного зверообразного Коляна, который не забрал у него дубинку, признавая боцмана за своего. Егору хотелось быть таким же сильным и безжалостным, как Колян. Ради трудного мужского дела, где жалости не было места. Колян, умело орудуя веслами, подставил очередного оленя. – Хрясь! – боцману показалось, что он проломил лоб. – Молодца! – Колян толкал лодку вперед. Егор чувствовал, что гордится этой похвалой, он с жадностью ждал следующего. Он научился убивать одним ударом! Живых животных сильно убавилось, они ошарашенно и уже не так бодро плавали среди убитых. На лодке к ним не протиснуться было. Мертвые спасали живых. – Харэ! – раздался громкий голос бригадира. – Плоты вяжем! – Давай перекурим, бугор?! – попросил Колян. – Айда! – разрешил бригадир. Сплылись. Бригадир Саня угощал махоркой, Грач своим самосадом. Егор рассматривал руки и телогрейку – все было в крови, лицо тоже. Скосился осторожно на Коляна, тот курил, глядя себе под ноги, самокрутка в кровавых пальцах. – Я штук двадцать замочил! – хвастался Грач. – Видал, Саня, один прямо на меня попер! – Бывает и скинет, сила в них страшная! – бригадир аккуратно заматывал пачечку махорки в тряпицу. – Вчера лодку перевернули, Кеша с Аббаской купались… – Опасно, если кинется? – спросил Егор, ему хотелось, чтобы было опасно. – Не кинется, – бригадир был серьезен. – У нас с ними договор – только мы их бьем! – А если бы кинулся? – не отставал боцман. – Ну… если бы, да кабы… так уж устроено. Одни бьют, другие согласны! – Он неторопливо выдохнул дым. – Оно и у людей так ё! – Вы что же, лагерные будете? – полюбопытствовал Грач. – А какие же? Не сами приехали… Да ты не бзди, дед! – А я чего? Не я вас сюда определял, будь моя воля, я бы всех поотпускал… – угодливо отшутился Грач. Все молчали, покуривая. – А политические?! – неожиданно громко встрял Колян. – Я бы их, сук, всех передушил! Умников, блядь! – он сплюнул презрительно. – Поехали, что ль, ханки[116] дернем! Стали вязать «плоты» из оленьих тел. Живые, притаившиеся среди убитых, заметались, Грач схватился за дубинку. – Шабаш, этих не трогаем! – строго остановил его бригадир, накидывая веревку на мертвые рога. – Пусть плывут! Забитых оказалось шестьдесят три. Плотами по несколько штук стянули всех ниже по течению. Здесь были врыты столбы, между ними перекладины с крюками, на них подвешивали оленя, обдирали шкуру, вспарывали. Внутренности, головы, голяшки с копытами отвозили в речку. Руки и даже лица были красные, по фартукам текло, работали быстро, от крови никто не берегся. Выпивали разведенный, с резиновым вкусом рыжеватый спирт, закусывали вареным мясом, которое тут же кипело на костре. Националы макали подмороженную вчерашнюю убоину в живую кровь или раскалывали кости ног и доставали мозг. Часа через два половина забитых животных уже лежали полутушами, проветривались на морозце. Егор крепко захмелел от выпитого, работал, поглядывая на других. В голове пьяно мешались те первые, утренние чувства, когда все это казалось нечестным и гадким и ему ни за что не хотелось бить оленей, и новые чувства – его восхищало изобилие и сила жизни. Вокруг были горы мяса, добытые тяжелым и жестоким трудом. Это мясо съедят люди. Он гордился, что переборол в себе слюнтяя и делал дело. Иногда оставшийся в памяти испуганный взгляд больших черных глаз колол сердце, но юный боцман только хмурился пьяно и начинал активнее работать ножом. Время от времени просил бригадира плеснуть ему спиртяжки, как ласково называл спирт Колян. За мысом, в каких-нибудь трехстах метрах, не видя охотников, другие олени переплывали реку. Их было нескончаемо много. Егор сходил на них посмотреть, и это тоже его радовало. – Отвези-ка, боцман, бошки! – кивнул бригадир на переполненную лодку. Егор воткнул нож в лавку и, пошатываясь, направился к воде. Ему нравилось, что он часть этой компании, такой же уверенный и сильный, как бригадир, как Колян и Кеша, в несколько рывков снимающие шкуру с теплой еще туши. Он сел, отпихнул из-под ног голову олененка с кучерявым лбом и погреб к середине реки. – Олень – дрянь! Тресь в лоб, он и готов! – Грач нализался и сидел у костра, временами выдавая умозаключения. – Человек против оленя намного слабже! – наливал себе в кружку. – От одной мысли, что его сейчас подколят, с копыт валится! Другой и обосрется еще! – Человек знает про смерть, а олень нет! Тут все и есть! – философски поддержал бригадир. – Никто про нее не знает… – не согласился Грач. – Если бы вместо оленей там люди плавали, а мы с дубинами вокруг… – бригадир смотрел серьезно, – половина сами перетопли бы! Люди про смерть всегда помнят! До ночи они сделали еще один «замес» и обработку закончили уже ночью. Почти девяносто штук получилось. Доплелись до балка и попадали на нары. Утром опохмелившаяся бригада, закурив цыгарки, снова ушла на работу, Грач с Егором помогли бригадиру загрузить на катер подмерзшие туши и отправились в Дорофеевский. Лейтенант Габуния был в отъезде, и Белов в поселок не поплыл, весь день просидел в каюте, оформляя бумаги. Написал приказ на новую повариху, наряды на работы закрыл. Почти вся команда была на берегу, только к вечеру начали собираться. Кочегары вернулись вместе с Фролычем и Климовым, перепачканные, но возбужденные и довольные. – Камень на могилу нашли на берегу, – рассказывал, раздеваясь, старпом, – притащили его трактором, а дальше – как? Кладбище! Трактору не повернуться, давай вагами его, на катках… часа два мудохались, полпоселка собралось! Но поставили хорошо… Хороший памятник вышел… Гюнтер обещал таблички с именами навеки вмуровать, чтоб ни одна сволочь не выдрала. Старпом, с полотенцем на бедрах, заглянул к Белову, одна ладонь содрана до крови. Морщась, лизнул: – Я, Саня, этот камень ворочал и так хорошо думал про наших кочегаров – таблички заказали в мастерских, добрались в эту даль… Мы, русские, не стали бы ничего, рукой бы махнули – случилось и случилось, чего теперь? Так ведь? Ты у матери на кладбище когда был? – Года два… – Вот и я такой же. Дед – три года как помер… А он меня с пеленок растил, люблю я его. С последней шлюпкой с берега явилась Николь. Задумчивая, невеселая… Поплакала, видел Сан Саныч по глазам. Стала кормить команду. Белов поел и ушел с Померанцевым в радиорубку. Снег прекратился, холодало, в небе заиграло первое в этом году северное сияние – зелено было на горизонте, переливалось едва заметно, повыше, почти над головами висели длинные живые сосульки зеленых же сполохов. Николь курила на палубе в длинной беловской шинели и его же ушанке. На сияние не смотрела, глядела в черную ночную воду Енисея, медленно движущуюся мимо. Или слушала ее, зимнюю уже, мерзлую, ничего не видно было в темноте. Когда Сан Саныч вернулся в каюту, она что-то читала, сидя на кровати, запахнула кофтой. – Что ты? – удивился. – Это так… Что, как погода? – Морозы сильные идут… – Белов сел рядом, обнял, улыбаясь. – Секреты от меня? – Это не мое, – Николь нехотя показала записную книжицу в кожаном переплете. – Моя подруга писала… Она здесь похоронена. Николь сидела прямо и прямо же глядела на Сан Саныча, словно он тоже был виноват в смерти ее подруги. – Ее звали Мария… Этот дневник она писала мне, он очень короткий, – Николь видела, что Сан Саныч не понимает. Положила обе ладошки на колени. – Мы жили с ней здесь с сорок третьего по сорок пятый. Когда пришла победа, все ждали, что нас освободят… В сорок шестом она убежала. Просто села на баржу и поплыла в Дудинку, там устроилась посудомойщицей на пароход до Красноярска. У нее не было ни денег, ни документов, но она была очень милая, люди ей помогали, и она добралась до Риги. Дома она пробыла два месяца, ее арестовали и отправили обратно. Не как ссыльную, но по этапу, как заключенную. Из-за навигации везли очень долго, только в июле сорок седьмого она снова была здесь. Такая невероятная история. – Почему невероятная? – Ну как же? Без документов, без денег… Да и посадить должны были за побег, а ее просто обратно привезли. Она замолчала, слезы набухли в глазах, но лицо было спокойно. Внимательно смотрела на Сан Саныча. Вдруг решительно положила дневничок перед Беловым: – Это был самый близкий мне человек… Дай папиросу. – Ты мне обещала… – Дай, пожалуйста! Николь надела телогрейку и вышла. Сан Саныч посмотрел на часы – его вахта начиналась в четыре утра – открыл дневничок с ровным девчачьим почерком: «10 января 1947 года. Сегодня смогла написать. Хотела сесть за письмо еще вчера, но не могла – сердце не выдерживало. Я первый раз в тюрьме, мне страшно и все время хочется рыдать над моей ужасной судьбой, что я и делаю потихоньку. Мысленно вижу тебя, моя Николь, – словно ты стоишь перед воротами тюрьмы, куда меня завели, и ждешь… Скорее всего, мы никогда не увидимся – мне не сказали, куда загонят меня теперь… 25 января. Вскарабкалась к окну, посмотреть, что творится на воле. Мимо проезжал трактор, точь-в-точь как наш дорофеевский, за которым мы ездили на волокуше. Мы часто смеялись и пели. Я отошла от окна, легла на нары и заплакала. Почему я в тюрьме? Что я сделала плохого?! Мысли о свободе вгоняют меня в апатию, я становлюсь тупой. И трусливой, только и жду что новых унижений. Они здесь на каждом шагу. 27 января. Сегодня – на этап! Целый день сидим и ждем. Как овцы в загоне. Никто не знает, куда нас везут. Тупо сидим с узлами и глядим на дверь. В отличие от овец, девочкам интересно, куда их повезут. Это очень глупо, потому что нет никакой разницы, лучше бы они нас просто убили! 28 января. Вчера вечером всех, назначенных к отъезду, повели на станцию. Вещи сложили на сани, которые нам же приказали тащить. Из нас сделали лошадей или собак – это было не самым мучительным унижением или я отупела до того, что меня это не особенно и мучило. Тащила и тащила. Только что проехали Великие Луки. Если ты когда-нибудь поедешь здесь, вспомни, что и я все это видела, только через решетку. 1 февраля. Я в куйбышевской тюрьме. Здесь не то же, что в рижской тюрьме, где мы сидели с другими ссыльными. Тут все по-настоящему. Мы – совершенно безвинные девчонки – лежим на одних нарах с воровками и бандитками. Кроме жуткого мата ничего не услышишь. В Москве меня посадили в вагон, где в одном купе нас было семнадцать человек. Это было самое обыкновенное купе с решеткой, в котором устроили трехэтажные нары. На самом верху они были сплошные, чтобы там уместились пять человек. Мы лежали в страшной жаре на головах друг у друга. Я задыхалась, теряла сознание, я думала, что не выдержу, но вот я пишу и мне самой странно, что я жива. Когда ночью выпустили в коридор “по надобности”, конвоир сжалился и разрешил выпить кружку воды. Ведро стояло в туалете. Наверняка зачерпнули в первой попавшейся канаве. В серой воде плавали куски льда, но я пила и разгрызала этот лед. Бандитки не умеют нормально говорить. Кажется, они соревнуются, выдумывая самый грубый мат. В России много матерятся, но такого я не слышала – все время лежишь и ждешь, что опять начнут выкрикивать всякие гадости! В соседнем купе были немки. Те говорили по-немецки. Они, так же как и мы, не были никакими преступницами. В первые дни дороги так хотелось умереть, что я плакала и молила Господа об этом, я объясняла Ему, что не могу выдержать все это до конца. Но ко всему привыкаешь. Я даже научилась отвечать конвоирам. Однажды меня вызвали из купе и приказали мыть пол. Я мыла и улыбалась. Охранник, деревенский парнишка, спрашивает: чего лыбишься, нравится? А я ему: спасибо вам, что позвали, я люблю мыть полы. Он на меня выпятился, помолчал и спрашивает: что же, и хата, и корова у тебя была? Нет, говорю, коровы не было, только пианино (брякнула)! Он, кажется, не знал, что это такое, стал радостно смеяться над моей бедностью. А потом спросил, пошла ли бы я за него замуж. Я, похоже, ему понравилась. То есть я еще могу кому-то нравиться! 3 февраля. Мои новые товарищи чувствуют себя здесь, как дома, – матерятся, играют в карты и воруют. И во всем этом стараются перещеголять друг друга. Даже писать не могу, как только они увидели в моих руках бумагу, тут же стали смеяться и вырывать. У меня уже украли половину вещей, еще несколько дней и украдут или отнимут все, не отдать нельзя – могут зарезать. Когда я молю Бога о смерти, мне не страшно, когда вижу лезвие в руках этих женщин – страшно. 7 февраля. Вчера вечером через тюремное окошко увидела городские дома. Здесь, в Куйбышеве, тюрьма со всех сторон окружена холмами, поэтому хорошо видны здания, стоящие на склонах. Это большие, красивые трех- и четырехэтажные каменные дома, в которых наверняка живут счастливые люди. Сидят за столом, ужинают. Я видела огни в их окнах. И плакала. Я ничего не сделала плохого. 22 февраля. Позавчера я была в аду. Мы в новой камере, здесь почти все ссыльные, только семеро из воровского мира. Нас так много, что не хватает места улечься, и мы приткнулись на полу у стены. За этой стеной было две сотни “мальчиков” от 12 до 18 лет. Утром они начали ломать стену, и некоторых посадили в карцер. Это их так разъярило, что они выломали дверь, и все надзиратели сбежали. Тогда они стали ломиться к нам и досками от нар пробили стену! Когда они ворвались – большинство совсем мальчишки в длинной, взрослой одежде – один охранник отомкнул дверь и крикнул, чтобы мы быстро выходили. Я вся тряслась и еле переставляла ноги. Нас вынесли наружу другие женщины, но многие не успели, их не пустили мальчишки с этими досками. Больше всего почему-то досталось воровкам, они потом совсем не могли ходить. 8 марта 1947 года. Я в Новосибирске. Пять дней были в пути. Не хочу писать, что было в нашем вагоне с решетками. Сейчас я снова в тюрьме…» Текст кончился, Сан Саныч пролистнул странички – больше по-русски не было. Стихи Пушкина и Лермонтова в одном месте. В дневнике не было ничего особенного, он не понимал, от чего так расстраивалась Николь. Он сам видел, как возили зэков в трюмах, видел драки между заключенными – как-то так уж был устроен мир по другую сторону колючей проволоки. Вернулась замерзшая Николь. Стала греть руки на горячих трубах. – Это весь дневник? – осторожно спросил Сан Саныч. Николь повернулась и внимательно его рассмотрела: – Я так и думала, что ты ничего не поймешь. – Но тут немного… – Да-да, так люди и устроены… если бы с твоей сестрой так сделали… – Николь недовольно дернула плечом, но тут же улыбнулась виновато. – Прости. Ты не видел Марию. Она была очень нежный человек, ее все любили. После Новосибирска она больше не могла писать. Ее изнасиловали, сначала воровки в купе, потом конвой. Такой она и приехала в Дорофеевский, ничего не рассказывала, спала все время, когда можно было. Этот дневник я нашла после ее смерти, она забыла про него. – От чего она умерла? – У нее был сифилис, она повесилась. Сан Саныч сел в кровати, прислонившись к стене. Ссыльные, которых он знал по Игарке и из команды «Полярного», не выглядели несчастными. Он вспомнил уполномоченного Турайкина и подумал, что все в конечном счете зависит от людей. – Наверное, это плохо, но я тоже привыкла к такой жизни… – она попыталась улыбнуться, подняла на него глаза, но только чуть скривила рот. – Я иногда спрашиваю себя, я правда так тебя люблю или потому что я здесь, и все? Я полюбила бы тебя, если бы мы встретились в Париже? Николь изучала Белова, словно никогда не видела. – Ты бы пил пиво, нет, кальвадос… в ресторанчике в Латинском квартале, я бы спросила, как тебя зовут. Ты сказал бы – Сан Саныч… – ее глаза не смеялись, но, напротив, становились все тоскливее. – Как это все грустно! Ничего невозможно! Ты не мог бы пить кальвадос в Париже, а чтобы тебя увидеть, я должна была оказаться на Енисее, в бригаде рыбаков. Она затихла, машинально перебирала странички дневника, посмотрела на Сан Саныча: – Мне все время хочется рассказать тебе, какой я была до ареста… я же была совсем другая. Я ничего не боялась и наделала много глупостей… почти убежала из дома. От мамы. Как я об этом жалею, сколько раз плакала о ней! Так плакала! – она замолчала, грызя ноготь. – Ты знаешь, как нас арестовывали? – Почему арестовывали? Разве ссыльных арестовывают? Николь его не слушала. Бережно гладила странички дневника: – Нас разбудили в три утра. Это было четырнадцатое июня 1941 года, небольшой хутор под Ригой. Я услышала громкий стук в дверь и голоса. Отец моей подруги Иветы, мы вместе учились в пансионе в Париже, разговаривал с теми, кто пришел, по-русски. Я ничего не понимала – я недавно к ним приехала, а Ивета со страха забыла французский и не могла перевести. Мы с ней лежали в кровати, прижавшись и очень тихо почему-то, и к нам никто не заходил. Я думала, что их грабят, мне хотелось кричать и звать на помощь, но Ивета вцепилась в меня и трясла от страха головой. Потом пришла мама Иветы с солдатом, и он велел нам одеваться. Несколько человек в форме обыскивали дом и двор, я была в ужасе, думала, что кто-то что-то натворил очень серьезное. У них в доме жил квартирант-студент, он показал паспорт, и его не тронули. Отец Иветы про меня тоже пытался объяснить, что я француженка, что я бежала от немцев, и поэтому у меня нет паспорта, но его не слушали. Военные, которые обыскивали, говорили, что вещей брать не надо, что везут в какой-то соседний городок и скоро все вернутся домой. Они врали, конечно, но тоже наверняка не знали, как далеко нас повезут. Николь прервала рассказ, глядя куда-то сквозь переборку, потом продолжила: – Говорить разрешали только по-русски. Старший составил протокол. Изъяли документы, охотничье ружье, порох, пишущую машинку, ключи от сараев и кладовок. Я ничего не понимала, все это потом в вагоне рассказывали и рассказывали друг другу люди. Ивета принципиально не стала собирать свои теплые вещи и поехала в выходных туфлях и красивом платье. Она была активистка, бесплатно работала в столовой для бедных и считала, что ее честной семье совершенно нечего бояться. Она не дала матери взять украшения и драгоценности – как бы они им пригодились! Нас всех загнали в машину, и мы там долго сидели. Было слышно, как эти люди хозяйничают в кладовках. У них была еще одна крытая машина, и они носили туда мешки, из одного мешка у нас на глазах рассыпалось фамильное серебро, из другого торчал копченый окорок. Родители сидели, отвернувшись. Потом к нам в кузов грузовика привели соседа с женой и маленькой дочкой, сосед служил полицейским и был в форме. Было очень рано, солнце только поднялось, нас привезли на станцию. Там на всех запасных путях стояло множество длинных поездов. Все это были вагоны для скота. Людей везли и везли, разгружали быстро и загоняли по вагонам. Люди возмущались, в некоторых вагонах было грязно после животных, но везде стояло оцепление, и здесь уже все было строго, как в тюрьме. Правда, тоже все время врали – ехать недолго, всего два часа. Николь опять остановилась, подняла взгляд на Сан Саныча. Тот сидел, хмуро замерев. – Для нас на той станции не нашлось места, все вагоны были переполнены. Повезли дальше. По дороге, в лесу, у них что-то сломалось, машина встала. Нас полный кузов, конвоиров двое, видно было, что они боятся, запрещали нам разговаривать, ругались с шофером. Мы спокойно могли разбежаться, я так и предлагала сделать, мне не нравилось, как они обращаются с нами, я не верила, что они будут стрелять. Но отец Иветы и сосед-полицейский требовали, чтобы мы сидели спокойно, они говорили, что мы ни в чем не виноваты и нас скоро отпустят. Полицейский помогал чинить машину. Так мы и не убежали. Нас выгрузили на перрон какой-то маленькой станции и оцепили. Толпа, тесно, старики, дети плачут, многие были с грудными, люди просят у солдат воды, просятся в туалет, но с перрона никуда не пускают. А грузовые машины все везут и везут людей. У кого-то много вещей, у кого-то нет ничего, никто ничего не знает, спрашивают друг друга, куда их везут… Это было очень страшно. Я никогда не видела столько безжалостного и бессмысленного насилия. Подали вагоны, в них уже было много людей, но в каждый добавляли одну или две семьи. Нас втиснули куда-то. На две стороны от дверей – двухэтажные нары, грязные и в занозах. Когда закрыли дверь, стало очень темно – под потолком только два крошечных вентиляционных окошка с решетками. У стенки напротив двери топором прорублено отверстие в полу – для туалета. Там же вдоль стены рядами выложены буханки хлеба. В нашем вагоне было человек сорок и много маленьких. Женщины стали плакать, смотрят на решетки, прижимают к себе детей и плачут. Дети, глядя на них, тоже ревут и просятся домой. Люди, обманывая себя, придумывали всякое: нас сюда собрали, чтобы ограбить наши дома. Ограбят и отпустят. Все начинали обсуждать это и радоваться. Или – что нас хотят перевезти в другую часть Латвии, чтобы создать там колхозы. Радовались и этому, но жалели об оставленных домах. Другие говорили, что везут создавать колхозы в России, недалеко от Латвии, на похожих землях. Никто не мог предположить, что случится. Выходить не разрешали, двери все время были закрыты, ходили в туалет в эту дыру. Ох, как это было ужасно, Саша, двое держали простынь, я садилась, а в двух метрах от меня были люди, которые все слышали, и еще запах… Одна девушка чуть не умерла, она не могла этого сделать, теряла сознание, и ее забрали куда-то. Потом снизу, из-под вагона, стало ужасно пахнуть, да и от людей тоже. Раз в день приносили два ведра воды, только попить, но посуда была не у всех. Николь закурила и открыла иллюминатор, в который потянуло холодом. – На станции, где нас погрузили и заперли, мы простояли трое суток. Еды не давали, но есть и не хотелось – так всем было страшно. Сидели на нарах и на вещах, и почти всегда, и днем и ночью, кто-то плакал. И всегда кто-то дежурил у маленького окошечка с решеткой. Люди начали думать, что их расстреляют, но вслух об этом не говорили. Все эти три дня везли новые семьи. Мне почему-то запомнилось, что было много маленьких детей, – она задумалась, – да, детей и стариков… мужчин я почему-то не помню, может быть, потому что все были смертельно испуганны. Мы, которые сидели там три дня, могли крикнуть тем, кого привозили, чтобы они бежали, но молчали. Боялись, что будет еще хуже. В нашем вагоне было уже человек шестьдесят. Солдаты тоже устали и были злые, они почти открыто называли нас преступниками и врагами. Я не понимала – как могут быть преступниками сразу столько людей? А маленькие дети? Я пыталась возмущаться, обращалась к офицерам, но они не говорили по-французски. Сан Саныч тоже взял папиросу, Николь подвинула ему пепельницу и продолжила: – На третий день был обход, отец Иветы подписал какие-то бумаги, опять попытался что-то сказать про меня, но его не стали слушать. Ночью наконец двинулись, а утром я увидела Россию, Советский Союз, о котором мы столько говорили с моим отцом. Я ждала встречи с красивой и богатой страной, где радостно трудятся самые свободные в мире советские люди! Мне тогда очень нравились изображения Ленина и Сталина! Они казались мне мудрыми и добрыми, я ждала, что в Советском Союзе нас освободят, все выяснится, а виновных в насилии накажут. Все, что происходило в Латвии, казалось недоразумением военного времени, которое устроил какой-то дурак латвийский чиновник. Так, кстати, не только я думала. Николь замолчала, качая головой. Застыла от воспоминаний. Заговорила снова: – Поезд шел медленно. Это были разоренные, пустые и мрачные деревни, неухоженные поля. Почему-то очень худые лошади и коровы. Это было не похоже ни на мою Францию, ни на аккуратные латвийские хутора. Не одна я была в растерянности, латыши тоже не ожидали увидеть такое. Совсем недавно Россия была очень сытой и богатой – они это хорошо помнили. Они обсуждали это, и я видела, что их страх усиливается. Состав останавливался на какой-нибудь станции, открывали двери, нам давали воду, и мы видели оборванных, худеньких детей, которые бегали, выпрашивая у нас хлеб, им бросали. Буханки, заготовленные для нас, начали уже плесневеть, их почти никто не ел, они были не похожи на хлеб. Многие взяли из дома продукты и сначала ими делились. Плохо одетые русские женщины на станциях предлагали вареную картошку и немного молока в обмен на этот плохой хлеб. Говорили, что у них совсем нет хлеба. Отец Иветы попросил охранника купить что-нибудь в станционном буфете. Тот принес пачку сухого безвкусного печенья, больше ничего не было. Мы спрашивали, куда нас везут, но солдаты не знали. А в вагоне только об этом и думали. Николь долгим взглядом посмотрела на Сан Саныча, как будто что-то хотела спросить. Очень важное. Потом отвела взгляд и продолжила: – Делать было нечего, и отец Иветы стал учить нас русскому языку, – она улыбнулась. – Первое слово, которое я самостоятельно прочитала по-русски, было «Бабинино». Это была станция, где сначала долго стояли, а потом приказали выйти женщинам с детьми. Женщины не выходили, отказывались идти без своих мужчин. Нас опять обманули, сказали, что мужчины поедут в этом же поезде, но отдельно от женщин, чтобы не смущать их. Это всего два-три дня, скоро уже приедем. С мужчинами остались и все вещи, чтобы женщинам не таскать тяжести. На этой станции Ивета и ее мать навсегда расстались с отцом и братом. Так, кстати, было со всеми, многие латыши и литовцы в Дорофеево до сих пор ничего не знают о родных. Известно только, что мужчин отправляли в лагеря, а многих расстреляли. У отца Иветы была большая лесопильня, куда он нанимал работников, и десять гектаров земли, за это вряд ли могли расстрелять… – Николь замолчала, вспоминая отца Иветы. – Если человека расстреливали, разве семье не сообщали? Николь, очнулась, с удивлением глянула на Сан Саныча. – Нет, обычно люди ничего не знают… Она еще посидела, о чем-то думая или вспоминая, и вернулась к рассказу: – Поезд двигался на восток, это было понятно по городам, которые проезжали. У нас в вагоне появилась беременная женщина, ее звали Илзе, у нее еще была трехлетняя малышка. За ними все ухаживали, и когда мы прибыли на Алтай, она родила, ей, кстати, повезло, это случилось не в поезде, а в каком-то городке, на большой станции. Но там же все узнали, что наших мужчин в поезде нет. Это было так ужасно! Нельзя рассказать, такой страшный плач стоял! А потом все так же страшно затихли. Илзе перестала разговаривать даже со своей трехлетней дочкой. Я помню ее бледное застывшее лицо… У нее пропало молоко. Ее малыш, которому все так радовались, умер. Там же на Алтае мы узнали о нападении Германии на Советский Союз. Это было вечером 25 июня, мы поняли, что немцы очень быстро продвигаются, и я увидела, как в людях проснулась надежда. Люди, еще недавно боящиеся и ненавидевшие фашистов, теперь надеялись на них. Меня стали расспрашивать о том, как быстро была захвачена Франция, ведь французская армия была больше немецкой, и как вели себя немцы с обычными французами. И я, ненавидящая немцев за смерть моего отца, говорила, что немцы вели себя лучше, чем то, что мы испытали за эти десять дней. Немцы не считали французов за скот. Нас куда-то перевезли, и мы долго жили недалеко от одной из станций в длинном бараке, огороженном колючей проволокой. Кормили одним хлебом, иногда давали селедку, иногда пустой суп. К этому моменту всем стало понятно, что все плохо. Латышки меня жалели, что я совершенно ни за что попала… Как будто они за что-то… – Николь положила давно погасшую папиросу в пепельницу. – А может, и не жалели, всем было слишком плохо, и у них были дети, которые все время просили есть. Не было теплой одежды, а по ночам уже было холодно. Я ждала, что они поймут наконец, что я француженка, что я участвовала в Сопротивлении, и отправят меня обратно. Для меня это было одно огромное недоразумение, которому когда-то должен был настать конец. Но вышло по-другому – в России вообще ничего не надо загадывать! – женщины втолковали какому-то начальнику, что я из Франции, и меня забрали в город. Там я не смогла объясниться, попросила переводчика, и меня с ближайшей группой ссыльных отправили в Новосибирск и окончательно разъединили с семьей Иветы. Так я осталась совсем без языка, и мне пришлось учить русский как следует. В Новосибирске нас построили колонной и повели через город. И люди смотрели на нас, как на преступников! Они думали, что мы преступники, а мы ничего не могли им сказать! На Оби нас ждала огромная баржа. В реке мы впервые смогли помыться, это было счастье, я помню, как мы смеялись и плескались. Нас торопили, пришел сержант, сказал литовкам, что они едут к их «мужикам», которые готовят для них жилье на новом месте. Я спросила про себя, и оказалось, что на меня есть документы, что я ссыльная латышка Николь Вернье. И не было никого, кто мог бы это опровергнуть. Я возмутилась, но я была одна, русского почти не знала, а командовал всеми сержант, который говорил по-русски еще хуже меня. Он сказал: давай, вперед, там разберутся! И вот это «разберутся!» я слышу уже много лет. Вано единственный, кто пытался помочь. Литовские женщины, услышав про мужей, не стали стираться, погрузились и сами торопили охрану отплывать. Это была страшная ложь, но они в нее верили, и если бы я сказала, что думаю об этом, они бы меня разорвали. Через несколько дней какой-то комендант в каком-то райцентре на берегу Оби сказал женщинам, что никаких литовцев там нет и никогда не было. Мы ночевали на барже. Одна из женщин не спала всю ночь, а на рассвете вышла с маленьким ребенком на палубу и бросилась в Обь. Прижала к себе ребенка и бросилась. Она была эстонка. Мы поплыли дальше. Как нас везли, ты и сам знаешь, ты же возил… – Николь внимательно и строго смотрела на Сан Саныча. – Я зэков возил… – нахмурился Сан Саныч. Николь долго молчала, потом спокойно продолжила: – У кого-то обнаружился тиф, больных не снимали, наоборот, на пристанях забирали тех, кто здоровее. Меня загнали в какой-то глухой лесхоз. И там я пилила лес, штабелевала, трелевала, жгла сучья… и еще много чего делала. Мне было не хуже других, рядом работали женщины с маленькими детьми. – Она опять задумалась надолго. – В том лесхозе вообще не было законов, начальник нашего участка был нашим законом! И был он редкой тварью! – Ты там сидела в тюрьме? – Да. Сан Саныч помолчал, потом, виновато улыбаясь, притянул ее к себе: – Придем в Игарку – поведу тебя в театр. У нас там актеры из Ленинграда и Москвы. – Габуния новое «Удостоверение ссыльной» сделал для меня. Гюнтер передал. Я теперь законно приписана к Игарке. Печати, подписи – все настоящее, в Красноярске проставлено. Они помолчали, вспоминая беззаботное, веселое лицо Вано. Отходили часа за два до рассвета. Белов был в рубке, старпом по карте и компасу задавал направление. Боцман с матросом подняли шлюпку, командовали якорями: – Правый чистый! – кричал Егор от брашпиля. – Левый берем! – высунулся Белов. – Холодно сегодня… – Минус пятнадцать, – подтвердил старпом, – на палубе все коловое. Подняли и левый якорь и, слышно ломая нетолстый ледок, двинулись на самом малом ходу. Матрос впереди светил мощной фарой. Боцман распахнул дверь: – Сан Саныч, а баржу-то?!! – Вернемся за ней… сбегаем к этим бедолагам быстренько. Сколько вчера оленей привезли? – Семь, кажется, я не знаю. – Егор закрыл дверь рубки и загремел по палубе в сторону камбуза. Вокруг «Полярного», медленно выходящего из Дорофеевского залива, было черно. Редкие звезды на небе почти не давали света. Вскоре началась чистая вода, старпом посмотрел на часы и, ткнув в компас, сказал: – Так вот держи… Белов кивнул, передвинул телеграф, склонился к переговорному: – В машине? Добавляйте на малый… Белов решил сходить к выгруженным на Сарихе ссыльным. Туда было полста километров через залив, часа три хода. Последняя радиограмма вчера была категоричная: «Идут сильные морозы! Срочно в Дудинку!» До Дудинки было больше четырехсот километров, и рейс на Сариху выглядел просто как крюк, но это было серьезным нарушением, Турайкин мог стукнуть. Белов волновался неприятно, но и отступать не хотел – «Полярный» вез инструменты, сети, еду… – Как такого мудака могли назначить? – качал головой Сан Саныч, вглядываясь в темноту перед буксиром. – Ни рыбалки не знает, ни Севера. Он, похоже, не зимовал никогда вот так… Хоть бы женщин с детьми в Сопкарге оставил… Фролыч прикурил, подсветил спичкой часы: – Степановну жаль, сейчас уже встала бы… – Рано еще. – Она бы встала. Жуя полным ртом, вошел Егор: – Николь рыбу разделывает, сказала, сама чай принесет. – У нее сегодня день рождения… – продолжал свои мысли Фролыч. – У кого? – не понял Белов. – У Степановны, тридцать семь лет… Бражку поставила на всех, наготовить чего-то хотела. Тихо было в рубке, машину едва слышно, «Полярный» шел ровно, без качки, цепи штурвала чуть позвякивали в темноте. Мужики молчали, вспоминая повариху. – У нее примета была, если тридцать семь отметит без приключений, дальше все нормально будет… В аккурат пришлось, – Фролыч вздохнул тяжко и показал Белову, что можно прибавлять ход. Сан Саныч перевел телеграф, покосился в темноте на старпома, удивляясь, что два таких молчуна, как Фролыч и Степановна, что-то умудрились сообщить друг другу. – Как раз к рассвету добежим, – Фролыч мерял расстояние по карте, – разгрузимся по-быстрому… – Гюнтер упаковал все, – поддержал его Белов, – гвозди, топоры, лопаты, брезент… Нигде ни слова про этот рейс, Егор, мне башку снимут! – Грача надо предупредить, – улыбнулся Фролыч, – со вчерашнего обеда дед шконку давит. Он тоже оленей бил? – Бил… – боцман думал о чем-то. – А ты что же к своей Анне не сходил? – спросил Фролыч с дружеской подначкой. – Хм… – Чего? – Как раз про нее думаю, – простодушно признался Егор. – Она про тебя спрашивала… – Я знаю… Чего-то… все время к ней хотел, а сюда пришли – заробел весь. Стыдоба чего-то… – Егор тяжело вздохнул. Николь внесла горячий чайник, бутерброды с маргарином и малосольной рыбой, налила всем в кружки: – Икру не будете? Осетровая, вчера присолила… А могу стерлядку пожарить? – Да ну их, Николь, – старпом с неожиданной нежностью потрогал молоденькую повариху за плечо. – Там у Степановны бражка где-то стоит, нацеди литрушку, у нее сегодня день рождения. Николь глянула на Сан Саныча и исчезла, кивнув. – Так ведь, Сан Саныч? – извиняясь, произнес старпом. – Выпьем по маленькой за нашу Нину, кто нас тут ночью? К шести утра подошли к Сарихе. Солнце еще не поднялось. В той части тундры, где оно должно было показаться, чуть только начало розоветь. Морозило крепко. Прозрачное стекло затянуло весь небольшой залив, ветерок завивал по нему мелкий снежок. Громко, длинными трещинами ломая лед, отдали якорь и спустили шлюпку. Белов поплыл первым рейсом. Люди на берегу уже работали. В обрывистом берегу речки копали землянки, распиливали на козлах бревна на длинные доски, таскали плавник. Выбирали ровные, до звона высохшие на солнце бревна – будущие стены общего барака – складывали на высоком, уже выровненном месте. Женщины возились у костров, мерзлый мох носили из тундры. К Белову подошел старик. – Добрый день, капитан, меня зовут Карл Иванович, хотел поблагодарить вас за инструмент и спросить – кому мы должны его вернуть? И когда? – Ничего, работайте, это вам в Дорофеевском собрали, сейчас еще сгрузим. Как вы тут? – Работаем, я хотел предупредить вас… – он заговорил тише. – Рыбачить пробовали? – Белов кивнул на лодки в заливе, там явно перебирали сети. – Неводом пока нет, но в сети рыба хорошо идет. Капитан, вы оставляли ружья… наш бригадир их увидел и изъял. Протокол составил! – Как изъял? – Белов будто ждал повода, чтобы разозлиться. – Где он? – Говорит, мы не имеем права брать в руки оружие, я хотел вас предупредить. Вторая шлюпка была нагружена с верхом. Егор привез две металлические бочки-печки и разрубленные туши оленей. Белов со стариком стоял у строящегося барака. Камни под фундамент уже были заготовлены. Колышки забиты. Мужчины, благодарно кивая Белову, подходили за лопатами. – А спите-то как? – спросил Сан Саныч. – Под брезентом пока, у костров… – спокойно ответил Карл Иванович. – И дети?! Карл Иванович только пожал плечами. – А там что? – показал Сан Саныч на костер, дымящийся метрах в трехстах по берегу. – Бригада рыбаков… рыбачек, – поправился Карл Иванович, – бригадир одних женщин назначил в рыбаки, говорит, мужчины должны строить. Поговорите с ним, капитан, пусть он Лайму освободит, она с грудным ребенком, ей там никак нельзя! – Она тоже в той бригаде? – Да. Что-то не так сказала бригадиру. Поговорите, он вас боится. И еще насчет рыбы… – А почему они вообще там? Отдельно? – у Белова все внутри кипело. – Бригадир распорядился, чтобы рыбу не воровали. Они ловят и морозят, у них план. – И что же? Вы рыбу не едите?! – Сан Саныч искал глазами Турайкина и не находил. – Пока нет… – Напишите на него жалобу. Я передам! А где этот Турайкин?! – Спят… у них целая фляга самогона… – Карл Иванович был все так же спокоен, – они, слава богу, все время пьяные. Совсем рассвело, снег пошел гуще. Кочегары курили у костра с земляками, что-то рассказывали, улыбались. Очередная шлюпка подходила к берегу, в ней командовал Фролыч. Николь, как заправская колхозница, с большим мешком на плече шла в сторону костра женщин-рыбачек. Сан Саныч догнал ее, взял мешок, там были продукты, ватное одеяло и пуховый платок Степановны. Сан Саныч шагал решительно и широко, почти не слушал Николь, думая, как можно помочь, она едва поспевала. – Этот Турайкин пьяный приставал к Лайме, она не дала, он и отправил ее, – Николь споткнулась на замерзшей грязи, падая, уцепилась за шинель Белова. Он подхватил ее. – Сан Саныч, давай заберем их? Ребенок здесь не выживет! – Как же мы заберем? – нахмурился Белов, думавший о другом. – Пока охрана спит, отвезем ее на «Полярный». У Лаймы вся семья в Игарке, там к ней тоже приставал один гад, она красивая, ты же видел ее?! Надо увезти ее. Скажем, забрали больную, обратно уже не пошлют, Енисей встанет. – Ей побег могут вменить! – Белов пошел медленнее, пытаясь сообразить. – Ну и нам… – Ты слишком много думаешь, Саня, тут такой бардак везде… – Николь опять остановилась, машинально отряхивая от снега и перевязывая сбившийся платок. – Ничего ей не будет, ну переспит с тем в Игарке, я с ней говорила… Пораженный Сан Саныч встал, как вкопанный. – Ты что? – не поняла Николь. – Ты… так легко… ты тоже могла, вот так переспать? – Если надо будет спасти твоего ребенка, смогу! Идем! Ты можешь ее взять или нет? Сан Саныч шагал, все никак не решаясь. Дело было серьезное и касалось не только Лаймы. Обе лодки уже стояли у берега. Женщины выбирали рыбу из сети. На снегу были разложены омули, стерляди, щуки. Сети, как и маленькие красные руки женщин, были задубевшие от мороза, вместе с рыбой наловили и колотых льдинок, их выбирать было труднее, чем рыбу. Лайма сидела у костра, следила за варевом в котле и кормила грудью. – Сколько ему? – спросил Сан Саныч. – Два месяца, – Лайма прикрыла грудь вместе с чмокающими губами. Она и правда была очень красивая, будто с обложки журнала. Обратно вернулись вместе с Лаймой, и Николь увезла ее на «Полярный». Сан Саныч уплывал вторым рейсом, люди сгрудились у берега, благодарили, Карл Иванович передал жалобу, написанную карандашом на оберточной бумаге. Шлюпка уже отошла, когда Сан Саныч услышал знакомый голос. – Товарищ Белов! – бригадир Турайкин торопливо семенил от балка, замер на секунду у разгруженных вещей. – Это чье? Он был без шапки, лицо заспанное и крепко похмельное. Люди расступились, Турайкин, пошатываясь, присел к воде, плеснул себе на лицо. Он никак не был смущен, что его наблюдают в таком виде. Белов махнул, чтобы причалили. – Возьмите меня, мне в Сопочную Каргу по делу… И рыбу отвезти. У Сан Саныча накопилось столько злости и вопросов, что он не знал, с чего начать. – Вы сначала мелкашки наши верните людям… – Оружие! Не положено! Акт уже составлен! – Не сочиняйте здесь! – вскипел Белов. – По всем поселкам ссыльные охотятся! Ты их без еды оставил! Из-за твоей трусости… – Я – принципиальный! О вашей винтовке будет доложено, куда следует! – Ну тогда мы поплыли! Давай, ребята! – скомандовал Белов. – Подождите, Александр Александрович! У меня важное задание! Вы обязаны… – Ничего я тебе не обязан, урод! – шлюпка отошла от берега. Белов видел десятки умоляющих глаз, чтобы он забрал бригадира. От балка бежали трое бойцов. С вещмешками, один с большим чемоданом, двое тащили флягу. – Отдайте им оружие! – приказал Белов. – Хорошо, но должен буду доложить… – Турайкин неожиданно шустро побежал к балку. Рыбу Белов отказался взять наотрез, и она осталась ссыльным. Конвойные расстелили бушлаты на носу буксира и сели похмеляться. Турайкин стоял, недовольно и озадаченно поглядывая на удаляющийся берег с застывшими силуэтами людей. Как будто не понимал, откуда их здесь так много. – Разве им можно пить? – подошел Сан Саныч к Турайкину. Он говорил громко, Лайму спрятали в носовом кубрике, и бригадир мог услышать плач малыша. – Скоро уже и Сопкарга, там начальство… – Какое там начальство?! – Турайкин был хмурый, взгляд мутный. – Ну как же? – Белов не мог придумать, что еще спросить. Малыш плакал, его было слышно. – Вы, товарищ Белов, мне не верите, потому что молоды еще, а они ведь враги. Самые настоящие. Эти «лесные братья» детей коммунистов пытают на глазах матерей… гвоздями прибивают! Грудных! Хуже бандеровцев они… Девочек молоденьких по кругу пускали. Фашисты – одно слово! – Турайкин зыркнул в сторону громко уже веселящихся стрелков и угрюмо отвернулся. Сплюнул за борт. – Как тут без дисциплины?! Видели, их сколько! Вот и охраны теперь не будет, топором зарубят и в Енисей… – У вас, что же, и жена, и дети где-то? – ребенок под ними замолчал. – И жена, и дети… двое. Я тут восьмой год уже… А всё – на работу опоздал на полчаса! – он сурово посмотрел на Белова и направился к пьющим. В Сопкарге даже не заводили концов, всех четверых на руках вынесли и сложили кучкой на их же вещмешки. Карабины рядом пристроили, чемодан, с надписями по-литовски и пустую флягу. На причале никого не было. «Полярный» сдавал назад, пушистая серая лайка, обследовавшая берег, взбежала на деревянную пристань, принюхалась издали к бездыханной куче и, испуганная запахом, бросилась прочь. В Дорофеевском забрали груженую баржу и пошли в Дудинку. У Сан Саныча была ночная вахта, он сразу после ужина лег спать, но не спалось. Лежал и чувствовал, как тяжелеет его жизнь. Надвигающаяся зима, шуга, опасность зазимовать на полпути к Игарке, да, наверное, и усталость от долгой навигации… Главной же причиной была Николь. Сан Саныч очень ясно это понимал и от этой мысли еще больше любил ее. Она многое меняла в нем, он сам себе теперь казался старше и умнее. Он вспоминал их жизнь и чувствовал, как иногда Николь становилась его глазами, а иногда и волей. Хрупкая девушка… его женщина. Она намного больше понимала в этой жизни, и от этого его собственная жизнь выглядела куда сложнее, чем раньше, но он был счастлив. Улыбался в темноте каюты. Даже сел, думая пойти помочь ей домыть посуду, но удержался и снова лег. Николь категорически запрещала ему заходить на кухню. А она мыла посуду и думала о нем. О том, как он забрал Лайму и, вообще, как все хорошо получилось с бригадой на Сарихе. И тоже чувствовала огромность счастья, свалившегося на нее. Она гордилась Сан Санычем, он был красивый и смелый человек. Таких за девять лет жизни в России она встретила немного. Вспомнила ночной сон, он был очень реальный и такой беззаботный, что она целый день к нему возвращалась… Они с Сан Санычем в Бретани, на скалках тихого морского залива. Светит нежаркое солнце, чайки кричат что-то возбужденно, пахнет отливом. Она лежит головой у него на коленях и рассказывает про Францию, а он все выспрашивает и пытается сравнить это с Россией, они спорят, смеются и целуются. Чайки парят над ними, а море такое тихое, что кажется, оно спит, пригревшись на солнце. И мама зовет их обедать, просит сходить в подвал за вином… О чем-то таком она и мечтала все это лето. Сан Саныч разбередил в ней надежды, и она снова стала тосковать о Франции, бродила мысленно по любимым местам. Обязательно с Сан Санычем. Ей хотелось вместе с ним спрятаться там, в тишине Бретани, надолго, пока не кончится все это страшное время, не может же оно тянуться вечно. Когда пришла в каюту, Сан Саныч не спал, подвинулся, уступая ее место у переборки. Обнял. – Расскажи мне про твою работу в ссылке… – Вот чудн'o, – Николь перестала раздеваться, – я никому не рассказывала, потому что лучше бы это забыть, а тебе все рассказываю… – Не могу представить тебя на деляне и с топором. Николь легла и замолчала. Сан Саныч тоже молчал, потом поднялся на локте: – Расскажи лучше о своей жизни. С самого начала. – Я тебе рассказывала. – Сейчас лежал, думал о тебе – ничего себе не представляю… Расскажи по порядку, этот Сен-Мало, где ты родилась, он какой – как Игарка? – Наверное, побольше, я не помню Игарку… но там огромная крепость на мысу! Я тебе говорила… – А твоя бабушка жила рядом… – Ну да, недалеко от Сен-Мало в совсем маленькой деревушке на побережье. Мамина мама, ее звали Клер. С двенадцати лет я училась в частном пансионе в Париже, – Николь замолчала. – Как давно это было, я совершенно ничего не помню. В 1940-м пришли немцы и оккупировали и Париж, и Сен-Мало. Отец завел в подвале нашей гостиницы – у родителей была гостиница – типографский станок. Представляешь, в номерах живут немецкие офицеры, я варю им кофе, а под нами печатают листовки. Мне это ужасно нравилось, немцы были очень вежливые и совсем не казались опасными, я их совершенно не боялась. Это было, как игра. А родители боялись, особенно мама. Она мне все запрещала, держала меня дома, и мы часто ссорились. В конце сорокового типографию нашли, отца арестовали, был суд, и весной его расстреляли. Вместе с партизанами. Для меня это был страшный удар, не могла поверить, как эти вежливые немцы могли его убить? Он же никого не убивал! Тогда я стала немного понимать, что такое Сопротивление и почему отец боролся против фашистов. Я стала вспоминать его слова, которых раньше не понимала, мы много с ним разговаривали. Это перестало быть игрой, я не могла убивать, но я готова была умереть за свободу. Николь замолчала, задумчиво трогая рукой переборку. Снова заговорила: – У нас тоже все сложно, и люди, конечно, разные, но большинство французов ни за что не отдадут своей свободы. Мы такими родились. Я стала ненавидеть приспособленцев и помогать партизанам, у нас они назывались маки. Я жила дома, но мы окончательно рассорились с матерью. Меня довольно быстро арестовали за распространение листовок. Кажется, немцы не очень серьезно ко мне относились, я была очень худенькая, нас плохо охраняли, и я убежала. У нас в гостинице жил финн – капитан большого корабля, я переоделась парнем, прошла к нему на борт, и он взял меня с собой в Хельсинки. Потом пересадил на другой корабль, и так я добралась до Риги. Это был конец мая, 1941 год. Паспорта не было, его забрали немцы при аресте, я не знала ни одного слова, только листок из блокнота, на котором по-латышски был написан адрес. Так я нашла Ивету. Они жили под Ригой, там было интересно – много советских войск, танков. Все очень боялись немцев и думали, что Россия специально вошла в Латвию, чтобы защитить ее. Я всегда любила русских, русскую революцию, я и бежала поближе к России… Мы с Иветой ходили смотреть на русских солдат, как они готовятся драться с фашистами, но они готовились к другому… – она посмотрела на Сан Саныча. – Дальше ты знаешь. – Расскажи, как ты попала в тюрьму, – решительно попросил Сан Саныч. – Ну, это не настоящая тюрьма была… Я возвращалась с деляны и заблудилась в тайге, ушла в другую деревню, сама очень испугалась, а они решили, что я пыталась сбежать. Следствие шло три месяца, вот я и сидела в тюрьме, потом просто отпустили. Я была тощая, они поняли, что такие не убегают. Потом – это, наверное, был сорок второй год – работала в овощесовхозе, я тебе рассказывала, там было неплохо, можно было поесть чего-нибудь. Лучше всего морковка, потом свекла, иногда удавалось запечь в костре картошку, но и сырая она тоже ничего… Зимой опять увезли на работу в тайгу, и опять были карточки, голод и холод. – Она вздохнула, грустно глядя на Сан Саныча. – Нас никто не морил специально трудом или голодом, но мы всегда числились буржуями, врагами советской власти… – Разве ты плохо жила в Дорофеевском? – Белов прижал ее к себе. – Не хотела уезжать… – Это благодаря Гюнтеру. У Турайкина обязательно будут голодать. На Енисее немало ссыльных погибло… Николь затихла. Они долго сидели молча. – Мы с Турайкиным курили на корме… – заговорила Николь негромко. – У него руки трясутся с похмелья, я стою и думаю: спихнуть тебя, гада, за борт! Скольким людям жизнь облегчу! Уже представила, как толкаю и как он барахтается со своим портфелем, а «Полярный» уходит… Очень хотела столкнуть, а не смогла… Почему мы так не можем?! Он же может! Не бригадир он никакой, стукач он, сотни людей уже спихнул за борт! А мы все равно не можем. Почему так? – Николь напряженно молчала. – Ты боишься? – Чего? – спросил Сан Саныч, хорошо понимая, о чем она. – А я боюсь. Они могут сделать с нами, что захотят. Отправят меня обратно в Дорофеевский, а могут и посадить… – она подняла на него тревожный, любящий взгляд. – Этот Никифор уже десять телег накатал на тебя, он за этим и едет в Сопкаргу, ты разве не понял? Надо было его спихнуть. – Ладно, прорвемся… – поморщился Сан Саныч. – Если они тебя арестуют, я что-то с собой сделаю, мне тогда уже совсем все равно будет! В Дудинке Сан Саныч сам отвел Лайму в больницу и отнес в районный отдел госбезопасности жалобу Карла Ивановича. Шинель вычистил, форму выгладил и отнес. Попросил, чтобы жалобу зарегистрировали как положено. В Игарку пришли за ледоколом. Енисей вставал, весь корявый от торосов и уже белый, только на фарватере кое-где парили темные полосы. В Игарской протоке мальчишки бегали по льду и катались на коньках. Все уже было нарядным, зимним, снег толсто лежал на крышах, на высоких штабелях золотистого, приготовленного к погрузке пиломатериала.35