37

Октябрь 1950 года и в Игарке был неплохой. Городок, как полярный зверек, поменял шкурку, из пегого и грязноватого стал беленьким и нарядным, не пуржило ни разу, не переходило со снега на ледяной дождь. Чего еще надо? Стоял приятный, градусов в десять-пятнадцать морозец, и холодное северное солнце каждый день, как по заказу, появлялось над горизонтом.

Белов третью неделю уже жил в городе. Готовил «Полярный» к долгому зимнему отстою, бумаги писал, недописанные за лето, закрывал наряды, премии, проводил ревизию вещевого довольствия и оставшихся продуктов. Вечерами ходил по товарищам, по знакомым – искал съемный угол. Пока жили с Николь в караванке, в его комнате. На первых порах он попросил ее никуда не выходить, и она не ходила – варила, стирала и штопала на всю оставшуюся команду.

Вместе с Сан Санычем, трясясь от страха, сходили в милицию и поставили ее на учет. Документы, выправленные Габунией, оказались в порядке, и теперь Николь жила в Игарке на законных основаниях. Но все равно было неспокойно.

Дела, которых так опасался Белов, складывались неплохо, можно сказать, что и хорошо. Его не пришли арестовывать, Квасов им не интересовался, с женой виделся один раз и поговорили без скандала. Большие неприятности, которых он ждал, не оправдывались, и он рассчитывал, что все как-нибудь утрясется. Даже кольцо купил Николь. Какая-то тетка, из прибалтиек, продавала у магазина вещи. Кольцо было старинное, темно-желтое, многоношеное, Сан Саныч, повертев его, сначала отказался и отдал обратно, но тетка очень честно посмотрела ему в глаза и сказала, что это ее прабабушки, фамильное. Сан Саныч дал ей больше, чем она просила, и принес Николь. Кольцо оказалось чуть великовато, Белов обещал найти мастера в зоне. Николь сначала притихла, разглядывая и обдумывая его подарок, потом повеселела и стала приставать, чтобы Сан Саныч нашел батюшку, чтобы обручил их по-настоящему. Навсегда. Ночью, правда, немного поплакала.

Как-то вечером Белов сидел с флотскими в ресторане, не в первый уже раз отмечая окончание навигации. Дым коромыслом, полный стол закусок, графины все с тем же мутноватым спиртом «бочкового посола». Пили за речной флот, за Енисейское пароходство, за выполнение плана, за премии, за официанток и за женщин вообще. Выпили и за Белова с его туруханскими подвигами. Сан Саныч получил за навигацию хорошие деньги от Строительства-503. За подъем по Турухану Макаров обещал отдельно поощрить от пароходства. Могли дать путевку в их санаторий в Кавминводы, он ни разу еще не ездил, и это ему сулили выпившие товарищи. Сан Саныч помалкивал, без Николь он не поехал бы.

В хмельную голову Сан Саныча пришла интересная мысль – можно было подарить путевку в Кавминводы Зине. Зайти, подарить, поговорить по-доброму и спокойно решить с разводом. Он мог первые полгода-год даже помогать ей, пока она не устроится на работу.

– Эй! Сан Саныч! Уснул! – кричали ему весело, сосед пихнул в плечо. Весь их стол стоял.

– Не буду! Я уже пьяный! – Белов тоже поднялся, качая головой.

– Как не будешь?! За победу пьем! За нашу великую Родину! Ура! Ура! Ура-а-а!

Сан Саныч улыбнулся и выпил свою рюмку. Сделал вид, что идет курить, сам взял шинель и пошел домой. Караванка была маленькая, кроме их отдельной комнатки в другой, на черных лагерных матрацах, на полу спали Померанцев, Климов, оба кочегара, за летнюю навигацию потерявшие жилплощадь, и Егор, познакомившийся с какой-то игарской девахой и отложивший отъезд на большую землю.

Перед людьми было неудобно, но и деться некуда. Частный дом в Старом городе, где они сняли угол, оказался слишком веселым. За фанерной перегородкой каждую ночь пили, матерились, иногда пели блатные песни под гитару. Часто дрались… Дрались и женщины, визжали и бегали друг за другом по двору. Николь, видавшая всякое, лежала, прижавшись к Сан Санычу, и поначалу хихикала, но к концу недели они собрали вещи и ушли.

Белов открыл дверь в караванку, накурено было крепко, Сан Саныч кивнул, вокруг буржуйки с кружками в руках сидели Померанцев с Климовым и еще трое каких-то мужиков не сильно приятного вида. Сан Саныч напрягся и сразу прошел в свою комнату. Николь сидела без света, ойкнула, когда он открыл дверь.

– Ты что в темноте? – хмель волной сходил с Белова.

– Саша! – Николь метнулась к нему.

– Что? – Белову показалось, ее обидели.

Оставляя ее одну, он все время боялся. Игарка была одна большая зона, урок боялись все. Те, что сидели сейчас у печки, были как раз такие, в привычных позах на корточках.

– Нет, ничего, ничего, – прижималась Николь, – я ждала тебя.

Сан Саныч вытянул из-под топчана ружье, проверил патроны и решительно открыл дверь в соседнюю комнату. Урок не было. Померанцев запирал дверь на палку.

– Фу, Сан Саныч, – перекрестился Климов, увидев своего капитана, – натерпелись маленько…

– Чего они хотели?

– Дак чего? Понятно чего, Николь увидели… Она тут налима жарила, а они зашли огонька стрельнуть. Шакалили, видно, ходили… с заточками все. Бикса^[117], спрашивают, ваша? А мы вдвоем с Михалычем да с голыми руками…

Белов отнес ружье, сели ужинать, ели молча, у Померанцева с Климовым тряслись руки. Пришли кочегары, потом Егор привел товарища переночевать. Оба под мухой.

– Ты, Егорка, зря по ночам один ходишь! – в караванке Климов с боцманом менялись ролями, и Егор его слушался.

– Не боись, Игнат Кирьяныч, у меня вот! – Егор, улыбаясь, достал из кармана увесистый кастет. – Отобьюсь!

– Не знаешь ты их породу, сынок, урки – они все до одного подлецы, думаешь, драться с тобой будут?!

Николь взглядом оставила Белова в комнате и ушла к себе. Мужики пили кипяток с тундровыми травками Климова и обсуждали принесенные новости. Осень была ранняя и морозы захватили в запани у лесозавода тридцать плотов, приведенных с Ангары. Зэков нагнали, они, мокрые, лазили по вмороженным бревнам, дробили нетолстый еще лед и вытаскивали, сколько могли, но складывать было некуда – все берега и площадки были забиты лесом. Тридцать плотов – это было очень много, Померанцев пытался высчитать, какой же примерно толщины слой бревен находился под водой…

– Зимой всех выгонят долбить, и зэков, и вольных, – улыбался Повелас, – тут всегда так.

– И даже членов партии, – поддержал Померанцев с самым серьезным лицом.

– В Дудинку целый караван идет через лед… – Егор показал на своего товарища. – Вон, Петька боцманом шел на «Севере».

Все посмотрели на боцмана Петьку, который молчал и только кивал на слова Егора. Об этом караване почти из десятка судов, вмерзших в Енисей на полпути между Дудинкой и Игаркой, слышали все. Читали о героической битве со льдами в газете «Коммунист Заполярья».

– Ты давно оттуда? – спросил Белов.

– Два дня… Мне в техникум надо, а там самая работа – зэков нагнали тысячи!

– Ну ладно… – улыбнулся Белов.

– Точно! В три смены работают! Уголь для пароходов возят из Дудинки, тонн по пятьдесят каждый день. Сначала на лошадях да быках возили, потом лед окреп, машины и трактора пошли.

– Ну и где тут тысячи? – не уступал Белов.

– А лед долбить! Там четыре здоровых парохода друг за другом, да лихтер, да еще буксир портовый… и дорогу впереди, и вокруг всех надо лунки долбить! Целый километр! Черно от народу! Надолбят, взрывчатку закладывают, заряды все в длинных мешочках, их специально для этого на зоне шьют. Потом лунки с зарядами соединяют детонатором! – Петя выразительно всех осмотрел, показывая масштаб работ. – Взрывают одновременно, и пока лед летит вверх да падает, мы уже прем на всех парах! Морозище такой, что эта каша ледяная мигом схватывается. Чуть опоздали, уже не пройти по тому, что взорвали. Надо в обход долбить. Зэкам, которые на морозе, спирт выдают!

– Не может такого быть… – восхитился Климов. – Сколь отсидел – никто ни разу не поднес!

– Я сам видел, ей-богу! На морозе же целый день… – Петька крепко зевнул.

– И помногу проходили? – спросил Померанцев.

– Сначала ничего, у «Жданова» одна машина шестьсот сил и стальной ледовый винт, да «Хабаровск» пятьсот сил, да мы… А когда уезжал, лед уже почти метр толщиной, один-два корпуса продеремся, снова лунки долбят. – Он опять зевнул и посмотрел в угол, где начал стелиться Климов.

Мужики стали укладываться, а Сан Саныч вернулся в свою комнату. Разделся и лег рядом с Николь. Она не спала.

– Испугалась?

– Немножко. Не думай об этом, у меня такое не первый раз! – она поцеловала его в плечо. – Я комнату нашла!

– Ты? Где?!

– В Доме культуры! Мне Гюнтер письма дал к разным людям, к немцам, которые здесь живут, – зашептала возбуждено. – Прихожу в Дом культуры к завхозу, говорю, здравствуйте, тетя Марта. А она – такая старушка худенькая, сидит за столом и смотрит строго! Прочитала записку от Гюнтера, спрашивает, как он там? Ничего, говорю, жив-здоров, план выполняет, помогите с каким-нибудь уголком… она только рукой махнула – нет ничего. Но как-то посмотрела на меня с интересом немножко. Я это заметила и опять, очень жалостно – помогите, пожалуйста, мы с мужем! Я в долгу не останусь… и на этих словах у меня с пальца слетает твое кольцо и к ней под стол. У меня сердце оборвалось – как будто я ей взятку даю! Я чуть не бросилась за ним. А она спокойно так подняла кольцо, рассмотрела его и подает мне обратно. А сама все на меня смотрит. Садись, говорит, чаю нет, вот кипяток с хлебом. Ты не русская? Я ей рассказала. Про «мужа»-капитана, про свою ссылку. Она настоящая немка, из Германии, коммунистка. Десять лет отсидела за русского мужа, как член семьи врага народа, потом ссылка навечно… Завтра пойдем смотреть!

Это была подсобка, придумывалась она для дворников, для их инструмента, без окна и отопления, но люди Игарки сразу исправили эти недостатки. И оконце прорезали, и буржуйку поставили, и еще топчан с узким столиком втиснули, больше, правда, ничего не поместилось. Комната была два на четыре метра, то есть это была не комната, а отдельная квартира с отдельным входом. Это был их дом.

В первый же вечер устроили пир со спиртом, разведенным консервированными ананасами, которыми были забиты все магазины. Даже хотели пойти прогуляться под ручку, как муж и жена, но Николь, подумав, посмотрела на «мужа» внимательно и отказалась. Несколькими днями раньше они договаривались не ходить пока вместе по Игарке.

И все же это было очень похоже на настоящее семейное счастье. Здесь, в центре города, было освещено, и Николь могла выходить даже вечером. Патруль как-то проверил у нее «Удостоверение ссыльного», и она почти с удовольствием его показала и даже состроила глазки молодому сержанту – начальнику патруля.

Наконец она сходила и в больницу. Вечером сказала Сан Санычу, что беременна. Уже три месяца или больше. Он только что поел. Они молча, в напряжении глядели друг на друга. Она взяла его за руку:

– Что с тобой?

Сан Санычу захотелось встать и пройтись, но пройтись по их комнате было невозможно, и от этого, от этой несвободы, а еще от такого ее вопроса он почувствовал раздражение. Не на нее, но вообще. Взялся за голову, соображая, и тут же встал решительно:

– Пойдем на улицу!

– Нет! – закачала головой Николь.

– Идем, одевайся! Надо все обдумать!

– Что обдумать?

– Нашу жизнь!

Они оделись и вышли. Шли молча. Мыслей было так много, что Сан Саныч не знал, что сказать. Даже и про ребенка забыл. Остановился:

– Сейчас пойду и возьму у нее развод. Потребую!

– Она же не дает?

На этот вопрос у Сан Саныча не было ответа, если бы был, он давно бы все это проделал.

– Получается, я ее боюсь… – сказал вслух.

– Не ее, – подсказала Николь.

– Ну да, но он меня не трогает! Он знает, что я здесь, мы с ним виделись случайно. Значит, все в порядке. Я должен сходить к Зине… Так?

Николь молчала.

– Саша, это очень странно, но мы с тобой не знаем, чего боимся! Так разве бывает?

Белов молчал.

– Ты всегда говорил, что тебе нечего бояться. А теперь есть чего? Это из-за меня? Но ведь со ссыльными не запрещается общаться. Многие женятся…

– Это можно. Летом начальник Туруханской пристани женился на немке… – Сан Саныч замолчал, будто соображал, говорить, нет ли… – Меня арестовать могут.

– За что?

– Я не знаю. – Сан Саныч потянул ее дальше по улице, но вдруг встал решительно. – Вот что! Не будем про них думать! Надо действовать и все, и ничего не бояться. Развестись, расписаться, мы станем мужем и женой. Ребенок будет наш.

Уверенности, однако, в словах Сан Саныча было немного. Николь это слышала. А его ребенка уже ощущала в себе.

Начальника райотдела МГБ по Игарке старшего лейтенанта Константина Васильевича Квасова не перевели на материк. Ни весной, ни летом, вопрос должен был решиться до ноябрьских праздников, но три дня назад из Москвы позвонил человек и сказал, что место, на которое Квасов рассчитывал, заняли. Место было теплое, на югах, должность майорская. Квасов сразу, как только попал сюда, возненавидел эту Игарку и решил надолго тут не задерживаться. Поэтому в отпусках времени зря не терял, пил с кем надо, ценные подарки возил… и вот опять сорвалось.

Он сидел в своем кабинете, читал материалы дела Белова Александра Александровича, а сам Александр Александрович тихо потел на стуле перед ним.

Это был старый прием, Квасов вызывал «клиента», сажал его напротив, но не за стол, а поодаль, у стены, и начинал «изучать дело». Не он это придумал, но ему очень нравилось. Он пил чай, думал о своем, листал неторопливо подшитые бумаги, возвращался к прочитанному и снова читал донесения оперов, наружки, если они были, доносы сослуживцев или просто стукачей – эти были всегда. В кабинете было тихо, подследственный не должен был ничего спрашивать. И они всегда – до чего же они все друг на друга похожи! – всегда вели себя очень тихо, не мешая, стараясь и дышать бесшумно. Так же вел себя и Белов.

Квасов, расстроенный отказом, третий день не брал в рот спиртного и был злой. Он и не хотел уже, но все время думал, как повернуть судьбу в свою сторону и перевестись хотя бы в Красноярск. Он уже боялся этой Игарки, где у него все было – деньги, любая выпивка, наркота, жратва и бабы – любая баба, какую душа пожелает. Но не было солнца, всегда было холодно и не было приличных людей. Самыми приличными были несколько воров в законе, с которыми он иногда играл в карты, вспоминая об иной жизни. А иногда просто разговаривал – среди авторитетных встречались люди очень неглупые, повидавшие по-настоящему красивую жизнь.

Квасов позвонил, попросил свежего чаю, мельком глянул на Белова, который час уже молчал на своем стуле, уставившись в одну точку и отупев от навала страшных мыслей.

С женой Белова Квасов завязал, ухаживал за дочкой начальника Игарского ОРСа. Снабженец имел немаленькие левые деньги и тоже собирался сваливать на материк. Дочке было всего восемнадцать, смазливая, училась на отлично, на виолончели играла, родители были не сказать как против Квасова, особенно мать, которая просто его ненавидела, но молчали. Квасов неторопливо совратил ее и думал жениться перед отъездом. Даже успел поговорить с отцом о приданом.

И вот теперь, хмурый, внутренне растерянный и оттого еще больше злой, он делал вид, что читает дело, а сам думал совсем о других вещах. Белов не вызывал в нем никакого азарта, в его деле не было ничего интересного. Посадить можно было, конечно, но и это было скучно. Опять вспомнил со злобой об уплывшем из-под носа новом месте работы. Он мог выбирать место жительства – Геленджик или Анапу, он склонялся к Геленджику. Красивая бухта, шашлыки, запахи теплого моря… мог бы пойти сейчас с полотенцем на плече, искупаться. Квасов посмотрел за окно – здесь тоже было солнце, слепило, отражаясь от белых сугробов.

Квасов уже двадцать минут «читал» донесения какого-то мудака Турайкина о каком-то мудацком куле муки, который «исчез в неизвестном направлении, являясь уликой факта воровства государственного имущества в крупных размерах», о «небескорыстной помощи ссыльнопоселенцам» опять же «в крупных размерах», «предоставление им оружия и сетей, что может рассматриваться, как подготовка к массовому бегству за границу нашей Родины СССР». Еще скучнее были две положительные характеристики из Пароходства и из отдела водного транспорта Стройки-503, запрошенные Дудинским отделом госбезопасности.

Будь Квасов в настроении, он, ничего не объясняя, ушел бы сейчас обедать, а потом и вздремнуть, редко кто после трех-четырех часов такой молчаливой пытки оставался спокойным и не наговорил бы на себя. При мысли про обед Квасову вдруг так захотелось выпить, что он заинтересованно посмотрел на Белова. Тот тоже поднял голову с тревожным вопросом в глазах.

– Был у своей? – спросил Квасов снисходительно.

– Был… – Сан Саныч как раз чего-то такого и ждал.

Если бы Квасов велел ему изложить всю свою вину, как он ее видит, он все бы рассказал начистоту в мельчайших подробностях. Самым серьезным проступком было то, что он жил с Николь, не разведясь с женой. Но этого как раз хотел сам Квасов. «Я готов немедленно развестись и жениться на Николь. У нас скоро будет ребенок!» Примерно такую речь готовил про себя Сан Саныч. Иногда он добавлял к делу своего друга лейтенанта МГБ Габунию, который знает Николь, но всякий раз вычеркивал его.

– Что делает?

– Кто? – не понял Сан Саныч, он говорил, всячески подчеркивая свою готовность говорить, сам слышал этот тон, ненавидел себя за него, но поделать ничего не мог.

– Баба твоя!

– А-а-а, – Сан Саныч болезненно соображал, кого Квасов имеет в виду, – Зина-то… На машинке шьет… – ответил Сан Саныч, с тревожным ожиданием глядя на Квасова. Он уже еле держался, не понимал, почему Квасов ничего не спрашивает про Николь. И вообще – вызвал и второй час ничего не спрашивает.

Они все такие, думал старлей, – а чего ссать? Чего этому сопляку, жизни не видевшего, бояться? Квасов, прищурившись, в упор смотрел на Белова. Рассказать бы тебе, пацанчик, чего я в своей жизни повидал! Вспомнился «писатель», что приходил с ворами, – настоящий член Союза писателей! Вот кому рассказать все в подробностях, пусть запишет красиво, потом камень на шею и в Енисей. Квасов даже ухмыльнулся интересной мысли. Это была бы книжка! «Война и мир»!

– Ну рассказывай! – лейтенант уже твердо решил выпить.

– Что рассказывать? – с готовностью спросил Сан Саныч.

– Куда куль муки дел? – скривился Квасов и тут же, сморщившись брезгливо, поднял руку, запрещая говорить. – Белов, ты любишь Игарку?

– Игарку? – не понял Сан Саныч.

– А я ненавижу! – Квасов достал из стола бутылку коньяка и налил себе полстакана. – Со всеми этими вашими кулями муки, рыбалками, охотами, белым безмолвием и полярными сияниями! К свиньям все!

Он выпил, закрыл глаза, подышал и налил еще. Сан Саныч смотрел, ничего не понимая. Ему тоже очень хотелось коньяку.

– Пароход любишь свой?

– Люблю!

– Молодец! – Квасов опять выпил и аккуратно поставил стакан. – С Зинкой твоей чего хочешь, то и делай, мне насрать, завтра у тебя обыск на пароходе, от судна тебя отстраним! На время расследования!

От коньяка щеки Квасова пошли красными пятнами, а глаза заблестели.

– А почему расследование? Что я сделал? – теперь Белов пошел красными пятнами.

– Ссыльным помогал? Оружие давал? Продукты, пять туш оленьих! Деньги с них брал, пишут товарищи! Все выясним, в Ермаково документы поднимем, тут тоже доносец есть… Работай пока. Свободен, давай пропуск, – лейтенант пугал скорее по привычке, ему уже все равно было.

Белов подал бумажку, на ней ничего нельзя было разобрать, так он ее затер от волнения.

Вышел на улицу. Солнце переползло на другую сторону города, за Енисей, он не знал, куда идти, подумал про Николь, про караванку… – нельзя было, надо было как-то отойти от этого разговора, он его не понимал. От растерянности направился к Зинаиде. Просто поговорить, она могла что-то знать. У Зины сидела теща, в пальто и пуховом платке, рассказывала про кого-то, вылупилась изумленно на Сан Саныча.

– Явился! А мы думали, не выпустят тебя! Ну я пошла, Зин! Материю-то не забудь вечером!

– Здравствуй! – первый поздоровался Сан Саныч.

– Здравствуй! – ответила Зинаида и села за швейную машинку. – У меня работа срочная, заказчица ждет!

Она тронула рукой колесо машинки и заработала педалью. Машинка застрекотала, шов пополз на Белова.

– Как тут… дела? – спросил Сан Саныч, расстегивая шинель и присаживаясь на кровать. Увидел орден Красной Звезды на кителе, прикрыл полой.

– У меня-то ничего, а у тебя так себе! С иностранкой связался?!

– С какой иностранкой?

– Дурочку не валяй! Вся Игарка уже знает! – она прекратила строчить, откусила нитку. – Измена Родине, двадцать лет лагерей за такие связи! А у меня комнату отберут!

– Я и пришел, чтобы развестись, давно предлагал… Она не иностранка, она ссыльная!

Зинаида слушала внимательно.

– А Квасов что говорит?

– Ничего…

– Как это?

– Да ничего, она тут совсем ни при чем. Я на низах ссыльным помог, бригадир телегу накатал… Давай, Зин, разведемся по-хорошему, я тебе на первое время денег давать буду, пока не устроишься. А жить – тут живи!

У Сан Саныча отпускало. Зина тоже ничего особенного не сказала. Он даже улыбнулся ей – хотелось, чтобы люди друг к другу добрее были. Зина смотрела с большим недоверием.

– Не выйдет, – сказала не очень уверенно, – я на тебя уже в Пароходство написала. Мне тоже муж нужен, я, может, тебя люблю! Супу не хочешь? – она встала из-за машинки, и Сан Саныч увидел прежнюю Зину – блядскую, лживую и заботливую одновременно.

– Нет, – ответил Сан Саныч, будто ожегшись о ту, прежнюю жизнь, и подумал о Николь, она уже ждала его. – Написала и написала, я завтра в загс пойду.

– Сан Саныч! – Зина подошла так близко, что Белов услышал знакомый запах ее дыхания. – Я тебя просто так какой-то ссыльной шлюхе не отдам! Поигрался и домой! А хочешь, еще поиграйся, я потерплю! Я и сейчас терплю, а могу лихих ребят попросить, они ее хором так отделают, мало ей не будет! – Она говорила тихо и уверенно, уставилась на него, ожидая эффекта, но Белов молчал. – От меня ты не уйдешь, Сан Саныч! Даже не пытайся! Только в зону! Я на тебя такого напишу – в ад не примут! Первая напишу, я в жены врага народа не хочу! Будешь суп? Горячий еще…

Сан Саныч шел по улице, ничего не видя вокруг, останавливался, пытаясь успокоиться, к беременной Николь нельзя было идти таким. Он кипел, а сделать ничего не мог – Зинка легко написала бы любую ложь, она была под защитой все тех же тайных и страшных сил. Сан Саныч очнулся – вокруг была обычная заснеженная улица, мужик ехал на санях, груженных мешками, полозья скрипели, от коня шел пар, а его гнедая морда, как и положено, была седой от мороза, автобус подошел к остановке, народ, пихаясь, полез в двери, Сан Саныч сам так же садился сегодня утром. Все было, как всегда, только внутри все стонало от бессилия. Он, свободный гражданин своей страны, много работающий на нее, лучше других работающий…

Он сказал Николь, что очень болит голова, выпил таблетку и лег. Она ушла в магазин, а когда вернулась, Сан Саныч тихо похрапывал и проспал до самого вечера. Проснулся уставшим, будто один загрузил бункера «Полярного». Улыбнулся Николь и сел ужинать. Игарка стала опасной для Николь.

Весь следующий день провел в хлопотах. Взял отпуск, снял со сберкнижки деньги, договорился с летчиками, и через два дня они с Николь на грузовом «Дугласе» улетели в Ермаково.

Столица Сталинской Магистрали, Стройки-503, тоже приоделась в белые заполярные одежды. Самолет делал круг, целясь на ледовый аэродром Ермаково, Белов никогда не видел поселок сверху. Внизу, в окружении тайги и озер, прижимался к рябой торосистой полосе Енисея целый город, размером с добрый райцентр. Ближние от берега улицы тянулись ровными рядами домов, дальше же только крыши, крыши и крыши с шапками снега. Отдельные большие дома выделялись – больница, электростанция, лесозавод с высокими штабелями бревен, стадион, железнодорожные пути, пристани и склады, склады…

Самолет летел уже совсем низко. Ребятишки бегали возле школы, грузовики дымили синим, лошади тянули сани, дворняжки брехали на колонну зэков. Белые дымы поднимались в морозное небо – мелкие и частые завитушки над веселым человечьим жильем и тугие над электростанцией, особенно парило над теплым бассейном лесозавода, где оттаивал пиловочник. Сан Саныч жадно все рассматривал и радовался невольно развитию новой жизни.

Устроились в палатке, на освободившемся месте Пети Снегирева. У него родилась дочка – ровесница Стройки-503. Петя на радостях, Галя была еще в роддоме, по пьяному делу чуть было не записал ее Стройкой или Магистралью, да женщина в загсе отговорила. Если уж хотите по-новому называть, посоветовала, то можно Владлена, от Владимира Ленина, или Фридэнга… Сталиной еще некоторые называют. Это красиво, а Магистралью некрасиво.

Пете с Галей дали комнату – не отдельную, пополам с другой молодой семьей, но в теплом брусовом доме и недалеко от Дома культуры и школы. Дочку назвали Варей.

В палатке теперь было просторней, некоторые семьи занимали по две брезентовые ячейки.

– Каждую ячейку общества – в отдельную ячейку! – шутил Петя, опуская чемодан с плеча. Он встречал Белова и Николь у самолета.

– Тут у нас и посуды осталась немного, – он понизил голос, чтобы не услышали соседи, – под кроватью картошка в ящике – можете брать, в бочке – рыба соленая, вы ее поближе к стене держите, пусть лучше подмерзает, чем квасится. Короче, пользуйтесь!

Он покрутил головой, чем бы еще поделиться:

– Ладно, вечером к нам, в теплый барак! Отметим ваше новоселье! Ты надолго сюда?

– Как получится… на два месяца просился, – замялся Белов.

– На весь отпуск?

– У меня за три года накопилось.

– Ну ладно, бывайте! Мне на службу… – Петя повернулся было к выходу.

– Ты обещал о работе для Николь узнать! – остановил его Белов.

– А-а, этого полно. На машинке печатать можешь?

– Нет, – покачала головой Николь.

– А в школу? Учительницей?

– У меня нет образования…

– Она пишет очень красиво, – помог Белов, – писарем в совхозе работала…

Петя растерянно чесал лоб, оценивая Николь.

– Я заходил в Управление стройкой, там рабочие специальности нужны. Или в лагерь? В охрану, учетчицей или в КВЧ… Не хочешь?

– В лагерь не надо! – не дал договорить Белов. – Ей не ради денег, она – ссыльная, надо, чтобы ее оформили в Ермаково. В Управлении водного транспорта ничего нет?

– Нет, зимой чего там делать? А на «Полярном» она кем ходила?

– Поварихой.

– Так, может, в столовую? Ты никого из лагерного начальства не знаешь?

Белов пожал плечами, задумался:

– Мишарина знаю, архитектора… О! Я майора Клигмана знаю! – вспомнил Белов.

– Ничего себе, у тебя знакомые! – уважительно одобрил Петя.

Через два дня Белов сидел в кабинете Якова Семеныча.

– Простой вопрос, Александр Александрович, – видно было, что Клигман ему рад. – Можно в столовую, нет, лучше… – он снял трубку и набрал номер. – Семен Исаакович, доброго вам дня, как Сонечка? Ничего? Ну и славно… Семен Исаакович, тут просьба будет, надо хорошую, честную девушку в вашу столовую пристроить.

Яков Семенович слушал, прикрыл ладонью трубку и спросил осторожно Белова:

– Поваром сможет?

– На буксире пятнадцать человек кормила… – Белов неуверенно пожал плечами.

– А если не поваром, попроще что-нибудь, на раздаче или… ну вот и хорошо. Спасибо, Семен Исаакович, кланяйтесь Соне, ваши лекарства будут на следующей неделе. Всего доброго!

Клигман положил трубку.

– В больницу для вольных выйдет – там хорошая столовая и директриса приличная. Как у вас дела, Саша? С Туруханом вы нам здорово помогли, премию получили?! Довольны? Что теперь? Какие подвиги? Пейте чай, пожалуйста.

Сан Саныч кивнул про премию и на радостях рассказал Клигману про Николь и про свои проблемы с Квасовым. Ему казалось, что майор Клигман и с этим может помочь, они были из одного ведомства. Яков Семенович слушал внимательно, головой покачивал понимающе. Когда Белов закончил, вздохнул и заговорил едва слышно, одними губами:

– Они, Саша, или Красноярску, или напрямую Москве подчиняются. Я в такие дела не вмешиваюсь. У всех, Саша, свои семьи, и проблемы все очень похожи. Хотите еще чаю?

Белов видел, что Яков Семеныч не хочет дальше разговаривать на его тему, поблагодарил за помощь. Встал. Клигман подошел близко, подал руку, в его глазах была тревога:

– А эта ваша девушка… вам о ней задавали вопросы? Она фигурировала в деле?

– Нет, ничего… У нее все документы в порядке!

Клигман неопределенно покачал головой, и они расстались.

Сан Саныч всю ночь ворочался, ругая себя, что открыл рот о Квасове. Боялся, Клигман струсит, а он и струсил, это было хорошо видно, и не поможет. Не выспался, утром мрачный пошел с Николь в больницу. Сидели в приемном покое, ожидая директрисы столовой. Сан Саныч чувствовал, что место это им не достанется. Его настроение передалось и Николь. Обсуждали шепотом.

– Здра-авствуйте! – раздался негромкий знакомый голос.

Над ними стоял Горчаков. В белом халате и шапочке, совершенно не похожий на того Горчакова на Турухане, без папиросы и не в сапогах, а в тапочках, ни одного комара не висело над его головой. Только те же круглые очки, в крепкой оправе. Николь вскочила, обняла и чмокнула его в щеку. Георгий Николаич чуть смутился, а может просто обрадовался, протянул руку Сан Санычу и поманил их в сторону. Улыбаясь, завел в небольшой кабинет.

– Вы как здесь? – спросил.

Но тут за Николь пришла медсестра и увела к директрисе. Сан Саныч так был рад Горчакову, что не мог говорить, все смотрел на него.

– В августе расстались, а кажется столько времени прошло! – выдавил он наконец. – Вы здесь теперь работаете, Георгий Николаевич?

– Нет, на операцию вызвали, я по-прежнему в первом лагере.

– Давайте вечерком к нам, вы можете?

– Не получится, Сан Саныч, я же в зоне ночую, или в больнице, если дежурство.

– Вот беда! Я так хотел рассказать, тут столько дел всяких. А завтра?

Георгий Николаевич в задумчивости потер подбородок.

– Попробую на дежурство напроситься, но не обещаю. Как Николь?

– Хорошо… то есть… она беременная!

Они встретились только через три дня. Горчаков был на ночном дежурстве, и Белов пришел к нему в гости. Сидели все в той же комнатке возле приемного покоя. Сан Саныч в белом халате, дверь приоткрыта – могли привезти больного. Разговор не начинался, стеснялись друг друга. Горчаков закурил, посматривая на Сан Саныча сквозь кругляшки очков:

– Как на Таймыр сходили? Штормило?

Белов думал о своих проблемах. Удивился простому вопросу:

– Столько всего рассказывать… Нину Степановну арестовали, прямо с борта сняли, сказали, два года назад сбежала из-под следствия… – Сан Саныч следил за реакцией Горчакова, но тот спокойно покуривал, только кивнул. – Потом ссыльных завезли ниже Сопкарги, на меня телегу написали, следователь вызывал… – Сан Саныч смотрел с вопросом.

– Следователь-мент?

– Начальник райотдела МГБ.

– Что еще спрашивал?

– Ничего особенного… это с моей женой связано, я с ней развожусь.

– Следователь чего хотел? – Горчаков брякнул металлической оправой о стол, сощурился близоруко. – Вы ничего не подписывали?

– Нет, – Сан Саныч пожал плечами. – Два часа в молчанку с ним играли – дело мое читал. Потом задал три вопроса и отпустил.

– Дело? – не понял Горчаков.

– Ну да, дело на меня завели, там доносы да характеристики с места работы.

Горчаков погасил папиросу, вышел в коридор, слышно было, как сказал что-то санитарке, и вскоре вернулся:

– Плохо, что на вас есть дело. Может, и ничего не будет, а можете и пригодиться им. Лучше бы вам не высовываться, Сан Саныч, слишком вы прямой иногда. Все верите, что они по закону живут… – Горчаков замолчал напряженно, машинально достал новую папиросу. – Если еще вызовут, ничего не говорите им сами! Вообще ничего не рассказывайте, «да» и «нет», а лучше – «не помню» и все! – Горчаков с усилием тер подбородок. – Ладно, может и пронесет. Николь беременна, вы сказали? Она хочет оставить ребенка?

– Почему вы спрашиваете? – Сан Саныч смотрел с удивлением. – Это наш ребенок!

– Да-да, вы правы, это непростой вопрос… – Горчаков покачал головой. – Я третий день об этом думаю. За Николь страшно почему-то, не могу объяснить. Сан Саныч, только поймите меня правильно, я к ней, как к дочери, – у нее трудная судьба, а с ребенком будет намного тяжелее, вы, конечно, и сами это понимаете… – он смотрел с внутренней горечью и с надеждой, что его поймут.

Сан Саныч молчал, глупо было думать о судьбе Николь. Теперь их судьба была общей. Что будет с ней, то будет и с ним. Он сидел нахохлившись, как нашкодивший мальчишка, и в этом был виноват Горчаков. Как и в прошлый раз, у них опять не получилось разговора. Почему же я так на него рассчитываю, думал Сан Саныч, отводя от Горчакова глаза, – я готов ему доверить все, а ничего не выходит. Холодный он…

– Я пойду, Георгий Николаевич, Николь одна там, давайте в другой раз. А ребенок обязательно родится. В гости заходите, Николь очень вас ждет, – Сан Саныч встал и протянул руку.

Вместе вышли на крыльцо, Горчаков закурил наконец измятую папиросу. Взгляд за очками снова стал спокойным и почти безразличным. Будто спрятался лагерный фельдшер от этого мира куда-то, в одному ему известное место.

Николь работала, ей все нравилось, зарплата была не такая большая, как у вольных, но в сравнении с совхозом огромная. Вольных работников в больнице не было и половины. Ссыльные да расконвоированные доктора и сестры, в основном «пятьдесят восьмая». Благодаря новым знакомствам на учет ее поставили без лишних вопросов.

Они гуляли с Сан Санычем под ручку, как «законные». Ходили на все фильмы в Дом культуры, в гости, в баню – никто их здесь не знал, а кто знал, относились к ним хорошо. Они были очень симпатичной парой, а что не были расписаны, никого не волновало, такого было много вокруг. Даже с комендантом Ермаково подружились и Седьмое ноября отмечали в большой компании в его квартире.

Сан Санычу так нравилась его новая жизнь, что он не особенно страдал без своего «Полярного». В декабре дни стали совсем коротки, Николь уходила на работу ночью, ночью же и возвращалась. Он провожал и встречал ее у крыльца больницы. С Горчаковым виделись всего несколько раз, тот работал в своем лазарете, в лагере. Даже когда и обещал, не всегда приходил.

Обзаводились хозяйством, купили большие и маленькие кастрюли и сковороду, праздничный фарфоровый сервиз на двенадцать персон. В их брезентовой комнатке все блестело и всегда вкусно пахло. Николь колдовала с французскими рецептами, которые плохо дружили с сушеными заполярными овощами. Сан Саныч хвалил все, особенно он любил «супалонён»^[118], название которого, как утверждала Николь, произносил совершенно без акцента. Николь была счастлива:

– У меня никогда ничего своего не было! А теперь вон сколько! Когда я была девушкой, я мечтала, что у меня будет свой дом… Он выглядел совершенно иначе! – Николь хихикала и обнимала Сан Саныча. – Но я все равно страшно рада! Я согласна так жить! Плевать, что в палатке, – хочу, чтобы так было всегда! Ты, я, наш маленький, – она трогала живот, – и потом еще парочка наших маленьких! Да?! Я согласна! А ты, Саня?!