Вернувшись в Игарку, Сан Саныч поселился в караванке. Соскучился по мужикам, проговорили до полночи. Утром, голый по пояс, растерся снегом, позавтракал и обошел буксир. Все было хорошо, он взял у Померанцева список хозяйственных нужд и отправился в город. Было солнечно, стояли крепкие морозы, желтоватые на солнце клубы пара поднимались над лесозаводами, как над океанскими лайнерами. Печные трубы и буржуйки многоквартирных домов пыхтели мелко и обильно в голубое небо – так издали дымит предзимняя гавань, забитая портовыми катерами и баржами. Из форточек, обметанных инеем, парило, как с буксирного камбуза, с запахами жареной рыбы и картошки. У Белова настроение только поднималось, здоровался со знакомыми, думал, как сходят с Зиной в загс, потом можно в ресторане посидеть, пообедать. И денег, как обещал, буду подбрасывать, с лета ничего ей не давал, а она не просила. Все-таки она неплохая… просто бывают лучше, и все. Так он шел, вспоминал Николь, улыбался чистым мыслям, солнцу и даже громко скрипящему под ногами снегу. – Здорово, Белов! Сан Саныч поднял улыбающееся лицо. Перед ним стоял Квасов. С папиросой во рту. Мимо спешили тепло одетые люди. Лейтенант как будто ждал его на этом углу. Смотрел спокойно: – Зайди сегодня ко мне. В пять! – выражение его лица не менялось. – Хорошо! – ответил Белов. Он двинулся дальше, чувствуя, как разом все погасло. Он опять испугался и, ничего не спросив, торопливо ответил «хорошо». Уверенный, наглый прищур Квасова не шел из головы. Зина была дома. В комнате, как всегда, чисто, на окнах новенькие шторы. Цветы поливала. – Муженек явился! – констатировала снисходительно и порыхлила землю в горшке с геранью. – Здравствуй, Зин… – Сан Саныч слышал неуверенность в собственном голосе. – Как тут? – Да ничего, не бедствуем… Ты никак алименты принес? – она долила воду в цветок. Сан Саныч помялся, соображая, полез за кошельком: – Я подумал, рублей по четыреста в месяц могу… Его оклад был полторы тысячи, летом выходило и две с половиной или больше. Зина все это знала, смотрела на него внимательно и непонятно. Сан Саныч нахмурился, он предлагал ей зарплату его матроса, слишком много давать тоже не хотелось, он не любил бездельников. Зина села напротив, ногу на ногу закинула. Смотрела весело и нагло: – Значит так, Сан Саныч, будешь отдавать мне пятьсот рублей каждый месяц. Это раз. Сучку свою бросишь, – она посмотрела пристально, выясняя, не бросил ли уже, – это два. Сюда можешь приходить, когда хочешь… – она погладила себя по бедрам, – ночевать, питаться! Это – три! Сан Саныч вскинул голову, внутри все перевернулось. Но Зина не дала сказать: – Не советую дергаться! Я читала твое «Дело», ты у них вот на таком крючке! И мамзелька твоя тоже! Меня благодари, Костя тебя из Ермаково в наручниках привез бы… Пришлось попотеть за родственничка! – она улыбалась, ничего не стесняясь. Сан Саныч опустил голову и стиснул зубы. Он ждал чего-то такого, где-то глубоко внутри себя, в сердце ждал, поэтому и встречи с Квасовым испугался. Но и готов был к этому. Он встал, достал кошелек, у него было только четыреста рублей. Положил их на край стола. – Сто рублей занесу. Завтра пойду напишу заявление о разводе. Ты не пойдешь? – Нет, – лениво покачала головой, – и ты не пойдешь! На что спорим? Сан Саныч сходил в столовую, еда в рот не лезла. Зинка могла и обмануть, нервы были на взводе, страшно хотелось выпить, но он терпел, ждал встречи с Квасовым. Не знал, куда деться, никого не хотелось видеть. В конце концов он оказался в караванке, его колотило, он прилег, укрылся одеялом и уснул. Проснулся около пяти, в караванке было пусто, за окном темно, он быстро оделся и заспешил в Управление госбезопасности. Северное сияние, фиолетовое, тревожное, неприятно высокими сполохами резало небо сверху вниз и обратно. Он опоздал, но и Квасов был занят, сел возле кабинета в крохотной комнатке. Печка топилась. Сан Саныч чувствовал себя больным, потрогал лоб, он был ледяным. У старшего лейтенанта Квасова был начальник Игарского госрыбтрестаНиколай Антонович Самсонов. Речь шла о снабжении лагерей рыбой. Собственно, Квасов многого от него и не хотел, он с этого и начал – обставить его особняк «меблишечкой поприличнее». Но Самсонов неожиданно заупрямился, стал ходить кругами, дурака включал, и все подхихикивал толстым лицом. Намекал, что все вопросы с милицией и госбезопасностью у него уже решены. В Красноярске. И что он вообще человек небольшой и состоит в подчинении… Николай Антонович при этом потел и вытирался серым носовым платком. Квасов не ожидал отказа, поэтому и не готовился особенно, но теперь разозлился и достал несколько бумажек: – Тут у меня немного, Николай Антонович, давайте посмотрим, а не хватит, попрошу ребят еще поковыряться в вашей бухгалтерии. – У меня недавно ревизия была, Константин Васильевич, все в ажуре! Мы законы знаем, нам нарушать ни к чему! – Самсонов нервно помаргивал злыми и трусливыми глазками. Квасов внимательно читал. – Вот интересно, «солонина мокрого засола, поставленная в летнее время, в подавляющей части оказалась некачественной и требовала постоянной доработки»… Это еще не преступление, конечно, зэки и такое сожрут… – Квасов внимательно смотрел на Самсонова, непонятно было, серьезно он или шутит. – А что это вы солониной вдруг занялись? – Из Красноярска, Константин Васильевич, что поставили, то и отдал. Централизованные закупки были, по линии ГУВС[121], с подсобных хозяйств и совхозов вашего ведомства. Те же зэки и солили свининку, что с них возьмешь? А не брать ее, сами понимаете, кто же посмеет?! – Самсонов опять отер пот и тяжело вздохнул. Квасов и раньше догадывался, что за Самсоновым стоят какие-то чином немаленькие люди, но Игарка была его территорией. Хренов коммерсант не должен был так себя вести… – «Ассортимент рыбы по поставкам рыбзаводов Игарского госрыбтреста состоял из дорогостоящих сортов сиговых и лососевых пород…» Очень хорошо! – улыбнулся Квасов. – С этим поработаем. Лососей, значит, да сигов нежных поставляли нашим работягам за колючую проволоку? Или думаете, время прошло, ревизия закрыта и все? Селедку тухлую за лосося выдали! Неплохо! Разница в цене на сотни тысяч потянет… Квасов закурил и, открыв форточку, взял с полки пухлое дело. Полистал и начал читать: – «…до пятидесяти процентов валенок, поставленных в лагеря Северного управления, оказались от 24 до 27 размера, приходилось организовывать пункты по их растяжке до нужных размеров, отчего они теряли устойчивость в н'oске. На базах скопилось до шести тысяч таких пар…» – Мы к валенкам отношения не имеем… – сердито мотнул головой Самсонов. – Это не вы, – Квасов взвесил в руках папку, – этот негодяй уже получил пятнадцать лет! Статья 58 пункт 7! Подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, совершенный в контрреволюционных целях, – то есть промышленный саботаж! При особо отягчающих обстоятельствах вплоть до расстрела с конфискацией. Понимаете?! Такие масштабы… всю селедку в лосося превратить, товарищ Самсонов! Или гражданин? Вам как больше нравится? – Константин Васильевич… – Идите, – перебил Квасов, – и хорошо подумайте! У меня сегодня прием, человек ждет! Самсонов злой и красный вывалился в комнатку, где сидел Белов, пыхтел, не с первого раза снял с вешалки пальто с каракулевым воротником и папахой и, не одеваясь, вышел. Дверную ручку не сразу поймал. Квасов докурил и, выбросив папиросу в форточку, сел за стол. Он продолжал думать, воображая краевые, а может и московские связи торгаша. Мебелью дурак-Самсонов уже не отделается – в положении начальника районной госбезопасности были свои немалые козыри. Белов открыл дверь в кабинет. – Здравия желаю, гражданин Белов! – Квасов продолжал напряженно думать о Самсонове, потом поднял взгляд на Сан Саныча. – Вы, я надеюсь, поняли, что я оставил вас на свободе? Сан Саныч молчал, не понимая, кивнул чуть заметно. Квасов все смотрел пристально, думал о чем-то: – Так, капитан Белов, а почему вам не помочь Родине?! Среди наших граждан разные еще встречаются, – он кивнул головой на ушедшего Самсонова, – так ведь? Садитесь! – Лейтенант ощерился благодушно, и Сан Санычу неприятно стало от его широкой тонкогубой улыбки. – Хотите помочь государственной безопасности! В пароходстве вы на хорошем счету… Что вы смотрите, я не шучу, выпить и поговорить с вами никто не откажется. А нам иногда нужно знать мнение отдельных руководителей. Вы понимаете? Енисейское пароходство работает по всему Красноярскому краю! Миллионы тонн грузов! Вы газеты читаете, товарищ Белов? Заговоры, диверсии… все это есть! – Квасов закурил неторопливо. Белов сидел все так же напряженно, шапку в руках сжимал, следил за горящей спичкой лейтенанта, но вдруг очнулся: – А почему вы сказали, что оставили меня на свободе? – Сан Саныч смотрел прямо в расслабленно улыбающиеся глаза старшего лейтенанта. Квасов замер на секунду и достал из ящика «Дело» с надписью «Совершенно секретно». Его читала Зина, мелькнуло у Белова, он не имел права ей давать! Сказать ему, что я знаю? – Дела ваши так себе, капитан. Я, предположим, не очень во все это верю, но бумаги есть. И довольно серьезные. Вот материальчик, можете посмотреть. – Старший лейтенант загнул листок так, чтобы не было видно подписи. Это был почерк Грача. Сан Саныч сразу узнал, ровный и каллиграфически красивый, но с дрожанием руки. Узнал и не поверил. «Рапорт, – стояло отдельно, как заголовок… – Довожу до вашего сведения… Могу так же сообщить, что ссыльные получили лопат – 12, ломов – 4, кирки – 2… рейс буксира “Полярный” к ссыльным не был отражен в документах… пять туш оленей, мука, картошка… Так же доношу… – глаза бежали за рукой главного механика, перескакивали, пытаясь ухватить, нет ли чего-то… – имеет жалость к ссыльным поселенцам и заключенным…» Квасов забрал листок. – Ну и ваша Николь, конечно… – старший лейтенант наблюдал, как меняется лицо Белова. – Слушайте, Сан Саныч, так же вас зовут? – Квасов заговорил вдруг по-товарищески просто и доверительно, будто разделял горе Белова. – Давайте дернем по сто пятьдесят, что-то у меня день сегодня тяжелый! А?! И, не дожидаясь ответа, пошел через маленькую комнатку в дверь напротив. Открыл картонный ящик, который оставил Самсонов. Ветчина в банках, колбаса, сало, несколько лимонов, шоколад и три коньяка 10-летней выдержки. Вернулся с бутылкой. – Товарищ прилетал в командировку. Из Армении. Вот, прямо с завода коньячок, лимоны тоже армянские! – он привычно обстукивал сургуч с горлышка, не глядя на Белова. Сан Саныч сидел замерев, выпить ему хотелось больше, чем Квасову. Он волновался так, словно все уже произошло и Николь куда-то отправили… Не чокнулись. Квасов, не торопясь тянул из своего стакана, смаковал. Сан Саныч, давясь, сделал три больших глотка. – Все хотят жить чистенько и красиво, а кому нашу работу делать?! Вон Самсонов… Я точно знаю, что он ворует десятками тысяч, простых людей обкрадывает, зэков несчастных! – Квасов неторопливо разливал коньяк. – А пойди его возьми! Тертый! Был бы у меня такой помощник, – Квасов одобрительно чокнулся о стакан Сан Саныча, – мы бы с вами посидели, подумали бы… план операции… и вывели бы подлеца на чистую воду. – Он выпил и, как на равного, посмотрел на Сан Саныча. – Вы сейчас думаете, почему я вам предлагаю?! Потому что мне честные люди нужны! Наше дело нельзя делать грязными руками! – Квасов смотрел строго, говорил доверительно, даже с горечью. – Самсонов мало кому верит. А вам, честному, поверит! Старлей открыл пачку «Казбека», достал папиросу, Белову подвинул. Подкурили от одной спички. Сан Саныч порадовался, что так прикурили, он уже захмелел. Вздохнул глуповато: – А Николь? Я хочу на ней жениться! Она ссыльная, на ссыльных не запрещено… – Это решим! – Квасов смотрел совсем дружелюбно. – Я без нее не смогу! – пробурчал Сан Саныч благодарно и опустил голову. Квасов подумал о чем-то, неторопливо, но уверенно открыл беловское «Дело», достал несколько листочков, пробежал глазами и, еще поразмыслив, порвал на мелкие клочки. В урну бросил. – Все, нет на вашу Николь ничего, считайте, что тут у вас все в порядке! – Он многозначительно помолчал и продолжил, перейдя на ты: – А теперь скажи, капитан Белов, только честно! Ты Сталина уважаешь? – Уважаю! – ответил Сан Саныч быстро и твердо. Ему не нравилось, когда так прямо задавали этот вопрос, но теперь, в этом месте и с таким человеком, он казался уместным. – Значит, и дело его уважаешь? – Я орден имею от партии и правительства! Они еще долго сидели. Разговаривали. Квасов рассказывал о службе, об опасности, приводил яркие примеры, когда удавалось обезвредить целые шайки государственных преступников благодаря действиям таких «смелых парней» в их рядах. Выпили еще. Сан Саныч только и думал, как напишет Николь об их внезапно обретенной свободе и возможности жить вместе, к концу второй бутылки он был страшно благодарен за все старшему лейтенанту госбезопасности. Квасов достал чистый лист бумаги. Положил перед Сан Санычем. – Пиши: «Я, гр-н Белов Александр Александрович…» – Что это? – испуганно замер Сан Саныч, он все-таки боялся Квасова. – Документ. Теперь ты наш сотрудник… – Да не надо, я же вам слово дал! Только позовите! Я всегда… – он ткнул папиросой мимо пепельницы. Но Квасов настаивал, и Сан Саныч написал под диктовку: «Я, гр-н Белов Александр Александрович, даю настоящую подписку Игарскому райотделу МГБ в том, что все даваемые мне поручения органов МГБ обязуюсь сохранять в абсолютной тайне, не разглашая о своем сотрудничестве с органами МГБ ни своей жене, ни близким родственникам и знакомым. За разглашение буду привлечен к ответственности по всей строгости закона, в чем и расписываюсь». Еще надо было выбрать агентурный псевдоним, сам Сан Саныч уже не мог, и Квасов предложил «Чернов». Это было остроумно, Сан Саныч почти весело согласился и поставил дату и подпись. Квасов сказал, что вызовет, когда будет нужно. Просто так заходить не велел. Распрощались. Белов долго и крепко жал руку и ушел. Квасов очень довольный откинулся на спинку стула. Он не собирался и никак не рассчитывал завербовать Белова. Даже не думал об этом. И вдруг само собой вышло! Получить в агентуру действующего енисейского капитана, орденоносца, кандидата в члены партии, да еще и любимца начальника пароходства было большой удачей, это был жирный плюс товарищу старшему лейтенанту Квасову! Он сходил к самсоновской коробке и принес третью бутылку. От хмеля, а больше от собственной фартовости, улыбался расслабленно. Налил себе еще и с удовольствием затянулся папиросой. Капитан Сан Саныч Белов, муж Зины Беловой… Он хочет Николь! Она не хочет Николь! Аж зеленеет от злобы! А я вас обоих имею, как хочу и когда хочу! Он выпил коньяк. Прищурился все с тем же хмельным внутренним кайфом. Ни деньги, ни бабы не вызывали в нем такого восторга, как такие случаи. Только что свято верящий в справедливость и честь, капитан Белов подписался под тем, что вступает в орден подлецов и негодяев! Это было не совращением малолетки – это было круче! Ну и говно же ты человек, товарищ Квасов! Лейтенант прищурился зло и весело, и ощерился, а потом и вслух засмеялся, и зарычал восторженно, стуча кулаком по столу! И каблуком по полу! Душа его пела! Сан Саныч был так пьян, что еле добрался до караванки. Заснул мгновенно, спокойный и почти радостный, была бы сейчас Николь, он бы все-все ей рассказал. «Полная свобода, – бормотал он слова Квасова, – если на кого-то не хочу давать материал – не даю! Мое право! И если считаю, что кто-то хороший человек, тоже, как сотрудник органов, имею право высказать свое мнение в защиту. Мог бы и Степановну спасти…» На другой день у него страшно болела голова, он лежал, болезненно вспоминая случившееся. Голова не могла хорошо думать, но остатки вчерашней радости говорили, что он сделал все правильно. Надо будет спокойно сходить к старшему лейтенанту и поговорить, как ему привезти Николь в Игарку. Квасов разрешил, и это дело теперь казалось решенным. Он встал и похмелился. Так он и жил в этой мутноватой радости, уговаривал себя, что поступил правильно, и временами очень верил в это. Временами же, особенно по ночам, очень сомневался, вспоминался Грач, написавший на него… Грач тоже был секретным сотрудником? И тоже придумывал себе кличку? Дня через три-четыре Сан Саныч уже ясно понимал, что ему неудобно смотреть в глаза своим товарищам в караванке. Он пытался успокоить себя, что ему не надо будет писать на Климова или Повеласа. Речь шла о врагах, о Самсонове… что-то тут было не то, но выбор был страшный – если он «Чернов», то у него есть Николь, если Белов… все снова зависало в страшной неизвестности. Николь он ничего не написал. Через неделю тяжелой бессонницы Сан Саныч только и думал, как забрать то свое согласие… Это было невозможно, он с ужасом вспоминал, как, пьяный, подробно рассказывал Квасову о Николь. Возможно, сказал даже, что она француженка. Он решил никуда не ходить, а дождаться первого задания. Если оно ему не понравится – не соглашаться. Это он мог, Квасов так и говорил. Возможность отказаться успокаивала, с Николь тоже ничего пока не происходило, и Сан Саныч замер, боясь спугнуть наступившее равновесие. Он снова начал писать Николь, ничего ей не рассказывая. В конце января Белов улетел в Красноярск. Получил от Николь сразу несколько писем, читал их в самолете. Она писала, что работы много, что была у врача, он сказал, все в порядке. С Горчаковым видится редко, но вообще ей не скучно, она давно не жила в таком окружении новых людей. Никто ее не обижает, на днях в очередной раз отметилась в комендатуре – все нормально. В Красноярске было большое совещание, а потом общее застолье в честь юбилея пароходства. Белов очень любил такие собрания, это было флотское братство, а в этот раз его еще и выделили. Макаров так и сказал перед всем залом: теперь твое имя, капитан Белов, навсегда вписано в историю Енисея. Ты пошел на серьезный риск и сделал большую работу. Такое во флоте не забывается. Река Турухан теперь судоходна! Весь зал встал, все хлопали и весело оглядывались на красного как рак капитана Белова. Посидел за рюмкой со своими. Были Фролыч, Егор и Грач. Сан Саныч рассчитывал, что Грача не позовут по возрасту, но тот приехал, обнимался, когда встретились, слезу старческую пустил: не знаю, Сан Саныч, осилю еще одну навигацию с вами, нет ли? Сан Саныч не мог ему в глаза смотреть. Если бы он сам не был «Черновым», он мог бы просто поговорить со стариком, спросить: что же ты, Иван Семеныч? Я к тебе, как к бате, а ты такое на меня? А теперь не мог. И с другими было то же. Ему нервно казалось, что все знают, что он теперь сексот – секретный сотрудник. На общем собрании его знакомили с кем-то, он уже хорошо выпил, протянул руку и брякнул: «Сан Саныч. Чернов». Все рассмеялись его шутке, а Сан Саныча с ног до головы пробил ужас. Он не понял, как это сказал. Потом были обычные заботы по ремонту, запчастям, вечерами ходил на курсы повышения квалификации, но лучше не становилось. Иногда просыпался среди ночи с ясной мыслью, что он подлец для всех. Пытался себя успокоить, что он еще ничего не сделал и никогда не сделает, не помогало – он подавал людям руку, отводя глаза. Единственным его желанием было вернуться в Игарку и отказаться от той черной бумажки. Чего бы это ни стоило. Фролыч как-то на перекуре, они стояли вдвоем, спросил: – Что с тобой, Саня? – А что? – резко вскинулся Белов. – Какой-то ты… как будто больной… Не триппер? – Да нет… какой триппер, ты чего?! – нахмурился недовольно. – Я так, для примеру. За ребенка, может, переживаешь? – За ребенка? Нет. Его еще нет… – Да я понимаю. Со своей-то развелся? Сан Саныч нахмурился и покачал головой. У него был такой «триппер», от которого проще было залезть в петлю, чем в нем признаться. В конце января его отправили на курсы в Новосибирск. И там, вдали от знакомых, загруженный учебой, Сан Саныч не забывал своего страшного поступка. Даже Николь почувствовала, что с ним что-то происходит. Спрашивала в письмах. Прислала свою фотокарточку с большим животом. Лицо тоже было изменившееся, Сан Саныч долго на нее смотрел, потом потрогал губами липкий глянец фотографии. Не надо было никакой учебы, никакого буксира, надо было от всего отказаться и лететь к ней. Чтобы просто быть рядом. Он понимал это очень ясно и чувствовал, что не осмелится на такое никогда. Внутри вставали жесткие запреты, через которые он не смел переступить. Он не имел права на личное счастье в ущерб общему делу. Так он был воспитан. В Игарку вернулся в конце марта. На следующий день пошел в отдел госбезопасности. Квасов был в отпуске на юге. – Вы по какому вопросу, товарищ? – спросил младший лейтенант, сидевший в соседнем кабинете. – По личному, к старшему лейтенанту…40