46

В начале сентября в Ермаково прибыла бригада Красноярского института эпидемиологии и микробиологии. Обследовали лазареты ближайших лагпунктов, везде был выявлен гепатит «А», который, собственно, и искали, и после нескольких дней препирательств с лагерным начальством Строительства-503 решили проверить все лагпункты вдоль трассы железной дороги. Горчаков, как фельдшер, снова попал в командировку на Турухан. Река была единственной летней дорогой.

Маломощный катерок тянул за собой небольшую металлическую баржу. На ее палубе в бревенчатой избушке шкипера была оборудована передвижная бактериологическая лаборатория. Командовал ею эпидемиологиз Красноярска, студент мединститута Артем. Помогать ему – работать в лагерях и брать анализы – должны были Горчаков и медицинская сестра Фрося Сосновская. Фрося освободилась совсем недавно, а до этого, так же как Георгий Николаевич, работала медсестрой Центральной Норильской больницы.

Ссыльно-лагерная судьба Фроси Сосновской была богата, не меньше, чем у Горчакова.

Началась она в 1941 году, когда ее выслали из Бессарабии в низовья Оби. Условия труда и жизни были невыносимые, характер у девушки строптивый, она сбежала и пешком, по зимней тайге и болотам прошла полторы тысячи километров до Новосибирска.

Потом были полгода следственных тюрем. На суде полуживая от истощения (в тюрьме она голодала в знак протеста) Сосновская выступила с обвинительной речью со ссылками на труды Маркса и Энгельса, со страшными примерами издевательств над людьми в советской ссылке. Двадцать четвертого февраля 1943 года за «клевету на жизнь трудящихся в СССР» и «побег из места обязательного поселения» ее приговорили к расстрелу. На другой день ее вывели из камеры и в дежурной комнате дали прочесть приговор – «подержать в руках свою смерть», а затем дали лист бумаги и предложили здесь же подать просьбу о помиловании. «Требовать справедливости – не могу, просить милости – не хочу. Дон-Кихот» – написала Фрося. Через две недели ожидания расстрела его заменили десятью годами ИТЛ. И начались ее этапы и лагеря.

Крепкая, выносливая, умелая, она работала прачкой, лесорубом, шахтером, кайлила мерзлый грунт, укладывала шпалы, была художником-оформителем (хорошо рисовала) и фельдшером. Но и это было не самым в ней интересным. Фрося не терпела никогда и ничего, что считала несправедливым. Горчаков поначалу настороженно с ней обходился, но постепенно привык. Лучшего попутчика, а им в этой командировке много приходилось ходить по тайге, трудно было придумать.

На строительство Сталинской Магистрали Фрося попала впервые и поначалу страшно расстраивалась. Она много слышала о трансполярной дороге и почему-то думала, что это нужное дело. От того, что она увидела своими глазами, она пришла в ужас. Летняя жара в паре с мерзлотой основательно поработали с полотном – провалившиеся насыпи, покореженные рельсы. Все лето зэки чинили и латали, но главный путь все равно проседал и кривился, как того хотела природа.

Фрося приставала ко всем с расспросами, зэки или не понимали, или злорадно щерились:

– Наше дело не рожать – сунул-вынул и бежать! – заржал один дюжий мордоворот с медной фиксой во рту и полувековым сроком впереди. – Рельсы ей вспухают! Пусть ваш Папа Карла усатый здесь припухнет^[133], падло!

Остальные заржали довольные, сжирая глазами Фросю. На дорогу им было глубоко начхать.

У вольного строительного начальства была похожая реакция – не понимали, чего ей надо. Хозяйственная Фрося только руками разводила в негодовании о трате народных денег и вообще о негодной работе. Сама она всегда работала с полной отдачей. Горчаков на нее тоже удивлялся.

Был уже конец сентября, двадцать шестое число. Они работали вместе уже три недели, привыкли друг к другу, понимали с полуслова. Фрося, так же как Горчаков, поначалу помалкивала, а теперь, чувствуя скорую разлуку – оставалось обработать четыре лагеря, – много рассказывала о себе и расспрашивала.

Был вечер, они поужинали и сидели на барже за столом возле избушки. Костерок едва дымил рядом в выложенном камнями очаге. Баржу чуть пошевеливало течением, редкие комары пели последние песни бабьему лету. Солнце коснулось уже леса, и по палубе поползли темные тени от вершин деревьев. На стоящем впереди катере негромко разговаривали, смеялись. Мужской голос был слышен хорошо, даже отдельные слова различались, женский что-то отвечал. Команда катера состояла из капитана, поварихи и матроса. Капитан, узнав, что на барже будет бактериологическая лаборатория, перестал к ней чалиться и всегда опасливо вставал на расстоянии буксирного троса – сто, а то и побольше метров.

Студент-эпидемиолог уплыл было на берег, на охоту, но, не прошло и часа, вышел из леса к шлюпке и вскоре причалил к борту, гремя веслами. Повесил ружье на гвоздь под навесом, бросил к дровам большой кусок только что содранной бересты и налил себе чаю.

– Чего вернулся, Артем? Рябчики кончились? – Фрося была противницей любого убийства.

– Да ну… – Артем, прихлебывая чай, смотрел на берег. – Там и леса-то нет… кусты да сухая трава выше головы… Лес где-то на горизонте! И тропы в траве везде. Медвежьи, что ли? Или нет? – студент с вопросом посмотрел на Горчакова. – Я в эту траву зашел, а она с меня ростом… И такая тишина! Ух-х-х! Так страшно стало! – Видно было, что студенту и теперь жутко. – Стою, ни вперед, ни назад! А ветер так по траве тихо шелестит… И вокруг словно все застыло навсегда, как будто больше вообще нет ничего… Ей-богу, так жутко никогда не было – как будто дыхание какое-то с того света. По-настоящему все такое, будто меня забрать кто-то хочет!

– Я тоже медведей боюсь, – простодушно улыбнулась Фрося.

– Это не медведи… это какие-то большие силы… – студент был серьезен. – И тропы не медвежьи.

Он вздохнул, отрясая с себя воспоминания и напряженно улыбаясь, стрельнул у Горчакова папиросу. Так и курил, разглядывая крутой, оползающий в реку глинистый берег. Как будто там, на перегибе, кто-то должен был появиться. Покурив, ушел в избушку.

Фрося серьезно наблюдала за студентом, потом посмотрела на Горчакова.

– Большие силы не в траве живут, – она застыла, думая о чем-то. – Я про них знаю, они в человеке. Меня столько раз должны были зарезать, а всего разок пырнули, изнасиловать и убить – зэки, конвой, а не изнасиловали… от усталости, от голода падала, замерзала… и не замерзла! Я всегда чувствовала, что есть силы, которые мне помогают помимо моей воли!

Фрося замолчала. У нее была крепкая фигура, грубоватые мужские повадки и красивые, большие и умные глаза. Река тихо струилась вдоль борта, солнце ушло за лес, закат опять был красный, обещая хорошую погоду на завтра. Горчаков спокойно покуривал, а из избушки доносилось похрапывание Артема.

– У вас такого не было, Георгий Николаевич?

– Не знаю, Фрося, никогда не думал в таких категориях… Я не понимаю непонятных сил.

– Да нет, я просто объяснить не могу… Когда вас последний раз могли убить?

– Кто это знает? – он усмехнулся, достал папиросу и чиркнул спичкой. – Меня в прошлом году в карты проиграли.

– И что вы сделали? Вам было страшно?

– Ничего, с ножом спал, а потом того, кто проиграл, убили. Думаю, это сделал один из моих санитаров. Большой дядька был, азербайджанец… Это было неприятно, конечно, но не очень страшно. – Он сморщился. – Знаете, я про страшное как-то не думал… Привык, наверное.

Фрося молчала. Горчаков курил, думая о чем-то. Заговорил спокойно:

– Есть вещи похуже страха. Я как-то нечаянно заложил человека, это до войны еще было, проявил идиотскую принципиальность, а получилось, что заложил. Его расстреляли. Он был изрядный негодяй, за ним много чего скверного водилось, но я не должен был так. И теперь его нет… – Горчаков замолчал, глядя через речку. – А иногда не решался на какие-то операции. Это тоже плохо вспоминается.

– Какие операции? Вы же не хирург!

– Не хирург, но можно было попытаться… Люди погибали. Такого очень много было.

– За это вам не должно быть стыдно.

– Дело не в стыде, иногда очень переживаешь смерть, которую можно было остановить.

Они замолчали. Небо темнело, Фрося подбросила дров в костер. Горчаков смотрел куда-то сквозь поднимающийся огонь.

Фрося с Горчаковым вышли около пяти утра. В рюкзаках – медикаменты, пробирки, немного еды на всякий случай. У Горчакова был кусок карты, срисованный еще в Ермаково.

Лагерь, куда они направлялись, был временный, устроенный в двадцати километрах от Турухана весной 1951 года. Полсотни зэков готовили песчано-гравийное месторождение для добычи. Счищали верхний слой мха и кустарников, корчевали лес, рубили просеки, поставили несколько изб и баню. Из-за болот вывозить гравий можно было только зимой.

От Турухана тропа шла по сухой гриве и была хорошо натоптана. Ночной морозец посеребрил траву и кусты, на лужах хрустел ледок. Идти было легко. Воздух был чистый, звонкий. Фрося шла первая – Горчаков иногда закуривал на ходу, и она не любила дышать его дымом. Коренастая, в солдатских штанах и гимнастерке, со спины она выглядела, как боец, выдавал только белый платочек, аккуратно повязанный на темные короткие волосы, да узкая талия, стянутая солдатским ремнем.

Она была моложе лет на двадцать, и Георгию Николаевичу поначалу хотелось ее защитить. Фрося была слишком прямая и честная, таким в лагере всегда плохо, но за эти три недели он очень ясно почувствовал ее внутреннюю крепость. Такие, как Фрося, встречались крайне редко, они никогда не просили о помощи. Горчаков остановился, раскуривая гаснущую папиросу, снова двинулся вперед. Фрося была моложе, но по лагерным меркам вполне матерая – восемь лет только в Норильлаге! Освободилась, книгу пишет, она уже несколько раз о ней заговаривала…

– Фрося, почему вы не уехали на материк?

– Некуда и не к кому ехать. И не на что пока, да и… – она остановилась, поджидая Горчакова. – Хочу в больнице, где я бесправной зэчкой состояла, поработать нормально. Не дадут, конечно…

Она улыбнулась и двинулась дальше. Вскоре они вышли на болото и пошли краем, местами чавкали, местами попадались твердые каменистые гривки с низкими тщедушными сосенками. Болото было огромным, уходило вправо на многие километры, постепенно оно все открылось из-за леса. Осеннее, желтое, красное, зеленое. Кое-где на плотном мху как из ведра рассыпали крупной и спелой клюквы. По гривкам встречалась сладкая брусника. Фрося присаживалась, ела, посматривая на неторопливо догонявшего Горчакова.

Они уже прошли большую часть открытого пространства, впереди повышалось и росла тайга. Горчаков остановился, достал курево, обернулся, запоминая, как шли, небо было чистое, солнце мягко припекало. Фрося собирала бруснику.

– Георгий Николаевич, вы мне вчера так и не ответили, почему же этой заразой не заинтересовались сразу? Если первые больные в феврале появились? – Она встала и протянула ему полную пригоршню темных спелых ягод. – У нас в Норильске осенью была небольшая вспышка, наши сразу определили инфекционный гепатит. Кровь, моча, да и желтуха!

– Вы относитесь к Норильлагу, мы к Северному управлению… Если бы гражданские не начали болеть, никакой комиссии не было бы. Температура невысокая, два-три месяца на ногах… болезнь Боткина не самая смертельная.

– Осложнения возможны, цирроз, печеночная кома. Наш студент удивляется в микроскоп, а это мертвые ткани печени, попавшие в кровь. Они поражают нервную систему…

Горчаков с интересом слушал Фросю, улыбнулся.

– Вы думаете, эпидемиологам это все непонятно? Они нашими силами поднимут сейчас большой объем работ. Отчеты напишут – всю тайгу исследовали. Здесь им повышенный коэффициент, полярные платят… так уж все по-дурацки. Хорошо, хоть питание исследуют. Пусть узнают, что люди в лагерях едят.

Они долго шли тайгой, впереди показалась небольшая речка. Здесь ее переходили вброд. Фрося озадаченно обернулась на Горчакова:

– Похоже, глубоко, Георгий Николаевич? – спросила чуть растерянно, но тут же справилась с собой. – Ладно, не буду вас стесняться, но можете и отвернуться.

Она сняла рюкзак и села расшнуровывать ботинки.

– Я первый пройду, Фрося, и лучше это делать в ботинках.

– Да? – удивилась Фрося. – Ну ладно, тогда и в штанах.

Горчаков вырезал два шеста. Будь он один, пошел бы голым, но теперь они вместе двинулись в воду, как были. Дно было вязкое, речка небыстрая, с темной болотистой водой. У Горчакова получилось выше пояса, Фрося и грудь намочила. Вышли с черными от ила ногами.

– Чаю попьем, заодно и подсохнем… – Горчаков пошел к опушке и стал снимать рюкзак.

До лагеря оставалось совсем немного. И по времени, и следы человеческого присутствия стали попадаться чаще. Они пристроились на упавшем дереве, с которого кто-то обрубил сучки. Горчаков ушел отжать штаны, а Фрося зажгла костер, чему-то улыбалась, нарезая хлеб. Достала из рюкзака остатки утренней пшенной каши:

– Разогреть, Георгий Николаевич, или холодную съедим?

– Как сделаете, так и хорошо…

– Знаете, о чем я думаю? – Фрося не глядела на Горчакова. – Я много лет не стеснялась мужчин. Я их не считала за мужчин, а к вам привыкла, и вы уже для меня мужчина. Так это удивительно, я не могу объяснить. И вы тоже застеснялись, я видела!

– Ну да… не сверкать же перед вами голым задом. – Горчаков присел к жаркому огню.

– Да нет, я что-то другое хотела сказать… я в больнице столько голых задов перевидела. А уж в морге когда работала…

– Документы! – раздалось неожиданно из ближайших кустов, оттуда выходил невысокий мужчина в геологической энцефалитке. В руках ружье, взгляд настороженный.

Фрося ойкнула с испуга и застыла с ложкой и котелком в руках. Горчаков полез за командировочным удостоверением.

– Мы – медработники! – заговорила строго Фрося. – А вы кто?

– Бумаги покажите! Сюда положите и отойдите! – человек с ружьем смотрел очень недоверчиво. Взгляд колючий, как и небольшие рыжеватые усики.

Горчаков положил коричневую пропуск-книжечку расконвоированного. Мужик читал невнимательно, фотографию сличил, больше косился на нечаянных встречных.

– Куда идете?

– Медработники, – подтвердил Горчаков, – идем в лагпункт «Карьер».

– Что в рюкзаках?

– Ну-ка опустите ваше ружье, – возмутилась Фрося. – Как вы разговариваете? Вы кто такой?!

Мужчина явно не ожидал такого, сделал шаг в сторону, не опуская оружия.

– А ваши документы? – уставился на Фросю.

– Вы свои покажите! Люди воспитанные сначала представляются!

– Я сейчас схожу за конвоем, он тут рядом, и мы посмотрим, кто из нас воспитанный.

– Идите! – скомандовала Фрося и поставила котелок на огонь.

– Послушайте, мы действительно медработники, в рюкзаках у нас медикаменты и препараты для бактериологических исследований. Далеко еще до лагеря?

– Километра два… Я – геолог этого карьера. Что у вас за исследования? – Мужчина присел на конец бревна, положил ружье на колени и стал закуривать.

– Вы мне отдадите командировку? – спросил Горчаков. Он, в отличие от рассерженной Фроси, смотрел очень спокойно.

– В лагере отдам, – ответил строго геолог, но, неожиданно помягчев, добавил: – Сейчас кого только не встретишь в тайге.

– Но у нас же документы! Вот мой паспорт! – Фрося не без гордости достала паспорт из нагрудного кармана. – Я – вольная!

– Ну ладно-ладно, – мужик явно успокаивался. – Тут такие правила, я обязан проверить документы. Так вы с берега идете?

– С берега, – кивнул Горчаков, – хотим за день обернуться…

– Я прошу прощения, – неожиданно заискивающе попросил геолог и потрогал себя за усы, – не угостите хорошей папироской, три месяца не курил, вот, дрянью травимся.

Горчаков достал из пачки пару папирос и протянул.

– Спасибо, – обрадовался геолог, подсел ближе и тут же подкурил от уголька из костра, – у нас зэки на плечах все носят, дороги-то нет. Вы как прошли? Ничего? После дождей по тем болотам не пролезть!

Каша была готова, Горчаков с Фросей скребли ложками по стенкам котелка.

– Спирт несете?

– Нет, спирта нет! – ответил Горчаков.

– Это хорошо, тут у нас… – он то ли изучающе, то ли слегка испуганно смотрел. – Начальник лагеря – алкаш форменный, и опер такой же. Карьер без единого механизма разрабатывают, топор да лопата! А они пьют себе!

– Где же они берут? – спросила Фрося.

– И бражку гонят, и привозят. При старом начальнике порядок был, при нем все и построили. И зэки смирные были, а сейчас… – он затянулся папиросой. – Зэкам сапоги резиновые положены были, так они их прямо на Турухане продали и все пропили. – Геолог говорил с осужденьем, но в словах была и странная зависть.

– А вы почему же не доложите об этом, вы же руководитель? – спросила Фрося.

– Не-е, я уж как-нибудь до окончания сезона досижу и домой. Тут всем урка-нарядчик заправляет, вы с ним поаккуратнее. Гусев фамилия, с усами такой… по дружбе вас предупреждаю. Он начальника лагеря и спаивает. – Папироса кончилась, он бросил ее в костер. – Я раньше на трассе работал, еле убрался оттуда.

Геолог пересел еще ближе. Видно было, что человеку хочется поговорить со свежими людьми, особенно с женщиной.

– А на трассе чем же плохо? – Фрося укладывала пустой котелок в рюкзак.

– На полотне работать – обязательно попадешься. Кто наряды подписывает? Руководитель! Прошлой зимой подсунули мне, что они тачками за двести метров песок подвозили, ну я подписал, куда деваться, а тут комиссия из Ермаково! Хлоп наряды – у нас ни одной тачки нет на участке! А они там такой объем пририсовали – я уже сухари сушить думал!

Он посмотрел на Фросю со значением и продолжил:

– Хорошо, нарядчик старый зычара был. Нашел, как подмазать. Да сколько таких случаев! Мы с товарищем один техникум заканчивали, вместе сюда приехали, завербовались на три года, так он год уже сидит. В Игарке на Сухарихе тоже карьером гравийным командовал. Сам Баранов приехал с проверкой – замерили, а объемы добычи в одиннадцать раз завышены! А ведь оттуда гравий баржами сюда на трассу возили! Представляете, сколько работ приписали! И перевозку, и отсыпку! На товарища сразу наручники надели! Даже и не знаю, сколько ему дали…

– Так что же, построят дорогу или нет? – заинтересовалась Фрося.

– Мне все равно, уеду весной, женюсь, деньжат подзаработал… А вы где живете? В Ермаково? Меня, кстати, Вадим зовут, а вас? – он будто совсем забыл о Горчакове и говорил только с Фросей. Нервно приглаживал усы ладонью и сучил ногой.

– Я из Норильска. Зовут Фрося.

– А-а-а, – чуть разочарованно протянул геолог Вадим, – а к нам надолго?

– Сегодня обратно… – Фрося посмотрела на Горчакова. – Пора нам, Георгий Николаевич?

Они надели рюкзаки и двинулись по просеке. Вадим пытался идти рядом с Фросей, но тропа местами была сильно расхожена, ноги проваливались в рыжую торфяную жижу по колено. Вадим при всяком удобном случае пытался взять Фросю за локоть. Та отпихивалась и смотрела строго.

– Могу проводить на обратном пути. Вы без оружия?

– Мы без, а зачем провожать?

– Э-э-э, – сладострастно захихикал геолог, – тут у нас такие звери есть – пострашней медведя! Женщин по нескольку лет не видели… этот Гусев, он с двумя мальчишками, как с женами, живет! А остальные – кто как может! Так что вы тут осторожней!

– Какая у вас геологическая специальность? – спросил Горчаков.

– Да никакой! – Вадим остановился. – Незаконченное образование, хотели отчислить со второго курса техникума, да я успел завербоваться, теперь отсрочка мне. Тут специалистов не хватает… зэки сами все делают. Я дальше не пойду, вы одни идите. Не говорите, что со мной разговаривали… – он помялся, разглядывая Фросю. – Гусев – он с виду вежливый, да вы с ним осторожно!

Он сошел с тропы и исчез в тайге. Вскоре впереди обозначилась большая поляна с озером и лагерем, обнесенным высокой колючкой и вышками.

– Все на себе таскали… – Фрося шла мрачная, – и эту колючую проволоку тоже. Вам не приходилось ее носить?

– Приходилось, – подумав, кивнул Горчаков.

– Тяжелая, сволочь…

Они подошли. Лагерь выглядел неожиданно прилично. На берегу небольшого озера стоял свежесрубленный дом с просторным крыльцом и резными перилами, еще несколько бараков, тоже с крылечками, были внутри зоны. Вахта аккуратная. Заключенных в лагере не было, и только возле открытой летней кухни наблюдалось какое-то движение. Под навесом сидели несколько человек. Вскоре один из них направился к вахте.

Как и предупреждал геолог, нарядчикГусев оказался вежливым, с внимательным, не сильно добрым, но и не злым взглядом. Боксерский нос был сплющен и свернут чуть набок. Он был во всем гражданском – хорошие сапоги, брюки, пиджак. Гусев пригласил пообедать, но Фрося сразу приступила к делу – потребовала документы на продукты, сами продукты, баланду, которую готовили для зэков. Санчасти в лагере не было, больных тоже. Горчаков спросил про начальника лагеря. По словам Гусева, тот был на карьере и должен был прийти к вечеру.

Баланда представляла собой мутную воду, в которой плавало немного пшенной крупы и разварившиеся остатки карасей из озера. Хлеб серый, непропеченный. Кладовка была почти пустая, Фрося прямо там напустилась на завскладом, тот только морщился, чесал небритую щеку и посматривал на дверь. Вскоре в ней показался Гусев.

– Пойдемте пообедаем сначала! Пойдемте! – пригласил настойчиво.

На столе под навесом было накрыто. Хороший хлеб, лапша с мясом, на третье – компот из брусники с клюквой. Фрося злая стояла над всем этим богатством.

– Садитесь, – еще раз пригласил нарядчик.

Горчаков уже ел, кивнул Фросе, чтобы тоже садилась.

– Я не буду! – тихо и недобро ответила Фрося. – Я сейчас составлю акт о чудовищном состоянии кухни! О полном отсутствии витаминов! Покажите…

– Вы не волнуйтесь, – все так же спокойно согласился нарядчик, – пойдемте со мной, я покажу вам все документы. Пойдемте!

Они пошли в сторону вахты, потом к дому на берегу, Горчаков доел, закурил и чуть тревожно посматривал в ту сторону. Повар, убрав посуду, куда-то исчез. Из ближайшего барака вышел старик с чайником и направился к кухне. Он был босой, одет в драное и очень худой, ноги в чирьях. Увидев курящего Горчакова, старик остановился в немом почтении:

– Не оставите покурить, гражданин начальник?

Горчаков достал папиросу, взял со стола недоеденный хлеб и протянул. Тот явно не ждал ничего такого, растерялся, стал озираться по сторонам, хлеб немедленно исчез в лохмотьях за пазухой. Папиросу зажал в кулаке. Георгий Николаевич хорошо знал, что сейчас делается в его полуживых мозгах. Целая папироса была огромным богатством, на нее можно было обменять хлеба, или угостить кого-то из придурков, чтобы потом с чем-то обратиться, но и самому страшно хотелось покурить. Горчаков протянул ему свою недокуренную папиросу. Тут мозги старика включились, и он жадно присосался к папиросе шелушащимися губами.

– У тебя в бараке инфекционные есть? Ты дневальный? – спросил Горчаков.

Тот смотрел, не особенно понимая.

– Я – фельдшер! Мы здесь с комиссией…

– Увели всех через ту вахту, – доходяга кивнул головой куда-то за лагерь. – У нас теперь лазарет будет?

Горчаков покачал головой.

– До карьера далеко?

– Два километра, сегодня в ночную смену всех оставят… никого не увидите. – Табак хорошо подействовал, мужик, он был еще совсем не старый, заговорил разумно, только с опаской следил за домом на берегу озера, куда ушла Фрося. Наливал в чайник кипяток из бака.

– Начальник лагеря в карьере?

– Он там не бывает… – мужик кивнул на дом на берегу и, забрав чайник, ушел в барак.

В это время Гусев завел Фросю в просторную комнату с самодельной, но хорошей мебелью. Предложил присесть.

– Давайте документы… – отказалась Фрося.

– Оставайся фельдшером! – нарядчик щупал ее глазами. – Ставка есть, лазарет отстроим за неделю… Царицей здесь будешь! Ничего не будешь делать! Через пару месяцев зимник встанет, можно будет в Ермаково выезжать. Деньги есть. Я расконвоированный, у меня в Ермаках своя хата. Ты тоже сидела, я вижу, оставайся, женой будешь! Хотя бы до весны! Денег поднимешь! – Он подошел к ней совсем близко.

– Покажите подписанные раскладки! – Фрося за свой срок не раз и не два слышала такие предложения. – Это в ваших интересах! Я все равно составлю акт!

– Ты меня не поняла, я тут могу все! – Гусев попытался взять Фросю за руки.

– Не надо, не трогайте… да не тронь, ты! – она пихнула его в грудь и направилась к двери.

– Не торопись уходить, мне это может не понравиться!

– Не пугай, – обернулась Фрося на пороге, – я пуганая!

– Хорошо подумай! На одну ночь останься! Слышь! Тебе возвращаться еще! Ребята все голодные, мне их только с цепи спустить! – глаза его наливались тихой злобой.

Фрося, не дослушав, вышла. Горчаков сидел на ступенях, возле него стояли их рюкзаки.

– Пойдемте, – Фрося вскинула рюкзак на плечо. – Тут на беспредел похоже… Пригрозил мне коллективным изнасилованием. Надо дубинки вырезать.

– Не торопитесь так, – Горчаков шагал широко, но спокойно.

– Да, вы правы… но неприятно!

Они вошли в тайгу, Горчаков остановился, внимательно всматриваясь, а больше слушая лагерь. Там было по-прежнему тихо. Солнце уже хорошо опустилось и висело над макушками леса.

– Почему-то собак не слышно.

– Собак? – не поняла Фрося. – На объекте, наверное. Вы думаете, с собаками за нами…

– Обычно их слышно… – Горчаков повернулся и пошел, думая о чем-то.

Фрося рядом месила негромко хлюпающую моховую тропу. Просека, по которой они шли, рубилась под перевозку, она была довольно широкой и прямой, обходила только таежные озерки-болотца. Темный и густой лес стоял по сторонам, и на просеке уже было по-вечернему прохладно.

– Если ночью найдете дорогу, то можно идти, не останавливаясь… – предложила Фрося.

Горчаков не отвечал, шел сосредоточенный. Он не думал, что нарядчик станет их догонять, это был бы открытый бандитизм, а в лагере поддерживалась видимость порядка. Догонять, чтобы потешиться одну ночь, он не должен, медработников хватятся… А ему здесь очень неплохо. Горчаков знал таких. Крепко пьющих офицеров – начальников лагерей было много. Ушлых урок – тоже. Он шагал широко, так, что теперь Фрося не поспевала, его все-таки беспокоило что-то… Нарядчик мог взять с собой пару урок… а потом просто перестрелять их и все на них списать. Мог и еще что-то придумать. Горчаков давно так не волновался за другого человека.

– А куда делся этот наш геолог? Из тайги вышел, в тайгу ушел. Не объект, а сплошная аномалия… – Фрося настороженно вслушивалась в затихающую тайгу. – Вы что молчите, Георгий Николаевич? Ночевать будем или до баржи пойдем?

– Я бы ночевал, наломались сегодня, на речке плотик есть…

– Откуда знаете?

– Повар сказал. Они этого Гусева все ненавидят.

На реке засады не было. Никаких свежих следов. Они переправились на плотике. После реки просека кончилась и пошла обычная тропа, в одного человека. Было уже крепко сумеречно, Фрося шла первая и присматривалась – впереди то и дело таились темные силуэты. Очень тихо было, только их шаги хлюпали и громко отдавались в тайге, когда попадали на мокрую бочажину или еще громче трещали сухой веткой. Из-за тишины и молчали, прислушивались. Горчаков соображал, где лучше ночевать. Надо было так уйти, чтобы их костра не видно было и чтобы утром долго не искать тропу. Внезапно прямо над их головами кто-то ухнул так громко, что Фрося вскрикнула и метнулась к Горчакову, но тут же остановилась, негромко и нервно смеясь:

– Вот гад, напугал до самых кишок!

– Филин.

– Наверное, – она задрала голову, на фоне темного неба не разглядеть было. – Ут-т, я тебя!

Вскоре тропа вышла на длинную поляну с высоким высохшим уже кипреем. Становилось прохладнее, Георгий Николаевич присматривался, где можно было свернуть… Вдруг Фрося впереди с громким шумом исчезла в кипрее. Горчаков кинулся к ней:

– Что вы?

– Глухаря поймала! Бьется! – Фрося наваливалась на большую птицу всем телом. – Помогите!

– Башку ему крутите! – Горчаков сбросил свой рюкзак.

– Лучше вы, он сильный! Вот здесь голова, у меня под грудью!

Горчаков сунул руку под Фросю, глухарь забился, Георгий Николаевич ощупью добрался до его шеи и попытался сломать, но не вышло, Фрося всей своей тяжестью прижимала птицу к земле.

– Здесь чуть освободите…

– Такой сильный, гад! – пыхтела Фрося. – Еле держу!

Горчаков подлез двумя руками и свернул петуху шею. Птица задергалась в последней агонии, большое крыло освободилось и забилось, ломая сухую траву. Куча-мала сделалась – сухие, трескучие стебли кипрея, бьющийся глухарь, Фрося, Горчаков, руки которого были в крови.

– У нас в экспедиции повар схватил так же линялого глухаря, а тот вывернулся и в глаз его клюнул, чуть-чуть не попал, из брови кусок мяса вырвал. Огромный глухарина был! – бормотал Горчаков, возбужденный азартом охоты.

– А этот большой?

– Не маленький… Попробуйте отпустить немного.

Фрося ослабила давление, петух уже так не бился, только дергал ногами, как будто пытался бежать.

– Очень кстати птичка, – довольно урчал Георгий Николаевич, – у нас с вами даже хлеба нет, а вы сегодня не обедали.

– У меня соль есть!

– У меня тоже… отпускайте! Как вы на него кинулись… вы же не любите, когда убивают?

– Это у меня уже третий. На лесоповале работали, глухарей много было, их там петьками звали, я в одного топором бросила и попала, молодой был, а другой – линялый, так же вот поймала. Мы там все, что шевелится ели, бурундуков ловили петлями… Ну что, большой?

– Хороший, килограмма четыре. Надо где-то ночевать. – Горчаков вытер руки о траву, встал, оглядываясь.

Они сошли с тропы и двинулись краем леса вдоль болота. Перебирались через деревья, спотыкались о кочки. Было уже совсем темно.

– Далеко ушли, Георгий Николаевич, обратно дорогу не найдем.

– Найдем, идите за мной! – Горчаков свернул от болота вглубь тайги. – Береженого бог бережет!

– Вы не боитесь? – негромко спрашивала сзади Фрося.

– За вас опасаюсь… вдруг вы сильно понравились этому Гусеву?

– Хорошая шутка, Георгий Николаевич!

– Простите. Вот здесь давайте, под кедриной, – Горчаков щупал толстый слой хвои под деревом. – Дайте котелок, за водой схожу. Большой костер не делайте…

Фрося зажгла огонь, посидела, слушая ночную тайгу. Кругом шуршало, неприятно попискивало, иногда вдруг отчетливо слышались чьи-то шаги. Становилось ощутимо холодно. Она принялась драть птицу, но вдруг отложила ее и встала. Горчакова не было слишком долго. Подбросила мелких дров, их небольшая полянка осветилась ярче, огонь должен был быть виден. Фрося осторожно двинулась в темноту, в ту сторону, куда ушел Георгий Николаевич. Хотелось по детской еще привычке крикнуть, хотя бы негромко, даже поднесла ладони ко рту, но убрала их. Замерла. Горчакова не слышно было, ни шагов, ни сломанных веток, деревья колючей стеной вокруг. Ничего не видно и непонятно было, куда идти. Фрося вернулась к огню. Представила, что Горчаков может и совсем не прийти… Почему? Болото! – мелькнуло в голове. Она встала и, выставив руки вперед, решительно направилась в темноту. Уже вскоре выбралась на опушку. Костра сзади не видно было, перед ней чистое пространство болота:

– Георгий Николаевич! – позвала негромко.

– Я здесь, Фрося… – голос Горчакова был еле слышен, откуда-то справа и сзади.

Фрося вздрогнула всем телом и радостно спросила:

– Вы где? Идите сюда! Вы что там делаете? Георгий Николаевич?!

– Иду-иду, плутанул, кажется, вы почему ушли от костра? – Горчаков наступал осторожно, стараясь не расплескать воду.

– А вы почему так долго? – Фрося даже ощупала его в темноте.

– Очки слетели, когда воду набирал, еле нашел, – он приблизился к девушке, пытаясь увидеть ее лицо. – Не вижу ничего, очки грязные. Пойдемте.

Котелок был маленький, Горчаков нарезал в него глухариного мяса.

– Так, порядок… Вы что там делаете? – он повесил котелок над огнем.

– Рюкзаки стелю, постель… – Фрося возилась в темноте под кроной кедра. – Вспомнила сейчас… В самый первый год, в ссылке еще была, мы лес валили… я голодовку объявила. Такая дура была – работала, норму их поганую выполняла и голодала! Две недели выдержала!

– Лихо… – Горчаков спокойно реагировал на рассказ Фроси, достал мятую, почти пустую пачку папирос, содержимое этой пачки волновало его явно больше. – И чем кончилось?

– Да ничем, сознание стала терять, и меня отвезли в больницу… У нас бригадир людей специально морил! Некондиционный лес заставлял сжигать прямо на деляне, а с собой на дрова не разрешал брать. В лесу жили – в бараке минус был! Однажды моего земляка, хороший дядька, царствие небесное, падающим деревом придавило, его в больницу надо было, а этот бригадир его работать заставил. Ночью ему плохо стало, рвало, а бригадир снова выгнал его на работу. Он там и умер. Это не единственный случай был, все видели и молчали. Тогда я потребовала встречи с комендантом, так и заявила – чтобы подать жалобу.

– Не перестаю на вас удивляться, Фрося… – Горчаков, пересчитав папиросы в пачке, осторожно достал одну.

– Это, конечно, было наивно, но мне часто удавалось помочь людям. От начальников многое зависит. Сравнить хотя бы этот вот лагерь и «48-й километр». Одна система, одни условия, снабжение, одежда, еда, а какая разница! Там порядок, цветочки растут на клумбах! Еда нормальная. И люди спокойно работают, больных немного. А тут?

– Самое обычное дело. Начальник лагеря – простой парнишка, семь классов образования да курсы… А здесь нарядчик, знающий жизнь – выпивка, закуска… заключенные любые твои прихоти исполняют… даже и убить можно, если захочется, никто не пикнет.

Фрося сидела, задумчиво глядя в огонь. Вздохнула:

– Обязательно напишу рапорт на начальника лагеря.

Горчаков ничего на это не сказал, потянулся ложкой попробовать глухаря.

Утром они вышли, как только начало светать. Горчаков уверенно пробирался по зарослям краем леса и вывел на тропу. Долго изучал ее в сумерках:

– Вроде никого не было, все мерзлое…

По тропе двинулись быстрее, согревались после холодной ночи. Горчаков закурил, и Фрося опять пошла впереди. Продолжила вечерний разговор у костра – она считала, что лагерные «хорошо» и «плохо» ничем не отличаются от тех, что на воле.

– Что хорошего в спирте и табаке? – спросила она задиристо и громко.

Рябчик с характерным шумом поднялся впереди с земли и замелькал между веток. Оба остановились и замерли. Горчаков обернулся. Сзади было тихо. Туман опускался на тропу.

– С медицинской точки зрения – ничего хорошего, наверное, но человек – существо сложное. Вот попал человек в лагерь. Ни за что попал – он отлично это знает про себя, но от него уже ничего не зависит, отказалась жена, дети. Его обобрали урки, избил десятник, ему все время страшно хочется есть. Плохо ли для него покурить? Или выпить? Если он морально надломлен по всем пунктам? А уж обнять живую женщину! Это же все крохи свободы! Пусть хоть в этих нарушениях лагерного режима почувствовать себя личностью. Как его можно винить за это? Многие начинают курить. Неужели вы никогда не пробовали покурить или выпить?

– Не пробовала. И мужчин у меня никогда не было! Человек все-таки разумнее скотины!

– Простите, Фрося, но неужели не хотелось? Никто не нравился, в конце концов?

– Почему же, бывало, что нравились, и хотелось, конечно, я же живой человек. Но я начинала что-то делать и останавливала в себе эти мысли. Они возникают от лени и слабости, от распущенности, от того, что человек позволяет себе на время превратиться в скотину.

– Это все справедливо, наверное, давайте перекурим, извините за каламбур. – Горчаков остановился на болотной гривке и стал снимать рюкзак. – Тут сухо, можно посидеть.

Они прошли уже довольно много. Справа, из-за болота и гребенки леса начало подниматься солнце, туман клубами смещался вдоль обширной топи. Ветерок потянул, и появилась мошка. Фрося тоже сняла рюкзак и присела на корточки.

– Удивляюсь на вас, Фрося, с такими взглядами в лагере не выживают… – Горчаков закурил, опять пересчитал свои папиросы и убрал пачку.

– А что удивляться… – Фрося задумчиво жевала травинку. – Есть Бог, есть честь, есть память родителей. Есть что терять, Георгий Николаевич. Собственно, больше у меня ничего нет.

– Вы когда попали в ссылку?

Фрося посмотрела на Горчакова с интересом, помолчала, соображая.

– В сороковом году. После того как Советский Союз ввел войска к нам в Бессарабию. Я, кстати, была рада, ведь пришли свои, русские, но советская власть сразу себя показала.

– У вас было имение?

– Да, небольшое. Засеивали поля, держали скотину, мама была уже немолодая, и все хозяйство было на мне. Бессарабия до прихода Советов жила очень весело и сыто.

Горчаков внимательно изучал Фросю. Несмотря на лагерь, она выглядела моложе своих лет, особенно красивые глаза. Он пытался представить себе, какой она была там, в Бессарабии, десять лет назад.

– У меня было посеяно несколько полей кукурузы, она созрела, надо убирать. А по новым законам я не имела права нанимать работников. Я пришла к председателю сельсовета, спрашиваю, как быть? Убирай и сдавай государству! Одна я не смогу, надо нанять людей! Не имеешь права! Тогда урожай погибнет! Погибнет – посадим как саботажницу! – Фрося отмахнулась от горчаковского дыма. – Вскоре меня раскулачили, кукурузу убрали колхозники – в колхоз уже, кто победнее, вступили. Председателем назначили русского, пришлого, и по его распоряжению кукурузу сложили в бурты! Я пошла к нему – нельзя ее в бурты, это не картошка – сгниет! Ее сушить надо! А он сидит за барским письменным столом, реквизированные ковры на стенах, самогоночкой от него попахивает… очень собой довольный. Говорит мне – а вам какое дело, гражданочка? Ну и всё – через пару недель от этих буртов пошла страшная вонь. Весь урожай пропал! И началась вся эта дурь – налоги на все назначили! Люди фруктовые деревья рубили, перерезали скот. Страшное было время – собаки ходили с раздутыми от мяса животами.

Она перевязала платочек, расправила гимнастерку под ремнем и стала надевать рюкзак.

– Нам с мамой разрешили взять немного вещей и выгнали из дома. Он, кстати, потом так и стоял пустой. Я отправила мать к родственникам в Румынию, а сама стала батрачить. Народ загоняли в колхоз, еще чего-то хотели от него. Начались репрессии, несогласных забирали, меня не трогали, потому что у меня ничего не было. Кормилась тем, что работала на людей. Виноград обрезала, дрова колола, пахала…

– А почему не уехала в Румынию?

– Из принципа! Я была патриотка России, хотела работать, строить новую жизнь, я думала, что эти вот глупые начальнички, которых к нам прислали, во всем виноваты. Узнают, пришлют других, и все поменяется. Думала, в России все иначе – газеты же советские читала, радио слушала. А потом своими глазами увидела нищету. Не могла поверить – в России крестьяне всегда жили лучше, чем в Бессарабии! Ну а когда попала в сибирскую деревню и посмотрела, что там едят люди… Страшный сон! Многие хуже собак жили! И это все большевики натворили за двадцать лет!

Шли рядом краем болота, уже и устали от дороги, чавкали мелкой болотной жижей. До Турухана оставалось недалеко, ясно было, никто за ними не погонится. Солнце пекло по-летнему, пот тек по лицам, комарики, мошка вились над ними, но это были уже не летние голодные «звери».

– Что в отчете напишете? – спросил Горчаков.

– Удивительно! – обрадованно повернулась к нему Фрося. – Как раз об этом думала. Ведь все признаки инфекционного гепатита налицо, в восемнадцати лагерях обнаружили, и ни в одном не объявили карантин!

Горчаков шел молча.

– Что молчите?

– Начальники не хотят ответственности, Фрося, что тут скажешь… Я в тридцать девятом работал во Владивостоке в тифозном карантине. Там потяжелее было… Дай начальникам полную волю, они всю пересылку, а там были десятки тысяч людей, тракторами бы засыпали. Они серьезно это обсуждали – здоровых вместе с больными. Тиф! С ним трудно! Что вы хотите от этих начальников? Это система, в которой человек ничего не стоит!

Горчаков приостановился, поправил лямки и продолжил:

– Всем лагерным врачам про гепатит все понятно, но в отчете его не должно быть! Этого не хотят не только наши с вами начальники, которые будут составлять отчет по Строительству-503, но и их начальники в Москве. Если в отчетах нет гепатита, то его и нет. А то, что тут люди загибаются, это их не волнует. Между этими начальниками и нами-лагерниками нет никаких человеческих связей. Они не предполагаются! Поэтому соображения медсестры Сосновской никому не интересны, их проигнорируют и напишут то, что им надо.

– Но я должна написать, и я напишу!

– Напрасный труд!

– Я, кстати, уже написала, что по моим опросам во всех без исключения лагерях в течение всех трех лет строительства заключенные не имеют в рационе свежих овощей. Отсюда у пятидесяти процентов наблюдается сухость кожи и петехии^[134], у двадцати процентов лагконтингента есть цинготные проявления, а у пяти процентов цинга ясно выражена. И очень часто именно они инфицированные гепатитом!

– И вы все это хотите изложить?

– Уже изложила!

– Вы, Фрося, очень хороший человек!

– Вы иронизируете, а я просто делаю свою работу! Если бы все поступали так же, эта система не устояла бы! Она основана на лжи, жадности и подлости конкретных людей.

– Вот для них вы и будете писать отчет о кожной сыпи у зэков!

Фрося остановилась.

– Какой же вы отчаявшийся человек, Георгий Николаевич! Глубоко отчаявшийся! Вы ведь в людей совсем не верите!

Горчаков перемялся с ноги на ногу, улыбнулся на прямоту.

– Скажите честно, – настаивала Фрося, – все люди для вас плохие?

– Я давно перестал думать на такие темы, Фрося… Я просто живу. Идемте, вон уже Турухан.