Он вернулся на буксир, посидел с Фролычем в своей каюте и в тот же вечер улетел в Ермаково на самолете. Старпом взял на себя командование буксиром и повел караван барж в Сопочную Каргу. В Управление ничего не сообщали – это было серьезное нарушение.

Николь уже спала. Проснулась от его прикосновения и не испугалась, а тут же села, стряхивая с себя сон, волосы поправляла и сурово вглядывалась в его лицо:

– Саша, Сашенька… – зашептала, наконец, хватая его за шею, – ты мне сейчас снился, я тебя видела… Саша, Сан Саныч мой прекрасный! Это ты!

Она обнимала, искала его губы, Сан Саныч встал на колени, обнял ее.

– Ты надолго?

– Я?! – глупо переспросил Сан Саныч, не зная, что сказать.

– Тихо! На сколько ты приехал? И «Полярный» здесь? Ребята? Видел, какую новую пристань для вас построили? Ты заберешь нас?

Сан Саныч весь полет придумывал ответы на эти вопросы и не придумал. Пока летел, ему нравился его безрассудный поступок, он чувствовал себя мужчиной, а увидев Николь, испугался.

– Завтра все расскажу. Как Клер?

– Клер – хорошо, но скажи – все в порядке? Ты надолго? Тебе дали развод?

– Все вопросы завтра, все расскажу, а сейчас спать, я зверски хочу спать!

– Спать хочешь?! – поразилась Николь.

– Да, а ты нет? Не соскучилась?

– Я – да, я тоже хочу с тобой спать, ой, Саша, мне щекотно, движок уже не работает, но у меня есть керосиновая лампа, давай зажжем, я тебя не помню! Вдруг это не ты? Ой, аккуратно, у меня до сих пор полно молока…

Утром проснулись, едва рассвело. Огромная палатка храпела, сопела и посвистывала мужскими и женскими носами сквозь брезентовые и фанерные стены, в соседней палатке кто-то гремел рукомойником. Сан Саныч открыл глаза – Николь прибиралась в комнате, прихорашивалась, заглядывая в небольшое круглое зеркало на столе. Клер спала все так же спокойно. Сан Саныч потянулся сладко и счастливо, взял Николь за локоть, и пока тянулся сам и тянул к ней руки, проснулся окончательно, словно и не спал.

Николь ничего не спрашивала. Улыбалась ему, строила глазки, убегала к своей керосинке. Сан Саныч закрыл глаза и даже отвернулся к стенке, накрывшись с головой. Нельзя было говорить ей ничего. По крайней мере не сейчас, завтра скажу или послезавтра… – так он думал, совершенно ничего не зная про себя. Одно было известно точно – капитан Белов сбежал со своего буксира, никого не поставив в известность, без каких-либо причин, которые можно было бы считать уважительными. Можно было пойти к врачу и вырвать зуб, но это можно было сделать и в Игарке. Единственной причиной могло быть то, что главное Управление речным транспортом Стройки-503 находилось в Ермаково. Он мог приехать сюда, чтобы написать заявление на увольнение. Это было глупо, с нарушением многих служебных инструкций – увольняться он должен был в пароходстве, к Стройке-503 он был только прикомандирован, но хоть что-то… Если бы он заявил об увольнении в Игарке, его бы не отпустили, и он не попал бы к Николь. Даже Фролыч с этим согласился.

Мука была еще и в том, что увольняться он совсем не хотел, замирал, прислушиваясь к Николь, и все не решался выбраться из-под одеяла.

Одеяло само поползло с него, Сан Саныч повернулся, все еще не решив, что говорить. На руках у Николь была Клер. В бело-розовых одежках, с завязочками и вышивкой, пухленькие ручки и ножки, щечки с ямочками… Николь отдала девочку в руки Сан Саныча. Он испуганно прижал ее к себе, почему-то казалось, что девочка должна выскользнуть и упасть. Он не дышал, и уронить боялся, и покрепче прижать не решался. Смотрел виновато на Николь, он думал сейчас о другом.

– Ты одичал без нас, а мы выросли! – рассмеялась Николь. – Улыбнись-ка папе! Да не бойся, держи хорошо, она не хрустальная!

Девочка, не испуганно, но и не понимая, вертела головкой с темными мамиными глазками и светленькими волосиками. Взгляд был очень осмысленный. Она вдруг остановилась на Сан Саныче, улыбнулась и осторожно потянулась рукой к его лицу. Попыталась схватить за щеку и еще больше развеселилась, повернулась к матери, будто приглашая ее тоже потрогать этого дядю. От нее пахло чем-то… Сан Саныч невольно принюхивался, это был особенный запах. Он скосил глаза на Николь. Та внимательно наблюдала за ними, улыбалась, и слезы катились из ее прекрасных глаз.

– Это моя дочь! – сказал вдруг Сан Саныч. – Вот! – и прижал еще крепче и даже коснулся губами головы Клер.

– Да поцелуй же ее, ты медведь, а не отец!

Сан Саныч опять осторожно коснулся губами головы и маленького уха Клер.

– Ты чего плачешь?

– Я не плачу! – не согласилась Николь, вытирая мокрые щеки. – Посидел бы здесь с мое…

Она обняла его вместе с дочерью, уткнулась в плечо, и плечи ее задрожали, она сильнее в него вцепилась:

– Не отпущу больше… – глухо зашептала, – я стала нервная, боюсь за тебя, за Клер, у меня кончаются силы… Ну, скажи теперь, надолго ты?

– Надолго, – уверенно вылетело у Сан Саныча, – увольняться приехал!

– Как? Почему?!

– Уволюсь из пароходства, устроюсь здесь, в Ермаково. Будем жить вместе, у нас Клер.

– А «Полярный»?

Белов помолчал, поморщился:

– Меня особый отдел не пускал в Ермаково…

– Почему? Я не понимаю… И развод не дали?

– Нет… жена написала заявление, что она беременная.

– А она беременная?

– Нет, что ты! Я не знаю, у меня с ней ничего не было. С того лета, как мы с тобой встретились… – почти не соврал Сан Саныч.

Николь сидела, безвольно сложив руки на коленях. Клер трогала отца за щеку, ухо и губу, ей надоело, что на нее не обращают внимания, и она потянулась к матери. Николь взяла ее, машинально освободила грудь и дала девочке.

– Ты хочешь устроиться здесь на работу и жить с нами?

– Да.

– А тебя уволят?

– А почему нет?

– Не знаю… ты же говорил… – она недоверчиво покачала головой и тревожно осмотрела Сан Саныча. – А жить вместе разрешат?

– Да почему же нет?!

– Ты важный капитан, скоро станешь членом партии… Они знают, что я иностранка, а на иностранках нельзя жениться.

– По документам ты латышка, то есть советская гражданка! Все, не будем об этом, я уже приехал! Я здесь! – Сан Саныч хлопнул себя по голым ляжкам, он сидел в синих семейных трусах. – Три дня заслуженного отпуска – никуда не пойду! Будем гулять… в кино, в ресторан! У вас открыли ресторан?! С дочерью буду играть! Ну, ты рада?

Николь кивнула тревожно.

– Для начала я есть хочу! Вчера только обедал! – он похлопал себя по плоскому животу.

– Ой! – всполошилась Николь и повернулась в сторону коридора, – там у меня картошка тушится… с луком, как ты любишь!

Белов высунулся в коридор и вернулся с кастрюлей, заглянул в нее:

– Даже не начинала тушиться… ты забыла керосинку включить.

– Да? – удивилась Николь. – Ну ладно, есть яйца, давай яичницу? – она показала глазами на шкафчик, где хранились продукты. Клер, наевшись, засыпала у нее на руках.

Это были три прекрасных дня. Может быть, ворованное счастье самое сладкое? Встало настоящее бабье лето, с морозными утренниками, но теплыми, даже жаркими днями. Они гуляли, катались на лодочке и устроили пикник в лесу на берегу озера. Белов был заботлив, все время нянчился с Клер, которую вскоре начал звать Катей, они вообще очень подружились и вместе ползали по их шести квадратным метрам. Уже в первый день Клер на вопрос, где папа, оборачивалась на Сан Саныча, отчего тот делал Николь «значительные» глаза. Он избегал публичных мест, это Николь заметила, поэтому ни в кино, ни в ресторан они так и не сходили.

– Не хочу встречаться с товарищами, о работе спрашивать начнут… потом всё узнают, – ответил Сан Саныч на ее прямой вопрос. – Сходим еще в кино, зима длинная.

В понедельник Сан Саныч начистился и пошел в Управление.

Заместитель начальника Управления Николай Николаевич Кладько, на помощь которого очень рассчитывал капитан Белов, в Управлении больше не работал. Белов вышел покурить со знакомым диспетчером.

– Отказался дать катер начальнику Игарского отдела МГБ. С работы сняли и перевели куда-то… чуть ли не в штрафную? – одними губами объяснил диспетчер. – Начальник на ушах стоит, ни хрена не понимает, вся работа вверх дном, на Кладько все держалось…

– Старший лейтенант Квасов, – задумчиво произнес Белов.

– Кто?

– Начальник Игарского отдела МГБ!

– Ну да, он и был… А ты чего? «Полярный» вроде в низовья отправляли?

– Увольняться приехал, – к Белову приходила уверенность в правильности решения.

– Да ладно! – не поверил диспетчер. – Тебя к ордену, а ты увольняться…

– Перебьемся. Ухожу из пароходства.

– И Макаров знает?

– Нет, вот иду к твоему начальнику заявление писать, потом к Макарову. – Сан Саныч уверенно вошел в дверь.

Начальником ермаковского Управления был прикомандированный от пароходства Скворцов – пятидесятилетний дядька, юнцом пришедший в пароходство. Безликий и безвредный, сначала по комсомольской линии, потом по партийной двигавшийся карьерной лестницей. Судоводителем он был негодным, поэтому находились для него всякие-разные должности, на которых он сидел тихо. Успехов в работе не было, но и крупных проколов тоже. Он всегда хорошо знал линию партии, всегда занимал правильную позицию, никогда не перечил начальству и пил водку с кем надо и когда надо. Помалкивал и улыбался. И еще – состоял негласным осведомителем в органах госбезопасности. Так и двигался, тихо, но уверенно, серость и бесталанность компенсировались другими его «достоинствами». По окончании навигации он метил перейти на должность начальника Красноярского речного техникума, но тут с Кладько, который и вел всю напряженную работу Управления, случилось ЧП и забот очень прибавилось. И в этот крайне неподходящий момент явился Белов со своим заявлением.

За одно оставление судна капитана Белова нужно было сажать под арест. Но он был орденоносцем, отличником, рационализатором, а главное – любимчиком начальника пароходства. Скворцов не хотел выходить на Макарова с такими новостями. Он попытался выяснить у Белова, в чем дело, но Сан Саныч не стал распространяться: «Вы мой непосредственный начальник, подпишите и все! Хочу поменять профессию!»

Вечер, ночь и все утро промучился Скворцов с этой проблемой, жену извел сомнениями и решил позвонить старшему лейтенанту Квасову, который, это Скворцов хорошо знал, не любил Белова и собирал на него информацию. Квасов будто готов был к такому, перебил:

– Не подписывай ничего, в пароходство не сообщай!

И бросил трубку. После обеда пришла радиограмма из пароходства: Белову выносился строгий выговор с занесением в личное дело за самовольное оставление судна. Подпись Макарова. Вечером Скворцову позвонил Квасов. Пьяный и довольный:

– Значит так, завтра соберете партсобрание трудового коллектива. Тема – аморальное поведение кандидата в члены КПСС Белова А. А. Рекомендация – исключить из кандидатов! Но не сразу – пару недель помурыжьте! Сначала ваша парторганизация, потом передайте в вышестоящую, потом в Красноярск его вызовем! И от меня привет передай… – он задумался, – скажи ему так: товарищ Квасов так твою бабу запрячет – сам черт не найдет! Ну давай, пиши, если что! – последняя фраза была любимой шуткой лейтенанта. Он со всеми своими стукачами так шутил. Он их презирал.

Так быстро закончилось короткое счастье Белова с Николь. Его не уволили. Утром он уходил «по делам», только бы не видеть ее тревожных взглядов, и целый день болтался где-нибудь. Через два дня состоялось комсомольское собрание, на другой день собрали партколлектив Управления. Все всё понимали, но говорили то, что от них требовалось. Белов хмуро слушал, опустив голову, и думал: кому все это надо? Кто это придумал? Его возражений, что он любит, что у него ребенок, не слышали. Скворцов гневно жалел беременную жену, порицал – так и сказал! – разрушителя семьи. Казалось, он действительно верит в то, что произносит его бессовестный рот. Сан Саныч знал всех в этой партячейке. В пароходстве все друг про друга всё знают – кто и сколько раз был женат, даже кто с кем гуляет. Были среди партийных и серьезные капитаны. Эти сидели, помалкивая. Курили и смотрели в окно, но голосовали, как и все, не глядя на Сан Саныча, нехотя поднимали руки. Никто не воздержался. Белов перестал сопротивляться. Только на своем стоял твердо – уволюсь! На пароход больше не выйду!

Его укоряли, стыдили, что государство тратило на его обучение силы и средства, что он орденоносец – значит, государство доверяет ему! На последнем партсобрании Белов не выдержал, разорался нервно и зло, что он с тринадцати лет честно пашет на это государство, так пусть оно разрешит ему любить того, кого он любит! Пятнами пошел красными, но ему только воды дали попить, будто ничего и не говорил.

Прошло две недели, за это время провели одно комсомольское и два партийных собрания. Потом его дело передали в Игарскую парторганизацию. В райком. Он должен был ехать. Без решения райкома его не могли уволить.

Сан Саныч боялся уезжать от Николь, вернувшись, он мог не найти жену и дочь. Сердце останавливалось, когда думал об этом, он был на пределе сил. Однажды вечером они сидели в темноте и молчали. Она достала из шкатулки и подала сложенный тетрадный листок.

– Что это? – напрягся Сан Саныч.

– Тут адреса двух моих приятельниц, если вдруг нас разлучат, через них мы сможем найти друг друга. Мария Егель – жена бригадира в Дорофеевске, хорошая женщина, обязательно ответит, а это Аля Сухова – санитарка, она здешняя, ты ее знаешь.

Белов молчал. Листок в руке чуть подрагивал.

– Я на всякий случай, я не отчаиваюсь, – заговорила Николь быстрым шепотом, – мы сейчас вместе, нас не трогают и слава богу, будем так жить. Я скоро смогу выйти на работу в больницу, главврач сказал, мое место за мной держат…

– Ты думаешь… ты чувствуешь что-то плохое?

– Я? Нет! Не плохое… но я все время чувствовала… как только в тебя влюбилась, мне тогда еще страшно стало. Думаешь, это мой ангел-хранитель? – она помолчала, рассматривая его. – Но видишь, почти два года прошло, а мы всё вместе! Может, тебе все-таки в Красноярск поехать?

– Да-да… – Сан Саныч думал о чем-то своем.

– Эти адреса перепиши в записную книжку… и еще куда-нибудь, – Николь пыталась улыбаться, прижималась к его руке.

Свет луны слабо пробивался к ним сквозь мутное плексигласовое оконце. Даже в полутьме палатки Сан Саныч чувствовал болезненность ее улыбки. Никогда раньше Николь не выглядела так жалко, и в этом был виноват он. А он ничего не мог сделать. Если бы ему дали много тяжелой работы, он бы засучил рукава и работал бы день и ночь, сказали бы переплыть вот прямо сейчас Енисей, он бы прыгнул и поплыл, он мог бы и утонуть, но все это были понятные задачи. То, что происходило с ним, не укладывалось в голове. Это было против правды, против здравого смысла, против их честной жизни и любви.

– В крайнем случае… – она задумалась и замолчала. – Нет, этого тебе нельзя…

– Все равно скажи!

– Я подумала… если ты меня не сможешь найти…

– Почему не смогу, что ты все время…

– Подожди, я знаю слишком много случаев, чтобы об этом не думать. Очень много семей – нормальных, русских, женатых давно и законно – они ничего не знают о своих мужьях и детях! Почему ты думаешь, что мы другие? Меня могут отправить отсюда в любой момент, я разговаривала… странно, что еще не отправили.

– С кем разговаривала?

– С женой коменданта…

– Зачем?!

– Она хорошая женщина, бывшая ссыльная. Она спросила у мужа, он, кстати, тоже нормальный, добрый мужик – он сказал, что связи с ссыльными не приветствуются. Он думает, ты слишком на виду в пароходстве… поэтому все так.

– Ты сказала, если нас разлучат… в крайнем случае? – нервно напомнил Сан Саныч.

– Я думала обратиться во французское посольство, но это очень опасно. Нет, этого нельзя! Меня просто отправят на Колыму! Ответят посольству, что нет никакой Николь Вернье! – Она вздохнула судорожно и замолчала. Потерлась щекой о плечо Сан Саныча. – У меня во Франции есть родственники, но они, скорее всего, думают, что я погибла. Столько лет от меня ничего нет…

Белов молчал. Никакое французское посольство не могло их защитить. Он был ей никто. Ни ей, ни Клер, которая спала рядом в кроватке. Их Катька, плод их любви, его дочь… ее нигде не признавали его дочерью, в голову лезли все эти нелепые, выматывающие комсомольские и партсобрания. Люди радовались тому, что портят мне жизнь, они ненавидят нашу любовь. Почему?!

– Саша! – Николь теребила его за плечо. – Ты о чем задумался?

– Я? – Сан Саныч нервно обнял ее, притянул к себе. Еще сильнее прижал.

– Мне больно, ты сильный!

– Я не сильный, Николь… я очень устал. Вчера стоял над Енисеем… я так устал…

Сан Саныч замолчал, он давно хотел рассказать Николь все, что было в Игарке, про его дела с Квасовым… Не решался. И это тоже висело тяжелым камнем. Душа двоилась, он не мог быть стукачом, и тут же понимал, что, пойди он к Квасову, тот легко мог остановить все их муки. Скворцов несколько раз прямо на это намекал.

– Не вини себя… – прижалась к нему Николь, – я иногда огромное счастье испытываю, просто от того, что ты есть, что у нас есть наша дочь. Я никогда не откажусь от того, что между нами было. Это же было счастье! Любовь! И сейчас есть! У многих ничего такого никогда не было! Правда?! Нас не арестовывают, значит могут оставить в покое! Может, наша любовь нас защищает! Ну?! На что еще могут надеяться люди? – она улыбнулась и почти весело потормошила его.

– Ты правда меня так любишь? – Сан Саныч говорил тихо. Не поворачивал головы.

– Эй! Что такое? Скажи мне! Ты же мой муж! Я из твоего ребра!

– Это я во всем виноват! Я думал, что живу честно, да не так все!

– Ну что ты?! Ты не просто честный, ты страшно наивный… ты иногда просто дурак! Если бы я тебя не любила…

– Подожди! Я сейчас скажу… – он помолчал, отнял у нее руку. Повернул тяжелую голову. – Я согласился быть стукачом у Квасова!

– Кем? – не поняла или не поверила Николь.

– Я подписал бумаги, что согласен сотрудничать с органами!

Николь молчала.

– Я ничего не делал… никого не заложил! Только подписал, Квасов обещал помочь с разводом и с тобой. Он многое может, и сейчас тоже… Но потом я отказался. Сказал, не буду стучать. Он угрожал, уговаривал… Короче, это он все устроил, все эти партсобрания… «приветы» мне передает.

Сан Саныч сдавил челюсти и повернулся на молчавшую Николь, хотел найти ее руку, но не стал. Замер, ожидая ее слов, но Николь молчала.

– Это долго надо рассказывать, я сам не знаю, как получилось, думал, он нам поможет. Он говорил, если я не захочу, могу не стучать… Ну, хватит об этом, – оборвал он сам себя.

Николь взяла его за руку. Гладила ее и молчала.

– Я могу позвонить Квасову… ты понимаешь это?

– И что ты должен будешь делать?

Сан Саныч пожал плечами. Нервно сдавил ее руку.

– Хорошо бы, конечно, чтобы нас оставили в покое… Но не могу себе представить, чтобы ты… нет… ты же нечаянно это сделал?

– Черт его знает, как все вышло, ты тогда была беременная. Мы с ним коньяк пили… Потом представил себе, что на кого-то пишу. Помнишь эту сволочь Турайкина – подумал, что этого подлеца можно посадить! А на другой день так погано стало!

– Фу-у-у! Я не стала бы жить с таким человеком! Что ты?! – она хмыкнула зло и весело. – Молодец, что… молодец! Я еще больше тебя люблю! Что же делать, такие мы… такая судьба! Катя будет очень хорошим человеком!

– Почему?

– У нее такой отец!

– Какой? – не понял Сан Саныч.

– Красивый, честный и сильный!

– Что ты говоришь… – нервно стиснул зубы Сан Саныч.

– Я серьезно! В России талантливым и честным людям очень трудно жить! Их обязательно найдут… за ними охотятся!

Она замолчала. Сидели, прижавшись друг к другу, слушали ночную жизнь барака. Где-то в дальнем углу тоже негромко разговаривали. Какая-то бабушка непонятным старинным напевом, а может, и не по-русски, баюкала ребенка.