Ася боялась оставлять детей одних, и они втроем целый день простояли на верхней палубе. Сначала Енисей шел узким и стремительным лесистым коридором, после Казачинского порога стало шире, пестрые осенние увалы расступились, открывая остывающие таежные просторы. Они смотрели и смотрели на завораживающую красоту сибирской тайги, на мощь реки, колеса «Марии Ульяновой» ритмично шлепали по зеленоватой глади. Народ на палубе в основном спал под бушлатами и тулупами, но была и веселая компания с гармошкой. Молодой короткостриженый парень играл негромко, но без устали, останавливался только выпить и зажевать хлебом да прикурить махорочки. И снова играл, попыхивая вонючим синим дымом и склонив голову набок, нежно прислушиваясь к гармошке. Пепел сыпался на сапоги. Гармошка была саратовская, с колокольцами. У гармониста было хорошее лицо. Он и играл, как будто для себя, щурился куда-то вверх на чистое небо. Сева сходил послушать, вернулся. – Он славно играет, – Сева прижался к матери. – Мелодии очень грустные, а колокольцы беззаботные… – Да, – кивнула Ася, прислушиваясь. – А Баха на гармошке можно играть? – Можно, есть переложения. – А клавирные концерты? – Сева глядел на гармониста и о чем-то думал. Поднял умные глаза на мать. – Все-таки с колокольчиками слишком грустно получается… Сева был очень одарен музыкально и хотел заниматься, но инструмента не было и он, все понимая, никогда ничего не просил. Вот и сейчас, обсуждая гармошку, он очень хотел бы попробовать на ней. Ася с надеждой думала о Ермаково, если бы удалось устроиться преподавателем музыки, Севу можно было бы начать серьезно учить. Она покосилась на него с этими мыслями, но Сева все наблюдал за гармонистом, тот как раз подбирал что-то, склонив ухо к самым мехам, но вот заиграл уверенно и свободно. – Мам, а почему так много дров? – Коля разглядывал огромные поленницы на берегу. – Это же дрова? – Я не знаю… Может быть, продают? – Так для пароходов! – повернулся стоявший рядом старичок в сером ватнике, заношенной ушанке и кирзовых сапогах. – А то – дровяная пристань, получается! Старичок добродушно рассматривал городских, не знающих таких простых вещей. – Этот пароход знаешь сколько дровец кушает, аль вы не слышали? Скоро грузиться будем, сами посмотрите! Вот они и сохнут в пятериках! Вон, – старик ткнул пальцем, – как есть пятерики дров и стоят один за другим. Капитан, видать, тертый – мимо этих летит, значит, дальше лучше дрова будут! По всему Енисею леспромхозы стоят, специально для пароходов заготавливают. – Что такое пятерики? – спросил Коля. – Поленница такая. В длину – сажень, в высоту – сажень, а в ширину, значит, пять поленьев уложены. Такими мерами и продают. А поленья для пароходов или метровые, или аршинные, семьдесят сантиметров, значит. Вишь, – он ткнул в дым из трубы, проносящийся над их головами, – дым светлый, значит на дровах, а когда черный – то уголек чадит! Старик был доволен своим рассказом. Улыбался. – Я сам по молодости пильщиком нанимался. Сколотим артельку пять-семь человек, один – пилы да топоры правит, еду готовит, остальные – до обеда пилим, после обеда колем. При царе-батюшке неплохо зарабатывали. Я и в будни в хороших сапогах ходил. Тогда качество давали, сынок, теперь – не то! Теперь начальники кругом, а начальник, он дурак! Да-а-а! Вон, вишь, сыряк пилят! От него руки отваливаются, да и не нужен он никому! – «Мария Ульянова» как раз поравнялась с мужиками, пилившими на козлах в конце поленницы. – А почему же они пилят? – спросили одновременно Сева и Ася. – Да кто же их спрашивает? Лагерные они! Их камнями заставят бревно перерубать, они и камнями будут… – старичок уже был не так доволен. Головой покачивал сокрушенно, кисет достал. – А вы далеко, значит, следуете? Мальчики посмотрели на мать. Ася больше всего боялась таких расспросов, не понимала, как будет врать при детях, и готовилась к этому. И вот ее спросили. Старику врать не хотелось. – Ты, милая, не хочешь, не говори, нынче люди не больно друг другу верят. Это я говорю, что думаю, мне уже ничего не страшно. Зажился я, никого родных не осталось, уже охота и повидаться с ими. – Он говорил негромко, неторопливо скручивал цигарку. – Я зла ни на кого не держу, власть наша собачья, а я и на них улыбаюсь – значит, так Господь нас испытывает. Или наказывает. Что-то, видать, натворили по неразумению нашему – не жилось нам при царе-батюшке, спробуйте другого царя! Не ндравится? А взад ходу нет, дорогие товарышшы! Придется и потужить теперь! Старик похлопал себя по карманам, прикурил. – В ссылке я тут жил… сами-то мы с Волги, а вот отпустили меня в прошлом году, когда мне восемьдесят пять исполнилось. Иди, говорят, дед, на все четыре стороны. А куды ж мне идти, робятки! Нет у меня ничего и никого на белом свете. Всего вы меня порешили… – дед склонил голову в знак благодарности. – Так и служу сторожем, такие же вот дрова сторожу в Ворогово. – Вы сказали, голодно у вас, дедушка? – поинтересовалась настороженно Ася. – А где теперь не голодно? У кого работа есть, как-нибудь перебиваются, у кого нет, и не знаю, что жуют. Вон, калмычат привезли к нам во время войны, так все и перемерли. Одна из них старуха осталась, сторожит со мной ночь через ночь. Тоже ведь они с Волги, как и я… – дед, покуривая, уже думал о чем-то своем. Вскоре пароход встал к дровяной пристани, спустили трап, и началась погрузка. Носилки прогибались под метровыми поленьями, трап шатался, к концам носилок были привязаны лямки, в которые дровоносы вставляли руки, поэтому руки не обрывались и ничего не падало. Морды у мужиков были красные от напряжения, человек двадцать работали или больше. Носили матросы и кочегары с «Марии Ульяновой», носили и береговые, два солдата с автоматами сидели у штабелей. – Это – заключенные? – спросил Коля. – Может быть… – Ася неуверенно пожала плечами. – Они что-то сделали? Ты знаешь? – Сева тоже следил за погрузкой. – Возможно, они совершили преступление, – подумав, ответила Ася. – Почему возможно? – повернулся Сева. Вдоль борта стоял народ, наблюдал за работающими. Покуривали, переговаривались. Солнце садилось и становилось прохладно. Ася наклонилась к сыну: – Сева, это сложный вопрос, я сейчас не могу ответить, но я тебя попрошу, – она взяла его за подбородок и подняла на себя, – никого не спрашивай об этом! Ладно? – Сева смотрел, не понимая. Ася нахмурилась: – Дай мне слово! Позже мы обязательно поговорим на эту тему! – Хорошо, я не буду спрашивать! – Сева поправил очки и снова повернулся к дровоносам. Закончили ночью, при свете сильных прожекторов. К вечеру следующего дня пришли в Ярцево. Прямо у пристани был рынок, и Ася с детьми собралась что-нибудь купить. Пароход подошел, тяжело тряхнул дебаркадер, народ посунулся было к трапу, но никого не пускали. Первыми из трюма поднимали заключенных и тут же, на дебаркадере заводили в комнату для пассажиров. Мужчины были в основном в серых и черных ватниках, в руках – чемоданы, узлы, военные вещмешки и просто мешки, увязанные веревкой. Все щурились на свет, хотя он и не был слишком ярким, шли нетвердо, озирались, самых нерасторопных пихали конвойные. Их заводили и заводили, комната ожидания на дебаркадере была не очень большая, скоро на входе случилась заминка, те, что зашли, кричали, что больше некуда. Сержант, распоряжавшийся разгрузкой, заглянул в трюм и приказал продолжать. Утолкали и оставшихся. Через окна комнаты ожидания хорошо видно было, как они стояли, прижавшись друг к другу. Их заперли, выключили свет и поставили часового. Народ потянулся по трапу. Обсуждали разгрузку, некоторые и весело, большинство же проходили, тревожно поглядывая на темную людскую массу лагерников. Ася хотела увести детей, но осталась, только обняла и крепко прижала. Она везла их в места, где такого было много, где, возможно, им придется увидеть еще более страшное. Ей представился Горчаков, устало стоящий в таком же строю, с такими же недобрыми конвойными солдатами. У нее тряслись руки, она знала, что не выдержит и бросится к нему. – Мама, что с тобой? – Коля крепко держал ее за руку. – Тебе их жалко? – Тихо, Коля, что ты… – Ася испуганно оглянулась, но народ уже почти весь вышел. – Давайте не пойдем! – А как же еда? У нас только кипяток… – не понял Коля. – Я могу пойти, я их не боюсь, мне баба много рассказывала про заключенных! Они ничего плохого не сделали! – Сева со спокойной решимостью глядел на мать. – Дай мне деньги, я куплю! Я же ходил за хлебом! – Сева, я просила не говорить на эту тему! – зашептала Ася. На базарчике местные продавали вареную картошку, хлеб, соленую и вяленую рыбу. Брусника и клюква стояли в ящиках и бочонках, картошка в мешках. Ася купила вяленых окуней, хлеба и теплой отварной картошки. Сели ужинать в своей каюте. Юрий, глава норильского семейства, тоже ходил на рынок, улыбнулся над Асиными окунями, он купил соленого тугунка[136], омулей, черемши и бочонок брусники. Составили общий стол. Коля принес кипятка, и Ася заварила хорошего московского чая. Юрий был врачом, заведовал отделением в городской больнице Норильска, его жену звали Елена, она работала геологом в Управлении шахты. У них была пятилетняя девочка. Они многое могли бы рассказать о жизни в этих местах, но Ася боялась, что они сами начнут расспрашивать, и обходила стороной все вопросы, куда и зачем они едут. Иногда просто не отвечала, это выглядело довольно глупо, но так надо было. Если бы лагерное начальство Горчакова узнало, что к нему приехала жена, его немедленно перевели бы в другой лагерь. Это утверждал он сам, когда не разрешал ей приехать в Норильск, и это же подтвердила его освободившаяся сестра. Это правило неукоснительно выполнялось по всему ГУЛАГу. Норильчане перестали спрашивать. Говорили о Москве, о Ленинграде, о енисейской погоде, красоте и богатствах тундры. Ася долго не могла уснуть. Все ее ответы о Ермаково выглядели подозрительно – у нее не было ни вызова на работу, ни подъемных, она ехала с двумя детьми, не представляя себе, куда едет. Любой милиционер через пять минут разговора должен был понять, что здесь что-то не то. Утром проснулись от грохота дров, падающих в бункер. Опять долго грузились, на этот раз заключенных не было, работала одна команда. Капитан спросил в рупор добровольцев, и кто-то из пассажиров тоже засучил рукава. Погода портилась, после Ярцева сделалось пасмурно, с неба посыпался дождь, вперемешку со снегом. Река стала серой, унылой и совсем безлюдной. Когда пришли в Ворогово, ветер дул уже с севера, палуба стала обмерзать, да и стоять на ней уже не хотелось. Енисей делался шире, а течение замедлялось. Знаменитые скальные острова Корабль и Барочка и опасную Осиновскую систему порогов, которых ждал Коля, проходили ночью, и их было едва видно. Капитан спешил, подгонял на разгрузках, на бункеровку дровами выгонял всю команду. Берега стали белыми от снега, отчего река выглядела стальной и бездушной. Ася волновалась, в Ворогово она слышала обрывок разговора капитана с начальником пристани, что в Дудинке уже стоят двадцатиградусные морозы и навигацию могут сократить. В каютах было жарко, Юрий с Еленой занимались с дочкой, читали книжки, играли в шашки и «чапаевцев», перекусывали, спали и Асиных волнений не разделяли. – Сейчас прижмет, потом отпустит, так рано Енисей не закрывают, – рассуждал отец семейства, откладывая книжку. – Доплывете. Вам километров пятьсот осталось… – Семьсот, – уточнил Коля. – Успеете, два-три дня и будете на месте. Нам после вас еще пятьсот километров… Погода успокоилась, снова стало солнечно и красиво, Енисей заголубел в белых берегах. Морозило уже крепко, ночью градусник опускался до минус пятнадцати и ниже. К Туруханску подходили шестого октября утром. Пристань стояла на впадении широкой и полноводной Нижней Тунгуски в Енисей. Входя в Тунгуску, «Мария Ульянова» резала носом лед у дебаркадера. Лед был крепкий, вся Тунгуска, насколько хватало глаз, стояла. Опять быстро разгружались, спешно бункеровались дровами, но вдруг все замерло. Капитан ушел в поселок и вернулся только вечером. Его обступили пассажиры. – Спокойно, товарищи, руководство решает вопрос о нашем дальнейшем движении. В Дудинке и в Игарке морозы, и по прогнозу ослабления не ожидается. Идти мы можем, но это определенный риск, все-таки у нас пассажирское судно. Не волнуйтесь, все решим! – Дак что решим?! Идти надо, когда он так рано вставал! – требовали самые нетерпеливые. – Я тоже так считаю, но это вопрос не моей компетенции. Есть начальник пароходства, есть метеорологическая служба. Расходитесь по каютам, пожалуйста. – А если встанет, нас куда денете? – Товарищи, дорогие, я не Господь Бог, за погоду не отвечаю! Вы можете сойти в Туруханске или вернуться с нами в Красноярск. Если будем вынуждены вернуться, обратно повезем бесплатно, конечно. Есть такое распоряжение. – Да как же так? А кормить кто будет? Да-да, кормежка-то как? Государство должно озаботиться! У нас дети! А отсюда-то как?! Тут дорог нет! – Люди зашумели, заговорили, обсуждая неприятный поворот событий, но капитан, не слушая, стал подниматься в рубку. На следующее утро было объявлено, что «Мария Ульянова» возвращается в Красноярск. Желающие могут выходить в Туруханске, время на разгрузку – один час. У Аси оборвалось сердце. До Ермаково оставалось сто семьдесят километров, она узнала у капитана. Ночью она не спала, пытаясь придумать, как быть, если судно развернется, и вот надо было принимать решение. Они стояли на палубе, людей выходило совсем немного, выгружались и их соседи-норильчане. – Мы можем сойти и как-нибудь добраться… – Ася с тревогой следила за пассажирами, спускающимися по трапу. – Люди говорят, по Енисею зимняя дорога всегда есть, по ней ездят… – Может, растает, мам? Вон еще пароходы стоят… – Коля предлагал сойти. Ася застыла в нерешительности, слушала и не слышала соображения возбужденных детей, она видела, что они не хотят возвращаться. Она тоже не хотела. – Если не уедем, придется жить здесь до следующего лета… – она в смятении смотрела на заваленное снегом село. Храм с высокой колокольней высился над Енисеем, крестов не было… – С работой здесь очень плохо. У нас мало денег… – Если бы нас не было, ты бы осталась? – спросил Сева. – Осталась бы! – честно ответила Ася. – Еще можно улететь на самолете! – осенило Колю. – Не знаю… нет денег. – Выходящих просьба поторопиться, до конца разгрузки осталось двадцать минут! – разнесся над пристанью и заснеженным берегом женский голос из корабельного репродуктора. У Аси все сжалось внутри. – Мам, мы с Севой тоже хотим сойти. – Слишком много против… – Ася судорожно стискивала сумочку, впившись взглядом в берег. – У нас есть немного денег и вещей. Наверное, можно нанять лошадь… Они сошли. Длинная белая двухпалубная «Мария Ульянова» шумно провернула колеса, дала протяжный прощальный гудок и стала отваливать от пирса. Лед затрещал вокруг судна, пошел волнами, рвался длинными трещинами и большими пластинами. Звон и треск стоял, люди кричали, кто-то бегал по дебаркадеру, многие плакали, пароход проворачивал колеса, перемалывал лед и воду и неумолимо разворачивался. Ася с жадностью смотрела на отходящее судно, ей страшно было думать, что их ждет. Но они никогда не были так близко к их отцу. Чемоданы обрывали руки. Они поочередно носили их с Колей, взявшись за одну ручку, руки у обоих были тонкие. В «Доме колхозника» только затапливали печи и было очень холодно. Ася спросила самый дешевый номер, их поселили в большую комнату: полтора десятка кроватей стояли в три ряда с узкими проходами между ними. Пассажиров с «Марии Ульяновой» сошло немного, и в комнате были заняты только две койки. Столовой в селе не было, рынка тоже. В первый вечер Горчаковых накормили норильчане, они поселились в отдельном номере. Разговорились, Ася так и не решилась рассказать о себе, соврала, что едет к подруге, которая работает там второй год. Едет работать в музыкальной школе. В ее рассказе наверняка многое не сходилось, совершенно не понятно было, почему они сошли в Туруханске, но ни Юрий, ни Елена вопросов не задавали. О муже не спросили. – За нами на днях должны прислать самолет, можем забрать вас в Норильск. Я могу позвонить – работа для музыканта с консерваторским образованием у нас всегда найдется. Устроитесь, летом откроется навигация, доберетесь до вашего Ермаково, а может, и у нас останетесь. У нас цивилизации побольше будет. – А на вашем самолете нельзя до Ермаково долететь? Это же по пути? – спросила Ася. – Вряд ли, – Юрий покачал головой, – у летчиков будет маршрут. А то, что я предложил, вам не нравится? – Спасибо вам большое, это выглядит неблагодарно, но мне все время кажется, что мы доберемся. Тут же рядом… пусть неделю или две, но доберемся. Моя подруга ждет нас… – Ася, – заговорила Елена, – вы плохо представляете здешние условия. Здесь нет дорог. И люди не самые приветливые. Я в этих краях пятнадцать лет, а не рискнула бы с детьми. – Но у меня мальчики! – улыбнулась Ася, посмотрев на девочку, игравшую с куклой. И она опять остро пожалела, что не может сказать всей правды людям, которые могли ей помочь. Они могли и навредить, даже и нечаянно. Нельзя было рассказывать о Гере. Она правильно рассуждала, но если бы она рассказала, все могло бы сложиться иначе. Елена не просто знала Георгия Николаевича Горчакова, она работала у него в Норильске. Это было перед войной, Елена, как и многие недавние студентки, была влюблена в «их гениального очкарика». Узнав, что настоящей причиной был Горчаков, они с мужем что-то придумали бы… но они ничего не знали и не понимали, почему эта молодая и образованная женщина так рвется в Ермаково. Через день они улетели попутным бортом. Уезжая на аэродром, Юрий оставил мешок картошки, купленный в Ярцево, и предложил Асе денег взаймы. От денег Ася отказалась. Они сходили в магазин, он оказался почти пустой, но им повезло – продавщица оставляла кому-то хлеб утренней выпечки – она продала его им. Хлеб был серый, но хорошо пропеченный и очень вкусный, они ели, отламывая от буханки и гуляли по селу. В Туруханске все было деревянное – их гостиница, клуб, районная больница, большие избы и кособокие избушки, заборы и тротуары. Только монастырские стены и Свято-Троицкий храм были из камня. Монастырь стоял над рекой, Ася глянула вокруг и перекрестилась украдкой, но трижды. Дошли до поворота реки. Енисей уходил на север, льда на нем не было, только у берегов да в заводях. Но в воде видно было взвешенную кашицу, которая, видимо, и превращалась в лед. Обсуждали, что делать, если не получится с попутным пароходом. Отважно решили продать все, что можно, облегчить чемоданы и купить еды на дорогу. В сторону Ермаково по берегу уходила наезженная дорога, они даже прошлись по ней немного, погода стояла солнечная и морозная, а украшенная снегом тайга манила сказочной красотой и была совсем не страшной. – Мы преодолели несколько тысяч километров… до Ермаково всего сто семьдесят! – подытожил их расчеты Коля. – И у нас полно времени! – Даже пешком можно дойти! – весело согласился Сева, вероломно повис на руке у брата, и они оба свалились в снег. – Мам, расскажи нам об отце! – Сева уселся верхом на Колю. – Я рассказывала, не сыпь ему снег за шиворот… – Нет-нет, скажи, как мы его узнаем? Ася улыбалась, она и сама не знала, какой сейчас их отец, но заразилась Севкиной радостью. – Увидите в Ермаково человека… – Ася смотрела хитро и весело, – с самым умным лицом… – В таких же круглых очках! – подсказал Сева. – Точно! Это и будет ваш отец! – Ты еще говорила, что он очень спокойный, – добавил Сева. – Да, правда! – Я тоже спокойный? – Ты на него вообще очень похож… – А я? – спросил Коля. – Ты тоже. Мне иногда кажется, что ты больше похож, а иногда, что Севка! Не забывайте, что я помню отца совсем молодым, ему было тридцать с небольшим. – На всякий случай у этого человека можно будет спросить фамилию, она у нас одинаковая, – Коля вытаскивал брата из сугроба. – А сейчас ему сколько? – спросил Сева. – Сорок девять. Когда он был последний раз, он был уже другой. – Печальный? – Сева заглянул в глаза матери. – Уставший. – Но и печальный тоже. Баба рассказывала, его нигде не брали на работу. Когда я его увижу, я его обниму. Баба велела обнять его крепко. – Сева подумал и добавил: – Я и сам очень хочу. Шли молча, воображали встречу с отцом. В Туруханске неделю прожили в «Доме колхозника». Их переселили в маленькую теплую комнату, которую они сами и топили. Теперь они могли спокойно все обсуждать, раскладывать вещи и даже приглашать к себе покупателей. Продажа вещей шла плохо, у ссыльных денег не было, у местных тоже. Продали мешок картошки и хороший кожаный чемодан Натальи Алексеевны. Вместо чемодана им дали старый солдатский вещмешок и еще просто крапивный мешок, к которому Коля с Севой приделали веревки, и его можно было носить на манер рюкзака. Мальчики были очень довольны. Примеряли «рюкзаки» и «уходили» в тайгу. Среди ссыльных в Туруханске попадались и москвичи, некоторые были сосланы в эти края в довоенные еще времена. Люди были разные – кого-то уже не отличить было от местных, кто-то сохранил московские манеры и речь. Все были плохо одеты. В ватниках и валенках, женское пальто редко можно было увидеть. Ася продала свое демисезонное пальто жене председателя местного леспромхоза. Отдала совсем недорого, получив в придачу почти новую телогрейку, Асе казалось, что она обманула женщину. Пальто ей совсем сейчас было не нужно, его бы пришлось тащить на себе, а ватник был очень кстати. За эту неделю Ася поняла, что люди живут здесь намного хуже, чем в Москве, на картошке и рыбе. Поняла и то, что помогают тут друг другу неохотно или совсем не помогают и бывают открыто недовольны, когда к ним с чем-то обращаются. Во дворах у всех были злые собаки и почти не было скота. Когда же узнавали, что она не ссыльная, но сама сюда приехала, то и совсем этого не понимали. Смотрели подозрительно или как на дуру. Наконец, они были готовы. Асе удалось купить два с половиной литра спирта, его разлили в пять бутылок и забили деревянными пробками, которые тоже смастерили Коля и Сева. Вообще мальчикам все, кроме голодных гостиничных клопов, очень нравилось. Единственное, расстраивало, что мать не отпускает одних. Они везде ходили втроем. Ася этого не объясняла, сказала только, когда они в очередной раз начали проситься и протестовать, что должна привезти их к отцу целыми и невредимыми. И посмотрела так непривычно жестко, что они отстали. Одиннадцать километров до Селиванихи их вез Микола, по кличке Хохол, как он и сам себя называл, муж продавщицы из сельпо. Он был здоровый, жирноватый и ленивый дядька, с хитрыми, а может, наоборот, бесхитростными глазами. Подрядились за не новый, но крепкий дерматиновый чемодан. В их вещмешках было самое необходимое – немного продуктов, спирт, чтобы расплачиваться с возчиками, и теплые вещи. Накатанная дорога сначала шла высоким берегом Енисея, потом свернула в тайгу. Крепкая лошадка покорно тянула сани с не очень тяжелой поклажей. Ася была в телогрейке, Коля с Севой в теплых пальто, все трое в валенках. Ася, как и дети, очень радовалась их деловой, как ей казалось, хваткой. Всем было тепло, все лишнее продано, и все это ей удалось провернуть так быстро и в совершенно незнакомом месте. Ей и в Москве приходилось продавать вещи и украшения свекрови, но там все-таки были знакомые или знакомые знакомых. – Что же у тебя там за работа такая, в Ермаково-то, в этом? – спрашивал Микола, подергивая вожжи. Об этом ее все спрашивали. – Подруга у меня там… – Начальница, что ли, большая? – Да нет. – А чего тогда тащишься? – Так тут-то совсем нет работы. – Тут нет, – соглашался возчик, плотнее запахивая тулуп, – ссыльных полно. Они и за копейку пойдут, а ты вольная, тебе платить надо. У нас жиличка живет, в школе уборщицей устроилась… так ей директриса сто рублёв платит, совести совсем нет. Жиличка эти деньги все нам за квартиру и отдает. А и директриса не дура – не хочешь, не работай! У нее из таких ссыльных целая очередь стоит. Он помолчал, подгреб под бок, на котором полулежал, побольше сена и продолжил все так же равнодушно: – И надо тебе ехать в такую даль… Люди нынче хуже собак! Собаку, ту уговорить можно – не тронет! А человек семь шкур с тебя сымет, коли его власть. Ты людям шибко-то не верь, тут всяких хватает. И отсидевшие, и ссыльные, а и вольные не лучше. Какие от голода злые, а кто и сытый, да такой же… Нно-о! – он поддернул вожжи. – И не поймешь, что лучше… Что у нас тут за радости? – Он кивнул на заснеженную тайгу. – Дров надо, так и то, иди покланяйся начальству, а не захотят – и не дадут. А сам возьмешь – тут же напишут! И в Сибирь! Что улыбаешься? У меня корефан весной на собрании брякнул чего-то, выпимший. Никто и не понял, чего сказал, а начальству показалось, против них, значит. Всё, баба его одна с тремя ребятишками осталась. А он на Ангаре лес пилит. Восемь лет дали! Ну какая разница – он и здесь лес пилил! А ребятишки без отца – бабе хоть побирайся! Доехали меньше чем за три часа. Дорога выползла из тайги, за кустами впереди показались серые деревенские дома. – Тпрру! – Микола остановил лошадь перед спуском к ручью. – Всё, Битюжок… – Что? – не поняла Ася. – Речка Битюжок, вон Селиваниха за кустами, дальше не поеду, сани мочить неохота, дойдете. Разобрали вещмешки, благодарили, Ася на всякий случай спросила, не может ли он за плату подвезти их до следующей деревни, но он отказался и стал разворачиваться. Лошадь задирала морду, перебирала ногами, полозья скрипели… – А к кому посоветуете обратиться, кто может подвезти? – заторопилась спросить Ася. – Да стучитесь, у кого сено во дворе. Где сено, там и конь. Нно-о-о, пошла! – не оборачиваясь, и не попрощавшись, Микола поехал обратно. Они надели свои ноши и зашагали к деревне. – Если с такой скоростью будем перемещаться, через две недели будем в Ермаково. – Коля шагал первым, говорил бодро. – Ты как, Севка? Могу твой вещмешок взять… – Я сам, – Сева не успевал за ним, оборачивался на мать. – Не торопись, Коля, сегодня вряд ли кто-то повезет, скоро темно. – Лошадь идет со скоростью человека, около четырех километров в час, – продолжил считать Коля, – до Якут'oв двадцать километров, потом деревня Ангутиха, до нее тридцать километров, если бы была палатка, мы могли бы ночевать в тайге, тогда можно было идти пешком. Скорость та же! Началась деревня, за высокими глухими заборами забрехали собаки. Избы были темные, невысокие, с небольшими окнами. Ася выбрала дом с просторным двором, где за постройками виднелся высокий стог сена. Подошла к глухим воротам в бревенчатых заплотах и, явно стесняясь, постучала. Собака заливалась яростным лаем. Никого не было. Постучал Коля, попытался приоткрыть калитку. – Кто там? – раздался недовольный возглас, калитка открылась и из нее высунулась невысокая и крепкая молодая женщина. – Чего надо? – Вы извините, мы хотели… – замялась Ася. – Откуда идешь-то? – в круглых глазах женщины доброты не прибавилось, но появилось любопытство к посторонним. – Мы из Туруханска. – И кто нужен? – Видите ли, мы идем в Ермаково… это далеко, мы хотели нанять лошадь, не подскажете, кто бы мог нас отвезти? За плату, конечно… – Где же это, Ермаково, не слыхивала… – Сто шестьдесят километров отсюда, – подсказал Коля. – Да кто же повезет?! Не-е, мой не повезет в такую даль. И никто не повезет, у вас что же, денег мешок? Ссыльные, что ли? – Мы не ссыльные, у нас отец в Ермаково работает! – Сева произнес это очень твердо и серьезно. – Мы на пароходе не доплыли и идем к нему пешком. Ася испуганно взяла Севу за плечо, но тут же подумала, что сейчас это можно было сказать. – А переночевать у вас нельзя? Мы заплатим… – Нюрка! Иди забери подойник! Подоила! – раздалось откуда-то из глубины двора. – Не-е, у нас нельзя, самим тесно, – женщина еще что-то хотела спросить, но не спросила, стала закрывать калитку. – Не подскажете, к кому можно было бы… – Не знаю, идите! – с другой стороны ворот громыхнул засов и опять залаяла собака. В Селиванихе было полтора десятка дворов, они стучались, но никто не пустил. Ася в отчаянии стояла возле очередного дома, где им только что отказали. До конца деревни оставалось еще два двора, они выглядели как нежилые. Ася думала, как они пойдут обратно в Туруханск и что делать потом. Коля побежал к оставшимся дворам, и в ближайшем их пустили. Избенка была совсем низенькая, Ася стояла, касаясь головой потолка, в ней жили двое стариков. Дед был полоумный и глуховатый, старуха молчаливо и как будто сердито пихала ухватом чугунок в печь. Рыба в нем была явно несвежая, нехороший запах стоял на всю избу. Ася пригляделась к темноте избы. Она была такая маленькая, что им и правда некуда было устроиться. Стол, лавка, большой сундук и рукомойник с переполненной деревянной бадьей под ним, печь занимала почти половину дома. Ася с детьми встали у двери, не снимая своих вещмешков. Впятером в избе было не повернуться. – Раздевайтесь, сядем вот тут, нам больше некуда… – зашептала Ася, показывая на угол у двери. – У кого хлеб? – У меня! – Сева спокойно снимал мешок, его не смущали ни запахи, ни теснота. Она достала хлеб, и еще мешочек. Положила на стол: – Вот, бабушка, тут пшено, можно кашу сварить. Старуха недоверчиво залезла в пшено корявыми пальцами и стала доставать чугунок из печи. Всыпала туда три горсти. Чугунок опять принес тяжеловатый запах подтухшей соленой рыбы и Асе стало жалко испорченного пшена. – Иди луку принеси! – закричала старуха громко в самое ухо старику. – Ай? – не понял дед. – Луку притарань, глушня! – беззлобно подпихнула его к двери. Дед ушел. – Не стойте, чай, – кивнула на лавку. Пшено и хлеб явно смягчили старуху. – Далеко идете-то, горемычные? – В Ермаково, бабушка. – В Ермаки, получается… – машинально повторила старуха и внимательно посмотрела на Асю. Взгляд ее не был ни слишком стар, ни полоумен, как у старика. – Однако далеко туда, девка! – Доберемся. Может, кто-то подвезет? – Кто теперь подвезет? Коней-то всех сожрали… Дед принес несколько луковиц, они были с присохшей землей, бабка обстучала их ножом прямо под ноги, пол был земляной, и стала чистить. – А вы вдвоем живете? – Сева снял запотевшие очки. Прищурившись, внимательно наблюдал за работой старухи. – Вдвоем. Отец это мой. Я бы уехала, да его не бросишь. Мы раньше чисто жили, а теперь так вот… Огородом да речкой кормимся… а с огорода налог. Три дня назад воз картошки у нас увезли, суки поганые. Хорошо, лук не нашарили. Она покрошила лук, всыпала его в чугунок. Присела к краю стола и стала вертеть самокрутку. Потом еще одну. Прикурила обе, себе и старику. В избе стало не продохнуть, старуха увидела это, приоткрыла дверь. Это была странная женщина, говорила вполне по-деревенски, но и лагерный жаргон проскакивал. Видно было, что и другую жизнь она знала. – Ты, девка, в Якутах осторожней, там сейчас командировку огородили – то ли лес валят, то ли рыбу ловят… попадешь к зэкам в лапы, так откатают, живой не уйдешь. Мужичье в лагере хуже зверей, в Якутах из-за них ночевать никто не пустит. – Она опять о чем-то соображала, потягивала мелко из самокрутки. – Зверосовхоз в Ангутихе был, из Якутов к ним рыбу могут возить, тогда, может, и доберетесь… А до Ермаков и не знаю как, там далеко! Трудненько придется. – Она прищурилась на примолкших мальчишек. – Сидели бы в Турухане. – Мам, мы пойдем погуляем немножко? – спросил Коля. – А? Да, хорошо, я с вами… – Недолго, баланда скоро готова будет. Похлебаете горячего. Они вышли и направились к остывающему Енисею. Просторно, широко было, особенно после тесной избы. Небо за рекой пылало розово-красным, все невольно залюбовались. Перевернутые лодки на берегу, штабеля бревен, стога сена – все было укрыто, как будто специально обрисовано снегом, и на всем этом, замершем и спокойном, на чистых белоснежных берегах отражалось мягкое вечернее зарево. Только зимняя вода реки поблескивала темно и неуютно. – Такое небо! – Коля глядел с грустью. – В Москве сейчас день, до заката далеко еще. – В Москве неба не видно… – Сева глубокомысленно изучал гигантский пейзаж. – И закатов нет, я про них только в книгах читал. – Ты по-прежнему сомневаешься? – повернулся Коля к матери. – Я не представляю себе, что нас ждет… Надо было лететь в Норильск. – Самолет был перегружен… – Сева взял мать за руку. – Коля спрашивал. – Да-да… – машинально подтвердила Ася. Бабкина юшка оказалась из соленых стерляжьих голов. Протомленная в дыму печи, она уже так не пахла. Старуха налила им отдельно в большую миску, головы выложила на разделочную доску. Горчаковы с утра ничего не ели, и Ася достала ложки. Уха была вкусная. Старухе не было и пятидесяти, звали Мотя, как она сама себя назвала. Она спала на печке, отец внизу на сундуке. Поглядев на ребят, Мотя стянула с печки большой тулуп, сложила вдвое и бросила на пол рядом с сундуком, явно намереваясь там лечь: – Полезайте наверх, как раз вам там! – А вы? – не согласилась Ася. – Мы привычные… В Селиванихе они прожили несколько дней. Енисей вставал на глазах, от берега покрывался льдом, его присыпало снегом, темная полоса воды парила в середине и каждый день становилась все уже. Морозило крепко, по ночам доходило градусов до тридцати, уверенно определяла Мотя, днем было солнечно и, казалось, не холодно. Все вместе таскали на больших санках бревна из-под берега, вытянули Мотину лодку. Лук, спрятанный на чердаке, почистили от грязи и перенесли в дом. Ася с Мотей сходили по соседям, лошадей в деревне было всего три, и никто везти не согласился. Бабы Мотю за порог не пускали, а одна прямо назвала ее варначкой. Мотя в ответ выругалась заковыристым и беззлобным матом. Как-то Мотя стала собираться на рыбалку, взяла пешню, сеть в корыте. Мальчишки загорелись, пошли все вместе. Стали пробивать лунки в курье, лед здесь был уже толстый, а лунок надо было много. Наконец поставили сеть. Мотя, довольная помощниками, закурила, усевшись на перевернутое корыто. – Молодцы, ребята, работящие… – Повернулась к Асе и предложила вполне серьезно: – Оставайтесь до весны, перекантуемся как-нибудь! Дрова есть! Через три дня утром, темно еще было, приехал на санях Микола, узнавший от жены про Асин спирт. Повез их в Якуты. Только выехали за околицу, Микола потребовал похмелиться. Ася, наученная Мотей, заупрямилась, но и возчик стоял на своем. Ася достала кружку и налила треть. Микола сыпнул в спирт снега, поболтал пальцем и, хлопнув залпом, снегом же и заел. Конь на этот раз был другой, бежал резвее, и дорога была лучше прикрыта снегом. Микола, не смолкая, рассказывал обо всем подряд, через час он еще выпил, потом еще. Ася и дети мерзли, чтобы согреться, слезали с саней и шли рядом. Ася боялась, что спирт в бутылке, о которой они договорились, кончится и Микола потребует другую. Если бы он остановился сейчас и выпотрошил их котомки, она ничего бы не сказала. Но Микола так не сделал. Когда спирт кончился, он еще некоторое время продолжал разговаривать, а потом заскучал. Стал приглядываться вокруг. Наконец остановился в низинке. Зашел за елку отлить, а вернувшись, заявил, что дальше не поедет: – В эту горку поднимитесь, там уже Якуты видать будет, километра два осталось. А мне еще обратно… – Микола надел тулуп и стал разворачивать лошадь. – Как деревню увидите, одна дорога верхом пойдет, а вы ближе к Енисею берите, там речку переходить надо. Они перекусили хлебом и печеным налимом, надели вещмешки и пошли в горку. Миколы давно уже и след простыл, было тихо, только неглубокий снег похрустывал под ногами. Дорога была совсем ненаезжена, просека шла меж высоких темных елок и пихт, украшенных снегом, солнце играло тенями. Согрелись. – Еще двадцать километров минус. Осталось сто сорок… – подсчитывал Коля, хрустя снегом. – Тут все небыстро, – улыбнулась Ася. – К Новому году добраться бы! Тебе не тяжело? – спросила младшего. – Нет, – ответил Сева, думая о чем-то своем. – Эта Мотя такая молодец, я поначалу ею брезговала. – Почему молодец? – не понял Коля. – Научила спирт спрятать… Он тут лучше денег. Микола вон откуда приехал! – У нас еще четыре бутылки? – Три, я одну Моте оставила. Забрались на бугор, никакого жилья впереди не видно было. Дорога спускалась с таежного увала в низину, потом сворачивала, казалось, что в сторону от Енисея. Ясно было, что идти им больше двух километров. Ася поглядывала на солнце, которое уже начало опускаться. Она сама затеяла разговор о том, как ночевать в зимнем лесу. Коля по этому поводу много читал, они стали фантазировать, как строить иглу из снега, как жечь костер, чтобы он горел долго… Часа через полтора, уставшие, поднялись на следующий хребет и не увидели ни Якутов, ни Енисея. Вокруг были такие же заснеженные таежные хребты, Ася осторожно оглянулась назад. – Хотите отдохнуть? – спросила, пытаясь придать голосу бодрости. – Сева, ты не устал? – Немного. – Давай, возьму твой вещмешок? – предложил Коля. – Нет, ты тоже устал, – не согласился Сева. – А далеко еще? – Коля тоже смотрел назад, на такую же белую просеку дороги в тайге. Снова двинулись, шли помалкивая. Солнце скрылось за гору, и стало холоднее. Дорога впереди пустынно темнела вечерними тенями. Ася страшно трусила, ей казалось, что они уходят куда-то в сторону от человеческого жилья. Спички сжимала в кармане, в вещмешке лежал нож. Больше всего она боялась волков. Когда спустились вниз, увидели свежие следы саней. Их было много. Видимо, что-то возили, следы с дороги сворачивали в тайгу. Радостные, зашагали быстрее. Рассуждали, возьмут ли их эти люди, когда будут возвращаться? Дорога снова медленно поднималась в гору, но теперь она была наезжена и шлось легче. Да и гора была невысокая. С нее увидели дымы деревни. Слева в серой сумеречной дымке угадывался простор Енисея. Вскоре, как и говорил Микола, дорога разошлась. Брели устало, присаживались на валежины, Ася пыталась сообразить, как искать ночлег в ночной деревне. Они не дошли до реки, когда их догнали двое саней. Сначала сзади из-за поворота послышались звуки копыт и полозьев по снегу, потом в сумерках меж деревьев стали различаться невысокие мохнатые лошадки. В санях сидело по мужику, оба были тепло одеты. – Пр-ру-у-у! Ты откуда же, такая красавица? – спросил, не вставая с саней, тот, что ехал первым, по его лицу через всю щеку шел некрасивый шрам. – Здравствуйте, – поздоровалась Ася, а следом за ней Коля и Сева. Ася молчала, понимая, что про ночлег лучше не спрашивать. Седой от инея конь не стоял, перебирал ногами и нетерпеливо вздергивал головой. – А вы куда едете? – улыбнулась через страх. – За кудыкину гору! – из сумерек вышел второй мужик. – Ксива есть? – Он нервно хихикнул. – Мы идем в Якуты, нас подвезли, но тут уже недалеко… – Ася от волнения стала поправлять мешок на Коле. – А к кому же в Якуты? – Мы… – она окончательно смутилась. – Я – учительница! – Дак ты в школу? – неожиданно миролюбиво пробасил с резаной щекой. – Да… я… это мои дети, – Ася показала на ребят. – Ну садись, подвезем… – мужик указал на свои сани. – Спасибо вам, а далеко еще? – Ася с благодарностью шагнула к саням, снимая мешок. – Сева иди ко мне. – Да рядом. Откуда идете-то? – резаный тронул лошадь. – Мы из Селиванихи, то есть из Туруханска, конечно. Фу-у, я что-то так напугалась, извините, мы по лесу шли. – Да чего там бояться? А машина ваша где же, в лесу осталась? – Нас не на машине, на лошади везли, он назад уехал. В сумерках конь шел небыстро, возница все время его подстегивал, оборачиваясь на товарища. Вскоре и совсем стемнело, только белая дорога впереди и деревья по бокам хорошо различались. Ася ждала, что покажется берег, к которому они шли, но дорога все петляла низиной, забирая вправо. Словно объезжала деревню. – Извините, далеко еще? – спросила Ася, они уже полчаса, как ехали. – Считай, дома… – возница выплюнул махорочный окурок. Дорога резко свернула налево и выехала на берег Енисея. Никакой деревни не было, изба, рядом баня или полуземлянка. Мужик остановил сани возле темной избы. Подъехал второй. – Мальцов в ледник! – скомандовал с резаной щекой и, ухватив Севку за воротник, поволок к полуземлянке. – Вы что?! Пустите! – попытался отпихнуться Сева, но мужик уже открыл дверь ледника, второй грубо толкал в спину Колю. – Что вы делаете? Отпустите сейчас же! – опомнилась Ася и кинулась к детям. – Простите… Ее отпихнули, один подпирал дверь, а другой, с резаной щекой, крепко ухватив Асю, потащил к дому: – Дура не будешь, быстро отпустим, да не дергайся ты… – он беззлобно врезал ей по лицу. У Аси помутилось в голове. Сзади торопливо догонял второй. Подобрал платок, слетевший с головы Аси, подхихикивал мерзко. Что-то говорил. – Нет, ну что вы? Зачем? – Ася вырвала руку, но резаный тут же больно ухватил ее за шею. – Так же нельзя, пожалуйста, я вас прошу, отпустите детей… – Хорош базлать, мы быстро, – щерился, что шел сзади, подталкивал, лапая ее. – По разочку и отпустим… – Послушайте, – у Аси сердце выскакивало из груди, она изо всех сил уперлась перед дверью. – У меня муж тоже отбывает… в лагере. Зачем же вы так? Мы к нему едем! В Ермаково! – Не убудет! И ему останется! – они впихнули ее в дом. В леднике было очень тесно. Коля стоял нагнувшись, его всего трясло, слезы текли, бормотал: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» – он кого-то умолял. Сева в полной темноте шарил руками по стенам и по полу: – Давай бить в дверь! – срывающимся голосом заорал он на старшего брата. – Что? – испуганно вскрикнул Коля. – Дверь бить! – Сева уже чем-то колотил в дверь. Они навалились плечами, еще и еще, дверь не поддавалась. – Нам не открыть! – зашептал Коля. – Тут топор! – Сева возился в темноте, ощупывал дверь. – Надо топором! – Что топором? – Не знаю. Нас заперли! Ма-ма! – закричал Сева неожиданно требовательно. Он совал топор в дверную щель, они вместе наваливались, дверь шаталась, но не поддавалась. – Ма-ма! – продолжал вопить Сева. Они не поняли, что произошло, дверь вывалилась наружу, Коля упал на снег, Сева же, подобрав топор, побежал к избе. Коля за ним следом. Оттуда доносились сдавленные крики Аси. Услышав их, Коля потерялся совсем, остановился, сжав себе голову и бормоча: «Надо позвать! Надо позвать людей! Да помогите же!» Сева взбежал по ступенькам, толкнул запертую дверь. Ударил по ней топором, еще ударил, тяжелый топор вылетел из рук: – Открывайте! – заорал писклявым детским голоском, в котором была жалкая и отчаянная угроза мальчишки. Под ногами валялись кирзовые сапоги, Севка схватил один, ударил им в дверь, потом со злостью забросил его с крыльца. – Отпустите маму! – он схватил второй сапог. – Сева, не надо! – закричала Ася. – Уходите отсюда! Идите с Колей в деревню! Уходите! Мужики не обращали на них никакого внимания. Один зажигал лампу, другой снимал ватные штаны, с Аси они содрали почти всю одежду. Севка спустился с крыльца, забежал сбоку и ударил сапогом в низкое окно. Полетели стекла. – Пустите маму!! – Блядь, Васька, гля-кось! Он окно побил! Сева подбежал ко второму окну и еще ударил. Опять зазвенело и посыпалось. – Убью, блядь! Один из насильников в белой рубахе и босой выбегал из избы, Сева побежал от него, раздались выстрелы. Севка, сбитый сильной рукой, брякнулся на снег. В темноте мелькали фонарики и тени. Какие-то люди, их было много, они были уже на крыльце… снова грохнул выстрел: – Всем на землю! Лежать! Лежать, уроды! – раздался властный голос. Ася схватила одежду и прикрылась. Свет сильного фонарика остановился на ее голых ногах, она, щурясь, прижалась в углу. – Кто такая? – ей светили прямо в лицо. Это был офицер, на коротком полушубке были погоны. Вошли двое бойцов с автоматами. – Я никто… Мы с детьми… шли… – заикалась Ася. – Оденься! – офицер присел к распластавшемуся на полу насильнику и потыкал ему в затылок стволом пистолета. – Что, Некрасов, перепихнуться захотелось? Где бабу надыбали? Ты с Квелым здесь? Не слышу ответа?! – Он встал и со всей силы заехал носком сапога в колено лежащему. – Ой-й, бля, начальник, ты чо, в натуре! Ой-й, сука, больно! – застонал насильник. – Где Квелый, спрашиваю? Сколько вас уехало? Еще хочешь?! – Тут он! – просипел лежащий. Бойцы завели полуодетого мужика со шрамом. Тот взялся за свои портки. – Куда одеваться, Квелый?! Так поедешь! Я тебя предупреждал, ебарь-самоучка! В ШИЗО их! Из леса подъехали еще двое саней, офицер вышел из избы, распорядился о чем-то, вернулся, засовывая пистолет в кобуру. Ася уже оделась. – Ну, рассказывайте, гражданочка, откуда вы такая нарядная? – он убавил коптящий фитиль лампы и сел напротив. – Там мои дети, можно мне к ним? – Сначала мои вопросы! – он придвинул лампу и рассматривал ее с интересом. – Ссыльная? – Я? – Ася лихорадочно пыталась поправить волосы. – Нет, я преподаю музыку. – Музыку? – поразился лейтенант. – Как же вас занесло сюда? Вы хоть представляете, где вы? Ася наконец достала документы. Лейтенант просмотрел. – Из Москвы… А я, представьте, из Ленинграда. Так что же привело в наш убогий угол? И как вы оказались с этими рецидивистами? Ася плохо понимала, что происходит, она видела через окно, что дети стоят в окружении солдат и с ними все в порядке. Она начала бестолково рассказывать про их отмененный рейс, про дорогу сюда, сама судорожно ощупывала порванную одежду и думала, что будет говорить детям. Горела со стыда. Лейтенант, казалось, не слушал, но смотрел на нее так, что она опять попыталась поправить волосы. – У меня подруга была здесь на гастролях, она артистка Вахтанговского театра, я там концертмейстером иногда подрабатываю… – Понятно, а муж ваш где? Ася замерла и закрыла глаза. – Не знаю… я… не знаю. – Как это? – Он был осужден на большой срок, и мы прекратили отношения. Он прекратил. Я не знаю, где он сейчас, это было давно. – Она с удивлением понимала, что сказала почти правду и легко выкрутилась. Зашел боец, спросил, можно ли увозить. Лейтенант отпустил, сам стоял и думал: – Можете в этом доме переночевать, – предложил, – тут у нас бригады рыбаков живут. Пока их нет… – А можно в деревне? – Асе не могла себе представить, что они останутся здесь одни. Лейтенант молча прищурился на нее, вышел на крыльцо, слышно было, как распоряжается. Изба была на краю деревни. Пустая и ледяная внутри. Лейтенант прислал мужика, тот затопил печь, сходил за водой и уехал. Прислал и булку хлеба, котелок каши с тушенкой, узел солдатских одеял. Каша была холодная, они попытались погреть ее в печи, но были такие голодные, что от нее вскоре уже ничего не осталось. В доме было жутко холодно – изо рта шел пар, не раздеваясь, они сидели у огня, печь трещала и стрелялась, они были вместе, живы и здоровы. Сева лежал на коленях у матери, держал ее за руку и смотрел в чело большой русской печи. Там бушевал красный огонь. Коля прижался к Асе с другой стороны, временами его колотила нервная дрожь, он считал себя трусом и тяжело переживал случившееся. Они ничего не обсуждали. – Давайте вернемся в Туруханск, – неожиданно нервно заговорил Коля, отстраняясь от матери. – Попросим этих офицеров, чтобы нас отвезли, подождем там навигации… Сами мы не дойдем! Ася с Севой продолжали смотреть в огонь. Коля говорил правильно, это было понятно. – В Туруханске ждать почти год. Ты сам говорил, – спокойно возразил Сева. – Отца могут увезти! – Его и сейчас там может не быть! Как мы доберемся?! Нас могли убить, ты не понимаешь, ты еще маленький! – Я маленький, а ты трус! – Севе изменило его самообладание, и он превратился в неуступчивого младшего брата. Такое у них случалось. – Я не боюсь идти по тайге. Даже ночью могу! – Не надо, – остановила их Ася. – Может быть, Коля прав, давайте завтра все обсудим. Они попытались лечь на печку, но она была ледяная. Снова сели на единственную лавку к челу печи. Зевали, уставшие и измученные, разговаривать ни о чем не хотелось. Утром заехал лейтенант, привез кульки с карамельками и печеньем и кусок масла. – Меня Александр зовут, как устроились? Ничего? Не холодно? Что еще надо? Скажите, я пришлю. – Он был явно в хорошем настроении, прошелся по пустой горнице, глянул в окно. – Енисей! Вид прекрасный и суровый! Ася, можно вас? Они вышли на улицу, лейтенант замялся, вглядываясь в ее тонкое лицо, как будто и засмущался, спросил, чтобы что-то спросить: – Откуда ватничек? – уверенно взял ее за рукав. – Купила в Туруханске… обменяла… – на ватнике, после вчерашнего не хватало пуговиц. – Зэковский! Без карманов и простеганный плохо, с зэка вам подсунули! Вы извините, Ася, за вчерашний инцидент, те люди наказаны… Я хотел попросить вас… – он опять замялся, смотрел так, как на нее давно никто не смотрел. – Я помогу вам. Когда Енисей встанет, отправлю до Ангутихи… а сегодня хотел пригласить вас к себе. Расскажете о Москве, вы коренная москвичка? – Хорошо, – Ася видела его смущение, и ей от этого неудобно было. Она стояла растерянная от приглашения и обрадованная предложением помощи. Она очень признательна была лейтенанту. Ночью к ней возвращался и возвращался вчерашний ужас, если бы не лейтенант, даже подумать было страшно – картины одна другой ужасней приходили в голову. Как ангел с неба, слетел он со своим пистолетом, и устроил, и дров прислал. Ей было понятно, что он ухаживает, это было уже не так страшно. Он заехал вечером, в легких саночках, внес котелок каши с мясом, на этот раз гороховой. Оставил мальчишкам, а мать забрал. На улице было уже совсем темно. Он жил в отдельной избе на другом краю деревни. С его крыльца была видна вахта небольшого лагеря всего на несколько бараков. Было жарко натоплено и уже накрыто на двоих. Лейтенанту было двадцать пять, хотя выглядел он сильно старше – это водка, делать здесь совершенно нечего, особенно зимой, признался сам. Он не воевал, на эту лагерную командировку был назначен временно, но о нем, кажется, забыли, и он служил здесь второй год. Он предложил выпить и стал разливать разведенный спирт. Ася отказалась, он выпил один, потом еще раз. Он не закусывал, довольно быстро опьянел, осмелел и перешел на ты. Он сел к ней на кровать и попытался взять за руку. Ася улыбалась вежливо, но руки не дала. – Оставайся у меня, любую должность тебе придумаю – хочешь в КВЧ, а хочешь, просто так оставайся… как женой будешь? Пацанов отвезем в Туруханск в интернат, будешь ездить к ним раз в неделю… – он опять попытался взять ее руку, но Ася просительно закачала головой и отодвинулась. – Саша, мне уже тридцать девять лет. Я немолода и не смогу оставить своих детей. Лучше помогите нам добраться. Вы очень добрый, мы с детьми говорили о вас, они считают вас настоящим героем! – Урки не выпустили бы тебя оттуда! Привезли бы еще таких же! – лейтенанту хотелось быть героем, но в глазах было то же, что и у тех мужиков. – Отправьте нас в Ермаково… – попросилась Ася ласково и сама взяла его за руку. – Саша, вы правда очень хороший человек, не настаивайте, пожалуйста, я не смогу. Моего мужа первый раз арестовали в тридцать шестом, я ни с кем не была с тех пор. Вы же можете это понять… Помогите нам, мы всегда будем о вас помнить! Лейтенант посмотрел на нее с нетрезвой суровостью, налил полстакана, махнул и, обхватив ее руками, уперся лбом в плечо: – Так я и знал, – он сжал ее крепче, так, что ей больно стало, а еще больше неловко, но тут же отпустил и отвернулся. – Мне не баба нужна, просто нормальной женщины захотелось. Зэки одни кругом, а от тебя человеком пахнет, ты даже смотришь по-другому! Жизнь! Понимаешь?! Вот тут зашевелилось! – Он ткнул себя в грудь и замолчал. Вздохнул пьяно. – Нас как собак натаскивают! Если не пить, через год с ума сойдешь. Они же не люди! Не работают, воруют, режут друг друга… издеваются друг над другом хуже зверья! Ася замерла, за стенами неподалеку трещал дизель, временами лаяли собаки. Лейтенант сидел молча, опершись на стол. Вдруг поднялся решительно и, не говоря ни слова, вышел, брякнув дверью. Ее отвезли в избу. Коля с Севой не спали, сидели у печки и ждали мать. Кинулись к ней, и потом сидели втроем и глядели на огонь. Они ничего не спрашивали, Ася сказала, что лейтенант обещал помочь, надо ждать, когда встанет Енисей. Два дня к ним никто не показывался, у них кончились дрова, и они ходили, собирали по берегу, что придется. С продуктами было совсем плохо. Домик стоял не в деревне, а на отшибе, на спуске к реке, и с местными они не пересекались. Погода испортилась, сильный ветер взломал почти замерзший Енисей, нагородил торосов, они смерзлись, и ходить по реке стало опасно – тут и там парили полыньи и текла черная вода. Местами тонкий лед был предательски присыпан снегом. На третий день лейтенант прислал дрова, керосин, лампу, сам явился вечером, привез еды и снова увез Асю в свою избу. Теперь на столе стоял коньяк, лежала копченая колбаса и шоколадные конфеты. У него опять ничего не получилось. Он один выпил коньяк, снова рассказывал о своей несчастной жизни и был настойчив, но Ася не пожалела его. Провожая ее, лейтенант поставил ультиматум – она остается с ним на ночь, и потом он их отправляет, куда она скажет. Так повторилось несколько раз, лейтенант то появлялся, то исчезал. Иногда трезвый, чаще пьяный. В деревне было восемь жилых домов. Коля с Севой ходили на рыбалку с соседом дедом Серафимом и ловили налимов. Что в Туруханск, что в Ангутиху – расстояние было одинаковое, но в Ангутихе, утверждал дед Серафим, можно было устроиться в зверосовхозе. «Плотют плохо, а все с голоду не помрете, и бараки там есть! Большая деревня!» Лошадей в Якутах было всего две, ехать никто не соглашался. Ни за деньги, ни за спирт. Ася видела, что все боятся лейтенанта. Они жили в Якутах уже третью неделю, лейтенант опять «забыл» про них, кончились дрова, ели одну рыбу. Мальчики уходили с дедом Серафимом проверять удочки, а Ася в тяжелых раздумьях сидела у окна. Однажды вечером она сама ушла к лейтенанту на другой край деревни. Вернулась среди ночи, умылась снегом, прежде чем войти к сыновьям. Постояла, обсыхая на морозном ветру. Мальчики спали. Наутро лейтенант обещал прислать за ними сани. Они поднялись рано, молча собрали вещи, Асе стыдно было смотреть в глаза сыновьям, приготовились к дороге. Ни утром, ни в обед никто не приехал. То же было и на следующий день. Ася поняла, что ее обманули, и с ужасом ждала появления лейтенанта. Еще с Севой поругались, не поругались, но не поняли и обиделись друг на друга. Он один, было уже темно, сходил на Енисей за водой, и она в сердцах отругала его, так и легли спать, не разговаривая. У них такое редко бывало, а тут… Она, конечно, была виновата. Не надо было ходить к лейтенанту, а уж случилось, надо было терпеть, она же очень нервничала и срывалась. Дети все чувствовали. Она была кругом неправа, это она утащила их сюда, но уже ничего не вернуть было… Она опять целый день просидела у окна, с тоской наблюдая белый, рябой от торосов Енисей. Мальчишки возились по хозяйству, пилили и кололи дрова, ходили проверять удочки, за водой, Коля сварил рыбу. Ася страдала от ссоры с Севой, хотелось прижать его к себе, но еще больше ей было стыдно перед ним и перед Колей. Они все чувствовали… а она чувствовала себя оскверненной, лейтенант надругался над ней. Он именно этого хотел. В голове, как проигравшая пластинка, с убивающим шипеньем крутилась пустота. Мальчишки видели, что матери плохо, но чем они могли помочь? Она слышала, как они обсуждали рыбалку, Сева шепотом уверял брата, что он не трус и что один сможет рыбачить. Промывал в воде цветные камешки, что искал на берегу, и раскладывал их по подоконникам. Ася легла спать рано, забилась на печи в темный угол и тихо наревелась. Она боялась, что их отсюда не отпустят и что все это, все эти «отношения» будут выясняться на глазах сыновей. Она с тоской вспоминала Туруханск, а еще больше Москву. Утром проснулась поздно, за окнами уже светало. Рядом на печке спал Коля. Она спустилась, Севы в горнице не было и не слышно его было. Она долила керосин, зажгла лампу, сама все прислушивалась, выглянула в сени, на улицу – ни его, ни пальто и валенок. Проснулся Коля, набросил фуфайку и тоже сходил на улицу – Севы во дворе не было. Стал затапливать печку. Ася сидела с Севиными чулками в руках. Сева терпеть не мог надевать чулки с резинками, они лежали на табуретке, где он раздевался. Не было шапки, пальто и валенок. Он мог пойти за водой, но их единственное ведро было на месте. Они оделись и вышли из избы. Севкины следы вели вниз к реке. Они пошли по ним, всматриваясь в гигантский сумеречный еще провал Енисея. Нигде ни силуэта, ни единой темной точки. Сердце Аси заколотилось в плохом предчувствии, она пошла быстрее. – Мама, не топчи следы… Он мог удочки проверить и к деду Серафиму пойти. – Да? – остановилась Ася. – Да-да… а почему он не оделся? И шарф не взял? Она еще раз оглядела пустое серое пространство реки и, торопливо оскальзываясь, пошла в сторону деревни. – Мам, ты куда, надо по следам… – Ты иди, только осторожно, пожалуйста! Я к деду Серафиму… Коля шел дальше, следы вышли на лед Енисея, у берега были сплошные торосы, и Коля потерял следы, но он знал, где стоят удочки, и вскоре снова нашел знакомые следы. Валенки были маленькие и подшитые, а еще Сева, выходя из дома, наступил в мазут, и правая пятка печатала темное пятно. Коля доволен был своей наблюдательностью. Он остановился и огляделся. Мать бегом спускалась от деревни. Он сам уже зашел дальше удочек. Коля заволновался. Вокруг, кроме них с матерью, не было ни души. Это было так странно, он привык к тому, что их всегда трое. Он чуть было не побежал навстречу матери, но удержался и двинулся дальше по следам. Следы с пятнышком мазута вели на середину реки, к незамерзшей стремнине. Сева шел мелкими шагами, было темно, понимал Коля, он боялся провалиться… Что он делает? Зачем он идет? Я не разрешал, мы даже поругались… Впереди с краю затянутой льдом полыньи виднелась рыжая Севкина ушанка. Припорошенная снегом. Коля замер, обернулся на мать, она была уже близко. Он повернулся к матери: – Мама! Не надо! Он провалился… Наш Сева провалился, там его шапка! Ася подбежала, бросилась к ушанке, выбросила ее на снег, проломила лед и ушла рукой в глубину. Шарила рукой подо льдом. Переползала и шарила. Она погружалась по плечо и глубже: – Се-е-в-а-а-а! Се-е-в-а-а-а! Се-ева! – она выискивала рукой и кричала, захлебываясь водой. Коля схватил ее за телогрейку и потащил от полыньи. Черная вода с шумом уходила в белоснежное обрамление. Ася словно опомнилась, затрясла головой, быстро встала и, озираясь вокруг, заговорила, а потом и закричала: – Се-ва, Се-ва, Се-е-в-а-а-а! Он должен быть где-то здесь, он просто… куда же он пошел? Надо его искать, он замерзнет! Да где же он?! – ее глаза беспокойно и безумно обыскивали горизонт. – Ну не может же быть. Подожди, давай спокойно. Ты уверен, что он… то есть ты шел по его следам? Почему ты думаешь, что это его следы? Коля молчал. – Мама… – Да что «мама», отвечай на мой вопрос! – она была собрана и строга, ей казалось, что если Коля ответит сейчас на ее вопрос, то Сева обязательно найдется. – Это его следы. – Почему ты так говоришь? – Он в мазут наступил… и шапка. – При чем здесь мазут, он же мог пойти куда-нибудь еще? Куда он ходил? А лейтенант… не мог?! – в ее глазах засветилась надежда. – Конечно, это он его увез! А шапку специально бросил! Коля растерянный стоял с шапкой в руках. С берега к ним спешил дед Серафим. Ася поднялась от полыньи и пошла навстречу старику. Один рукав мокрый схватывался морозом, платок сбился набок. Ася остановилась, вдумчиво перевязала платок. Она что-то хотела спросить, но не помнила, что… Внутри все отупело и отяжелело. Дед заглянул в полынью: – Вы чего здесь? Куда малой-то ушел? – старик и сам был растерян. – Дома его нет? Может, уснул где? Привалился и уснул… Он стал внимательно оглядывать полынью, покачал головой. – Сами-то здесь осторожней! Не ровён час, провалитесь… – дед увидел мокрую шапку в руках Коли и замолчал. – Да, Коля, надо пойти… надо обыскать весь дом. Он обиделся на меня вчера и спрятался на чердаке. Идем, чего ты стоишь? Коля, что с тобой? Ты что плачешь?! Быстро пошли отсюда! – Ася тяжело дышала и шла очень медленно. Дома Севы не было. Ася обшарила все, заставила Колю, а потом и сама поднялась на чердак. Не было. Потом снова вспомнила про лейтенанта. – Надо ждать. Он придет. Затопи печку! – она села у стола, соображая что-то. – Он никогда так не делал. Правда? Не уходил. Он послушный и очень разумный мальчишка. Да, он очень разумный, он мудрее нас с тобой. Это значит, он вернется! Он не мог пойти ночью… зачем? Там же ничего нет и не видно. Он ничего тебе не говорил? – Что? – О чем ты думаешь? Коля с болью в глазах смотрел на мать, слезы опять потекли. – Да что ты плачешь? Не смей! Ты что, с ума сошел?! Коля?! Прекрати! – Он хотел сходить туда, где Енисей не замерз, где он течет… – Да? – Сначала меня уговаривал, а потом сказал, что одному ему страшно и поэтому он обязательно хочет пойти один. Что он не трус… – А ты? – Я не разрешал, я говорил ему, что это опасно. Он и деда Серафима спрашивал… Дед как раз поднимался на крыльцо. Зашел в избу. Сел у дверей, дымя цигаркой. – Дедушка, Сева спрашивал вас… он хотел туда… где не замерзло еще? – Ася спрашивала и видно было, что она не хочет слышать ответа. – Вот и сам об этом думаю. Мальчонка-то куда смышленый был, разное выспрашивал. На стремнину я ему не велел ходить. А он спрашивал, так и было. Вчерась уды проверяли, а он ушел и у самого края полыньи стоит на струю смотрит. Вода-то шелестит мимо, как живая. Спрашивает меня: дед Серафим, ты боишься сюда смотреть? Я, мол, ясное дело, боюсь, как нет? А он – не надо, мол, бояться. А потом и спросил – а ночью еще страшнее? Что, мол, страшнее, сынок? А он – ночь черная и вода черная, а бояться все равно не надо! Даже когда страшно! Так-то вот! Такой смышленый был! – дед вздохнул и потянул из самокрутки. – Почему вы говорите «был»? – нервно спросила Ася. – Дак теперь уж… как? – сокрушаясь, мотнул головой. – Жалко-то его! Досужий, взрослый мальчишка, все, бывало, спросит. Как товарищи мы с ним были, жалость такая… Ася недобро посмотрела на старика, попыталась надеть ватник, но он был неподъемный, с рукава натекло. Она вышла на крыльцо, отжала рукав и попыталась всунуть туда руку. Дед неожиданно поднялся решительно, взял у нее мокрую одежду и, мрачно нахмурившись, заговорил: – Ты, баба, с ума не сходи, у тебя вот парень, если малой ушел куда, сюда и вернется. Повешай сушиться и сама просохни, чаю попейте. Не ходи туда! Я сам схожу, еще гляну! Он помялся, не зная, что еще сказать или что сделать. – Яичек не хотите свежих, яешню сделаете, сбегай, Колька, на столе лежат три яйца. Севка, тот любил из-под кур достать! – дед улыбнулся, вспоминая, но тут же посуровел. – Не ходите никуда. Сам схожу! Да к лагерным дойду, они у нас заместо милиции. Соседи стали приходить. Приносили что-то. Кивали горестно, спрашивали, как же случилось. Все были уверены, что Сева утонул. Ася улыбалась растерянными, пустыми глазами, выходила на крыльцо и все смотрела в сторону полыньи, как будто оттуда кто-то мог появиться. Одна баба вошла, поставила корзинку на лавку и, некрасиво искривив рот, завыла тихо: – Ты поплачь, милая, попла-ачь, горе-то у тебя какое, не дай Бог нико-му-у-у… Ася схватила платок и выбежала на улицу, пошла было быстро к Енисею, но остановилась в нерешительности. За ней уже бежала и эта баба, и еще кто-то. Привели домой. К вечеру, как стемнело, в избу набилось народу. Самогонка появилась, закуска, Ася ушла за печку и легла на лавку. В голове было только одно и очень странное – Сева домой не пришел. Слез не было. Она не верила и ждала его. В нее все-таки влили водки. Дед Серафим заставил, и потом еще, есть велел. Есть она не могла, тошнило, но выпивала, ей казалось, если она выполнит требования других людей, все восстановится, как прежде. Не будет этой ночи. И она выпивала и, благодарно улыбаясь, кивала… Она была полумертвой, в голове мелькало без разбору, не задерживаясь – Георгий Николаевич Горчаков, Сева, Туруханск, «Мария Ульянова», их московская комната, свекровь Наталья Алексеевна, Сева и Коля с рюкзаками, опять Горчаков-старший, молодой и похожий на Севу, Сева с книжкой, задумчивый… Коля постоянно плакал. Молча, без рыданий, где-то в сторонке. Дед Серафим успокаивал: – Ничего, парень, беда такая, поплачь, слезы-то Господь придумал. Как же братишку не жалко, дружные вы были, что там! Поплачь, тебе еще за матерью ходить, вишь, она и слезы не уронит. Не верит, не хочет… – дед вздыхал, садился к столу и скручивал очередную самокрутку. – Кому такого захочется… а Господь не спрашивает… Он и ночевать остался с ними. На полу устроился на своем тулупе. Утром приехал фельдшер из лагеря, стал спрашивать Асю, но она отказалась разговаривать. Коля все рассказал. Фельдшер составил какую-то бумагу, сказал, что это все филькины грамоты, по-хорошему надо им в Туруханск в милицию ехать. Вечером бабы устроили поминки. Винегрет сделали, кто-то соленой осетрины принес, уху сварили, нажарили налима… Ася достала спирт. Дед Серафим развел две бутылки, одну велел спрятать. Асю опять заставили выпить, но ее тут же вырвало, и она ушла на лавочку за печкой. Люди поминали, жалели мать, потом стали рассуждать, зачем она потащила их в эти края, потом стали о делах говорить, смеяться… Ася заснула. Проснулась ночью с совершенно ясной головой. Она сосредоточилась и опять пошла рядом с Севой к той полынье. Была ночь, лунная, но видно было плохо, он шел медленно, пожалел, что не надел шарф, холод забирался под пальто. На Енисее пошел еще осторожней, глянул вперед – не видно было, ни самой незамерзшей воды, ни пара над ней. В некоторых местах пробовал пробить валенком лед – везде было крепко. Он пошел смелее, холод забирался даже в валенки, надетые на босые ноги, иногда он немножко пробегал, чтобы согреться, но, вспоминая о полыньях, снова шел осторожно. Страх провалиться укорачивал его шаг, и он же толкал вперед. Сева понимал, что делает это только для себя, что ни матери, ни Коле этого не расскажешь, но ему важно было это сделать. Он был очень серьезен, он боролся с настоящим страхом. В какой-то момент ему захотелось помолиться, но он преодолел себя – все хотелось сделать самому. Так и шла Ася вместе с ним. Она много раз так ходила, но до полыньи не добиралась, а теперь дошла. Лед проломился неожиданно, сильное теченье схватило его, ничего плохого не сделавшего, и утянуло под лед… она ясно видела его уплывающего, хватающегося руками за черный потолок льда. Ася страшно взвыла и вцепилась зубами в подушку. Коля спускался с печки. Дед Серафим закряхтел, садясь на полу: – Зажигай лампу, сынок, зажигай, карасин есть… куды его теперь беречь… Время тянулось страшно. Ели налимов, что Коля ловил с дедом Серафимом. Ася поначалу подолгу стояла у крепко замерзшей уже полыньи, но метели вскоре все замели, и не найти было того места. Ася перестала ходить, просто сидела на бревнышках на берегу. Иногда одна, чаще с Колей. Молча сидели или вяло говорили о чем-то постороннем, о Севе не могли говорить. Глубина страдания, на которую погрузил их Сева, не знала слов. Люди там немы. На девять дней пришел дед Серафим и две старухи. Надо было что-то делать, но Коля не смел спрашивать мать. Несколько дней спустя после поминок заехал сосед Иван и предложил подвезти до Ангутихи, он ехал в ту сторону на свой охотничий участок. На следующее утро они опять сидели собранные. Только теперь у них было два вещмешка. Зашел дед Серафим, принес вареной рыбы в чугунке. Попрощались, и вскоре деревенька со страшным названьем Якуты осталась за поворотом. Дорога шла берегом или краем, по торосистому льду, часто приходилось выбираться из саней, потом снова ехали. Иван помалкивал, только с конем по кличке Непокорный иногда разговаривал. Ася вспомнила про спирт, предложила ему. Иван подумал, посмотрел на небо и согласился. Выпив, помаленьку разговорился: – Не горюй ты так-то! Отмучился малый от этой жизни… Так и старики говорили, а подумать, так и есть, что за жизнь у людей? Мы, мужики, хоть выпьем, а бабам с ребятишками как? Чего они, кроме нужды, тут видят? Одна казенна рыбартель, ёп ее мать-то! – он помолчал, поддернул вожжи. – Мне баба моя говорит, свези, говорит, сердешную, а то она так и бросится в ту прорубь. Я вот и еду… А куда тебе деваться, жить надо. Так-то! Нно-о, Непокорный, замерзнешь! Вот и говорю, какая там жизнь ни есть, она все лучше, чем тут! Как хуже-то ей быть?! Было уже второе ноября, мороз стоял под сорок и ехать было холодно, особенно на ровных местах, где Иван пускал коня рысью. Достали одеяла, прижались друг к другу, глаза матери были пусты, улыбалась сыну безжизненно и дрожала. Коля закутал ее валенки одеялом. – Уезжаем от Севки, – шепнула ему Ася и по ее щекам покатились мокрые полоски. Ночевали в маленьком зимовье. Деревня Ангутиха была недалеко, на другой стороне Енисея. Утром выехали и вскоре свернули от берега через белое торосистое пространство реки. – Ну, молитесь Богу, ребята, – Иван строго осенил себя широким крестом. – Далеко на ту сторону? – Коля тоже перекрестился, слегка стесняясь. – Километров пять… – Иван недовольно посмотрел на Асю, та, сосредоточенная на чем-то своем, сидела с одеялом в руках. – К середке подъедем, ноги с саней спусти! – заговорил громче, – а то так и уйдешь! Вскоре конь пошел осторожно, постоянно принюхивался к снежной дороге, под которой текла большая вода. Иногда вскидывал недовольно голову и почти останавливался, но Иван понукал негромко и не настойчиво, и конь делал осторожный шаг. Как в кипяток ступал. Они шли по санному следу, кто-то ехал до них. Опасливые следы полозьев то пропадали, то появлялись вновь. Объезжали торосы. В одном месте конь совсем заупрямился, начал пятиться, и Иван его послушал. Обошли это место, но вскоре Непокорный опять заволновался, тянул перед собой умную морду, раздувая ноздри, прядал ушами и не шел. Иван вышел перед ним, сделал вперед несколько шагов, и под ним затрещало. Попробовали обойти и это место, не получилось. Конь не шел и пятился. – Не пойдет он, – Иван достал из шапки недокуренную самокрутку, прикурил. – Похоже, плохо еще встало. Вон за тем поворотом Ангутиха. Идите! Вы-то легкие, пройдете. Ты, парень вперед матери иди, где опасно – пробуй! Он сел на сани, покуривая и думая о чем-то. Посмотрел на Асю. Даже как будто и улыбнулся благодушно, пытаясь поддержать: – Эх-эх, антеллигенция! Слабый вы помет! Родите одного-двух, потом и убиваетесь, разве так надо?! На Коле был тяжелый вещмешок, он шел первым, прислушивался, не треснет ли под ногой. Временами там, где ветер сдувал снег, выходил осторожно на темное зеркало льда, топал, но было надежно, нигде не трещало. Они шли медленно, устало, у обоих заплетались ноги. Они были уже на середине, когда Коля провалился. Ася молча кинулась к нему, схватила за вещмешок, под ней тоже затрещало, но Коля уже выбрался. Один валенок унесло. Мокрый по пояс, он прыгал на одной ноге и с удивлением глядел на мать, которая продолжала стоять на коленях возле проломленного льда. Вода хищно, черно неслась в проломе. – Мама, уйди оттуда! У меня валенок уплыл! Мама! – Да-да! – очнулась Ася. – Есть Севины валенки… они малы… я достану твои ботинки! – Ася приходила в себя, ощупывала растерянно вещмешки. – Ты сильно промок? – У меня сухих штанов нет! На мне двое, сама сказала надеть. – Он все время оборачивался на разломанную майну. – А вдруг везде так? Как мы пойдем? – Надо вернуться на берег и зажечь костер. – Ася растирала ему ноги, натягивала сухие шерстяные носки, потом надела ботинки. Они быстро пошли назад. Штаны на Коле, прихваченные морозом, гремели, как картонные. На опушке с трудом развели костер. Коля крутился возле огня, подставляя то один, то другой бок, а Ася все собирала и подкладывала сучья. Когда хорошо разгорелось, наставили палок и рогатин, и развесили мокрую одежду, от нее шел пар. Коля остался в одних трико, морозило крепко, со спины было холодно, от костра жарко. Доели остатки налима. Солнце перевалило на вторую половину дня. Коля подсушился и снова натянул на себя штаны. Все было влажное, тут же прихватывалось морозом. – Может, нам вернуться в зимовье? – Ася, так же как и утром, сидела с равнодушными, потухшими глазами, думала о чем-то, в огонь глядела. – Там дров нет. Иван сказал, туда почти так же, как до Ангутихи. – Колю совсем не испугало это нечаянное купание. – Хорошо, тогда я пойду первая! – Не-ет! Я легче! Возьму палку и буду стучать по льду! – не согласился Коля. – Если тонко – сразу услышишь! Надо по тому санному следу идти! Кто-то же проехал! Коля вскоре начал мерзнуть. Ася догнала его и, решительно отобрав дубинку, пошла вперед. Пыталась постукивать, но лед везде был толстый, звук глухой, и она просто понесла ее в руке. Коля время от времени останавливался, подмокший вещмешок оттягивал плечи. Он поправлял лямки и постепенно отставал все больше. Ася шла ровно, чувствовала страшную усталость и безразличие ко всему. Временами ее оглушенный мозг опускал ее под этот коварный лед, и ей становилось хорошо. Там было светло и очень тихо. Она шла и улыбалась, слезы сами собой начинали течь, она рада была уйти туда, только бы увидеть его. Даже прибавляла шагу, чтобы ощутить под ногой эту желанную избавляющую пустоту. – Мам! Ма-а-ма! – ее догонял Коля. – Ты что? Ты куда идешь? – Коля! – Ася вдруг схватила его и крепко прижала к себе. – Коля… я здесь! – Смотри, куда ты идешь! – Коля показывал ей на дымящую полынью впереди, но лицо матери было уже в тяжелых слезах, и он прижался к ней. – Ты думала о Севке? Я знаю! Я тоже о нем все время думаю. И сам заплакал. Так они и стояли среди белого, залитого морозным солнцем Енисея. Недалеко от парящей полыньи. Обнимались и ревели. Бакенщик Валентин Романов чинил створный знак на высоком берегу и наблюдал этих двоих. Он приехал, когда они первый раз шли через реку и были уже далеко. Он знал, что Енисей еще хорошо не встал, но решил, что это кто-то из Ангутихи, перешли и теперь возвращаются своим же следом. Издали не видно было, что за люди, две черные черточки с руками-ногами. Он продолжил свою работу, слез со знака и увидел их, идущих обратно. Провалились – мелькнуло в голове – не иначе, пьяные, трезвый не полезет. Он стал тесать топором заготовленные доски и все посматривал в их сторону. Он понял, что эти двое пришлые, когда они разожгли костер. На таком морозе местные наверняка ушли бы в зимовье. Он закурил, раздумывая, как быть, решил сначала доделать. У костра не замерзнут. Ему уже интересно было, кто бродит в его безлюдных краях, да еще в это время. Они снова пошли через Енисей. Валентин как раз доделал, увязал инструменты в мешок и понес в сани. Гнедко стоял, прикрытый попоной, где не было прикрыто, серебрилось от морозного инея. Нетерпеливо поглядывал на хозяина. – Ну-ну, сейчас поедем… – Валентина надел узду, подтянул подпругу, достал папиросы и вышел на берег. Сверху все было, как на ладони. Эти двое снова шли своим следом, туда же, где и провалились. Валентин хмуро наблюдал за ними. И правее и левее было так же опасно – черными прерывистыми лентами, показывая неукротимый хребет енисейской воды, тянулись промоины фарватера. Романов развернул Гнедка и стал спускаться вниз. Вдоль берега поехал рысью. Эти двое его не видели – они уже подходили к фарватеру. Валентин подхлестывал и подхлестывал Гнедка, встал в санях, сунул в рот пальцы и заливисто засвистел – надо было их останавливать. Они его не слышали, но остановились. Застыли рядом с чистой водой. Не доезжая метров сто, Валентин бросил упирающегося Гнедка и пошел пешком. Они наконец его увидели, топтались на месте. Это была баба с мальчишкой. – Тут не пройти, ребята! Вам чего там? – Валентин слегка запыхался. Женщина была симпатичная, заплаканная, слезы вытирала, смотрела тревожно. Городские, понял Романов, мать с сыном. – Здравствуйте, – вежливо поздоровалась женщина, – нам на ту сторону надо… – Через неделю, может, и попадете, сейчас не получится. – Мы в Ангутиху хотели… – Ася во все глаза глядела на почти квадратного и очень страшного с виду дядьку. Ей сумасшедше казалось, что он сейчас что-то скажет про Севу.52