61

Старший лейтенант Антипин врал. Ни Померанцев, ни Горчаков не были арестованы, и Николь он вызывал как инспектор по делам малолетних. И даже наоборот – с начала января Горчаков был прикомандирован к ермаковской больнице, дневной и ночной пропуска бесконвойного позволяли ему почти свободно перемещаться по всему Ермаково. Поэтому он частенько бывал и даже ночевал в избушке Николь и Николая Михайловича. В каком-то смысле это было лучшее время для всех троих. Точнее, для четверых, маленькая Катя, когда не спала, бывала очень занятна.

Было утро воскресенья, Горчаков пришел с ночного дежурства, и они с Померанцевым пилили дрова. Николай Михайлович ни минуты не сидел без дела – пилил, колол, воровал где-то дрова или уголь, носил воду из озера, варил, мыл полы и еще успевал подрабатывать – чинил, что ему носили. Николь жила как у Христа за пазухой.

– У нее – Катька! – объяснял с удовольствием Николай Михайлович, направляя движения гибкой звонкой пилы. – А мне одно удовольствие с ними. Прямо счастье. И не пойму, за что Господь послал такое? Сидел бы сейчас в караванке с Климовым… Славный, кстати, человек Игнат Кирьяныч. Письмо прислал. Пишет – один остался. Как эти допросы начались, из отдела кадров приказ пришел уволить кочегаров с «Полярного». Почему их? Мы с Климовым тоже ссыльные… Ничего не поймешь у нашей власти… От старпома тоже никаких вестей.

Последнее бревно развалились и упало с козел, сели на чурбаки перекурить. Мороз стоял градусов под сорок, но на солнце было приятно, казалось, что и тепло.

– Я завтра-послезавтра в командировку уеду на трассу, – Горчаков щурился на голубое морозное небо. – Опять московская комиссия.

– А ты что проверяешь?

– Да ничего – питание, хранение продуктов, лазарет – во всех лагерях об этих комиссиях за две недели знают. Где нет лазарета, больных смотрю.

– И зубы рвешь?

– При острой боли рву… у тебя что, зуб болит?

– Нет, я думал про тебя, ты же по профессии технарь, как и я… Я бы не смог вырвать… – он задумчиво посасывал папиросу. – Ладно еще мужику грубому, а женщине?!

– Женщины терпеливее.

– Да я не об этом – жалко же! Вчера ночью представил, что я Николь зуб выдираю. Так разволновался, до утра не уснул. Пойдем-ка, ладно, у меня там щи довариваются, потом поколем…

– Не утащат? – Горчаков кивнул на чурбаки.

– Ночью обязательно, днем – побоятся. После обеда гулять пойдем, ты бы ей снотворного принес, она после этого инспектора опять спать перестала. Читает ночи напролет. И чемодан опять сложила… Вот сучья жизнь. Сидим, как собаки на цепи.

Запах щей стоял на всю избушку. Померанцев пережаривал лук с морковкой, пробовал на соль и одобрительно качал головой. Солнце и натопленная печка прогрели верхи толсто замороженных окон, и оно заглядывало в эти оплывающие продухи желтым теплом. Николь ушла с Катей делать прививку, давно должна была вернуться, но их все не было. Померанцев волновался, разговаривал больше обычного, выходил за дверь вроде как за делом, а сам всматривался в конец длинной кривой улицы. Сто раз уже пожалел, что не пошел с ними, виной тому были сворованные дрова – это были трехметровые столбы, заготовленные для ремонта зоны, их за пачку папирос притащили знакомые зэки. Надо было попилить, чтобы никто не стукнул, за эти пять столбов – хищение социалистической собственности! – можно было десять лет схлопотать, нечего делать! По два года за столб! – подсчитал Померанцев.

– Тут вот что… – Николай Михайлович прислушался к улице и очень серьезно посмотрел на Горчакова. – Не беременная ли Николь?

– Почему? – Горчаков глянул с тревогой.

– У нее месячных нет уже почти три месяца, говорит от волнения. А сама побаивается, да и ведет себя как-то по-другому, ты разве не видишь? Может, поговоришь с ней, как врач…

– Нет, лучше ты, Николай Михалыч… ты с ней ближе. – Горчаков озадаченно наморщил лоб. – Аборт ей надо делать, совсем ведь у них все плохо…

– Вот и я не знаю… с двумя-то детьми…

Померанцев испуганно обернулся на вход. Дверь в сенях заскрипела, Николь обстукивала валенки, обметала голым березовым веничком, разговаривала негромко с Катей. Вошли. Щеки у мамаши красные. Катя закутана платком так, что одни темненькие глазки поблескивали.

– Здравствуйте, Георгий Николаевич, – Николь разматывала девочку, улыбаясь мужчинам.

– Дай-ка я! – Померанцев отнял у Николь Катю и поставил ее на табуретку. – Вы где так долго? Я уже старик, могу и не дождаться, крякну от волнения где-нибудь в углу… Ты, Катерина Александровна, где была? – он напускал на себя строгость и целился седыми усами в живот девочки.

Катя закатывалась от смеха и хватала «деда» за усы.

– На концерт попали. Идем мимо клуба, а там – спектакль художественной самодеятельности, мы и зашли. Очень смешной, Катя так смеялась… – Николь развешивала вещи. – Ой, я вам бутылку купила – в сенях, в авоське! И хлеб там!

Сели обедать. Солнце опустилось к горизонту и теперь стояло против окна. Заливало комнату едва заметными красноватыми отблесками. Николь кормила Катю «специальными щами», которые «деда Коля» – Катя показывала на Померанцева – сварил для одной маленькой девочки – Катя тыкала пальчиком себе в грудь. Мужчины выпивали после работы на морозе.

– Какой же ты молодец, Николай Михалыч! – похваливал Горчаков. – Меня, хоть палкой бей, так не сварю! Мы раз с товарищем месяц делали круговой маршрут на Курейке, и так получилось, что я все время готовил. Так весь месяц и ели одно и то же – суп с тушенкой и макаронами! Утром, в обед, и вечером.

– Это меня Климов выучил, вот, я вам скажу, талантище природный! На все руки! И в механике, и зашить-починить! А с виду – такой… топором тесаный.

– Мне казалось, он крестьянин…

– Так и есть! По земле тоскует, бедолага, про свое хозяйство все рассказывает – до сих пор помнит, как какую корову звали. Вот скажи ты мне, за каким бесом они его здесь держат?

– Ты думаешь, они о нем думают? – Горчаков, закуривая, подсел к печке.

Солнце опускалось, в комнате темнело, Катя, нагулявшись, заснула, не доев щи. Николь налила в рюмку спирта, добавила ложку брусничного варенья и подсела с папиросой к мужчинам.

– Где сейчас наш Сан Саныч?

Это был ее любимый вопрос, когда у нее бывало настроение. Они начинали придумывать «хорошие условия» для Сан Саныча, «хороших» следователей или хороших товарищей в камерах. Все имели тюремный опыт, все прошли через следствие. В этот раз разговорился Горчаков:

– Меня ни разу не били на следствии, ни один следователь пальцем не тронул… Мне вообще очень везло в жизни.

Николь с Померанцевым улыбнулись.

– И как же они тебя на такие срока уговаривали? – беззубо ощерился Померанцев, наливая еще по рюмке. – Такого-то «везучего»?

– Да ничего особенного, сколько всем давали, столько и я получал… – Горчаков замолчал, покуривая задумчиво. – Вот загадка – почему при таких нелепых, неправдоподобных делах и приговорах они соблюдают юридические формальности? Зачем им все эти суды? Прокуроры, надзирающие над следствием? Зачем они добиваются признания вины, если негласно могут делать с людьми все, что угодно?

– Ну как же?! Ложь не любит, когда она похожа на ложь, все должны верить в самое светлое и справедливое общество! – Николай Михайлович выбросил бычок в печку. – Пойдем-ка, Георгий Николаевич, перетаскаем чурбаки в сарай, не ровен час, приделают им ноги сознательные советские люди.

Поезд тянул небыстро, километров пятнадцать в час, а иногда и меньше, и все же это была железная дорога. С перестуком колес. Мимо проплывала тайга, местами неряшливо выпиленная, с неубранными деревьями, но, присыпанная снегом и с пушистыми шапками на ветвях, она все равно выглядела красиво. Весь состав состоял из трех вагонов-теплушек – в одном ехало начальство, в двух других – охрана и походная кухня. Теплушка для начальства была блатная, в ней были устроены не по северному большие окна и полумягкие сиденья, как в плацкарте. Лучшие места занимали три офицера – члены комиссии Главного управления лагерей и начальник Северного управления лагерей и Стройки-503 полковник Боровицкий. Горчаков устроился наискосок с противоположной стороны. Здесь тоже было большое окно.

Дорога была одноколейная, тайга иногда подступала совсем близко, и ее можно было рассмотреть. Местами же поезд тянулся по снежной траншее – снег по бокам был выше вагонов. Мороз стоял за сорок, в вагоне все время подтапливали буржуйку и было жарко. Георгий Николаевич, разморенный приятным бездельем, задремывал под стук колес, просыпался, когда останавливались или ехали совсем медленно. И снова смотрел в окно.

Мосты проезжали осторожно, а через некоторые поезд проходил с пустыми вагонами. Выходили, закуривали, начальство по случаю «славного морозного утра» заряжалось коньячком на свежем воздухе, закусывали сальцем и копченой колбаской. Горчаков не завидовал. Сегодня утром он тоже завтракал не баландой, а главное, в хорошей компании. У него на коленях Катька ела свою манную кашу. Георгий Николаевич улыбался невольно, тоже закуривал и любовался той же, что и высокое начальство, заснеженной таежной речкой.

Переходили мост пешком, рассаживались и ехали дальше. У начальства в их «плацкарте» был накрыт стол. Разговор, подогретый коньяком, оживился и стал громче.

– Сугудаем! Сугудаем закусывайте, товарищ майор, – угощал начальник Стройки-503 полнотелого, с пухлыми губами и щеками веселого майора-экономиста. – В Москве такого не подадут! Этот омуль еще вчера в Енисее плавал!

– У меня к вам вопрос, товарищ Боровицкий! – проверяющий полковник, он был старшим, смотрел добродушно, но и чуть строго. – Километров тридцать уже проехали, и все тайгой. Ведь это же шпалы! А вы их заказываете и заказываете. Почему здесь не пилите?

– Здесь нет столько леса, товарищ полковник. Для магистральной железнодорожной линии из одной столетней сосны получается только две полномерные шпалы, а их на один километр пути надо 1600–1800 штук, это тысяча сосен. То есть для Строительства-503 надо спилить около миллиона деревьев! Здесь столько нет, а их еще креозотом пропитать надо – это целое производство. Возить экономически выгоднее, мы считали.

– Но я же вижу, что вы пилите! – кивнул полковник за окно.

– Конечно, параллельно железной дороге идут зимники для завозки грузов тракторами и машинами. На гати много леса уходит.

Горчаков следил за разговором. По холеному виду московского полковника ясно было, что его совершенно не интересуют все эти шпалы и пропитки. Ему хорошо было от коньяка, от солнечной погоды и неторопливо ползущей картины тайги за окном. Этот полковник три недели назад улетел из столицы в «трудную, далекую и опасную» командировку. И совсем не торопится обратно. Обхаживали и принимали в Ермаково по высшему разряду. Здесь, «у черта на рогах», было все, чего только могла пожелать командировочная душа.

– За два с половиной года построили больше ста километров, товарищ полковник, – рассказывал Боровицкий. – Мы сегодня доедем с вами почти до Янова Стана по этой дороге. Однако и проблем хватает. Вот мост проехали…

– Хороший мост! – со знанием дела похвалил полковник. – Я бы сказал – изящный!

– А ведь он временный! И стоит на объездном пути! На основном здесь нет ничего. У нас на сегодня почти все мосты деревянные, только под легкие паровозы, для нужд строительства.

– Сколько у вас постоянных мостов? – важно нахмурившись, спросил полковник.

– Полностью готовый один пока.

– Почему не строить сразу хорошие мосты? Средства есть! – спросил, улыбаясь, майор. – Пишите заявку, выделим еще!

– Все та же проблема – нет проектов, а без них кто возьмет на себя ответственность? Мы начали ставить бетонные опоры через несколько рек, а они и десяти-, и двенадцатиметровой высоты! Часть опор через год уже поплыли из-за мерзлоты! Изыскания нужны основательные, на это нужно время, а с нас спрашивают километры! Вот и гоним деревянные! Вы же и спрашиваете! За эти мосты уже кучу народу посадили!

– С нас тоже спрашивают, – майор перестал улыбаться. – Наш отдел не одну вашу стройку обсчитывает. Деревянные мосты дают высокие темпы строительства, мы понимаем!

– Я недавно своих экономистов спросил, сколько на нашем участке должно быть мостов, – полковник Боровицкий прикурил папиросу. – А они не знают. Почему? Все то же – окончательного проекта нет! В одном месте в районе Турухана был мостовой переход через овраг предусмотрен, а зэки его взяли и засыпали. Десятиметровой высоты насыпь получилась! Мы подсчитали – по деньгам дешевле, вроде лучше, а весной Турухан поднялся, и эта насыпь превратилась в плотину. Ее потом все лето ремонтировали – она теперь золотая. Весной железная дорога во многих местах километрами уходит под воду!

– И что с ней потом?

– Обслуживаем! Ремонтируем! Срываем сроки строительства! Хорошо, вдоль трассы лагеря уже стоят, можно заткнуть дыры людьми. Но это пока трасса сто километров! А когда она станет тысячу – кто будет обслуживать? Тут же совсем нет местного населения. Или лагеря здесь навсегда?

– Ну, дорогой товарищ полковник, это не нашего ума дело, надо будет, и останутся!

– Совершенно справедливо, – поддержал майор, – трасса Салехард – Игарка – самая дорогая стройка в нашей истории. Уже освоены колоссальные деньги – больше пяти миллиардов народных рублей! За эти деньги самое современное жилье для двух таких городов, как Красноярск, можно было построить! Два новых Красноярска! Это при том, что полстраны живут в бараках и сараях! Вы понимаете, как нам сейчас нужны эти деньги?!

Все не без удивления на него смотрели. Но он уверенно продолжил:

– Мы с вами не можем оценить значимость этого проекта! Только сам Сталин способен заглянуть так далеко и принять такое решение, и я уверен, через двадцать лет, через пятьдесят – это решение станет понятно всем. Наши потомки оценят все в полной мере. Нам же сегодня надо поменьше рассуждать и просто много работать! За Сталина!

Майор встал. Все поднялись, чокнулись с серьезными лицами. Может быть даже слишком серьезными. Горчаков улыбнулся про себя. Он бы выпил, конечно, под такую закуску и с таким видом за окном, но не с этими высокопоставленными шестерками. Боровицкого жалко было, нынешний начальник 503-й был неглупый мужик.

Поезд остановился. Впереди небольшая бригада женщин расчищала от снега и чинила просевшее полотно. Все были в обычных, тех же, что и у мужчин, черных ватных штанах, телогрейках и серых валенках. Большинство в шапках-ушанках и только одна – в белом вязаном пуховом платке и белых подшитых валенках. Это была красивая, лет тридцати женщина, такая красивая, что странно и встретить ее было здесь. Она была бригадиршей. Начальство спрыгивало с подножки в глубокий снег. Две женщины с лопатами, одна совсем пожилая, в матери годилась офицерам, подошли и стали чистить площадку.

Женщины на полотне торопились, подваживали просевшие шпалы вместе с рельсами, гроздьями висли на длинных и толстых вагах, рычагом приподнимая полотно. Другие бригадницы подсыпали песок, который тут же застывал комьями на морозе. Две пожилые тетки грели этот песок на костре в металлическом коробе. Чуть дальше несколько женщин забивали костыли в промороженные шпалы. Увидев высыпавшее начальство, лагерницы начали охорашиваться, поднимали ушанки, перевязывали сбившиеся платки. Вскоре и соленые шутки послышались. Мужчины, закуривая, подтягивались к работающим.

– Вот, Александр Петрович, это называется вага, – московский полковник показывал на шестиметровое бревно, которым бабы поднимали путь. Он обращался к лысому капитану, инспектирующему культурно-воспитательные части, на самом же деле говорил громко, чтобы слышали женщины. – А это – «мальчик»! – он указывал на чурбак, на который опиралась вага, превращаясь в мощный рычаг.

– Мальчики у мужиков в штанах! А это чурбан-чурбачок! – громко сострила одна из баб с прокуренным коричневым лицом. Женщины весело засмеялись.

– Здравствуйте, граждане женщины! Шутки шутим – настроение хорошее!

– Здравствуй, Воронина! – поздоровался полковник Боровицкий с красоткой-бригадиршей. Он знал почти всех своих начальников, включая бригадиров, по имени.

– Здравия желаем, гражданин начальник! – весело ответила Воронина. – Сейчас поедете, тут метров десять всего, думали успеем.

– Странно, такой мороз, а просело? – подошел с «умным» вопросом полковник. Он дымил вкусной московской папиросой и разглядывал Воронину с понятным интересом.

Да и другие краснощекие от коньяка проверяющие улыбались значительно и не отводили от нее глаз. «Красота – страшная сила!» – пробурчал кто-то из девчат, висящих на вагах. Остальные рассмеялись, кто-то и сорвался с ваги, полотно опустилось, и женщины, подсыпавшие и трамбовавшие песок, заматерились, не стесняясь начальства.

– Угостите папироской, гражданин начальник! – попросила Воронина, не обращаясь ни к кому конкретно, на всех поровну деля блестящий черный взгляд.

Офицеры потянулись за портсигарами, раскрыли. Настя снисходительно кокетничала, притворно удивлялась мужской щедрости, хотя не впервые это проделывала, и, «чтобы не обидеть!», по одной, по две папироски взяла у всех.

Напрасно золотопогонные жрали Настю Воронину глазами. Она была лагерной женой старшего нарядчика Михаила Вассорина. Это был крупный красивый блондин, фронтовик, человек абсолютного авторитета. Горчаков видел, как Вассорин разводил на работы семитысячный пересыльный лагерь в Игарке – начало строя стояло у вахты, а конца его не было видно. Здесь нужны были не только мозги.

Никакой самый крутой начальник не смел дотронуться до Ворониной. Горчаков знал и Настю – время от времени она ложилась в больницу для вольных. «Припухала» на законных основаниях.

– Что же у вас женщины на тяжелых работах используются? – поинтересовался молчаливый лысый капитан.

На его глупый вопрос покосились, но вежливый Боровицкий ответил:

– Инструкции не запрещают использовать женщин на тех же работах, что и мужчин. Мы, конечно, стараемся, но где столько легких работ набрать?

– Что же, и норма выработки у них такая же?

– Такая же, и норма, и пайка. И у подростков те же самые нормы, мы выходили на руководство с просьбой не присылать в наши условия хотя бы осужденных подростков, но… – Боровицкий повернулся к закурившей и стоявшей чуть в стороне Ворониной: – Настя! У тебя в бригаде моложе восемнадцати много?

– Человек пять-шесть, я их ксивы не смотрела…

– А что, скидка им будет? – живо заинтересовалась одна из заключенных. – У нас Зойка Протасова… ей четырнадцать лет всего, гражданин начальник!

– Лучше бы старух отпустили, – раздался чей-то голос. – Твоя Зойка ложку мимо рта не носит, а старухи и такие есть.

– Ну, Зойка у нас по ночам и по три пайки зарабатывает!

Женщины закончили работу, одни закуривали и весело посматривали на начальство, другие устало собирали инструмент и, взвалив его на плечи, двигались по шпалам.

Продрогшие офицеры, от которых зависели работа, отдых и еда этих женщин, потирая руки, поднимались в теплушку. Горчаков докуривал, внезапно рядом с ним оказалась Воронина, незаметно сунула в руку бумажку:

– Лепила, – зашептала в ухо, – на Сорок пятом километре маляву передай в лазарет. Веселовой Любаше.

Горчаков кивнул и сунул записку в рукав полушубка. Он чувствовал ее теплое дыхание и грудь, навалившуюся на плечо. Даже «лепила» произнесла не по-блатному, а как-то… как это может прошептать только очень красивая женщина. Тут Горчаков был согласен с начальничками.