62

Сан Саныч еле дошел до своей камеры. Лег на кровать. Как и обещал Антипин, его никто не поднял, и он лежал обессилевший, проваливался в сон, и тут же просыпался. Он очень устал за этот месяц, смертельно устал. Ему предложили выбор – оговорить товарищей, наврать на них и послать их в лагерь или отправить в лагерь любимую.

Половинка лезвия лежала в двух шагах. Помешать никто не мог. Он не торопился, понимая, что на это тоже нужны силы, но и не волновался… Просто надо было немного отдохнуть. Он забывался и видел в полусне, как из руки течет кровь, как заливает тельняшку, впитывается в грязный матрас… Он видел себя со стороны, осознанно переступающим черту, за которой уже ничего не исправить. Черта была здесь. В его камере.

Он сел в кровати, вспоминая, где лежало лезвие, трусливо дрогнуло сердце, но он быстро спустился на пол – Николь и Катю не тронут, я никого не предам, их оставят в покое… Лезвие лежало на месте. Он выскреб его ногтями из щели, руки были неспокойны, оно выпало, он поднял и прислушался к коридору. Было тихо. Он стиснул челюсти, ему все-таки было очень плохо, руки не держали лезвие и сильно тряслись… и внутри все дрожало. Он переполз на коленях в угол, сунул руки между ног и нащупал мягкое запястье, сухожилия, какие-то тонкие кости… надо было резать здесь.

Он нагнул голову, увидел острие возле вздувшихся вен, и ему стало плохо, голова закружилась, он схватился за стену… Не надо ни о чем думать, просто одно движение – и не смотреть… лучше лечь, надо лечь и закрыть глаза… Он лег на кровать и сунул руки под себя. Захотелось в последний раз подумать о Николь. Тут же набухли слезы, но он нахмурился, взял Катю на руки, прижал крепко. Обнял Николь. Они ему не мешали. Он слышал, как бьются их сердца. Нащупал лезвием запястье и совсем спокойно подумал: хорошо, что Катя и Николь будут рядом…

В коридоре загремело, в его двери громко оборачивался ключ. Сан Саныч дернулся, вздрогнул и сел, выронив лезвие, из верха правой ладони сильно потекла кровь. Он зажал кулак, высматривая на полу лезвие. Над ним стоял надзиратель:

– С вещами!

– Что? – Белов не узнавал своего голоса, и все смотрел на пол.

– Собирайся!

– Я?

– Матрас возьми. На выход!

Его привели в общую камеру. Она была большая со сводчатыми потолками и двухэтажными нарами. В центре длинный стол и лавки. Примолкли, когда завели Белова. Дверь сзади закрылась, Сан Саныч стоял у всех на обозрении и хмуро осматривался, куда положить матрас. Там, где он держал его рукой, из порезанной ладони напиталось крови. Хорошо, что матрас черный, подумал Сан Саныч, он был опустошен и спокоен до безразличия, как будто все, что хотел, уже сделал.

– Еще один фраерок! По какой статье плывешь, матрос? – с верхних нар спрыгнул молодой парнишка. Бритый, в белой когда-то майке. – В картишки есть что проиграть? Тельничек поставишь?

С нар, откуда он спрыгнул, с наглым любопытством смотрели на Белова еще несколько полубандитских рож. В Игарке таких хватало. Сан Саныч не обращал на него внимания, смотрел, куда лечь.

– Отстань от человека, – крепкий, тоже бритый дядька в очках сидел за столом и читал книжку. – Вон, занимай пока… – он кивнул Белову на пустые нары, ближние к двери.

Сан Саныч кивнул устало.

– Не хочет морячок у параши!

– Чистенький! Мамкины пирожки из жопы торчат! – заржали сверху.

Сан Саныч раскатал свой матрас кровью вниз и лег. Рядом спиной к нему лежал здоровый толстый мужик. Сан Саныч глянул на ладонь, текло меньше, он зажал рану другой рукой и уткнулся в подушку. Он только что мог закончить свою жизнь, но оказался здесь. Лезвие осталось в камере. Он никак не мог выйти из того состояния или не хотел выходить. Решение, которое он сегодня принял, было правильным… Ему хотелось отступить назад и сделать все хорошо.

Сосед перевернулся и посмотрел на Белова. Это был Самсонов – начальник Игарского госрыбтреста, вор, Белов видел его у Квасова.

– Вы давно с воли? – Самсонов косился на Сан Саныча заплывшими от сна глазами.

– Давно, – сквозь зубы ответил Сан Саныч и закрыл глаза.

Он только что неловко резанул свою руку, а теперь лежал рядом с вором. В одной камере с ворами лежал… Его размышления прервал малолетка, что первый соскочил с нар. Подошел, вихляясь, открыл парашу и, не особо целясь, стал дуть в нее, запел на мотив популярной песни:

– Первым делом, первым делом на допросы. Ну а лагери? А лагери потом! Ты чего, какой главный? Тельняшку на что меняешь?

Сан Саныч молчал.

– Зря, на пересылке все равно разденут… – похихикивая, надел портки. – И прохоря у тебя добрячие, – парнишка рассмотрел беловские ботинки. – По этапу пойдешь, сразу их меняй, с ногами сымут!

Сан Саныч молчал.

– Ты что, в натуре, какой важный? Пятьдесят восьмая, что ли? Эй, Михайло, твоих мастей фраерок будет… – повернулся малолетка к лысому мужику, читавшему книгу.

Антипин его не вызывал. Словно забыл о своем предложении. Сан Саныч отсыпался, у него проходили синяки, и все время думал. Самоубийство стало возможным, и это его успокоило. Он словно нашел дверь, в которую всегда можно выйти даже отсюда. Иногда ему совершенно ясно было, что своим убийством он ничего бы не решил. Антипин объявил бы его врагом народа, испугавшимся ответственности, и посадил бы Николь… прошелся бы по команде «Полярного» и по пароходству. Они могли подделать его подпись и подписать любые протоколы. Но он все равно почему-то стал спокойнее.

Негодование и протест против несправедливого ареста прошли, закончились и надежды, что в его деле разберутся. Давили одиночество и страх за Николь, временами он подолгу «наблюдал», как его маленькая Катя живет в детском доме, – он видел этих грязных, сопливых и голодных ребятишек.

Рядом целыми днями громко храпел ворюга Самсонов. Блатные играли в самодельные карты, вспоминали веселые случаи из своей и чужой лагерной жизни. Лысый мужик – он оказался старостой камеры – читал книжки или разговаривал с двумя другими, явно не блатными арестантами в противоположном углу.

Антипин вызвал на третий день. Опять был корректен, извинился, что его долго не было.

– Тут ваших товарищей допрашивали, хотите почитать? – он достал из стола листы и положил перед Сан Санычем. – Это самый безобидный протокол, но и его показаний хватит лет на двадцать пять.

Это был протокол допроса Грача. Сан Саныч уткнулся с волнением, это было первое хоть что-то реальное, какой-то документ. Долго читал анкету Грача, потом начало протокола, где старика спрашивали, кем и когда он работал на «Полярном»…

– Вы пропускайте, – подсказал Антипин и перевернул пару страниц.

Сан Саныч снова вцепился глазами в текст.

ВОПРОС: Где и при каких обстоятельствах капитан судна Белов А. А. негативно отзывался о Советской власти и ее руководителях?

ОТВЕТ: Не помню такого.

ВОПРОС: Ранее вы показывали, что капитан Белов во время самовольного рейса к ссыльным матерно ругал местные органы власти и говорил, что их надо взорвать. С кем из ссыльных вел Белов такие разговоры? Перечислите имена! Это поможет вскрыть заговор.

ОТВЕТ: У нас на «Полярном» полкоманды ссыльные. Он со всеми разговаривал…

Белов поднял глаза на Антипина:

– Это какая-то чушь! – Сан Саныч нахмурился, всем видом показывая несерьезность допроса. – И почему все время Грач? Он из ума уже выжил, Квасов мне тоже донос Грача показывал, у вас что, других нет?

– Есть и другие, – Антипин перевернул еще страницу.

– Вот отсюда… – это место было отчеркнуто красным карандашом.

ВОПРОС: Осенью прошлого года вы написали заявление, что капитан Белов прятал на буксире «Полярный» триста килограммов взрывчатки. Расскажите, как взрывчатка могла попасть на «Полярный»? И для каких целей?

ОТВЕТ: Не знаю, для каких целей. Забыл.

ВОПРОС: Про взрывчатку на «Полярном» подтверждаете?

ОТВЕТ: Подтверждаю.

ВОПРОС: В вашем заявлении указано, что вы слышали разговор о намерении взорвать лесозавод в Игарке, выпускающий экспортный лес. Кто кроме капитана Белова участвовал в разговоре: механик Померанцев, матрос Климов, старший помощник Захаров? Повар Трофимова?

ОТВЕТ: Я не помню уже, давно было.

ВОПРОС: За дачу ложных показаний и отказ сотрудничать с органами вы будете привлечены к уголовной ответственности. Вы сами участвовали в разговорах о планируемых диверсиях? Это отражено в вашем заявлении и протоколе допроса осенью 1951 года.

ОТВЕТ: Участвовал.

ВОПРОС: Расскажите, кто с вами разговаривал про диверсии? Вы показывали, что капитан Белов планировал заложить взрывчатку на лесозаводе в Игарке. На каком? И с кем?

ОТВЕТ: Капитан Белов планировал заложить взрывчатку на первом лесозаводе, там, где поставили новое оборудование. Помогать ему должны были ссыльные кочегары Йонас и Повелас, фамилий их я не помню.

ВОПРОС: А старший помощник Захаров Сергей Фролыч?

ОТВЕТ: И старший помощник Захаров Сергей Фролыч.

ВОПРОС: Кто руководил всей организацией? Откуда поступали указания о диверсиях?

ОТВЕТ: От руководства Енисейского пароходства.

ВОПРОС: Отвечайте по существу! Кто именно?

ОТВЕТ: Начальник пароходства Макаров, капитан-наставник Мецайк, заместители начальника пароходства. Всех я не знаю.

ВОПРОС: Кто вербовал вас?

ОТВЕТ: Меня вербовал резидент американской и английской разведки белогвардеец Мецайк.

ВОПРОС: Откуда вы знаете, что капитан-наставник Мецайк является резидентом английской и американской разведок?

ОТВЕТ: Он сам мне говорил об этом, мы с ним выпивали, и он сказал, что состоит в отношениях с английской и американской разведками с 1924 года.

ВОПРОС: Какие задачи вам ставил?

ОТВЕТ: Я должен был распространять сведения, порочащие партию и правительство. Выяснять удобный момент для взрыва на лесозаводе, ремонтных мастерских в Подтесово и порту Игарка. Еще говорили про убийства партийного руководства Красноярского края.

ВОПРОС: Вы показали, что у Белова были знакомые в охране лесозавода, которые должны были пропустить людей с взрывчаткой?

Антипин забрал протокол, рассматривая Сан Саныча:

– Есть и другие, куда более интересные показания. Сотрудники лесозавода, заместители Макарова… Много. Это все тянет на очень большой срок!

Он все смотрел со значением.

– У вас пока еще есть выбор. Вот ваш протокол. Читайте спокойно, я вернусь через час.

Он положил перед Сан Санычем заполненный протокол допроса и вышел. Вместо него вошел надзиратель и сел у двери.

Сан Саныч стал читать. Перечитывал самые невероятные места. Свои ответы. Это было еще более чудовищно, чем протокол допроса Грача! А. А. Белов, отвечая на вопросы следователя Антипина, пересказывал выдуманные разговоры, в которых уважаемые честные люди выглядели как настоящие враги. Он читал бегло эту полную чушь и даже не запоминал. На последней странице стояло:

Протокол мною прочитан, ответы на вопросы с моих слов записаны верно. И расшифровка подписи: Белов А. А.

Сан Саныч тупо сидел, уткнувшись взглядом в бумагу. Все это невозможно было себе вообразить, а он не только видел этот протокол своими глазами, ему предлагалось его подписать. Пришел Антипин. Довольный чем-то, улыбался.

– Подписали?

Сан Саныч покачал головой.

– У вас нет выбора, гражданин Белов. Или вы снова уважаемый человек и счастливый отец! Или я вам не завидую!

– Я не могу это подписать… – произнес Сан Саныч негромко. – Здесь много выдумано.

Антипин посидел в недовольной задумчивости, положил перед ним карандаш:

– Исправьте, что считаете нужным…

– Это совершенно… здесь все неправда. Не было таких разговоров. Зачем это все?

– Понятно, наши с вами беседы прошли впустую. Вы не верите следствию и вашему следователю, не верите, что у нас есть неопровержимые доказательства широкой антисоветской организации на Енисее. – Антипин встал грозно над столом. – Мы целый год работали, собирали сведения, а вы решили, что лучше нас все знаете? Так?

Сан Саныч напряженно, но неуступчиво молчал.

– Скажите, Александр Александрович, а зачем Советской власти органы госбезопасности?

– Вы об этом меня спрашивали… – Сан Саныч обреченно опустил голову. Он уже не подыскивал слов, он не понимал, что происходит.

– Подписывайте, как есть! Поверьте нам, и обещаю, что через несколько дней будете у своей Николь, – Антипин деловито сел и, макнув ручку в чернильницу, подал Белову.

Сан Саныч смотрел себе под ноги мимо стола. Кто-то, какой-то маленький издерганный человечек подталкивал изнутри: «Подпиши, и все кончится! Подпиши!»

– Я не смогу это подписать, – он почти твердо посмотрел на следователя.

– Ну тогда я подписываю это! Моему терпению тоже есть пределы! – перед Антипиным лежал ордер на арест Николь.

– Зачем она вам? – у Сан Саныча сердце превращалось в кисель. – Судите меня!

– Все в строгом соответствии с законом, гражданин Белов, – Антипин макнул ручку и занес ее над бумагой. – Ваши родственники будут арестованы как члены семьи врага народа…

– Но они не члены моей семьи, мы не расписаны. А меня вы можете расстрелять, я согласен!

Антипин с усмешкой процитировал наизусть:

– «…привлечению к ответственности подлежат члены семей изменников родине, совместно с ними проживавшие или находившиеся на их иждивении к моменту совершения преступления». Нам несложно будет доказать, что Николь была в курсе всех ваших дел. Это десять лет лагеря.

Антипин нагло врал. Он цитировал документ, утративший силу, но это ему было совершенно неважно. Угроза ареста членов семьи действовала безотказно. Он пристально смотрел на Сан Саныча. Тот молчал.

– Понятно, – Антипин макнул ручку еще раз и, склонив голову, расписался. – Вы не хотите помочь следствию, мы не можем помочь вам. Увидитесь с ней на очной ставке.

Он аккуратно промокнул подпись пресс-папье и позвонил. Вошел сержант.

– Выезжайте завтра же и арестуйте! – он подал ордер.

В камере освободились места, Самсонов сдвинулся дальше, и теперь справа от Сан Саныча было пусто, слева же к параше время от времени подходили. Кто по-маленькому, кто зависал надолго. Сан Саныч не передвинулся, сидел мертвый, прислонившись к стене и уткнувшись в колени. Думать ни о чем не мог.

– Переезжай ко мне…

Белов открыл глаза, это был староста. В потертых и треснутых очках. Смотрел спокойно, как будто понимал, что творится в душе Сан Саныча.

– Первый раз в тюрьме? – староста уверенно, но деликатно вытащил из-под Белова подушку, и кивнул идти за собой.

Сан Саныч поднялся.

– Матрас возьми! – напомнил староста.

Они сели рядом.

– Ну, что у тебя?! – Сан Саныч только покачал головой. – Самое плохое расскажи… – настаивал староста, протирая очки. – Меня Михаил зовут, тебя Александр, ты капитан буксира. – Он глянул на лампочку сквозь очки и снова надел на нос. – Что? Родственников грозятся взять?

– Жену, – выдавил из себя Сан Саныч и встретил понимающий взгляд.

– Тише говори… – Михаил склонился к уху Белова. – В камере стукачи.

Сан Саныч заговорил полушепотом, иногда одними губами и глазами, и рассказал все.

– Ничего особенного, парень, – Михаил покосился на блатных, которые разорались между собой. – Бьют, правда, не всех, это тебе повезло… Жену могут взять, а могут и не тронуть, ты верь им поменьше. И уж точно забудь, что они тебя отпустят. Просто так отсюда не выходят. Про то, что многих уже арестовали, опять же могут врать, надо проверить, нет ли в тюрьме кого из флотских.

– Вы можете узнать?

– Третий раз здесь… – Михаил вставил половинку сигареты в самодельный мундштук.

– А за что?

– А тебя за что? – Михаил закурил.

Сан Саныч нахмурился недовольно, он только что все рассказал.

– Тут полкамеры таких, как ты. Вон директор завода с Дальнего Востока. Вся грудь в орденах. Обвиняют, что передал в Америку ценные сведения по оборудованию. А оборудование это было получено из Америки. Он сначала над ними смеялся, дураками и врагами обзывал, теперь уже не смеется – меньше двадцати ему не дадут. А тот парнишка, что к блатарям клеится, тот за дело – прямо как у Чехова, гайки с путей воровал и к неводу привязывал. А это сегодня тоже пятьдесят восьмая, пункт девять. Диверсант!

Сан Саныч слушал хмуро.

– Не верь им, парень, и правильно, что на групповое дело не подписываешься. Тебя они все равно запихают… Женат-то давно?

– Она не жена мне, не успели оформить…

– Так откажись! – удивился Михаил. – Знать ее не знаю, и ребенок не мой, алиментов платить не буду!

Сан Саныч с недоверием и даже со злостью посмотрел на старосту.

– Это мой ребенок!

– Очень хорошо, а им лепи – не знаю никого! – Михаил говорил очень спокойно. – Иначе за собой ее утянешь. Ну не дурак ли? Ты, когда со следователем говоришь, о правде забудь. Правда в этих кабинетах ни тебе, ни им не нужна.

Сан Саныч представил, что отказывается от Николь. Отвернулся недовольно, он не смог бы этого сделать. Михаил, однако, вызывал доверие, собственный тюремный опыт это подсказывал. Вздохнул и заговорил полушепотом:

– А зачем им нужно, чтобы я этот протокол подписал? Сами бы поставили мою подпись! Вы же говорите, что и суд такой же?

– Не знаю, может, на людей хотят быть похожими… – усмехнулся горько Михаил.

– Прокурор может отменить приговор?

– Может. Но я про такие случаи не слышал.

– А если письмо написать в Верховный Совет, они же меня награждали?! Или Сталину?

– В лагере, парень, лучше в Бога верить, чем в Сталина, проку больше!

Сан Саныч полночи не спал, придумывал разговор с Антипиным. Он решил сознаться в каком-то недовольстве, которое мог слышать Грач. И подписать протокол.

Он ждал вызова утром, после обеда и даже ночью, но его не вызвали. На другой день передал через надзирателя просьбу о встрече со следователем… ничего не получилось. Так прошла неделя. Сан Саныч ждал самого страшного – очной ставки с Николь.

Минула еще неделя, была уже середина февраля, пошел четвертый месяц в тюрьме. Михаила и еще одного с «пятьдесят восьмой» судили и отправили на этап, ушла часть блатных. На их место приходили другие.

Испуг и растерянность прошли. Сан Саныч научился отличать «наседок», которых подсаживали в камеру время от времени, и увидел вокруг людей. Они были разные, попадались и воры, вроде Самсонова, и шпана, большинство же были обычными людьми. Не понимающими, за что их арестовали. Многие попали по доносам, за неосторожное слово.

Ленька-злоумышленник, тот, что отвинтил гайки на запасных путях, по которым никто не ездил, как и пророчил Михаил, получил двадцать лет лагерей. В диверсии обвинялся и директор завода. Коммунист с тридцатилетним стажем. Он сидел уже восемь месяцев, иногда к нему на очную ставку привозили людей с Дальнего Востока. Он молчал по поводу своего ареста, но громко и вслух возмущался таким расточительством. Он стал старостой камеры, и Сан Саныч видел, что это и есть кристальной честности и большого государственного ума человек. Они подружились, разговаривали, обсуждали, отчего такое с ними случилось, судьбы других сидельцев. Директор в своем деле винил доносчиков, он их знал и тоже, как и Сан Саныч, считал Сталина великим, а путь страны трудным, но правильным.

Судьба Белова сделала резкий зигзаг в самом конце февраля, когда он уже перестал ждать вызова. Это был другой следователь и вопросы задавал совсем на другую тему. Дело капитана Белова переквалифицировали на бытовую статью – о чем ему сразу и сообщили. Сан Саныч не верил своим ушам. Несколько раз перечитал обвинение в превышении должностных полномочий и выполнении незаконного рейса. Все еще не веря в происходящее, Сан Саныч подписал бумагу. Максимум, что грозило – пять лет, объяснил лейтенант.

Сан Саныч не спал всю ночь, пытаясь понять, в чем здесь обман. Он, помня Михаила, да и собственное следствие, не верил новому следователю. Он не понимал, зачем его били, зачем составляли и требовали подписать те протоколы. Куда делось большое дело «Енисейского пароходства» и почему теперь все происходит так быстро…

На следующее утро его привезли в суд, а после обеда он уже сидел в огромном, прокуренном и страшно вонючем бараке Красноярской пересылки. Ему, как обыкновенному бытовику, дали четыре года. Сан Саныч не знал, радоваться или горевать. То есть он рад был, конечно, что легко отделался, как может быть рад осужденный, ни в чем не виноватый человек.

Сам суд был неприятный, в очень холодном помещении, судья, пожилая женщина в пуховом платке и с насморком, торопилась и отчитывала капитана Белова, как мелкого жулика. И все время тщательно сморкалась и рассматривала платок. Белов видел, что это для нее намного важнее, чем судьба енисейского капитана, которого она стыдила. Никто не вспомнил ни о наградах, ни о заслугах. Не было адвоката и никого из товарищей.

Пересыльный барак был такой длинный, что его конца не видно было. Вдоль стен двумя этажами тянулись сплошные нары. Ни матрасов, ни подушек. Как в трюмах «Ермачихи» и «Фатьянихи», только на баржах нары были трех-, а иногда и четырехэтажные. Или только трех-? Сан Саныч не помнил – когда он в них заглядывал, там не было людей. Здесь же они всюду копошились. Гул стоял, как в улье.

Он сел поближе к раскаленной печке, но его тут же согнал какой-то здоровый угрюмый мужик, это было его место. Сан Саныч прошел дальше. Блатные – их было видно сразу – занимали верхние нары, держались шайками, он старался не смотреть в их сторону. Внизу устраивались обычные осужденные, многие громко и зло ругались за место, призывая всех в свидетели свершающейся несправедливости. Но это были крики в пустоту – никто не обращал на них внимания. Каждому важен был его уголок, содержание его мешка, тепло и сухость его одежды.

Сан Саныч не успел найти себе место, прозвучала команда «Выходи строиться!». В бараке появились крепкие мужики с дубинками и цветистым матом. Всех вывели. Было уже темно, они стояли на морозе, в строю, под сильными лампами, какой-то офицер в белом полушубке отбирал себе плотников, шоферов, штукатуров… Не торопился.

Блатные блажили, орали «Не май месяц, начальник!». Народ стоял самый разный. Были и хорошо одетые, и в рабочей, изношенной одежде, большая же часть в черных лагерных бушлатах. Этих переводили из лагеря в лагерь, понимал Сан Саныч. У него очень мерзли ноги в ботинках. Снова запустили в барак, он не стал давиться, вошел с последними. Вблизи печек и на верхних нарах все было занято. Он дошел до конца, тут было очень холодно, хотел вернуться, но его окружила шайка малолеток. Один постарше и покрепче, приблизившись вплотную, спросил негромко:

– Колесами махнемся? Даю шикарные чеботья! – Сан Саныч почувствовал, как несколько рук внизу в темноте пытаются стянуть с него ботинки.

Он схватил за горло того, что спрашивал, сопляк был на полголовы ниже Сан Саныча, и тут же почувствовал острие на собственной шее, по проходу к ним двигался здоровый амбал и смотрел прямо в глаза Сан Саныча. Его усадили на нары и, держа заточку у горла, разули. По шее текла кровь. Бросили в лицо какие-то тряпичные, ватные чуни с надорванной подошвой из резины. Он устало прислонился к столбу.

– Сан Саныч! – послышался осторожный голос.

Белов не поверил своим ушам, давно его так никто не называл, даже повернулся не сразу.

– Вано?!! – выдохнул Сан Саныч.

Это был Габуния! Они схватили друг друга за руки.

– Не переживай, завтра схожу к землякам, достану тебе валенки.

– Ты как здесь? – спросил Белов.

– Мой дядя арестован, – шепнул Вано в самое ухо, – тут не надо, чтобы знали, кто я… У тебя суд был? А что с зубами?

Белов коротко рассказал про арест и следствие и про неожиданный конец. Всего два дня назад он лежал на тюремных нарах с тяжелыми обвинениями по 58-й статье. Вано слушал внимательно, переспрашивал. Барак затихал. Только блатные гоготали в нескольких местах да дневальный гремел кочергой.

– Начальника Красноярского управления МГБ сняли, чистят краевой аппарат, здесь комиссия работает… – Вано говорил еле слышно. – Пойдем к печке.

У Вано был солдатский вещмешок, одет он тоже был простенько, ничего не выдавало в нем офицера госбезопасности. Возле печки, сделанной из двухсотлитровой бочки, двое тощих заключенных варили что-то вонючее в консервных банках. Дневальный подошел с дровами, молча отогнал их пинками и стал закладывать поленья. Заключенные встали рядом. Вано дождался, пока уйдет дневальный, достал из вещмешка полкирпича хлеба, отломил кусок и разделил меж фитилей:

– Идите туда! – показал на вторую печку ближе к выходу.

Те не сразу поняли, что произошло, но тут же начали есть, забрали свои банки и ушли.

– Абакумова и его замов еще летом сняли… – продолжил шепотом Габуния. – В Грузии сейчас большие аресты среди прокурорских и в партийном руководстве тоже. Мой дядя арестован. Тебе повезло, что комиссия приехала, поэтому и статью поменяли…

– Почему просто не отпустили, ясно же, что я не виноват?

– Скажи спасибо, всего четыре года дали… – Вано достал папиросы. – Закуривай!

– Дай лучше хлеба, меня с утра не кормили, – попросил Сан Саныч.

– Чего молчишь? У меня и сало есть… – он полез в вещмешок.

– Откуда у тебя?

– Я вчера еще в тюрьме госбезопасности сидел. В отдельной камере, как белый человек.

– Я сначала тоже в отдельной! – обрадовался чему-то Сан Саныч, жадно откусывая хлеб.

– Ну… я там все-таки свой, знакомые нашлись. – Он нагнулся в самое ухо Сан Саныча: – У меня и деньги есть, оставлю тебе.

Огромный барак храпел на разные переливы и завыванья, а еще бормотал тревожно, кашлял во всех углах… а то вдруг начинали где-то материться, ругались и тут же затихали. Вонь стояла от курева, портянок, давно немывшихся людей, печки подванивали креозотом от дров из ворованных шпал.

– Тебя не из-за меня арестовали? – спросил Сан Саныч.

– Почему из-за тебя?

– Следователь сказал, большое дело ведет, по всему Енисею, много моих товарищей назвал, сказал, арестованы…

– Они всегда хотят большие дела вести… Мой дядя Гиви, родной брат моей мамы, в тридцать восьмом году «крупнейший заговор в Закавказье» вскрыл. Газеты писали, Сталину это дело очень понравилось, – Вано говорил сбивчиво, задумывался, что-то его тяготило. – Берия дядю в Москву забрал. Многих тогда расстреляли, Сталин сам утверждал расстрельные списки.

– Ты думаешь, мое дело закрыто?

– Скорее всего… Иначе не выпустили бы…

– Выпустили… – мрачно повторил Белов. Он доел хлеб и взял папиросу. – Куда меня теперь?

– В лагерь, куда… – Вано сказал это машинально, сам думал о чем-то, потом осмысленно посмотрел на Сан Саныча. – Да нет, скорее всего капитанить будешь! Приставят стрелка с ружьем и вперед. А то ты не знаешь таких?

– Знаю, – кивнул Белов. – А Николь?

– Не знаю, – Вано задумался. – Могут и не тронуть, а может, уже и сюда привезли…

– Узнать не можешь?

Вано покачал головой. Сан Санычу казалось, что Вано не очень волнует судьба Николь. Он вглядывался в лицо друга в темноте. Тот вздохнул горестно и достал новую папиросу. Но вдруг нагнулся к самому уху Белова:

– На пересылке будь осторожен. Один нигде не оставайся, если что, ори, беги…

– Почему? – не понял Сан Саныч.

– Убить могут. Ты орденоносец, они тебя били… что-то они быстро тебя отпустили.

– А кто может убить? Конвой?

– Зачем? Урки! За буханку хлеба зарежут!

Сан Саныч молчал, забыв о папиросе.

Вано посунулся к Белову и, неуклюже обняв, шепнул:

– Меня расстреляют, Сан Саныч.

– Что?!!

– Тщ-щ! Тихо! Я это знаю. Если там, наверху, заметают следы, то меня уже нет…

– Да почему же? Кто заметает?

– После училища я полгода работал у дяди личным помощником, он меня проверял. Я оказался негодным – не все понимал, во все верил и на фронт хотел. Потом только понял, какие дела шли через дядю Гиви. Я личные записки Сталина в руках держал, видел его не раз. Как я его любил тогда, он был для меня почти богом! Мне казалось, Сталин никогда не думает о себе, но только о людях. Потом в одной записке Сталин потребовал измордовать – так и написал карандашом! – одного арестованного. Этот арестованный был хорошим человеком, я его знал, я считал, что дядя должен пойти к Берии и объяснить, что это ошибка, – Сталин тоже лично знал того арестованного! Мы поссорились. Дядя не пошел, и того человека сначала избили, как написал Сталин, а потом по его же указанию расстреляли. Вскоре дядя отправил меня в Красноярск… – Вано замолчал, затягивался задумчиво папиросой, поднял глаза на Сан Саныча. – Сталин очень маленький человек, Саша, вот что я понял. Очень хитрый и очень мстительный. Убить для него – ничего не значит… вообще ничего! Он лично отправил на уничтожение тысячи людей… Сам…

– Откуда знаешь? – с недоверием спросил Сан Саныч.

– Саша, дорогой, я в руках держал списки арестованных, в которых он красным карандашом определял, кого убивать, а кого в лагерь. Мужчины, женщины, верные большевики-ленинцы – ему все равно было! Он уничтожал все, что угрожало его власти или выказывало хоть какое-то неуважение к его «гению»… – Вано замолчал, докурил папиросу и бросил ее в печку. – Я думаю, он любил убивать, ему это нравилось – поставит черточку напротив фамилии, и человека нет! Только одну черточку!

Белов молчал.

– Дядя Гиви работал под прямым руководством Берии… Отдыхали они тоже вместе! Берия его обязательно расстреляет, ему не нужен такой свидетель… – Вано помолчал. – Герту жалко, у нас весной третий должен родиться! Очень плакала! Старшему Шота – в честь Шота Руставели назвали – пять лет уже, потом Марта, так звали маму Герты, теперь, если мальчик, сказала, Вано назовет…

Он замолчал надолго. Будто забыл про Сан Саныча. Потом нехотя очнулся и твердо посмотрел на Белова:

– Я вчера не спал, боялся, что зарежут… И под утро уже как будто Бог мне сказал: дети – это самое важное на свете! Благодаря им я навсегда останусь на земле! Мой отец, дед есть в этом мире через меня, и я пойду в будущее через моих детей! Это значит, что смерти нет! Мне стало очень спокойно, – Вано улыбнулся – Я грузин, она – немка, странно, да? Встретились за Полярным кругом, и там родились наши дети! Старший по-грузински и по-немецки говорит, дочка тоже по-грузински понимает. Мы очень хорошо жили, Саша.

Они разговаривали и разговаривали. К подъему Сан Саныч начал зевать, а Вано все говорил возбужденно… просил не бросать Герту с ребятишками. Задумывался надолго и потом снова говорил. Вспоминал Тбилиси, родных, как рвался в училище и на фронт, как пошел поперек дяди.

Утром, дневальные только начали поднимать народ, Вано сходил куда-то и принес валенки.

– У меня земляк тут в придурках. Хороший человек, без денег помог. Не знает, кто я. Иначе можно было нож в кишки получить, – шептал в ухо Белову, примерявшему валенки.

Раздали пайки, сахар, у кого были кружки, могли попить кипятку. У многих не было ничего, спичечный коробок сахара сыпали в ладонь или на хлеб.

Вывели на развод.

Вано выкликнули первым и увели в сторону вахты.

Сан Саныча забрали на этап. Их битком набили в пять воронков с надписями «Хлеб» и «Мясо», и повезли. Сан Санычу повезло, он оказался в середине фургона, радовался, будет тепло, все спасибо говорил Вано за теплые валенки. Сердце его замирало и отказывалось верить, что с его другом, самым жизнерадостным, бескорыстным и отзывчивым человеком, что-то случится. Тревога Вано передалась и ему, но после бессонной ночи и долгого разговора думать он уже не мог. Сидели очень тесно, Сан Саныч согрелся и быстро уснул.

Проснулся от холода, воронок подскакивал на ухабах, продувался и понизу, и по головам.

– Давно едем? – спросил соседа.

– Кто его знает? Часа три, а то и четыре… Я на часы последний раз семь лет назад смотрел.

Ушанка на мужике была завязана так плотно, что торчали одни усы. Пышные, будто чубом закрывали рот.

– А куда везут?

– Первый раз, что ли, браток? Они когда говорят? Верст сто пятьдесят уж отмахали, Сибирь большая, найдут теплое место…

– Горы были?

– Да нет вроде, ровно бежим.

– Тогда на север… а может и на восток.

– На север, похоже, солнце все справа от нас… У тебя махорочки не найдется, на закрутку?

Белов вспомнил, что Вано оставил папиросы и двести рублей. Достал пачку, вскрыл. Сосед с другой стороны зашептал:

– Не угостишь, парень, три дня не курил…

Сан Саныч начал вытрясать папиросу и ему, но усатый не дал. Рукой в меховой рукавице, накрыл папиросы:

– Убери, всех не накуришь! У этого шакала свои есть!

– Ты откуда знаешь? – зло зашипел обделенный.

– Знаю, коли говорю…

Усатый деловито достал спички. Закурили. Проснулся кто-то впереди. Закрутил головой, услышав дым.

– Братва, оставьте дернуть?

– Нельзя тебе! – благодушно балагурил усатый.

– Чегой-то?

– С новым кумом сегодня знакомиться будешь, вдруг он тебя поцеловать захочет за-ради знакомства?!

Вокруг засмеялись, кто-то достал свое курево.

– Бывают такие кумовья! – раздался сипловатый ехидный голос. – На командировке «Таежная», в Богучанском районе, мне лично куманек любовь предлагал… в кудрявых кустиках!

– Чего же ты не дался?

– Да больно мало посулил! А у меня в деревне коза знакомая была! Лютая на любовь, скажу вам, братцы!

Смеялись уже все.

– Вот и продал бы ее куму!

– Дак он не козу, он козла искал!

– Ха-ха-ха-ха! – веселился над похотливым кумом весь воронок.

– Э-эх! – усач рядом с Сан Санычем крякнул с досады. – В дурдоме и валенки ебут! Гогочите, гогочите, а кума вам не избежать. На что захочет, на то и натянет!

– Это точно, – охотно согласился сиплый. – Мы ребята тертые…

– Ты что же, без шубенок?^[138] – заботливо спросил усатый Белова. – Меня Гришкой зовут.

– Меня Сашкой, – улыбнулся Сан Саныч. – Нету ничего. Перчатки были, да куда-то делись.

– На-ко вот! – Гришка сунул руку в мешок и вытянул варежки из ватина, – отдашь, когда приедем. Срок-то большой, пятьдесят восьмая небось?

– Нет, четыре года… Я – капитан. С Енисея.

– Ну-ну, это тебе по блату дали. Зубья-то на допросе оставил?

– Ну. А что?

– Ничего, смешно говоришь.