С Енисея послышался звук копыт. Сквозь кусты мелькала серая лошадь с санями. Шульга, чёрта бы ему! – напрягся Романов, – зачастил, сука… Валентин проводил сани глазами и осторожно двинулся дальше.

Лось, кормясь, уходил от реки. Валентин, не торопясь, обходил зверя, который должен был пересечь небольшую открытую болотинку. Там можно было встретиться. А не получится, так его, сохатого, счастье – везет кому-то одному! Он остановился, послушал тишину тайги и, стараясь не греметь лыжами по насту, двинулся к намеченному месту. Вскоре увидел утренние следы зверя и встал рядом с ними под большой сосной.

Лось пока не проявил себя, но он был там, в этом небольшом острове ольховника. Надо было ждать. Валентин обтоптался, проверил ружье, присел на корточки и оперся спиной на сосну. Через полчаса у Романова затекла спина, он начал подмерзать, а зверь все не проявлялся. Валентин пожалел, что не взял с собой Азиза. Раньше мальчишка просился на охоту, теперь от Аси не отходит. Способный, на аккордеоне играет уже. Не просто так прилипли друг к другу. Ей сорок, ему – семнадцать. Несчастье прилепило, оба про горе знают, как людям не надо бы знать…

Лось негромким шумом обозначился в кустарниках, шел своим следом, кормился, задирая голову и объедая концы веток. До него было далековато, и Валентин опять задумался. Даже маленько ревновал, что Ася так часто с Азизом сидит, разговаривают о чем-то. Валентину тоже хотелось поговорить с интересной женщиной, ему было, что рассказать. Романов полез за папиросами, но вспомнил, где он… Редкая женщина, как на такое решилась… – Валентин аж крякнул от Асиной потери. Он не знал таких женщин. Вернее, точно знал, что ни Тоня, ни Анна не отважились бы ехать с ребятишками. Эх-х, арифметика Господня… Как теперь Георгию покажется?

Он весь уже затек. И на корточках, и вставал осторожно, лось то исчезал, то показывался. Ночь короткая, не успел пожрать, теперь наверстывает, думал Валентин. Да и ни к чему тебе жрать-то… иди уже!

Валентин подумал это нечаянно и поразился – получалось, что он знает судьбу сохатого, а сам сохатый не знает! Ест спокойно. У людей то же – Господь знает, мы – нет! Знал бы мальчонка, сколько горя принесет матери, разве пошел бы ночью? Ой-ой-ой, – вздохнул. Сам Романов, когда собирался что-то опасное сделать, всегда крестился со словами «Помогай, Господи!». И бывали ситуации, когда язык не поворачивался сказать такое. Тогда он не делал этого опасного дела. Так Господь и берег его от безрассудства. Вот бы Севке так сказать было! Может, и не пошел бы? А может, и пошел, сам же ты нас, Господи, любопытными сделал.

Он вздрогнул, здоровый горбатый самец шел прямо на него, проваливался шумно сквозь толстый наст. Остановился. До него было метров тридцать. Валентин сидел на корточках, спиной к сосне, ружье стояло рядом. Они с сохатым глядели друг на друга. Охотник чуть заволновался и уверенно поднялся во весь рост. Зверь вскинулся большой головой, прянул в сторону и заскакал по глубокому снегу. Валентин побежал к нему легонько, наст держал, зверь же проваливался почти по грудь, вскидывал острые копыта и двигался медленно, будто в снежной полынье барахтался. Валентин подошел шагов на десять, сохатый развернулся к нему мордой и замер. Раздался выстрел, зверь, битый в шею, заваливался, суча страшными копытами в разные стороны. Охотник подождал, пока сохатый затихнет, и перерезал глотку. Кровь хлынула темным ручьем.

Валентин закурил и стал обтаптывать снег вокруг добычи.

День непривычно быстро прибавлялся, было начало мая, солнце в четыре уже поднималось из тайги и голубило небо над белым еще, закованным в лед Енисеем. Анна с Валентином вставали следом за солнцем, вместе с ними и Ася. Азиз тоже был ранней пташкой, привычный к деревенскому укладу, вставал еще раньше и успевал наносить воды. У порога летней кухни, где спали Ася с Колей, всегда стояло ведро с чистой енисейской водой, льдинки плавали. Коля спал долго, а просыпаясь, читал лежа. Он прочел все, что было у Романовых, и теперь Валентин возил ему при случае книги из Ангутихи, из школьной библиотеки.

В это утро Ася с Азизом, как обычно, занимались аккордеоном. Чтобы никому не мешать, сидели у окна в просторной бане. Азиз окреп, волосы отросли, он выглядел симпатичным, стройным молодым парнишкой и был очень настойчив в занятиях. Сейчас он осваивал новые гаммы, какое-то место не давалось, он, нахмурившись, строго проигрывал и проигрывал его. Ася разглядывала его, улыбалась невольно. Черные с отблеском волосы, нос с горбинкой, глаза умные и строгие к себе. Тонкие, всегда стиснутые губы. Азиз был молчалив и даже когда оживлялся, смеялся одними глазами и уголками рта. Его отец был учителем, Ася представляла, что это сам Азиз учитель. Строгий и справедливый.

Он заметил ее улыбку, перестал играть и вдруг спросил:

– А почему твой Сева никогда не играл?

– У нас не было инструмента…

Азиз был единственный, с кем она говорила о Севе. И Анна, и Валентин были внимательны, но у них были свои заботы, дети, своя непростая жизнь. Азиз же чувствовал ее горе, слушал очень внимательно, иногда рассказывал о своих. Он был очень стеснительный, но иногда вдруг брал и целовал ее руку. Он переживал ее потерю, она его.

Азиз был трепетно влюблен в свою учительницу. Тихо ревновал Колю, что он ее сын и может любить ее открыто. Он неожиданно отложил инструмент:

– У тебя с Севой нечаянно получилось – ни ты, ни он, никто не виноват! – Он замолчал надолго, поднял на нее гордый, полный тоски взгляд. – У меня только отец погиб как мужчина. На фронте. Мама, братья и дед никогда не делали ничего плохого! За что их замучили?! Нам говорили – за предательство, но в Чечне никогда не было немцев. Русские всегда врут!

Кто-то подъехал к дому, окриком остановил лошадь, та громко выдохнула и забренчала уздечкой. Ася настороженно прислушалась, Азиз словно не слышал, продолжал рассказывать:

– Солдаты окружили наше село, их было очень много, но они все равно врали, что это военные учения. Все врали! Ни один солдат не сказал, что нас увозят. Сталин так велел! Потом долго везли в Казахстан и опять врали, что скоро приедем, что накормят, что будет врач… врали, что они хоронят умерших… Они обманули меня и увезли от заболевшего деда. – Азиз заскрежетал зубами и схватил себя за горло. – Дед был уже совсем слабый, без руки…

Ася молчала.

– Я ненавидел всех русских, я хотел мстить… Потом русский меня спас. Почему так?

– Не надо мстить… не надо, на земле слишком много горя.

– Это мужское дело! – насупился Азиз. – Я за тебя тоже убить могу! Себя мне не жалко! – он не смутился своих слов, только щеки чуть потемнели.

Азиз был мужчина, Ася это видела. Он уже не первый раз так проговаривался и так краснел.

В сенях бани загремели и в низкую дверь заглянул Шульга:

– Здорово! – по чистой бане поплыли запах сивухи и вонь сырого овчинного полушубка. Пал Палыч был в настроении. – Не помешал? Выдь-ка вон, поговорить надо! – небрежно кивнул Азизу.

Ася видела, как вспыхнули глаза Азиза. Не проронив ни слова, он взял телогрейку и вышел. Этот Шульга был не просто подлец, он наслаждался, что может быть подлецом. После того как открылось, что Азиз беглый, он с ними не церемонился.

– За тобой приехал! – Шульга сел рядом с Асей, касаясь ее. – Собирайся, будешь в клубе музыку играть. Я тебе ставку выбил!

Ася попыталась отодвинуться, но он облапил ее за талию и ухватил за колено. Он давно уже приставал и пытался ее лапать, когда заставал одну.

– Со мной будешь жить, – забасил в ухо, – соскучилась по мужику! Каждую ночь будем ребятишек с тобой строгать! Чего ты?! Жрачка – любая! Жить у меня будешь!

Ася отпихнула его руки, встала, растерянная. Шульга снял овчинный полушубок, вытащил бутылку из кармана.

– Бабу свою отправил в Туруханск, опять беременная, за тобой приехал! – Он отпил из горлышка, сморщился, занюхивая кулаком. – Выпей! – потребовал и придвинулся снова.

– Пал Палыч, – Ася осторожно отводила его руки, – я вам все объяснила, зачем вы…

Он встал, загораживая ей выход.

– Вот вы у меня где! – показал кулак. – Прямо здесь могу тебя разложить, никто не вякнет! Сядь! Сядь сюда!

Ася покорно села. Он положил руку ей на колено. Она терпела, чуть отвернувшись.

– Вот так! Плетью обуха не перешибешь! Все равно увезу тебя! Довольна будешь, от меня бабы на стенку лезут! – он повернул ее лицо на себя. – А не захочешь, сдам вас всех с потрохами! По закону! Как честный советский человек! – он ухмыльнулся и снова заглянул ей в глаза: – Хоть до лета поживи! Я свою бабу специально, из-за тебя отправил… – Шульга полез к ней под платье, Ася громко ойкнула и отскочила к двери.

Мимо окна мелькнул Романов, обстучал валенки о порог и вошел.

– Здорово, Шульга! – дружелюбно протянул руку.

– Здорово! – председатель смотрел с пьяным превосходством. – Выпей, Валька, с нами!

– О! Как раз будет! – Валентин только чуть зыркнул на Асю, он был чем-то необычно возбужден, возможно, слышал, как она вскрикнула. – Ух-х! – Он хорошо отпил из бутылки. – Сохатого здорового завалил, уже разделал, помоги привезти, Пал Палыч… половину отдам!

– Ну-у?! Где же ты его?

– Да вон, сразу за протокой. На одних санях не увезу…

– Чего же ты чечена своего не возьмешь?

– Какой с него помощник?! Там мужик нужен!

Ася видела, что Валентин темнит. Никогда бы он не стал просить Шульгу. Но тот, крепко захмелевший, только улыбался. Асе подмигнул снисходительно. Мужики еще по разу приложились и допили бутылку. Вышли за ворота.

– Поехали! – скомандовал Шульга и, отвязав вожжи, завалился в свои сани.

Валентин вернулся ночью. Уставший так, что пошатывало, лицо серое и исцарапанное.

– Подрались? – испуганно спросила Анна, подавая полотенце.

Не ответил, умывался, тяжело сопя. Руки тер от лосиной крови.

– Позови Азиза и Асю.

Когда все сошлись, Валентин курил у порога, встал, все еще хмуро размышляя о чем-то:

– Не было его сегодня здесь! Николай его не видел?

– Нет, – качнула головой Ася.

Валентин кивнул, будто утверждался в каких-то своих мыслях. Потянул еще папиросу, играя желваками. Ни капли хмеля в глазах.

– Завтра поедем, отвезу тебя в зимовье, – заговорил, обращаясь к Азизу, – поживешь недели две… Искать его будут, к нам заявятся… собери все свое, чтоб ничего не осталось.

Ночью Анна не спала. Слышала, что Валя не спит. Взяла его за плечо и зашептала:

– У тебя лицо все… видно, что рукой исцарапано…

– Знаю. Отвезу Азиза на Гремячий, оттуда поеду в Туруханск, торопиться не буду, по дороге заживет. – Он помолчал. – Если придут с обыском, скажи третьего дня еще уехал.

Кто-то из детей завозился, заговорил во сне, Анна прислушалась, опять зашептала:

– Коня его куда дел?

– Отогнал к Горошихе, он к ним уйдет, пусть там ищут. Спи давай, – обнял и прижал к себе.

– Меня прямо трясет всю, Валя… Ты с Шульгой что сделал?

Он помолчал, раздумывая, выдохнул тяжело:

– К налимам его отправил, не надо тебе…

– Уй-й! – Анна перекрестилась, но рука тряслась и путалась.

– Ну-ну, – Валя прижал голову жены к подбородку, – заложил бы он! Прямо сказал, если Аська с ним не поедет, завтра тут комендант будет! Потешился бы, потом все равно сдал бы…

Он помолчал, неловко поглаживая голову жены. Вздохнул с тяжелым кряхтеньем.

– Не донесли… всем бы лагерь был, и тебе, и Асе, а так – я один пойду. Разодрались два пьяных – десятку, больше не дадут. А может, и пронесет.

– Ой, Валя… человек ведь… – она уткнулась ему в плечо, как будто не хотела, чтобы все это было правдой.

– Когда-то и был человек, да одна мразь осталась. Аська готова была пойти ради нас… – Валентин замолчал, кряхтел и вздыхал время от времени, Анна вытирала беззвучные слезы. – Не тужи, может, Господь сжалится над нами наконец. Что мы ему плохого сделали?

– Кому?

– Да Богу нашему…

– Не греши так говорить.

Замолчали. Ходики тикали на стенке. Валентин опять вздохнул тяжело и сел в кровати.

– Все равно не усну. Собери мне на неделю и Азизке. Муки да картошки… соль в зимовье есть, мяса возьмем. Когда рассветет, пройди, глянь все хорошо. Чтобы и следа парнишки не было. Асе не рассказывай лишнего, я и тебе не хотел говорить… Мой это грех, и точка! А с обыском придут – самогонки им ставь побольше, не стесняйся.

Собирался неторопливо, коня запряг, Анна зажгла лампу, мелькала в окнах. Около трех пошел в баню разбудить Азиза. Его не было. Матрас с одеялом скручены, как будто не ночевал. И не топлено было. Валентин достал папиросу, вышел, прислушиваясь к тишине двора. Корова вздохнула во сне, лайка, увидев хозяина, виновато застучала хвостом о стенку будки. Начинало светать. Валентин дошел до туалета. Никого. Подумал с неприятностью – не с Асей ли где? – почему-то не хотелось этого. В летней кухне, и правда, слышно было какие-то шорохи. Валентин остановился в нерешительности. Ася, одетая в ватник и платок, вышла к Валентину.

– Азиза не видела?

– Нет.

– Не ночевал он… Ничего вчера не говорил?

– Нет… не помню… Сказал, что ты – настоящий мужчина, а он – нет!

– Вот сопляк! – Валентин бросил измятую и высыпавшуюся папиросу, достал другую, закурил. – Иди ложись, чего теперь.

– Валя, давай мы с Колей уйдем в Ермаково. У вас дети… давай так сделаем?! Мы здесь – одни проблемы.

– Какое Ермаково? – недовольно остановил ее Романов.

– Или в Ангутиху. Устроюсь работать… Даже не знаю, как благодарить тебя…

– Ты что говоришь такое?!

Анна вышла, кутаясь в платок.

– Если Азиз вернется… – начала говорить Ася, но Валентин перебил:

– Не вернется он. Не хотел нас подставлять, вот и ушел. Если его возьмут – не сознается, где был. Язык себе откусит, а не скажет, – Валентин повернулся и посмотрел в ту сторону, куда ушел мальчишка. – Эх, Азизка, Азизка, что же ты? – Он сдавил челюсти в досаде и стал выводить коня в ворота. – Поеду, может, увижу его где…

Анна шагнула к нему, прижалась к исцарапанному, пахнущему кровью лицу.