Лагерный голод не отпускал, Сан Саныч не отказывался ни от какой еды, что носила повариха. Ел и спал.

В начале июня Белова вызвал сержант Фунтиков и объявил, что он идет на этап по индивидуальному наряду. До Игарки везли на тракторных санях, там поменяли спецодежду на новую и самолетом привезли в Красноярск. Был пересуд, Сан Саныч ждал переквалификации на 58-ю и большого срока, но ему не меняли статью, срок снизили до двух лет и освободили в зале суда. На выходе его ждал водитель Макарова, и вот он второй день уже жил на катере начальника пароходства. Отъедался. Не было ни одежды, ни денег, чтобы выйти в город. Не было и желания – за эти семь месяцев в нем что-то произошло, он чувствовал, что побаивается воли.

Вместо паспорта в кармане лежала справка от Строительства-503 МВД СССР.

«Выдана гражданину Белову А. А., уроженцу…, русскому, осужденному народным судом Ленинского района города Красноярска по статьям 56–30 УК РСФСР к лишению свободы на два года, в том, что он отбывал наказание в местах заключения МВД по 10 июня 1952 года. Освобожден по выписке от 13 июня с применением-отработкой неотбытого срока наказания на предприятиях речного транспорта МВД СССР…»

Его освобождали от наказания «в связи с изменением обстановки». По этой справке он должен был еще полтора года отработать на «Полярном». Прилагалась и целая инструкция, определяющая размеры его свободы. «Ночевать только на буксире; не выезжать за пределы Игарского района; не посещать места проведения массовых и иных мероприятий и не участвовать в них; не изменять место пребывания и место работы без согласия надзорных органов…»

В случае нарушения любого из пунктов два года отработки превращались в четыре года лагеря.

Макаров появился поздно вечером. Обнял. Впервые в жизни крепко прижал к себе Сан Саныча, погладил по исхудавшей спине. Рассматривал, словно не узнавал. Повариха накрывала в столовой на верхней палубе, слышны были запахи и как она беззлобно ругается на матроса. Катер, медленно маневрируя, выходил из затона в Енисей. Ночной город переливался огнями по воде.

– Ну пойдем, капитан, пойдем выпьем. Все у тебя позади, будем надеяться…

Они уселись напротив друг друга. Столовая была ярко освещена, стол накрыт так, будто тут не двое собирались ужинать. Сан Саныч посмотрел с вопросом, но начальник пароходства уже наливал коньяк. Вдруг остановил руку.

– Я и не спросил, может, тебе водки?

– Все равно, Иван Михайлович, – хмуро усмехнулся Белов, – я давно не пил…

– Ну да, – Макаров поднял рюмку. – С возвращением в ряды товарищей!

Выпили. Закусывали. Макаров тут же сунул в рот папиросу:

– Тут за тебя целая битва была. Они громкое дело затевали, многие пошли бы… вон, повариху мою и ту допрашивали… Я в Москву летал, ты министру нашему понравился… – начальник пароходства посмотрел пристально. – Ты, капитан, крепким мужиком оказался! Если бы оговорил нас, все сидели бы! Били же тебя?!

Сан Саныч смотрел тревожно.

– Что молчишь?

– Били, – кивнул, – вы откуда знаете?

– Начальник УМГБ по Красноярскому краю снят. Твой следователь понижен в звании и должности и переведен куда-то, чуть ли не на Диксон. Там много голов полетело, знаешь, как это у них бывает! Давай выпьем, нам просто повезло, чего уж там! – Он плеснул рюмку в рот. – Они на тебя как на молодого партийца и орденоносца главную ставку делали. Ты на суде должен был раскаяться и главным обвинителем выступить.

– Я этого не знал.

– Я смотрел твое дело. Начальником Управления назначен мой однокашник по училищу. Подгозин Федор Иванович. Ты что завял?

– Я? Ничего.

– Вспоминать не хочется? Крепко досталось?

Сан Саныч только мотнул головой, все думая о чем-то.

– Выпей, что ты?

– Они меня обоссали! – тихо выдавил сквозь зубы.

– Что? – не поверил Макаров.

– Избили так, что я ничего не соображал… и обоссали. Я на полу лежал…

– Вот, блядь, скоты! Это кто? Антипин этот?!

Сан Саныч мотнул головой.

– А кто? Надо заявление писать! Надо найти, кто это сделал!

Белов поднял тоскливый взгляд на своего начальника.

– Не хочешь?

– Не верю! – Белов влил в себя спиртное, подышал и прикурил папиросу. – Не верю я больше, все так запутано… это страшнее, чем моча.

– Кому не веришь?

Белов молчал, сосредоточенно затягиваясь куревом.

– Никому, – он твердо посмотрел на Макарова. – Все фальшивое.

– А мне веришь?

– Я не про вас.

Макаров хотел сказать что-то еще, но не стал. Сидел, напряженно постукивая кулаком по столу. Потом заговорил почти спокойно:

– Трудная нам с тобой, Сан Саныч, жизнь выпала. Врагу не пожелаешь, а мы как-то умудряемся ее любить. Нас через сто лет изучать будут. Как особую породу людей. Породу, которая хотела сделать хорошо – всех, весь мир новой дорогой осчастливить! А делала, как получалось… Они через сто лет будут думать, как мы могли так криво жить?! Пальцем на нас будут показывать – боком, мол, ходили да раком, черное называли белым, подлецов героями, а героев уничтожали, как врагов. Да еще следили друг за другом! И будут правы… – Он помолчал и добавил: – А мы еще как-то живы. Работаем, улыбаемся, водку вот пьем… У меня жена в лагере. Семь лет уже. Как я живу?!

Сан Саныч глянул с удивлением.

– Меня не смогли, ее взяли, чтобы тявкал поменьше. Трудно там?

Сан Саныч молчал, пожал плечами:

– Трудно бывает, когда ты что-то сделать можешь… Последний раз меня в ШИЗО посадили, мороз в камере, а у меня сил уже нет. Ничего уже не хотел, лег на ледяной пол и улыбаюсь, радуюсь, как будто к Богу, к его груди прислонился. Сейчас остыну, думал, и больше уже не встану.

– Ты что, в Бога поверил?

– Не знаю.

– И чем кончилось?

– Не помню, в медпункте очнулся.

– Сильно голодал? – Макаров разлил по рюмкам. – Кожа да кости…

– Все время, даже во сне жрать хотел… этого вы не поймете… – Сан Саныч выпил, сморщился и заговорил нервно. – Там все бессмысленно, вот что страшно! Из Игарки – сорок километров по морозу пешим этапом! Зачем? Вон машины стоят! Нет. Пешком! Без сил, голодные, сзади трактор с санями, так на них конвой и блатари едут. В карьере – никакой техники! Кирка да лопата! И есть норма выработки, и хлеб дают по выработке. Зачем все это? Ради какой идеи?! Люди, которые здесь хотели работать, очень хотели, там не хотят совсем! Их заставляют! Потом – кормят или не кормят, бьют…

– Ты что же, в обычном лагере сидел?

– Бывают и хуже, дело не в лагере… Там люди в скот превращаются! – Сан Саныч замолчал, посмотрел на Макарова, понимает ли. – Начальство издевается, как над скотом, между лагерниками отношения не лучше, блатные не работают, заставляют работяг за них пахать… с подростками спят открыто. Эти ребятишки… они в пятнадцать-шестнадцать лет уже не люди. В лагере все уродует – я сам видел, как двое обычных работяг, не блатных, а самых обычных мужиков, собаку… понимаете? В смысле… ну, пялили ее… над ними только посмеивались. Люди сами опускаются до положения скота!

Сан Саныч сморщился брезгливо. Взял было папиросу, но положил.

– Я это по себе знаю, там ведь ничего человеческого. Убивать, воровать – можно, надзиратели сами наводят, чтобы для них тащили! Товарища оболгать? Вот бумага, пиши! И хлеба дадут, и накормят за твою ложь на другого! Там все людские законы отменены, а человек без них не может быть человеком! Не выдерживает человек, Иван Михайлович!

– Ты сейчас Христовы заповеди перечислил.

– Что? – не понял Сан Саныч.

– Не убий, не укради, не лжесвидетельствуй… там все это есть.

– А вы, что же, веруете? – в глазах Сан Саныча блеснул огонек любопытства.

– Не знаю. Да нет, конечно. Я убежденный коммунист… – Макаров вдруг склонился к Сан Санычу и зашептал: – Я за жену молился, она у меня верующая. Есть такая молитва короткая: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!» Батюшка один научил – Иисусова молитва называется. Вот я и твердил ее, как проклятый, по пятьсот раз в день, пока письмо не пришло. Долго от нее ничего не было… – Макаров будто в себя приходил, застеснялся сказанного.

– Я тоже… о смерти просил, сначала в тюрьме, потом в лагере. Унижения пережить трудно… Может, это и не молитвы совсем… – Сан Саныч говорил тихо, уткнувшись взглядом в стол, хлебные крошки машинально и тщательно собирал, скатывал в мякиш и отправлял в рот, жевал вдумчиво. – Я и сейчас не знаю, как буду людям в лицо смотреть. Не выдержал я той жизни.

– Ну-ну, не наговаривай на себя! Давай выпьем, чтобы все это кончилось когда-нибудь.

Катер стоял на якоре недалеко от берега, слышно было, как шелестит, ластится к борту енисейская волна, автомобильный клаксон пикнул вдали на берегу, в носовом кубрике негромко играл радиоприемник. Макаров налил полную рюмку, выпил молча, закурил:

– Тебе бы забыть все это… – он замолчал, тяжело о чем-то думая. – Иначе с ума сойдешь или наделаешь чего.

– Как забыть? Вы меня вытащили, а там люди остались. Мишка Романов, Захаров, может и еще кто-то из команды…

– Ох, Сан Саныч, надо терпеть, не все сразу! Близко к сердцу все берешь. Лицо у тебя плохое, радости никакой… с собой ничего не сделай!

– Этого они не дождутся. Можно мне взять пару недель отпуска?

– Не я решаю, ты пока по их ведомству числишься, но похлопочу. Я осенью хотел тебя на большой теплоход ставить, буду с ними разговаривать. Пойдешь на большой?

– Мне Николь найти надо, Иван Михалыч. Я у вас тут на катере, не позвонить, ничего. Она должна быть в Ермаково? – Сан Саныч смотрел со страхом.

– Нет ее там.

Сан Саныч схватил лицо руками, но тут же отпустил.

– А где она?

– Не знаю, ей поменяли место ссылки.

– Я должен найти их!

– Сан Саныч, не надо бы этого, они знают, что Николь француженка.

– Да? И что?!

– Связь с иностранкой – уголовное преступление!

– Она по паспорту латышка!

– Ее тоже могут посадить, ты этого хочешь?

– За что?

Макаров пожал плечами и в сомнении покачал головой:

– Ладно, будут вопросы – звони. Про Николь не пойду спрашивать, я с таким трудом тебя отбил, и то – два года оставили. Они тебя посадят – честь мундира… Выпишу тебе командировку в Ермаково, у коменданта за бутылку узнаешь, куда увезли.

– Можно сначала в Игарку – мне с женой надо развестись.

– Нет у тебя жены, отказалась, как от врага народа. Сразу, как только арестовали…

На другой день капитан «Полярного» вылетел в Туруханск, а оттуда поплыл попутным буксиром. Все было, как и три года назад, когда он вел свой первый караван в тихий енисейский станок. Лед недавно прошел, вода стояла высокая, с белыми грудами торосов, берега начали зеленеть травой, и воздух вовсю уже пах весной. В голове плутала глупейшая мысль – вернуться назад, в ту весну сорок девятого, и чтобы там была Николь. В этой его фантазии Николь была беззаботной, веселой и совсем юной, какой он ее и не знал. Сан Саныч улыбался внутренне, смолил одну за другой, после лагеря он курил много и жадно, и завидовал капитану буксира, ведущему свои баржи. Капитан был глубокий старик, Белов знал его, буксир такой же – царской постройки пароходишко густо коптил небо черной сажей.

Показались трубы ермаковской электростанции и лесозавода, из-за острова стали открываться знакомые очертания поселка. Ермаково был все таким же казенным, не похожим на другие енисейские поселения, железнодорожных путей добавилось, это сразу бросалось в глаза. Подошли к длинному грузовому причалу, его Белов еще не видел, новой была и недостроенная пассажирская пристань, на ней толпился народ, ждали, видно, какого-то парохода.

Сан Саныч неторопливо поднялся от реки наверх, снял пальто и взял на руку. Он чувствовал себя неуютно, Макаров одолжил денег, и вся одежда на нем была новой. Ботинок тер пятку, а брюки от костюма все время сползали, несмотря на туго затянутый ремень – он похудел на два размера. От острого волнения достал папиросы. Все смотрел и смотрел, выискивая Николь с Катей на руках.

Он не знал, где они, поэтому они могли быть, где угодно.

Улицы были по-весеннему слякотны, снег сошел недавно и обнажил небрежную зимнюю жизнь. Бригадка зэков с метлами и лопатами изображала работу. Туфтят, понимал Сан Саныч, на солнышке греются, припухают. Он приглядывался, будто себя представлял среди них, вспоминал свою работу на лютой стуже, продирающей до костей, – эти были доходяги, видно было по тощим мордам и голодным взглядам. Сан Саныч внутренне радовался, что теперь понимает этих людей, так радовался, будто им, голодным и слабым, должно было стать полегче, что он их понимает. Но и трусливо доволен был, что он не среди них, а просто идет по улице в костюме и кепке, с пальто на руке. Последняя радость была подлой. Это теперь он очень ясно знал.

Конвойный, не обращая внимания на своих фитилей, весело разговаривал с девушкой. Девушка с независимым видом грызла семечки, она была толстозадой и толстоногой, в кирзовых сапогах и фуфайке, из-под которой торчало легкое крепдешиновое платье в цветочек.

– Гражданин добрый! – негромко обратился к Белову высокий светлолицый зэк с впалыми щеками, одни глаза светились на лице. – Угостите покурить?

Сан Саныч остановился, достал пачку, зэки побросали работу и потянулись к нему. Папиросы быстро кончились, больше у Сан Саныча не было. Тут же возникли мелкие стычки, один, мгновенно распаляясь от обиды, заорал злым тонким голосом и замахал костлявыми руками. Это было ужасно, уродливо, чувство жалости и братства мешалось в Сан Саныче с брезгливостью. Он впервые видел так много доходяг в одном месте. К ним спешил конвойный:

– Ну-ка, в сторону! Отойдь, сказано! Всем работать, уроды! – он дал пинка первому же попавшемуся и дошел до Белова. – Пройдите, гражданин! Не положено! Что тут не видали?!

Сан Саныч пошел дальше, понимая, что машинально успел испугаться этого деревенского парнишку-конвойного, а можно было дать доходягам денег, они бы купили себе масла, он помнил, как мечтал о сливочном масле. Но он растерялся и не дал, и не вернуться уже было…

Он так волновался, отыскивая их палатку, что оказался на какой-то другой улице, которой совершенно не помнил, снова вернулся на берег и наконец нашел… Палатки, где они жили с Николь и где его арестовали, не было, на этом месте разместили большой склад бочек с горючим. Он был окружен колючей проволокой, на вышке гулял часовой. С берега к складу вела подвесная тросовая дорога, а внутри колючки зэки катали бочки, городили из них черные, поблескивающие краской, высокие штабели.

Горчакова в больнице не было, Белов оставил ему записку и пошел к знакомому коменданту поселка узнать про отправку Николь. Комендант уехал с семьей на материк. В его квартире жили другие люди. Сан Саныч с утра ничего не ел, подумал о ресторане, но он был брит под ноль и беззубый. Взял в магазине банку тушенки, сала, хлеба, две бутылки спирта и отправился на берег. В гражданском его никто не узнавал, да и знакомых оказалось не так много, как он опасался. Это и радовало – не надо было никому ничего объяснять и огорчало одновременно – он не понимал, как искать Николь и Катю.

Сел над рекой на какой-то ящик, здесь, видно, постоянно выпивали, бутылки валялись, скорлупа от яиц, рыбьи головы и кости. Нарезал сала и ел с хлебом. На Енисей смотрел, рассеянно думал о «Полярном», но больше о Николь. Улыбался нечаянно, иногда казалось, что найти ее будет несложно. Мысли отчего-то все время устремлялись в сторону Дорофеевского. Так и видел, что ее отправили куда-то в низовья. Низовья были большие, но там он ее не мог не найти! Он был уверен, что через две-три недели они увидятся, поэтому мысли о поисках были не самыми тяжелыми.

– Сан Саныч! Вы?! О господи! – Померанцев кинулся к нему, не смея обнять.

Белов поднялся с ящика и тоже застеснялся, протягивая руку.

– Вы как здесь, Сан Саныч? Николь увезли, вы знаете?

– Когда?

– Десять дней назад…

– Десять дней? – как будто не верил Сан Саныч. – А куда, вниз?

– Да нет, вверх вроде повезли, я думал это связано с вашим делом. А вас освободили? – Померанцев рад был, но смотрел настороженно.

– Макаров вытащил – два года с отработкой…

– Вид у вас, как из лагеря.

– И там был… куда же их отправили?

– Не знаю… на «Марии Ульяновой», должно быть, она в тот день уходила.

– Мне Николь оставляла адреса, куда писать… – Сан Саныч морщился и тер лоб. – После лагеря ничего не осталось. В Дорофеевском кто-то…

– Пойдемте домой, Сан Саныч, вы давно здесь? – Померанцев все не решался сказать Белову, что Николь забрали беременной. С большим животом.

На крылечке курил Горчаков. Обнялись молча.

– Заходите, не стойте! – Померанцев распахнул дверь.

Белов вошел, увидел детскую кроватку, ширму, разделяющую комнату, и все понял.

– Вот, – Померанцев засовывал самодельный кипятильник в чайник. – Тут мы и бичевали, там – дамы, я на топчане, Георгий Николаевич, когда ночевал, под столом спал. Вы голодный, Сан Саныч?

– Называйте меня на ты, Николай Михалыч!

Померанцев обернулся, сморщился в сомнении:

– Не получится, наверное, Сан Саныч, вы все же мой капитан.

– Все мы теперь зэки… бывшие…

– Почему же бывшие, – улыбнулся Горчаков, усаживаясь на стул, – есть и действующие.

– Я много думал про вас… я полгода еле выдержал, а вы столько лет отсидели… – Сан Саныч с недоверием рассматривал Горчакова.

– Николь по вашему делу шла?

– Кажется, нет… Угрожали, но что-то у них… не знаю, мне давали протокол на подпись, там была куча имен, я и не знал многих. – Сан Саныч потер лоб. Ему и хотелось рассказать близким людям, что с ним было, и тяжело было вспоминать. – Может, выпьем? У меня спирт есть.

– Я на дежурстве, вашу записку увидел и пришел ненадолго. – Горчаков все разглядывал Белова.

– Я бы тоже не стал, Сан Саныч, – Померанцев разливал крепкий чай. – Где Николь искать будем? Мы с Георгием Николаевичем всех здесь подняли, но даже Богданов ничего не узнал. Клигман чего-то испугался, видно их здорово тряхнули. Надо в Красноярске искать, кто там ссыльными ведает?

– А я выпью. Мне больше не с кем!

Померанцев нарезал сало, поставил вареной картошки. Развел спирт и достал две рюмки.

– Не теряйте времени, Сан Саныч, сходите к новому коменданту… – Горчаков докурил и поднялся. – Вы знаете, что Николь беременная?

– Как?! – застыл Сан Саныч.

– На восьмом месяце! – уточнил Горчаков. – Идите к коменданту!

– Он ничего не скажет – я ей никто! – Белов все смотрел оторопело. – Как же она?

– Новый комендант очень коньяк любит и рыбалку. Сходите, пообещайте свозить куда-то… он может узнать. – Горчаков подал руку, прощаясь. – Но чего-то они все боятся. Клигман сказал, что большое следствие идет по Красноярскому управлению МГБ. Будьте здоровы!

Они выпили и просидели до поздней ночи. Померанцев оказался душевным дядькой. Сан Саныч рассказывал и рассказывал ему, и сам пытался понять, спрашивал, как ему быть со своей трусостью? На это Николай Михайлович, посмеиваясь, рассказал свои, такие же нелепые и совсем несмешные случаи. Вышли покурить.

– Не бери в голову, Сан Саныч, не стоило за тряпки драться. Есть вещи поважнее…

Поселок спал. Дворняги, а они были чуть ли не в каждом дворе, перебрехивались между собой, басисто гремели овчарки из питомника и еще где-то далеко, словно за лесом выли, выворачивая душу, цепные сторожа с лагерных периметров. Ночь была звездная, по-весеннему прохладная, но первые комары уже запели. Молчали, слушая тишину.

– Такая же вот ночь была, когда их увели. Под утро пришли трое. Я решил, что арест, заволновался, как мальчишка. Николь – наоборот, у нее все собрано было. Одела Катю, я взял ее на руки, и пошли.

Две недели искал Сан Саныч Николь по всему Енисею до Красноярска. Пил с комендантами, разговаривал с начальниками пристаней. Этап, которым ее увезли, был большой, сборный, плыли в нем в основном бытовички-малосрочницы, но были и ссыльные. Тем же пароходом вывозили амнистированных женщин с детьми, поэтому разглядеть «молодую, темненькую и симпатичную девушку с полуторогодовалой девочкой» было сложно. «Мария Ульянова» останавливалась по всем пристаням, Николь могли выгрузить на любой из них.

В Красноярске в МГБ не пошел, не стал обращаться и к Макарову. Получил в ателье заказанную форму, документацию и деньги и улетел на «Полярный» в Игарку. У него оставалась надежда на адреса, которые дала Николь. Один адрес был в Дорофеевском, имени он не помнил, но можно было написать Герте, и та обязательно поняла бы, о ком речь. Второй же адрес был в Ермаково, с ним было сложнее.

Сан Саныч был слегка не в себе, ему казалось, что на «Полярном» у него больше возможностей, он мог сходить в низа и искать ее там, мог переговорить с капитанами, начальниками пристаней, в рыбколхозах – у него везде было полно знакомых.

Он рвался на «Полярный», словно буксир мог восстановить его прежнюю жизнь.