68

– Тут целая история, Георгий Николаич! – Валентин Романов шагал широко, курил хмуро и пытался найти правильные слова.

Он эти слова две недели назад, как приехали в Ермаково, начал подбирать, а теперь, когда Горчаков был рядом, ничего в голове не осталось. Валентин не знал, как Горчаков среагирует, вдруг правда откажется идти? Он остановился, зло выплюнул папиросу и для надежности взял Горчакова за плечо:

– К тебе жена приехала, вот что! – Валентин смотрел требовательно, но и тревожно.

– Кто? – не понял Горчаков.

– Ася твоя здесь. С Колей. Две недели уже в Бакланихе живут. Мы с тобой сейчас к ним идем.

Горчаков нахмурился растерянно, остановился и полез за папиросами.

– Какая еще жена, Валя? Ты откуда знаешь? – Горчаков шарил по карманам, ища спички. Наконец нашел и недовольно уставился на Валентина.

– Они у меня на острове с осени жили, идем, они ждут тебя, – Романов держал Горчакова за рукав, не давая думать.

– Погоди, Валя, не тяни меня! – уперся Горчаков.

– Таких женщин, как твоя Ася, поискать!

– Какая Ася?

– Николаич, я с тобой не шутки шучу! Жена твоя! Здесь! В Ермаково!

– Давно? – Горчаков сдался, и они двинулись по дороге.

– Говорю же – две недели, она в школу устроилась. По музыке учительницей. В концерте уже участвовала! Еле отпустили, хлопают и хлопают, суки. – Валентин говорил, чтобы не молчать или чтобы Горчаков не сказал чего-нибудь… Покосился на хмуро шагавшего лагерного фельдшера. – Офицерье под нее клинья бьют, баба она завидная, поаккуратней вам надо…

Горчаков остановился очень мрачный.

– Дай покурю, – он глядел вокруг, как будто искал, куда присесть, но ничего не видел.

– Пойдем на стадион! – понял его волнение Романов.

Они направились к деревянной трибуне. Ребятишки бегали по вытоптанному полю, гоняли мяч. Кричали.

– Ты говоришь, ко мне жена приехала? – недоверчиво спросил Горчаков.

– Ну да! Ася Горчакова!

– А почему…

– Как почему?! – перебил Валентин. – Жена она твоя! Приехала и все!

– Валя, мы много лет не виделись! Зачем она?! – Горчаков в досаде замотал головой. – Ох, Ася… Она что, правда здесь?!

Прилетел мяч и застрял в трибуне чуть выше.

– Пойдем, Николаич, чего сидеть? Они ждут, Колька, тот и не видел тебя никогда. И ты его…

– Дяденька, кинь мячик, – бежал к ним загорелый мальчишка, поддергивая трусы.

Мужики встали, не замечая его, и пошли к выходу.

– Большой уже? – спросил Горчаков.

– Кто?

– Коля.

– Выше меня, про тебя все расспрашивает, ты только с ними поаккуратней… – Валентин кряхтел и не решался говорить самого плохого. – Ох, нам с тобой литровочку спирта усидеть, я все рассказал бы… Они к тебе пешком шли! Из Туруханска! Дубина ты бесчувственная!

– Пешком?

– Прошлой осенью это было, чуть живых подобрал. Ты, Николаич, сразу ничего их особенного не расспрашивай. Дай им к тебе привыкнуть, приласкай, как можешь, они так тебя ждали! Вон тот домик с черной трубой. Я тебя на улице подожду, а хочешь за бутылкой схожу?

Горчаков остановился, сосредоточенно глядя на Романова.

– Ты какой-то бледный, Николаич, сделался… не кипишись^[144] так-то, свои же…

Ася с Колей уже второй час ждали. Устали волноваться, сидели, прижавшись друг к другу, напротив двери, говорили о чем-то тихо. Замерли на входную дверь, встали оба, когда он вошел.

Трое людей молча глядели друг на друга.

– Здравствуй, Ася… Коля… – Горчаков не решался двинуться к ним. Очки поправил.

Ноги Аси подкосились, Коля ухватил ее и опустил на топчан. Горчаков присел рядом на табурет, взял ее ладонь.

– Все хорошо, Ася, все хорошо! – Георгий Николаевич, растерянно ее рассматривал, сжимал руку. Коля стоял рядом.

– Коля… – Георгий Николаевич все так же растерянно кивнул сыну.

– Мы боялись, не узнаем тебя, – шепнула Ася, не отрывая от мужа окаменевшего взгляда.

Комната наполнялась растерянностью, как чужие смотрели, смущались друг друга…

– Ты не обнимешь меня?

– Да-да… я… – Горчаков привстал и, неуклюже обхватив, поцеловал жену в щеку.

Осторожно обнял Колю. Они совсем не были похожи на семью. Георгий Николаевич, седой, в изношенных круглых очках, казался намного старше Аси. И смотрели они друг на друга, как давно забывшие друг друга люди. Коле очень неловко было – он видел стеснение матери и сам ничего не чувствовал к этому пожилому мужчине. Все годы мать рассказывала ему о другом человеке.

Горчаков хмурился, не знал, что ему делать с Асиной ладонью и с Колей и зачем вообще все это. От неожиданности он виновато, но и с внутренним упрямством смотрел то на Асю, то на сына. На его лице совсем не было радости.

– Я на дежурстве сейчас. Надо идти. Я приду еще… возможно, сегодня… – он отпустил Асину руку и осторожно отступил к двери.

– Гера! – Ася встала, закрывая рот рукой, глаза темнели и наполнялись слезами. – У меня Сева погиб…

– Сева… – Горчаков машинально повторил имя, понял, что речь идет о младшем. – Где он?

– Он погиб…

Ася стиснула зубы, слезы градом катились по щекам, но глаза не плакали, вцепились в мужа строго и страшно. Коля прижал ее к себе. Горчаков все стоял в дверях.

– Расскажи мне… – видно было, что он ничего не понимает и недоволен, что она плачет.

Ася смотрела все так же тяжело, смахнула слезы.

– Он утонул… в Енисее. – Она отвернулась и бессильно опустила голову.

– Я дежурю всю эту неделю в больнице, я обязательно приду… – Горчаков задумался на секунду, – завтра утром приду. Коля, проводи меня.

Вышли на улицу. Мрачный Романов курил у забора.

– Куда вы?! – он придирчиво изучал лицо Горчакова.

– Я приду, успокой мать… – Горчаков взял сына за плечо. – Очень неожиданно все это… Она сказала, что погиб Сева? Твой брат?

– Он ночью пошел на Енисей и провалился… – у Коли тоже текли слезы.

Горчаков хмуро разминал в пальцах курево, табак сыпался. Он прикурил, полупустая папироса вспыхнула огнем.

– Енисей не встал еще, – вмешался Валентин, – на быстрине текло… да ночь еще эта, лунная… Луна была во все небо! Ты с Асей осторожней, Николаич, она таких вопросов не выдержит… плачет все время! Сердце у нее в хлам изорвано!

Горчаков кивнул и вышел за калитку.

Романов и Коля вернулись в дом. Ася бледная, с мертвыми глазами стояла у порога, прижавшись виском к стене. Ухватила себя за кофточку на груди и не плакала.

– Пойду за водкой! – Романов решительно развернулся, зацепил плечом косяк, с потолка посыпалась известка. – Колька, не отходи от матери!

Горчаков возвращался в больницу. Шел, не видя ничего, и пытался понять, что сейчас произошло. Это была жена, которую он не помнил, сын, которого не знал, еще один сын… Реальным был только Валентин Романов, но и его он таким никогда не видел. Горчаков замедлил шаг, он вышел уже из Бакланихи на широкую улицу… Свадьба гуляла у одного из бараков, нарядный выпивший жених с пьяными товарищами брал штурмом крыльцо невесты. Подружки невесты не пускали, визжали на всю улицу, перекрикивая гармошку.

Впереди показалась больница. Горчаков пошел медленнее, он не понимал, как его младший сын, существовавший где-то на западе, совсем в другом мире, мог утонуть в Енисее. Его жена и его сын продолжали быть нереальными, ему странно было с ними разговаривать… Николь с ее детьми, несчастный Сан Саныч, сходящий с ума по Николь, беспокоили его больше…

Горчаков подошел к больнице и сел покурить на лавочку. Сегодня утром после обычного аппендицита у него в лазарете умер шестнадцатилетний мальчишка. Сиделка недоглядела. Уснула, и парнишка тупо истек кровью. Этого дистрофичного мальчишку с трассы, из проклятого двадцать шестого лагеря, ему было жалко. Он думал подержать его, подкормить и на пару месяцев освободить от общих работ. Даже сказал ему, и мальчишка прямо засиял, что не попадет на общие.

Про своего сына Севу он не мог ничего себе представить. Видел только неприятно страшные, почти звериные глаза Аси. Он от нее отвык, но она была все та же, что и в молодости… Решительная и верная. Только тогда у нее не было детей.

Он пришел к ним на следующее утро. Валентин куда-то ушел, Коля спал, они сели с Асей на крылечке. Сегодня оба чувствовали себя полегче. Стеснялись, но смотрели друг на друга. Ася рассказала о матери, о сестре, вспомнила общих знакомых. Рассказала и об их жизни у Романова. Говорила от стеснения, больше хотелось посидеть с ним молча, просто прислониться. Ей казалось, так у них раньше и было, но возможно и не было, – она ясно видела, что не отличает Горчакова настоящего от того, кто долгие годы жил только в ее воображении.

Они могли бы говорить о Севе. Ей этого хотелось, но она не могла. А он не спрашивал. Они замолчали.

Ермаково давно проснулся и снова зажил своей обычной вольно-лагерной летней жизнью. На Енисее гремел пустым металлическим трюмом какой-то лихтер, буксиры гудели, на лесозаводе рокотали трактора, машины поднимали пыль с деревянной дороги. По радио у соседей звенела бодрая комсомольская песня.

Ася сидела, опустив голову, перебирала платье на коленях и о чем-то думала, он осторожно рассматривал ее. В темных блестящих волосах почти не было седины, это была все та же Ася, только очень повзрослевшая, очень худая… и все такая же крепкая. Она всегда была внутренне очень сильна. Он рассматривал ее, как рассматривают постороннего человека. Он все еще не понимал, что это она и что она здесь, в Ермаково.

– Что же будем делать? – Горчаков хотел оживить молчавшую рядом женщину. Женщину, потерявшую ребенка.

– Мне не надо было приезжать…

– Наверное, нет… это место опасно для вас.

Ася едва заметно кивнула, соглашаясь с чем-то, заговорила тихо:

– Ты прав, конечно, я сделала страшную ошибку. Я не обижаюсь, что ты нас прогоняешь… – она вздохнула и продолжила, будто сама с собой говорила: – Хотела, чтобы ты их увидел… это была большая глупость. Никогда не прощу себе… – она застыла, замолчала, хмурясь и удерживая слезы. – Мальчишки тоже любили тебя, они хотели к отцу, и я радовалась. Это же очень простая радость, когда дети любят своего отца… – Ася повернулась на Горчакова. – Сева был необычный…

– Расскажи о нем, – Горчаков от неловкости вытряс папиросу из пачки.

Ася молчала, покачала головой.

– Коля проснется, посмотришь фотографии, я не смогу рассказать. – Она судорожно вздохнула, потом прошептала, отвернувшись: – Я так много с тобой разговаривала, пока тебя не было. Ты был другим…

Горчаков прикурил, погасил спичку:

– Я предупреждал тебя.

– Да, помню, главная мысль в последних письмах, что ты мертвый и ничего уже не надо!

– Это не мысль, это правда, Ася! – Горчаков спокойно изучал ее сквозь очки. – Я отказался от писем, потому что мне уже не выбраться отсюда. Зачем ты приехала? Здесь не место человеческим отношениям!

– Я тебя просто любила. Да и сейчас, наверное, люблю…

В домике загремел рукомойником Коля. Ася прислушалась и продолжила торопливо:

– Мы тебя любили, я все рассказала мальчишкам, и мы были хорошей, любящей семьей все это время. Ты, я и они – семьей! Одним целым!

Горчаков молча курил. В ее голосе был тяжелый упрек. На Енисее, отходя от пристани, протяжно заревел пароход, ему ответили на разные голоса.

На крыльце в одних трусах возник Коля:

– Доброе утро! Я решил каждое утро обливаться холодной водой!

Ася улыбнулась, это было не в первый раз. Горчаков вспомнил особиста Иванова, тот тоже обливался.

– Пап, ты когда-нибудь обливался?

– Нет, – уверенно мотнул головой Горчаков.

– А когда был геологом?

– Нет. Я спать любил…

– Ну что ты на себя наговариваешь? – не согласилась Ася. – Всегда рано вставал.

– Пойду на озеро! Кто со мной?

– Полотенце возьми!

– Не надо, тепло! – Коля убежал, бренча пустым ведром.

Горчаков смотрел ему вслед и растерянно улыбался.

– Он назвал меня «папа»! Взял и назвал – очень странно!

– Что же странного, они все время так тебя называли.

– Да?!

Калитка отворилась, с двумя большими авоськами вошел Валентин. Заругался негромко:

– Николаич, ты как маленький! Чего на крыльце вместе сидите? Зайдите в дом!

Ася стала убирать постели, Валентин поставил покупки на стол.

– Пойдем покурим! – позвал Горчакова.

Они вышли и направились к озеру.

– Ты извини, Николаич, что лезу к тебе, но что-то ты не то… – Валентин хмуро глянул на свою папиросу. – Я думал, обрадуешься… они к тебе ехали! А ты?! Вот, черт, кто эти папиросы придумал?! «Спорт», ети иху мать! Чего туда напихали?

– «Беломора» не было?

– Не было, я этого говна десять пачек взял… – Валентин в досаде чиркнул спичкой, раскуривая погасшее курево. – Ты совсем с ними неласковый! Как чугуняка, ей-богу! Она сегодня всю ночь не спала…

– Валя, ты о чем? Хочешь, чтобы они тоже жили этой жизнью? Возле лагеря?!

– А я ее понимаю! – уперто нахмурился Романов. – Если бы не моя малышня, уехал бы к Мишке, пешком бы пошел, только чтобы рядом с ним быть!

– Ты – отец!

– И ты отец!

– Ну какой я отец? Шестнадцать лет в лагере! Я вообще не знаю, что это такое.

– Это не важно! Они полгода к тебе ехали, да с малым еще случилось… Ася твоя… – Валентин замолчал и шел некоторое время сосредоточенно глядя под ноги. – Всей душой она к тебе! Ты этого не понимаешь… Я так думаю, сколько отпустит вам Господь, столько и ладно. Ты ее снова полюби! Она тебе детей везла, а ты мысли умные высказываешь! – Он в сердцах бросил в кусты погасшую папиросу, а за ней и всю пачку. – Дай твоего «Беломора»!

Валентин остановился, прикурил, не с первого раза, сунул в карман спички:

– Могу твою Асю с Колькой забрать к себе на остров. Будешь приезжать, когда сможешь…

Горчаков поморщился в досаде:

– Я сегодня тоже не спал, Валя! Ничего не придумал!

– Ты что же, не любишь ее?

Горчаков долго шел молча, остановился:

– У меня ближе нет никого, но… – он сокрушенно затряс головой, – она думает, что приехала ко мне, а не к бесправному зэку! И не слышит ничего, в таком горе… – он опять остановился. – Вот сын погиб… Она его грудью кормила, он рос на ее глазах, а я его даже не представляю себе.

Выбрались на берег озера, сырая тропинка вдоль воды вела к бревну, возле которого стояло Колино ведро для обливанья. Валентин шел за Горчаковым, о чем-то напряженно думая, вздыхал с кряхтеньем:

– Погоди, Николаич, раз уж такой разговор… – Валентин остановился. – Про свое хотел тебя спросить. – Он вздохнул шумно, не решаясь начать. – Помнишь председателя этого, Шульгу, ты его видел как-то… Угробил я его, грешник, в проруби… – Валентин замолчал, глядя, как сапоги погружаются в черную жижу. Поднял голову, строго прищурившись: – Ну вот, значит, так… Было за что, да он, сволочь… по ночам я его стал видеть – держу его в проруби, так вот, руку по самое плечо запустил, а он хватается за тулуп, за лед, руками бьется и на меня смотрит. Вот такие глаза вижу! Сквозь воду! Понимаешь? Проснусь, и кажется, будто ребятенка топлю неразумного… даже и днем иногда вспомню!

Романов тяжело замолчал, потом добавил, оправдываясь:

– Я тебе про мальчонку-то рассказывал беглого. Ну вот, и он, значит, ушел… Тогда этого председателя совсем не жалко было, а теперь проснусь ночью и про своих ребятишек думаю. Крепко я замарался, видать…

– Был бы я поп, Валя, я бы тебе этот грех отпустил. За подлеца Господь не взыщет!

– Вот и Анна тоже… каждое утро отмаливает меня… Худо человека-то губить… – Романов смотрел с досадой и растерянностью на рябом лице. – Зря я тебе… это Анна мне все про таблетки, которые для сна. Снорвотные, что ли, как они… видит, я не сплю. Спроси, мол, у Николаича таблетки. Ну ладно, спросил, и ладно. Вон твой Колька куда заплыл, зараза! Коль-ка-а! – заорал он неожиданно громко и строго. – Давай к берегу!

Горчаков посмотрел на часы и заторопился:

– Мне пора, Богданов сегодня возвращается из Игарки.

– Ты что же, все время теперь в этой больнице?

– Да нет. Пока врачи в отпусках.

– А у тебя в лазарете кто же?

– Медсестра.

– Ну-ну, не поешь с нами?

– Не могу. На этот час еле ушел.

– Тогда ночью приходи. Мы с Колькой на ночную рыбалку уйдем…

– Нет, – Горчаков нахмурился, – без пропуска останусь. Объясни ей.

– Она не поймет. Спрашивала, не может ли она с тобой подежурить, – Романов усмехнулся. – Скучает она по тебе.

Богданов прилетел чем-то сильно недовольный, устроил общую дезинфекцию хирургии, и день выдался суетный. Только поздним вечером, после одиннадцати, Горчаков остался один в ординаторской. Включил негромко приемник, в это время всегда передавали классическую музыку, открыл окно и сел на подоконник. Запрещено было, но он тут курил, со второго этажа хороший вид был на озеро.

Собиралась гроза, тучи висели низко, клочковатые, целый день обещали они хороший ливень, но его все не было. Только грохотало временами. Даже комары притихли из-за духоты. Горчаков курил и думал о Романове. О его переживании. Так это было непохоже на молчаливого, всегда в себе, угрюмого бакенщика. Горчаков по себе знал, что такое черствое сердце, сколько раз прямо на его глазах случалась смерть. Валентин еще грубее казался ему в этом вопросе, но выходило иначе.

Он не раз сегодня представлял себе картину, которая не давала покоя Романову, только захлебывающимся и хватающимся за лед был не председатель, а его Сева… Горчаков сидел, застыв над неподъемной мыслью. Думал об Асе. Обнимал ее плачущую, прижимал к себе. Хрупкая женщина шла против бесчеловечной ненасытной машины, тихо отстаивала право людей любить друг друга.

Горчаков замер. Из приемника звучал Шопен, первый концерт для фортепиано в хорошем исполнении. Георгий Николаевич машинально, по привычке пытался понять, кто играет, но в это время где-то над первым лагерем заскрежетал и порвал небо гром. Он перегнулся через подоконник, высматривая молнию, и услышал шепот и смех. У запасного выхода на лавочке сидели вольный санитар Красин и медсестра Леся. Леся была западная украинка, красивая, с темными умными глазами, очень честная и работящая. Она, вместе с матерью и отцом, получила десять лет лагеря за то, что не донесла на брата. Брату было двенадцать лет, его поймали, когда он расклеивал листовки «Слава Украине!».

У Красина с Лесей была любовь, они и сейчас целовались, шептались и радовались чему-то внизу под окном Горчакова. Георгий Николаевич отодвинулся вглубь комнаты. Любовь у ребят была платоническая и над ними, особенно над Красиным, посмеивались.

Гром теперь заворчал над Енисеем, молния ударила туго и рядом, будто в соседней комнате что-то тяжелое упало, первые капли со звоном вонзились в подоконник. На улице стало темно. Георгий Николаевич сделал погромче музыку, закурил новую папиросу и выглянул. Красин с Лесей, обнявшись, стояли под навесом у входа. Дождь лил уже вовсю, гроза бушевала, то и дело рвала небо, а они стояли, прижавшись.

Играл Святослав Рихтер, Шопену только нравились шум ливня и близкая гроза, он звучал бесстрашно, с огромной верой. И как-то вдруг, вместе с великим поляком, очень спокойно и ясно пришла в душу Горчакова необычайная, невероятной силы вера Аси.

Ее сложная вера в жизнь.