Он летел на совещание налегке, ему осталось отработать чуть больше года, и потом все должно было поменяться. Он твердо решил уволиться и уехать в Лугавское. Сан Саныч смотрел в иллюминатор на заснеженную тайгу и улыбался, как будто уже теперь летел к ним.

В пароходстве, где он так любил бывать, где ему всегда казалось, что его все любят, что-то поменялось. С ним здоровались, кто-то приятельски хлопал по плечу, но он чувствовал напряженность во взглядах. Были и такие, кто отворачивался, чтобы не здороваться. Секретарь Игарского райкома, старый партиец, руку не подал и жестко посмотрел в глаза. Сан Саныч переживал. Его товарищи думали про него, что он вор. Или еще что-то…

Он пошел к Макарову и отказался делать доклад. Макаров неожиданно легко согласился. Дело было вечером, они вдвоем сидели в большом кабинете.

– Я о Захарове хотел спросить, Иван Михалыч, ведь он сидит.

– Ты так глядишь, Сан Саныч, как будто я все решаю! – нахмурился начальник пароходства. – Занимаюсь я Захаровым, ты спрашивал уже… он им там наговорил на сто лет тюрьмы! Они бы и выпустили, да все зафиксировано, и он подо всем подписался. Сам на себя петлю надел!

– А генерал Подгозин? Он же ваш знакомый…

Макаров помолчал, глядя в стол, поднял недовольный взгляд:

– Занимаемся, я тебе сказал! Лучше про свои дела расскажи. Как работа?

– Нормально.

– Но и не рвешься! План еле-еле вытянул… Я завтра иду к генералу. Пойдешь со мной! Посидишь в коридоре, если он в настроении будет, я тебя позову. Он мужик неплохой, ты с ним поласковей, он любит, когда к нему… ну, понимаешь! Большое начальство! Попросим за твою невесту.

Всю ночь Сан Санычу виделось, как он уже едет за Николь. Так и не уснул. Представлял ее с мальчиком на руках, а Катька рядом, держит маму за руку. И он идет к ним. Сердце его готово было остановиться от благодарности к добрым людям – к Макарову, к этому генералу… Он включал лампочку, садился в постели, закуривал и рассказывал Николь, как все получилось, как им помогли.

Утром встретились с Макаровым у здания МГБ, выписали попуска и поднялись наверх. Сан Саныч шел знакомым длинным коридором и испытывал дурацкое чувство мести – он почти свободным шел по той же синей ковровой дорожке – не получилось у них посадить его, шел уже к другому генералу – справедливость восстанавливалась. Дверь в один из кабинетов открылась, Сан Саныч заглянул машинально, и ему показалось, что там идет допрос. Мгновенно все всплыло в душе – как стоял на опухших ногах, как конвоир орал, чтобы он не спал… Козин со взглядом гаденыша, сержант Цветков, закатывающий рукава… Сердце само собой затрепетало в панике.

Макаров скрылся за дверью. Это был кабинет с бархатными шторами, он заходил сюда в наручниках, держа руками штаны. Иван Михалыч вскоре вышел и заговорил шепотом:

– Не может сейчас, ждет звонка… – он показал глазами наверх. – Когда освободится, не знает. Поедем, буду звонить ему.

Они снова приехали к генералу только в час дня.

Все утро, пока ждал, Сан Саныч пролежал на койке в общежитии. Пытался представить разговор с генералом, свой рассказ о Николь и детях, сам же страшно нервничал и сбивался. Подвал «серого дома», его камера вспоминалась, лезвие в щели, он и сейчас смог бы найти его… Рассказать бы генералу, как ссали на лицо капитана Белова… – сердце Сан Саныча бешено колотилось от унижения. Это все было в этом доме, и офицеры все такие же лощеные и довольные собой! Возможно, и Фролыч там, больше года о нем ничего…

Генерал сам вышел в предбанник и пригласил обоих.

– Здравия желаю, Федор Иванович! – Макаров шутливо приложился к фуражке и по-приятельски подал руку.

Белов тоже козырнул.

– Да ладно-ладно! – генерал был в одной гимнастерке.

Лет сорока пяти, высокий и тучный, но без живота, генерал выглядел моложаво и даже спортивно. Улыбался важно и весело и смотрел умно, но Белов отчего-то чувствовал неловкость – вальяжность начальника МГБ Красноярского края унижала.

– Так! Обедать! – скомандовал хозяин кабинета, потирая руки. – Там поговорим!

Они спустились в столовую на первом этаже. Генерал по дороге выспрашивал у Макарова новости про однокашников, о работе, но, кажется, не слушал, поглядывал благодушно. Пришла официантка, генерал велел принести свежие салаты и цыплят табака. Коньяк и водку. Сан Саныч уже крепко чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь, внизу, под ними сидели сейчас люди. Но он только кивал, соглашаясь, что свежие овощи и зелень полезны для мужского здоровья. И улыбался над солдатскими шутками генерала.

Хозяин сидел в торце большого стола, Белов с Макаровым напротив друг друга. Официантку генерал отправил и разливал сам.

– За Хозяина! – он поднялся решительно, пихнул супницу, стоявшую у него под рукой на специальной коляске. Из рюмки выплеснулось, по борту супницы потек золотистый борщ.

Чокнулись. Выпили. Сели закусывать. Белов выпил безо всякого чувства, здесь все было фальшиво. Кроме настроения генерала.

– Сам звонил! – произнес Федор Иванович вполголоса, солидно и с чувством, и указал вилкой в потолок. – Волновался! Честно! Все утро волновался, как пацан! У меня с ним всегда так! А уж когда сидишь у него в приемной… иной раз и коленки трясутся! Такого масштаба человек! Сто генералов, включая Жукова и еще кого хочешь, перед ним будут стоять – и всех будет трясти!

Генерал, гордый своими трясущимися коленями, снисходительно зыркнул на собутыльников сквозь золотые очки и снова наполнил рюмки. Выпили. Генерал сам стал разливать борщ.

– Фу-ух! Хорошо сегодня… на все вопросы четко ответил. Знаете, как он умеет! Это, я вам скажу! У меня один Красноярский край, и то за всем не уследишь! А у него целая страна да еще полмира! И он все знает и все помнит! – Генерал выдохнул расслабленно и выпил, ни с кем не чокнувшись. – Ну, что у вас, молодой человек?

Сан Саныч поставил поднятую было рюмку и заговорил, заикаясь и преодолевая волнение:

– Я про своего старпома Захарова Сергея… Фролыча хотел спросить… он арестован…

– Погоди-погоди! – остановил его генерал и посмотрел на Макарова. – Это твой Захаров?

Начальник пароходства кивнул, строго посматривая на Белова.

– Идет следствие! – генерал зачерпнул борщ и понес ложку ко рту. – Вам тут делать нечего! Вы хотели просить за вашу невесту. Она ссыльная?

– Старпом Захаров арестован по моему делу… меня освободили…

– Я сказал, не ваше дело! – генерал вытер жирный подбородок, глаза недобро сузились, рот тоже стал маленький. – Скажите спасибо, вас отпустили!

– Его тоже бьют, как и меня? Он здесь внизу?! – холодея от страха, выпалил Белов.

– Вас били? – генерал поменял тон на спокойный, даже на благодушный и стал разливать коньяк.

– Пристегивали наручниками и били, как последние подлецы и трусы… – у Белова тряслось все.

– Сан Саныч! – строго остановил его Макаров. – Скажи про Николь.

Генерал опять выпил, не чокаясь. Макаров пригубил, Белов пить не стал.

– Захаров – честнейший человек, Иван Михайлович! Всю войну на морских караванах! Ранения, награды! Почему вы молчите?!

Макаров смотрел на Белова, как на последнего дурака. Заговорил сухо:

– Не ждал я от тебя такого, товарищ Белов. Захаров – это мой вопрос, а ты забыл, куда и зачем пришел! Как можно так себя вести, тебя принимает руководитель края…

– Ладно, Иван Михалыч, дело молодое, горячее, понять можно… – Генерал наполнил рюмки и поднял свою. – Бывает еще, чего греха таить. Давайте, за справедливость! Не я здесь командовал, но все равно – мои личные извинения за сотрудников, капитан!

Сан Саныч растерялся, зачем-то начал вставать, чтобы выпить стоя, но не встал, а быстро выпил и, стиснув зубы, опустил голову. Он видел глаза генерала, когда тот говорил о справедливости. Они не выражали ничего. Капитан Белов и старпом Захаров были ему не интересны.

Генерал с удовольствием ел цыпленка, вытирал салфеткой жир, Макаров закурил, а у Сан Саныча коньяк в горле застрял. О Николь говорить он не мог. Этот упитанный генерал был ему неприятен, у него, у Козина и Антипина было что-то одинаковое в лицах. Они были трусы, холуи, они были люди без чести… Сан Саныч встал неожиданно для себя:

– Извините меня, товарищ генерал, я… разрешите, я пойду? Мне очень стыдно, Иван Михалыч. Честное слово! Извините! – и он, едва не уронив стул, выбрался из-за стола.

– Идите-идите! Ничего не бойтесь! Я запрошу дело… как фамилия вашей невесты?

– Вернье… Николь.

– Цыганка, что ли? Ну ладно, скажите секретарю, разберемся! – генерал разорвал следующего цыпленка. – Завтра с утра приходите!

– Спасибо, извините меня еще раз. Я просто…

– Ну идите уже… я понял. Давай, Михалыч, вздрогнем по-старинному! У меня настроение сегодня! – генерал поднял рюмку.

К выходу Белова сопровождал офицер. Сан Саныч совсем ничего не чувствовал. Как будто сделали укол в голову, если бы его спустили вниз и заперли в знакомую камеру, он не сказал бы ни слова. Так даже и лучше было бы – он сейчас что-то сделал не так! Все испортил! Внутри все онемело – шел просить за Николь и не спросил!

На улице светило солнце и морозило. Он натянул поглубже фуражку, поднял воротник шинели, у него были дела в пароходстве, но он, боясь, что его найдет Макаров и придется с ним разговаривать, пошел в другую сторону. Он просто шел по улице, не зная, куда деться. В этом городе год назад у него было море приятелей, теперь же не было никого. Он брел, а ему назойливо мнилось, что он снова в лагере, где друзей не бывает.

От выпитого коньяка захотелось есть, он зашел в пельменную, где разливали и водку. Здесь они не раз сиживали с Мишкой Романовым.

Возвращался в общежитие вечером, мороз прижал за двадцать, и Белов здорово окоченел, но и протрезвел. Тревога вдруг охватила, показалось, не одыбает^[148] до завтра. Пошел в душ, побрился и лег в кровать. Уснуть опять не получалось. Николь, Фролыч, Макаров, перед всеми он был виноват по уши… Мишка Романов… он уже ничего не мог о них думать. Их образы вызывали только тяжесть в душе. Он не знал, как будет говорить с генералом.

На другой день Сан Саныч два часа просидел в приемной. Приходили люди, в основном штатские, в темных двубортных костюмах, в широких по моде брюках, прокурорские работники в черных кителях и с ромбами. И эти тоже все были чем-то схожи меж собой, Сан Саныч не мог понять. Вот еще один, в хорошем военном френче, без знаков различия, как знакомому, махнул секретарю и зашел. Что же в нем? – соображал Сан Саныч. Немолодой, бритый налысо, крепкие челюсти… брови темные и мохнатые. Какой-то он был никакой! Как будто у него не было выражения лица, не за что было зацепиться любопытству. И прежде вошедших и вышедших Сан Саныч не запомнил. Одно про них можно было сказать точно – это были начальники. Номенклатурные работники. Никто из них не взглянул, будто специально не заметил молодого речника с двумя маленькими звездочками на погонах.

Он вздрогнул и выронил фуражку из рук, когда его пригласил секретарь. Генерал был в штатском, не глядя на Белова кивнул, листая бумаги. Сан Саныч стоял. Генерал листал личное дело. Мое или Николь? – не понимал Сан Саныч. Он решил ни в чем сегодня не противоречить.

– Вот что я тебе скажу, капитан Белов, – генерал говорил весомо, он очень хотел показать, что недоволен. – Забыли эту барышню!

– Как забыли? У нас двое детей, я женюсь! – вылетела у Сан Саныча заготовленная фраза.

– А срок не хочешь?! Кто она тебе?! Ты что, совсем охренел?! – генерал захлопнул дело и пихнул его от себя. – Двое детей… Она – иностранка! Дурака из меня делаешь?! Все – забыл ее! – генерал хмурился сурово. – Работай! Мы вернем тебе честное имя. Это можно.

Он замолчал, рассматривая Белова. Тот стоял, опустив голову, и молчал.

– И я бы подумал… на твоем месте подумал бы о сотрудничестве с нами! – генерал ткнул пальцем в папку. – Скажу прямо – у меня лично ни один не посмел отказаться! В бараний рог скручу! – Он сдавил на столе пухлый кулак. – Будешь с нами работать – жить станешь, как человек! Это должно быть тебе понятно!

Сан Саныч все молчал, генерал принял это за покорность и заговорил по-свойски:

– Жениться… жениться все хотят! – он усмехнулся довольно. – Это не запрещено. Я сейчас с тобой закончу и поеду поджениться! Маленько! Чем французская манда лучше русской?!

Он всем телом, очень искренне затрясся над своей шуткой.

– Все! Свободен! Придешь в понедельник, оформим…

– Я не буду с вами сотрудничать! – Сан Саныч поднял голову, глаза потемнели от страшного волнения.

Он с ненавистью смотрел на генерала, тот опешил, машинально нажал кнопку на столе. Вошел секретарь. Вальяжное лицо генерала на глазах превращалось в харю высокостоящего хама:

– В самую жопу!!! – зашипел он злобно, хватая папку с личным делом. – Кобыле в трещину!!! Загнать! Загнать! Выполнять! – взбешенно завизжал хорошо упитанный человек, слюна летела изо рта, он швырнул папку на пол в сторону секретаря. – Куда Макар телят не гонял! Вон отсюда!!!

Белов опять сидел в той же пельменной, что и вчера, и даже в том же самом углу за колонной, где его никто не видел. Официантка принесла водки. Внутри все было выжжено случившимся и тоскливо гудело, ничего нельзя было поправить. Он вспоминал и вспоминал разговор и не видел своей вины. Он ничего и не успел сказать, любому другому он дал бы в морду за такие слова о Николь, а тут промолчал. Почему такая тварь решает судьбу моих детей? Сан Саныч потянулся налить, но остановился.

Год назад я был человек, полный сил и желаний. Я любил свою Родину, готов был сутками и сутками работать на нее. Зачем они меня топчут? Эти сытые люди в погонах! Почему они ведут себя так? Я перестал любить свою команду и работу, я ничего не хочу, стыжусь своих товарищей… Сан Саныч сидел, обхватив голову руками. Я люблю честную женщину… но не имею на это права! Они не могут объяснить почему, не считают нужным. Они могут только топтать все чистое… любовь, детей, женщин! Зачем они таскают Николь по Красноярскому краю?!

Он вспомнил угрозу генерала, он боялся, но и не верил, что они куда-то отправят Николь с грудным ребенком. Она в декретном отпуске… Этого не могло быть. Просто пугал. Сан Саныч подумал вернуться и извиниться перед генералом, даже встал и надел шинель, но, постояв, не смог придумать, за что должен извиниться. Он боялся и ненавидел этого раскормленного барина.

Рюмка стояла наполненная, а он все не выпивал, мысли тягуче и тошно вращались в голове.

– Сашка, ты?!

Сан Саныч поднял мутную голову, перед ним с тарелкой пельменей стоял Валентин Романов.

– Дядя Валя!

Они обнялись. Валентин приехал узнать о Мишке, от него опять ничего не было.

– В мае получили последнее письмо, он в придурках сейчас – инженером на шахте. Какой-то механизм им придумал… – Валентин посчитал, аккуратно загибая пальцы. – Теперь семь месяцев прошло и никаких вестей. Подал заявление, неделю уже живу…

Он замолчал, взялся за рюмку. Посмотрел мрачно мимо стола и, качнув головой, выпил. Не закусывал, все смотрел куда-то сквозь пол, потом заговорил, нахмурившись:

– Плохие у меня предчувствия, Сан Саныч. Либо они его угробили, либо в штрафниках где-то, без переписки. Письмо это последнее… очень уж он успокаивал, что все у него хорошо. – Валентин вздохнул и стал разливать.

Выпили еще. Закурили.

– Я иногда думаю, если бы морды не побил тем уполномоченным, что нас раскулачивать приехали… – он замолчал, прищурился, вспоминая, расслабился лицом: – Все равно достали бы! Уж, видно, крест такой. Нам наша власть, как стихийная бедствия – никуда от нее не деться!

Валентин с грустной отцовской лаской смотрел на Сан Саныча.

– Что? Хлебнул следствия? У меня они тоже зубья лишние нашли, – он ощерился, обнажая прорехи во рту.

– Расскажи, дядь Валь, про жену Горчакова, – неожиданно спросил Сан Саныч. – Она у тебя на острове жила…

– Ася-то?! Какая женщина, Сашка!

И Валентин рассказал их историю. Про Севу тоже. Сан Саныч слушал, курил и вспоминал Асю. Думал про «неистребимое человеческое начало», о котором говорил Илья-пророк.

У них остыли и слиплись пельмени, и они заказали новые. И еще водки.

– Ну а про своих-то что молчишь?

Тут уже Сан Саныч рассказал. И про сегодняшний разговор с генералом.

– Ты, Сашка, умный, а не очень! – кряхтел с досады Романов. – Ну кто же с ними спорит? Стой, башкой тряси, сам свое думай! Ему же ничего не стоило отдать ее тебе! Да и тебя освободить мог! Эх, молодость! Мандой он ее назвал! Это ты лагеря как следует не понюхал!

– Понюхал!

– Ну-ну… фраернулся – одно слово!

– Что я должен был? Ноги ему целовать?! Ты не все знаешь… – Сан Саныч набрал воздуху и отвел взгляд. – Они меня сексотом^[149] хотели сделать. Еще в Игарке – обещали развод с моей Зинкой. Я подписал бумагу, а потом пошел и отказался. Это все в моем деле есть! Генерал увидел и давай орать. Будешь, говорит, с нами работать, все у тебя будет!

– Да-а-а, это они умеют! Им надо, чтобы все были такими же падлами, как они. Так уж люди устроены… – Валентин поморщился в досаде. – Загонят они ее, Саня. На детей им насрать. Ты бы видел, как они, суки, людей раскулачивали!

– Может, не тронут, этот Подгозин товарищ нашего Макарова, пойду к нему завтра, извинюсь…

– Не поможет. Он теперь обязательно напоганит. Ты же против их порядков прешь!

Замолчали. Получалось, что… плохо все получалось.

– Почему люди так себя ведут, дядь Валь?

– Да какие они люди, Саня…

На другой день Белов позвонил в приемную Макарова, но тот его не принял. Он пришел к зданию МГБ и долго бродил рядом. Так и не осмелился войти и попросить о встрече. На общее собрание пароходства Белов не пошел.

Перед отлетом в Игарку на всякий случай заглянул в отдел кадров, узнать об отпуске, который не отгулял еще за прошлый год. Отпуск, как осужденному, был ему не положен.

В Игарке вовсю уже стояла зима, снегу хорошо навалило, и на улицах опять появились заключенные с широкими фанерными лопатами, националы на оленях, запряженных в легкие нарты, а у дворов – высокие кучи тонкого «макаронника», отходы с лесозаводов, их развозили бесплатно. Мужики, ребятишки, а чаще бабы лучковыми пилами пилили эти обрезки под размер печек, и те без устали жрали и жрали сырое топливо, коптя и без того серое игарское небо.

Надвигалась полярная ночь, в десять утра еще были сумерки, в четыре начинало темнеть, а в полпятого запускались дизельные генераторы и в домах загорались лампочки.

Сан Саныч прилетел в самом поганом настроении. Впереди были семь месяцев зимы без Николь и детей. В караванке ждали верные, навечно приписанные к Игарке Померанцев и Климов. И еще толстое письмо от Николь.

Сан Саныч ушел в свою комнату, вскрыл конверт. В письме были фотографии. Катька красоточка, живая, с кокетством в глазках – у Сан Саныча сердце поплыло от нежности, Саша – просто мальчик-толстячок, тоже в нарядном… Сан Саныч ухватил себя за лицо и замер, пытаясь понять, что это и есть его сын. Мальчик был немного похож на Николь. На третьей карточке они были все вместе. Сан Саныч смотрел на них, не отрываясь, и чувствовал, что ему никогда не оправдаться перед Николь.

«Здравствуй, мой ненаглядный!

Сегодня пишу письмо от себя, малыши спят без задних ног. Нагулялись, накупались в одном корыте… Катя так забавно ухаживает за братом, это невероятно, но в ней уже есть что-то материнское. Я иногда с ревностью на нее смотрю. Но, может быть, просто копирует меня. Твои переводы сделали чудо – моя хозяйка, Матвеевна, стала иначе ко мне относиться. Раньше она помогала, но прямо говорила, что прогадала, пустив меня на квартиру. Теперь же мы частенько пьем с ней настоящий чай, который я покупаю на твои деньги.

Она несчастная, запуганная тетка, всю жизнь в нужде. Раскулачили из-за красавицы дочери (муж погиб в Первую мировую, и раскулачивать вообще было нечего!), какой-то местный “ативист”, как она говорит, брал ее дочь замуж, а она вышла за другого. Так все трое и уехали в Сибирь за “пособничество кулакам”. Из Полтавской губернии в Сопкаргу… Самая, впрочем, обычная история. Дочку с зятем отправили куда-то еще дальше на зимний сетной лов, и Матвеевна потеряла их следы. Ей просто сказали, что они умерли. И она покорно это приняла и не знает, где умерли, почему, и не видела их могил.

У нее остался маленький внук, она работала прачкой по экспедициям, просто людям стирала за хлеб и выходила парня. Два года назад он завербовался на какую-то большую комсомольскую стройку. Иногда присылает бабке десять рублей.

Ссылка у Матвеевны три года как кончилась, домой она ехать побоялась, а перебралась сюда, к своей знакомой, такой же ссыльной в Лугавское. Тут ей повезло, им с внуком дали дом (он большой, но несуразный – перестроен из амбара выселенных когда-то кулаков – представь, отсюда тоже выселяли!).

Она по старой привычке ходит, обстирывает за копейки начальство и обрабатывает свой огород. Я помогаю ей, комендант от меня отстал, не требует, чтобы я работала (раз в неделю, когда хожу отмечаться, ношу ему бутылку). Пишу подробно, чтобы ты знал – у нас тут вполне налаженная жизнь. Во многом лучше, чем в Ермаково, все-таки Север – это тяжело! Лето здесь жаркое, долгое, мошки, можешь себе представить, в селе почти нет… в Дорофеевском из-за нее небо бывало серого цвета! Про чудесную Зинаиду Марковну я тебе много раз писала, ее нам Бог послал! Мне теперь всегда есть с кем посоветоваться, она не дает мне “распускать нюни” (хотя иногда очень хочется).

Мы заготовили на зиму семь мешков картошки, я купила ее у Матвеевны, и эта картошка в погребе лежит отдельно от хозяйской! Еще там есть наша морковь, наша свекла и наш большой кусок соленого сала. Ты меня хвалишь?

Чуть не забыла! Зинаида Марковна поговорила в сельсовете, и нам на наших с тобой детей государство выдало билет, по которому я сама могу вывозить (выносить) из леса хворост! Матвеевна так радовалась этой бумажке! Оказалось, она умеет улыбаться. Но это не все – нам еще выдали ордер на одежду и обувь! И я уже купила себе очень удобные резиновые боты, а Матвеевне новую телогрейку. На детей в здешнем сельпо ничего нет.

Здесь хорошо, Саша! Если бы еще заполучить тебя, то больше ничего не надо. Это было бы полноценное и очень прекрасное счастье! Зиму мы проживем спокойно, копытья не протянем, как говорит Матвеевна, так что не беспокойся о нас.

Пишу это все тебе, потому что мне показалось (по твоим последним письмам!) – ты что-то задумал. Если ты хочешь как-нибудь потихоньку к нам приехать, то, пожалуйста, не надо. Осталось потерпеть всего год. Я очень тебя люблю! Что такое год? Уже середина октября, не надо ничего нарушать, правда же?! И Матвеевна, и Зинаида Марковна, они уже освобождены от ссылки, но не едут на родину, живут здесь, потому что там может быть еще хуже. Что делать, если жизнь теперь так устроена? Через год ты станешь законным отцом твоих детей, а я твоей женой!

Вот я дура, накапала на письмо. Прости. Это от счастья, что все не так плохо! Ведь правда?!

А теперь сюрприз! Я придумала, как нам поговорить по телефону! Я познакомилась с водителем из коопторга! Он три раза в неделю ездит в Минусинск за товаром, а потом обратно. Я поеду с ним в Минусинск (на это я имею право!), поговорю с тобой на переговорном пункте и вернусь. Детей оставлю на Матвеевну, они ее любят. Пришли мне номер телефона (можно и телеграммой!), где ты будешь ждать моего звонка! Я отвечу, когда и во сколько буду звонить!

Тебе нравится?

Целую тебя… не знаю, как… Увидимся, узнаешь!!! Твоя Николь.

Подумала вдруг, что я страшно счастливая! Так удивительно – всего три года назад у меня не было ничего! Я жила одна, в Дорофеевском, за печкой у стариков Михайловых, а теперь у меня Катя и целых два Сан Саныча!»

Сан Саныч долго сидел над письмом. Померанцев с Климовым так и не дождались его к ужину и легли спать.

Утром ушел к открытию почты. Дал телеграмму с номером телефона.