Внешне в Ермаково все было, как и неделю назад. Снега, морозы, длинный уже день, до лета каких-нибудь четыре месяца осталось. Повседневные заботы заслоняли смерть вождя… Понервничали, а кто и наплакался за эту неделю. Но время стало другим. Радио слушали внимательно и газеты ждали. В офицерских семьях вроде бы и рады были возвышению их министра – Берия уже пятого марта объединил МГБ и МВД и стал во главе нового ведомства, – но и опасались. Рассматривали пристально фотографии членов Политбюро. Вся страна ждала вождя. В том, что это будет один человек, не сомневался никто. В лагерях только и разговоров было, что об амнистии. И это было понятно – амнистию давали к знаменательным событиям. Смерть Усатого была таким событием, что выше уже некуда! Если бы в один день померли все члены Политбюро и еще весь Совет министров, такого эффекта, такого всенародного праздника для всех лагерей не получилось бы. Поэтому ждали очень большой амнистии. Все, кому оставалось сидеть год, уже обещали остающимся гражданам всякие не шибко нужные на воле лагерные прижитки: ножички, шарф из новых портянок, вполне целые еще стеганые ватные варежки и намордник, тряпочки на заплатки или шерстяные носки обшить… Приценивались к гражданской одежде. Цены у лагерных портных законно полезли вверх. То же было и с теми, кому оставалось два года, и даже те, кто не дотянул «трёху», ходили взволнованные. Все они, а такого народишка было немало, перестали следить за зачетами, и выработка резко упала. «Остающиеся» товарищи, кто в шутку, а кто и серьезно, не верили. «А кто работать тут будет? А в Воркуте на шахтах? В Норильске? А метро в Москве кто рыть станет?» – поддерживали их бывшие «воркутяне», «колымчане», «казахи»… По логике лагерников с большими сроками, вся экономика встала бы, ни плотин тебе, ни угля, ни железных дорог. И что-то в этом было! – Пятьдесят восьмая останется! – нервно отшучивались «выходящие». – Враги народа пусть пашут! Режим как будто и в самом деле стал помягче, хотя были офицеры и надзиратели, которые не скрывали, что все это им сильно не нравится. Но даже сам Воронов, бывший начальник огромного Первого лагеря, не отмеченный особой любовью к своим подопечным, как-то зашел в столовую, когда она была полна заключенных, собравшихся смотреть кино. На вопросы он не ответил, «сам ничего не знаю», но выходя, бросил: «Ну, отдыхайте, граждане-товарищи!» Нечаянно это у него с языка сорвалось или, может, инструкции начали переписывать, но слово это – товарищи!!! – к отбою облетело все бараки Первого лагеря. Вместо большой амнистии вышло неожиданное Постановление Правительства о закрытии и консервации Сталинской Магистрали. Тут заволновались офицеры и надзиратели, их жены… и прочие вольные жители Ермаково, только-только устроившиеся, получившие комнату в бараке и определившие детей в ясли и школу. Никто не мог поверить, что все то, ради чего терпели эту неустроенную жизнь, все, что построено и обжито, будет брошено. И они, люди и их дети, тоже будут брошены или переведены куда-то в новые палаточные условия. В это не хотели верить. Но Постановление вышло. Министерствам и ведомствам предписывалось законсервировать или ликвидировать совсем двадцать шесть строек союзного значения: Главный Туркменский канал; Самотечный канал Волга – Урал; Волго-Балтийский водный путь (вторая нитка); Гидроузлы на Нижнем Дону; Усть-Донецкий порт; Тоннельный переход под Татарским проливом на Сахалин, Железную дорогу Комсомольск – Победино… …и еще много других дорогостоящих объектов. В Ермаково прекращалось строительство «железной дороги Чум – Салехард – Игарка, судоремонтных мастерских, порта и поселка в районе Игарки…». Самый большой хозяйственник в стране – ГУЛАГ, он все это и строил, в Постановлении не упоминался. Возникла некоторая путаница и домыслы, девяносто девять процентов строителей Сталинской Магистрали были приписаны именно к этому ведомству. Был и еще один пункт в Постановлении. Он давал кое-какие надежды: «б) принять меры к полной сохранности незаконченных строительных объектов, привести их в годное для консервации состояние и обеспечить использование имеющихся на прекращаемых строительством объектах подсобных предприятий, оборудования и материалов для других хозяйственных целей». Вольные ермаковцы решили, что этот пункт доверят выполнять им. Разговоров было много и очень горячих. Люди возмущались бесхозяйственностью правительства, «зарытыми народными денежками», а многие вслух жалели, что «Сталина на них нет!». Двадцать восьмого марта по радио передали ожидаемый Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». «В результате упрочения советского общественного и государственного строя, повышения благосостояния и культурного уровня населения, роста сознательности граждан, их честного отношения к выполнению своего общественного долга укрепились законность и социалистический правопорядок, а также значительно сократилась преступность в стране. Президиум Верховного Совета СССР считает, что в этих условиях не вызывается необходимостью дальнейшее содержание в местах заключения лиц, совершивших преступления, не представляющие большой опасности для государства, и своим добросовестным отношением к труду доказавших, что они могут вернуться к честной трудовой жизни и стать полезными членами общества». Президиум Верховного Совета СССР освобождал: – всех осужденных на срок до 5 лет включительно; – всех осужденных, независимо от срока наказания, за должностные и хозяйственные преступления, а также за воинские преступления; – женщин (независимо от срока наказания), имеющих детей до 10 лет и беременных; – несовершеннолетних в возрасте до 18 лет; мужчин старше 55 лет и женщин старше 50 лет, а также осужденных, страдающих тяжелым неизлечимым недугом. Наполовину сокращались сроки наказания осужденным на срок свыше 5 лет. Все следственные дела, находящиеся в производстве, и дела, не рассмотренные судами по указанным пунктам, прекращались. Снималась судимость и поражение в избирательных правах с граждан, ранее судимых и отбывших наказание или досрочно освобожденных от наказания на основании настоящего Указа. Амнистия не применялась к лицам, осужденным на срок более 5 лет за контрреволюционные преступления, крупные хищения социалистической собственности, бандитизм и умышленное убийство. Под Указом стояла подпись Председателя Президиума ВС СССР К. Ворошилова. Тут и последнему дураку стало ясно, что это совсем не подарок к знаменательному событию. Государство криво-косо, с оговорками, но признавало, что советское правосудие и справедливость имели между собой мало общего. По Указу из лагерей выходили около восьмисот тысяч заключенных, еще четыреста тысяч, подготовленных судами к лагерям, не попадали туда. Всего около миллиона двухсот тысяч живых людей. Население лагерей СССР сокращалось почти наполовину. Народ в ермаковских лагерях и по трассе не верил своему счастью. Но надо было еще дождаться освобождения. Счастье отдавало тревогой. Для лагерного руководства сложилась непростая ситуация. Стройка остановлена и должна была быть законсервирована, как это надо делать, мало кто понимал, никаких инструкций на эту тему не было. Заключенные же, наизусть знавшие Указ об амнистии, совсем отказывались работать и требовали законной свободы. Горчаков стал чаще бывать у своих. В тот день он самовольно вышел из лагеря. Без вызова и наряда на работу, показал старый маршрутный лист в окошечко вахты, и его пропустили не глядя. Вахтеры его хорошо знали. Он дошел до поселка, теперь важно было не нарваться на патруль, их, правда, тоже стало заметно меньше на улицах. – Георгий Николаевич! – услышал он бодрый и радостный окрик в спину. Распахнув немаленькие объятья, к нему шел боевой полковник Кошкин. В гражданском пиджаке и офицерской, набекрень, фуражке на голове. – Дорогой вы мой! А я смотрю, кто-то знакомый канает! – он тепло обнял Горчакова. – Идите с нами по пятьдесят грамм. Мне сегодня сорок лет! Идемте, идемте! – и он потащил Горчакова к калитке. В доме жил кто-то из начальства. Они вошли на красивое крыльцо, разулись в светлой прихожей, в большой комнате за богато накрытым столом одиноко сидел майор Клигман. – Вы знакомы? Яков Семенович! Горчаков кивнул, в начале строительства они с Клигманом жили в одном бараке. Клигман, привстав, протянул руку. Время было обеденное, но и майор, и особенно Кошкин уже хорошо выпили. Горчаков вообще никогда не видел майора выпивающим и не знал, что они такие приятели с Кошкиным. – Штрафную! Спирт, коньяк или «Горный дубняк»[155]? – Кошкин орлом парил над столом. Горчаков засомневался, ему еще надо было добраться до Аси. – Вас что, уже амнистировали, Василий Степанович? – спросил с недоверием. – Нет, но наш праздник не за горами, Георгий Николаевич, увидите, – он, не дожидаясь решения Горчакова, налил ему что подвернулось под руку. – Давайте, я с вами! Скажите мне что-нибудь. Мне сорок лет и пятого марта 1953 года небеса сделали мне такой подарок! За Сталина мы с Яков Семенычем уже пили, скажите что-то… – Тогда за отмену пункта семь[156]! – Отменят! Увидите! – Кошкин уверенно опрокинул стакан. – За свободу! Горчаков пригубил и поставил стакан. – Чего не пьете, Георгий Николаевич?! Яков Семеныч – наш человек! Мы с ним почти родственники! Не смотрите на его форму… представляете, у человека нет гражданского костюма! – В Москве есть! – не согласился расслабленно улыбающийся Яков Семенович. – У нас тут принципиальный спор… Я вас в окно увидел и вышел, а до того мы остро разговаривали… – Кошкин поднял указательный палец вверх и направил его на майора. – Яков Семеныч считает, что сталинская тактика «выжженной земли» имела в начале войны, в сорок первом году чуть ли не решающее значение! А я считаю, что это было преступление, а не тактика! Сталин с 22 июня две недели молчал! Войска бегут так, что пятки сверкают, а он всю власть загреб, всех перестрелял и молчит! Потом очнулся! «Братья и сестры!»[157] Очнулся и потребовал от народа – ни килограмма зерна, ни литра горючего не оставлять фашистам! Не можете увезти – уничтожить! И это – тактика?! А если бы ее выполнили?! Почти полстраны – семьдесят миллионов человек остались под фашистами! Как бы они выжили без того зерна, если все продовольствие должно было быть «безусловно уничтожено»?! – полковник оглядел своих слушателей. – За то, что люди остались без защиты, надо было расстрелять нашего главного стратега! А ему ничего! Он войну выиграл! Кошкин в волнении прошелся по комнате. Высокий, крепкий, стройный. Полковник был породистый. – Я понимаю, вам, снабженцу, килограммы зерна и литры горючего много чего говорят… – Не передергивайте, Василий Степанович, я совсем другое сказал! – нахмурился Клигман. – Возможно, возможно, извините тогда… – Кошкин стал снова разливать по стаканам. – Вы чего не пьете, Георгий Николаевич? Первый раз вижу зэка-трезвенника! – На патруль можно нарваться… – Пейте, нету сейчас никаких патрулей. Я вчера надел гражданку и фраернулся по поселку. В магазин зашел, продуктов вот накупил, – он кивнул на стол. – Все хорошо будет. Я со дня на день жду самых решительных указов. Куда им без «пятьдесят восьмой»? С урками страну не построишь! – Он поднял стакан с коньяком. – Политбюро, освободившись от Сталина, взяли курс на искоренение его достижений! Самая широкая и гуманная амнистия! – он выразительно посмотрел на Горчакова. – Уверяю вас, и «пятьдесят восьмую» освободят, вчистую, со снятием судимостей! Еще и извинятся! – Фантазер вы, Василий Степанович! – улыбался Клигман. – Ничуть! – взмахнул руками Кошкин. Горчаков вспоминал их туруханскую экспедицию и такие же разговоры у костра. – Первого апреля снизили цены на десять процентов! Это очень много в масштабах государства! Они начали думать о людях! Третьего апреля объявили о закрытии дела врачей – людей выпустили из тюрем! Четвертого апреля – приказ министра внутренних дел СССР Лаврентия Палыча Берии «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия»! А?!! Нашу магистраль, еще кучу никому не нужных строек закрыли! Это все народные деньги! И я вам скажу, почему это происходит. Потому что он их всех за яйца держал! Они тряслись рядом с ним, выполняли все его мудацкие распоряжения! Я знаю, что говорю! И все фронтовики это знают – такие иногда приказы приходили из Ставки! Приказы бессмысленно сдохнуть! И выполняли! Надо как-то освобождаться от такой цепкой любви, Яков Семеныч! – Да не лепите вы мне его, Василий Степанович! – совсем недовольно попросил Клигман. – Хорошо, извините, это я вообще… не про вас, ей-богу! Ненавижу! Он бзднет – все улыбаются! Обосрется – в ладоши бьют! Гений! Гений! Когда же в нас холоп-то сдохнет?! Я и про себя тоже… – Кошкин замолчал, насупившись. Потом заговорил спокойнее. – Без Гуталина все по-другому пойдет! Люди наконец за дело возьмутся! Даже тут у нас уже весной пахнет! Сталина в газетах и по радио не стало! Вы заметили?! Уличная дверь заскрипела, и в клубах холодного воздуха в комнату втиснулся денщик Клигмана, заключенный первого лагеря Микола Лазарчук. Невысокий, крепкий, как наковальня, на плече Микола легко держал тяжелый мешок. – Погодите! – остановил разговор Клигман. – Микола, что ты опять принес? – Та то, мука, Яков Семенович! – Зачем? – Та бабы в магазине начали хватать, говорят, больше завозу не будэ, я и взял вам трошки, – Микола покосился на мешок. – Шо? Опять… я могу и взад унести, Яков Семенович, як скажете! Но женщины мешками берут… – Неси обратно! – приказал Клигман. – Може, у Насти запытаемо? – Неси в магазин! У Клигмана, как и почти у всего начальства, были заключенный-денщик и такая же повариха. Работали они у него давно, души в нем не чаяли, но теперь оба освобождались. – Это все Настя. Хочет на десять лет меня запасти. – Клигман вернулся на свое место. – Вам борща разогреть, Георгий Николаевич? Настоящий украинский борщ! С пампушками! Кошкин лег покемарить в соседней комнате. Горчаков ел борщ и слушал историю Николая Мишарина, который жил в этой самой квартире вместе с Клигманом. – Опустился, опустился и вот теперь совсем опустился человек, – рассказывал Яков Семенович неторопливо и с жалостью. – Очень талантливый был, мечтатель, рисовал прекрасно. Вон мой портрет висит. – Он кивнул на стену. – И обычных работяг рисовал, а потом… я его предупреждал! Большая зарплата, которую некуда девать, и власть! А он мальчишка! Выпивать стал с офицерами, ему льстило… всякие у них развлечения водились. Женщины здесь, сами знаете… от меня потом переехал и каждый день стал выпивать. – Я видел его недавно. – Когда? – удивился чему-то Клигман. – В феврале. – А-а… Арестован он. За связи с лагерницами. Стукнула одна Маруся, приревновала, что ли… У него было много Марусь, она всех и назвала и рассказала про групповушки, про бани. Суда ждет. – Он помолчал. – Много не дадут, но жизнь испортят… С красным дипломом МАРХИ закончил… Яков Семеныч замолчал, обдумывая собственные слова. – У Кошкина правда день рождения? – спросил Горчаков. – Да, второй день гуляет. Верит в свою скорую свободу, за штурвал рвется… И ребятишек еще хочет парочку. Свеженьких… Он в Норильск переводится, в проектное бюро. Горчаков лежал с Асей на их топчане. Коля спал. Асиному животу было пять месяцев. Эту тему они особенно не обсуждали, как это бывает у суеверных супругов. Ни об имени не говорили, ни про мальчика-девочку. Горчакову как будто стыдно было, что не был нормальным отцом своим сыновьям, не жил вот так, при растущем Асином животе, не прикладывался ухом, не забирал наконец маму с малышом из роддома. Не было у них ничего такого, что помнят потом супруги всю жизнь. И наоборот, было в его лагерной медицинской практике столько всякого-разного: абортов самых невероятных, беременностей из баночек, которые мужики кидали через колючку в женскую зону, придушенных детей, детей групповых изнасилований, четырнадцати- и пятнадцатилетних беременных… Лучше было об этом не вспоминать. Рядом с ним лежала его удивительная Ася. Как она не могла поверить в смерть своего младшего сына, так и Георгий все еще сомневался, что рядом с ним та самая тоненькая девушка, талантливая выпускница консерватории, смело сбежавшая к нему в Ленинград от родителей. – Ты улыбаться начал, ты знаешь это? – Ася водила тонкими пальцами по седой волосатой груди Горчакова. – И улыбка такая же, как та, давняя, я ее помню. Мы когда приехали, в первые дни, мне страшно было. Ты был холодный, растерянный, я совершенно была уверена, что у тебя здесь семья. Обидно было, не могу сказать как. Думала, побудем до конца навигации, чтобы ты с Колей пообщался, и уедем. Она замолчала. Только Колино дыхание было слышно – у него был сильный насморк. Горчаков осторожно спустил ноги на пол, нашел тапочки и присел к печке. Разгреб не прогоревшие до конца угли и прикурил, выпуская дым в открытую дверцу. – А сейчас я не ревную тебя к другим женщинам, я все понимаю… то есть ревную, но чуть-чуть, потому что беременная. – Она перевернулась на бок. – Сейчас многое может поменяться. Я тоже уже не хочу, чтобы ты возвращался в геологию. Лучше музыка… У тебя получится! – Что с тобой сегодня, тебе не нравится фельдшер Горчаков? – Нравится, но пианист тоже неплохо. Я еще помню пианиста Горчакова. Горчаков покуривал в печку. Думал о чем-то: – С твоим приездом мне иногда снится, что сижу за роялем. Просто для себя играю. Но как-то это все нервно. – Ты знаешь, что Прокофьев умер? Тоже пятого марта! Поэтому и не сообщили. Наталья Алексеевна с ним дружила, он бывал у вас в доме, ты должен помнить… Горчаков снова лег. – Если эту вашу железную дорогу закроют, закроют и Ермаково! Правильно? – в голосе Аси было недовольство. – Ты же была противницей этого бессмысленного строительства! – улыбался Горчаков. – Гера, сейчас не до шуток! Тебя могут увезти! – Не думай, это никому не известно. – Я узнавала, «пятьдесят восьмую» везут в основном в Норильск… Если так, то мы поедем с тобой, – заговорила Ася решительно. – Там у меня есть знакомые, там – большой город. Меня, кстати, звали туда работать! – Многих в Тайшет отправляют. Тайга, лагерь и никакой музыки! – Георгий Николаевич помолчал, давая ей представить. – Я совсем не обязательно буду там начальником медпункта! Ты с маленьким туда собираешься? Ася не отвечала, ей не верилось, что начавшиеся перемены могут привести к худшему. Горчаков жил с ними целую неделю, не ходил ни в лагерь, ни в больницу. Лежал целыми днями, читал книжки, занимался по хозяйству или с Колей. Выяснил между делом, пока колол дрова, что сосед у них – надзиратель. Ася начала волноваться, не будет ли чего ему за это отсутствие? Но Горчаков только улыбался и рассказывал о «чутье старого зэка». На самом деле он боялся оставлять Асю с Колей одних. Начавшееся освобождение по амнистии – из ермаковских лагерей многих уже отпустили – выплеснуло на улицы поселка много всякого-разного. Жизнь в Бакланихе стояла развеселая, с гармошками и драками. Могли ограбить, изнасиловать, было уже несколько убийств по пьяному делу. Милиции в Ермаково было мало, а лагерное начальство волновало только то, что происходило в зоне. В середине апреля, освобождая лагеря в Ермаково, увезли по льду несколько этапов «пятьдесят восьмой». В Дудинку и Норильск. В Ермаково текли и текли с трассы амнистированные. Число их все увеличивалось, жить им было негде, их стали размещать в бараках Первого и Второго лагерей. Они жили там вместе с зэками, не попавшими под Указ. Освободившиеся блатные, почувствовав себя вольными, заставляли остающихся лагерников работать на себя – дрова, уборка, баня и все остальное, – начались конфликты. Где-то верх взяли урки, но где-то и сидельцы, терять им было нечего. Работа на трассе прекращалась, началась консервация, в которой никто ничегоне понимал и, как всегда, никто ни за что не хотел отвечать. В ермаковских зонах царилсерьезный бардак. Офицеры больше думали, куда пристроиться и пристроить семьи. Воровали по должностям – кто тачками, кто баржами. Списывали, уценивали, усушивали и утрусывали.80