83

Была уже середина июня, но в Дудинке все стоял лед, а по ночам так примораживало, что огромные дудинские лужи на улицах промерзали до дна и не оттаивали к вечеру. Белов ждал начала навигации, «Сергей Киров» был давно готов, поблескивал свежей краской. Подтянулся из разных мест старый экипаж, добрали недостающих. Людей в команде было много, его уже не звали Сан Санычем, даже Померанцев с Климовым называли его по-старому, только если рядом никого не было.

Белов ходил взволнованный, ему хотелось выйти и испытать мощь теплохода, посмотреть, как большое судно поведет себя в хороший шторм. Он простил себе измену «Полярному» и привык к «Кирову». Но было и другое чувство – он ждал освобождения и собирался немедленно ехать к Николь. Навигации могло не получиться.

Пятнадцатого пришло письмо от старпома Захарова. От Фролыча! Письмо все было грубо вымарано цензурой. Ясно было только, что Фролыч в лагере, где-то на северах. Захаров ничего не просил, освобождения не ждал, просто подал о себе весть. Сан Саныч долго сидел над измятым тетрадным листком с неровными строчками и черными кляксами, затыкающими рот добродушного и бесстрашного старпома. Много бы он дал, чтобы посидеть сейчас с Фролычем. Просто поговорить. Или помолчать.

Лед пошел ночью. Стоял полярный день, солнце не садилось, и на берегу было людно. Енисей трещал, гремел, многокилометровое изломанное ледяное поле медленно текло огромной, живой и страшной массой. Где-то по неясной прихоти убыстряясь или закручиваясь в водоворот, где-то еле ползло, выпучивалось и вдруг толстые прозрачные кубы льда начинали лезть друг на друга. Обрывались, рассыпались и снова лезли. Многотонные льдины в человечий рост тяжело обсыхали, выдавленные на берег. Какой-то дядька, обвешанный фотоаппаратами, пристраивал рядом с льдинами двух небольших пацанов для сравнения. Их рыжий пес стоял рядом и одобрительно помахивал хвостом. А Енисей все гремел и ломался, и речка Дудинка, которую курица переходила летом вброд, давно уже текла вверх против собственного течения, тащила льдины и разливалась, ширилась, как большая. Сколько ни смотрел на такое Сан Саныч, а всегда восхищался, стоял, завороженно улыбаясь на невероятную силу природы.

На третий день суда начали выходить из порта. Направлялись вверх, в Енисейск, в Красноярск, тянули лихтера с продукцией Норильского комбината, вывозили баржи с заключенными. На «Кирове» ледоходом повредило рули, и они ремонтировались.

Вместе с ледоходом с юга пришло тепло, за несколько дней все растаяло и начало подсыхать. В высоком ветреном небе возвращались и возвращались домой стаи птиц.

Сан Саныча вызвали повесткой. Не в комендатуру, куда он ходил отмечаться, а в Управление МГБ. Сан Саныч понял, что это освобождение, закурил от волнения и еще раз прочел короткую повестку. Его почему-то вызывали завтра, двадцать восьмого июня, на пять часов вечера. Мысли его устремились к Николь.

На следующий день еле дождался времени. Возле комендатуры под охраной конвойных на завалинке и на лавках сидело человек десять инвалидов. Многие были пьяные, особенно один дядька бросался в глаза – с обожженным лицом, на месте одного глаза была некрасивая, мясного цвета впадина. Белов глянул на часы – он пришел на час раньше, но, разозлившись на себя – прямо чувствовал, как все трясется внутри от непонятного страха! – нашел нужный кабинет.

За столом сидел сержант. Он прочел повестку, кивнул и указал Белову взглядом на стул:

– Ознакомьтесь с приказом, – сержант подал бумагу с грифом «Совершенно секретно».

Сан Саныч прочел. Его, как капитана судна, предупреждали об ответственности, в случае если кто-то из команды обнаружит беглых заключенных и не сообщит об этом. Ответственность возлагалась на него лично.

Сан Саныч перечитал еще раз и посмотрел на сержанта, не очень понимая.

– Здесь распишитесь. В связи с амнистией настроение в лагерях неспокойное, поэтому ужесточается ответственность. Немедленно докладывайте по рации в ближайшую комендатуру. Сможете задержать беглецов силами экипажа – задерживайте! За беглецов премия назначена! – Сержант кивнул Белову и уткнулся в бумаги.

Сан Саныч расписался, от того, что вызывали по пустяку, не спросил ничего о своей амнистии. Вышел из помещения, доставая на ходу папиросы.

На улице его ждал Антипин. Встал с лавочки навстречу.

– Здравствуйте, Белов… – на Антипине были погоны младшего лейтенанта. И весь вид у него был совсем не такой лощеный. Даже как будто меньше ростом стал. – Не узнаете?

– Здравствуйте, – не очень вежливо покосился на него Белов, как на незнакомого, и двинулся мимо. Внутри забродили нехорошие чувства.

– Александр Александрович, не уходите, я поговорить…

– Хотите поговорить, вызывайте повесткой. – Сан Саныч смотрел недобро, но отчего-то слегка заволновался.

– Я не по делам, просто увидел вас и хотел спросить… – От лейтенанта пахло спиртным. – Меня с моим образованием могут взять в ваше ведомство? Что вы на меня так смотрите, я серьезно!

Они пошли рядом, Сан Саныч чуть ли не на полголовы оказался выше своего следователя. В Сером доме в кабинете Антипина все выглядело наоборот. Сан Саныч пытался понять, что надо лейтенанту и зачем он задает эти вопросы. Сдерживал себя, чтобы не наговорить лишнего.

– Слушайте… – Белов не помнил, как его зовут.

– Андрей Александрович, – догадался лейтенант, – мы с вами почти тезки…

Сан Саныч не узнавал Антипина. Он помнил блестящего офицера, уверенного, подтянутого, с запахом заграничного одеколона. Сейчас же рядом с ним шел обычный начальник захудалого лагеря, глуповатый и опустившийся человек, даже форма на нем висела мешковато. Белов остановился, прямо глядя в глаза младшего лейтенанта.

– Слушайте, Андрей Александрович, – Белов говорил негромко. – Вы меня недавно к высшей мере подводили, обещали жену по рукам надзирателей пустить, детей не пощадили бы… Вы понимаете, как я вас ненавижу?! – Сан Саныч еле сдерживался. – Что вы от меня хотите?

– Я… да, конечно, понимаю… нас или боятся, или ненавидят, работа такая… Я просто поговорить хотел, – Антипин глядел спокойно. – Если бы не я, вашу жену точно посадили бы…

Белов застыл, он не понимал, чего надо этому Антипину, он был не очень трезвый, Сан Саныч с недоверием смотрел на офицера… Про Николь можно было спросить. Лейтенант мог подсказать, как ее вернуть.

– Я недавно в Дудинке, хотел предложить посидеть где-нибудь… Если вам совсем неприятно, я не навязываюсь.

– Хотите ко мне на теплоход?

– Мне все равно, спирту возьмем, у меня сегодня выходной…

– У меня есть, пойдемте.

Сан Саныч уже вскоре недоволен был, что предложил, шел и чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Особенно противно было подниматься на борт с офицером госбезопасности – в новой команде капитана еще не знали, но отступать было некуда.

– Ничего у вас тут, просторно… – младший лейтенант прошелся по необжитой еще капитанской каюте. – Что это за странные звуки все время?

– Рули монтируют.

– Так разносится гулко… – Антипин сел в кресло. – А на самом деле! Могу же я устроиться на судно? У меня высшее образование, возьмут каким-нибудь помощником капитана?

– Не думаю… – Белов открывал консервы. – Зачем вам?

Антипин не сразу ответил, сидел, покачивая головой и почесывая подбородок.

– Надоело. Куда все поворачивается, никто не знает. Хозяин ушел, и все посыпалось.

– Вас разве не при нем разжаловали?

– Не разжаловали, а понизили в звании. Какая разница, когда это было! – Антипин с неожиданной нервной злостью глянул на Белова, но справился с собой. – Мы делали свое дело и были ему нужны!

Сан Санычу разлил и выпил, не чокаясь, не хотелось разговаривать трезвым.

– Вы верили Сталину? – он снова налил себе и твердо посмотрел на своего следователя.

– Что он, поп, чтобы ему верить? Я выполнял его приказы! Был овчаркой, хорошо натасканной! Отличник боевой и политической подготовки! Я очень точно жил по его воле!

– Вы выполняли его приказы? – со злой иронией спросил Белов и взял свой стакан.

– Так точно! – лейтенант, как будто вспоминал что-то приятное, поднял голову. – Он сам нами рулил, в этом он был гений! Нам многого не понять – гении живут по другим законам… – он опять прищурился туманно. – Но я уже начал понимать его волю, еще пару лет – и я был бы в Москве… За что выпьем?

Они смотрели друг на друга и молчали.

– У нас с вами патовая ситуация, – усмехнулся лейтенант. – Я бы выпил за прошлое, оно у меня было блестящее… да вы не захотите, будущее мы можем себе очень по-разному представлять, а настоящее что у вас, что у меня – говно!

Антипин с любопытством смотрел на Белова. Тот все молчал.

– Хотите, за Сталина выпьем, или вы его ненавидите? Все-таки мы с вами прожили жизнь по его воле… этого уже не получится не уважать. Жизнь не отменишь!

Белов с удивлением слушал бывшего следователя по особо важным делам. Мелькнуло даже – не провокация ли? Не похоже было, Антипин говорил искренне, нервно, с внутренним порывом.

– Да не думайте вы, в Москве сейчас такое творится… Философские вопросы отложены до лучших времен! Никто не знает, что будет завтра. Что смотрите? Думаете, знаете? Будьте здоровы! – Антипин выпил, не чокаясь.

Выпил и Сан Саныч. Он так наволновался сегодня, что ему было не до темных речей лейтенанта, а уже просто хотелось выпить. О Николь пока не решался спрашивать.

– Я вам не верю, – сказал Сан Саныч, закуривая.

– Это тоже понятно… – Антипину как будто все равно было, что о нем думает Белов. – Позавчера Берия арестован!

Сан Саныч замер, он совсем перестал что-то понимать в словах лейтенанта.

– Враг народа! Пока не объявили, но объявят. Они его боятся, он же для них тень Хозяина… – лейтенант помолчал. – Вам не кажется, что… – он не договорил фразу, замолчал строго прищурившись. – Из огромной страны уходит страх, и она не знает, как без него жить!

Антипин ухмыльнулся зло и высокомерно.

– Вчера иду мимо зоны, а зэки кричат охраннику: «Сталинский ублюдок!» И пальцами на него показывают. Смело, свободно так кричат! Он на вышке, с оружием, мог бы дать по ним очередь, а он терпит. Он боец, он служит! Вот вы меня наверняка сволочью последней считаете, а меня партия сюда поставила и сказала: «Служи! Работа трудная, но ее тоже надо делать!» Могли, кстати, и вы оказаться на моем месте! Никогда не думали?! И никто не знает, как бы вы себя вели! А я всегда вел следствие интеллигентно, никого не оскорблял – вы это видели! У меня был свой стиль! Иногда такие негодяи попадались, что трудно было удержаться! Но я держался! Вы говорили, что вас избили, – я не приказывал! Честное слово коммуниста! Я был в командировке…

– Вы сказали, что вели дело красноярских геологов, – перебил его Сан Саныч. – Двести человек по нему посадили и расстреляли. Даже стариков – заслуженных академиков! Это ваши слова! Вы же понимали, что они не виноваты!

– Не виноватых не бывает, дорогой товарищ Белов, – во взгляде Антипина опять появилось холодное равнодушие. – Было такое дело… И что вы от меня хотите? Чтобы я ответил за всех? – Он пододвинул стакан и посмотрел на Белова, чтобы тот налил. – Это дело сам Хозяин одобрил, вызвал Берию и сказал «фас»! Тот – дальше! Меня вызвал начальник Управления и передал: «Хозяин велел втоптать в грязь этих геологов»!

– Опять получается, Сталин во всем виноват! Но дело вели вы! За это не хотите ответить?

– Не я придумал советское следствие и советское законодательство! Думаете, я по-другому мог поступить? Например, оправдать их?! – он смотрел на Белова, как на идиота.

– Наверняка были честные офицеры, кто оправдывал…

– По мелочи – конечно! Но не в таких делах! Это было дело государственной важности! Хозяин не занимался другими делами… Эти вещи я очень понимал!

– Опять Сталин! В лагере все так и считают…

– И правильно. Только с их точки зрения он злодей, а ему надо было управлять огромной страной! Необразованной, никогда не знавшей, что такое самодисциплина! Что такое ответственность за себя, за свое поведение! Я очень об этом думал! Страной, завистливой к чужому богатству, ленивой, живущей в грязи и впроголодь, совсем не знающей высокой культуры! Как можно было ей управлять? Только страхом! Веками барин управлял розгами, и другого ничего русский мужик не знал и не хотел понимать!

Белов смотрел недовольно.

– Что? Не нравится? Вы же хотели правды?! Вы ее не хуже меня знаете! Русские до сих пор такие – безграмотные, темные. Воруют, бьют друг другу морды, ненавидят, завидуют… После революции Россия пошла вразнос! Сталин наполнил страну страхом, и она затихла. Стала работать, плохо, может быть, но работала, не бунтовала! Зачем ему, казалось бы, дело геологов? Только не ищите простых ответов, мыслить надо масштабами страны! – К Антипину возвращалась прежняя уверенность, щеки покраснели, глаз блестел. – Хозяин, как опытный врач, вводил точечные дозы страха! В одну отрасль, в другую! Небольшие, чтобы не забывались! Геологи – народ вольный, на природе болтают лишнее… Потом за врачей взялся, а до этого органы чистил! Обратите внимание, Александр Александрович! В самом большом напряжении он как раз нас держал! Это парадокс, но мы должны были бояться больше всех! Абакумова посадил… он и Берию посадил бы! – Антипин замолчал, собираясь с мыслями, от спирта он стал азартнее. Ему хотелось говорить. – Так он и держал страну – где назревала проблема – туда приходили мы! Ему бы еще лет двадцать…

– Да разве можно страхом… Какое же это светлое будущее, в котором все трясутся?

– Ничего подобного! – лейтенант запальчиво растопырил ладони. – Сейчас докажу! Скажите про себя, только честно, вы – боялись?

Сан Саныч замялся.

– Это мешало вашей работе? – настаивал лейтенант.

– Не знаю, я на работе об этом не думал. – Сан Саныч недовольно тряхнул головой.

– Вот! И вы были отличный работник! Рационализатор! Доска почета! План на двести процентов! Значит, не так плох был этот сталинский принцип управления. Люди были счастливы! Под репрессии не попало и трех процентов населения! Остальные по-настоящему радовались жизни!

– Три процента – это миллионы людей!

– Нет, это не миллионы, это всего три процента! Ради счастья девяносто семи тремя можно пожертвовать!

Антипин торжествовал от чего-то. От самого себя.

– Но я вам скажу еще больше – эти девяносто семь процентов были счастливы потому, что знали про те три процента! Да-да! Счастливы, что это случилось не с ними! Сталин заставил целую страну поверить в свое счастье… – Антипин задумался, с сожалением тряхнул головой. – Я был счастлив, как уже никогда не буду! Вы, кстати, тоже! Сознайтесь! Мы жили трудно и счастливо!

– Это демагогия! Вы ваши преступления и наши страдания валите в одну кучу!

– А в чем страдания? Вы хорошо знали о тех трех процентах, знали о них всю правду, но отказались от нее… Только и всего! Вы сами, добровольно отказались, можно сказать пожертвовали ими ради счастливой жизни абсолютного большинства людей! И такое он сделал с целой страной! Он – гений!

Сан Саныч начинал злиться. Антипин раскуражился, на глазах превращался в того, прежнего, уговаривающего подписать… только пьяный.

– Вы сейчас сказали, что я сам, по своей воле отказался от своего друга! Пожертвовал им ради своего счастья?!

– Вы Михаила Романова имеете в виду? – лейтенант щегольнул памятью, но было и еще что-то во взгляде.

– Да!

– Я прошу прощения, капитан… – Антипин смотрел спокойно и строго. – Так все и было! Вам это неприятно слышать, но, отказавшись от него, вы поступили благоразумно. Вы бы его не спасли. Я читал дело Романова, оно могло пригодиться, но он не назвал никого. Совсем никого, он был очень упрямый. Это было глупо, он просидел у нас почти год… Стоило ли? Все равно сел!

Сан Саныч запутался в циничной логике лейтенанта. Закурил. В голове стоял Мишка, целый год его водили в подвал, держали ночами на опухших ногах… Он пытался вспомнить свое дело, назвал ли он кого-то… и не помнил. Он называл и отказывался… все спуталось, он тоже провел там немало времени. В общей камере было много ни в чем неповинных людей. В чем гениальность? Сан Саныч поднял взгляд:

– Николь просто так увезли в ссылку! Она здесь уже двенадцать лет! Вообще без вины! А в чем были виноваты латыши, когда их безо всяких объяснений увозили с родины? Только в том, что они латыши?! Или немцы! Это расправа над целыми народами! Она тоже ради счастья людей?

– Мне казалось, вы с искренним уважением относились к Генералиссимусу…

– Я и сейчас не знаю, то есть… я думаю, что он, возможно, великий человек, идеи которого страшно извращались. Он не знал всего, что происходит… Не он же, в конце концов, приказывал бить меня в тюрьме! – Белов смотрел с вызовом, он не верил, что Антипин не знал.

– Он приказывал! – лейтенант довольно улыбался. – Методы физического воздействия на подследственного были введены в 1937 году им лично! Вы не поняли моей теории, товарищ Белов. Все это было частью одного плана. Жестокого, но безусловно великого. То, что вы считаете бесчеловечным и недопустимым, и было великим! Для России, для нашей с вами Родины, это был единственно возможный план! Посмотрим, как они сейчас будут вертеться. Они хотят… даже Берия этого хотел! – лейтенант поднял палец вверх. – Хотят убавить количество страха в обществе! И здесь ошибка – рухнет все! СССР рухнет! Попомните мои слова!

Они замолчали. Сан Саныч вспоминал недавний разговор с Померанцевым:

– Один умный человек считает, что черный гений Сталина в том, что он убивал невинных…

– Да? И в чем здесь открытие? – Антипин смотрел, не понимая.

– Убивая невинных, он заставил бояться всех! Если ты не чувствовал за собой вины – это не значило, что останешься цел…

– Это не Сталин придумал. Иван Грозный вырезал целые города, Петр Первый рубил головы сотнями! – Антипин закурил неторопливо. – Если вспомнить самое начало, после смерти Ленина… Сталин проявил себя как тонкий психолог, он знал жалкую природу людей! Люди ведь ради сытой и спокойной жизни всегда готовы пожертвовать «мелочами». Сначала они отдали право свободно выражать свое мнение, потом право свободно выбирать, а потом стало поздно – остался выбор между подлой жизнью и лагерем.

– И вы с такими мыслями работали? – теперь Белов смотрел, не понимая. – Вы же говорили о счастливых миллионах?

– Знаете, Сан Саныч, вы не самый умный и думающий из моих подследственных. С некоторыми из них я провел много часов в разговорах. Кстати, в вашей голове очень серьезная каша на эту тему. Вам наверняка трудно живется… Советую лучше не думать совсем. Можно сойти с ума или застрелиться. Среди чекистов, кстати, много самоубийств… – Антипин посмотрел на Белова с неожиданной хмурой грустью во взгляде.

Сан Саныч устал, возможно в его голове и была каша, но то, что творилось в мозгах младшего лейтенанта, точно лучше было не трогать. Странно, что он до сих пор не застрелился. Он потушил папиросу:

– Это вы отправили Николь из Ермаково?

– Что? – Антипин очнулся от своих мыслей. – Не помню. Нет.

– Вы сами при мне приказывали…

– Нет. Я с бабами не воевал, я уважал себя. Мне надо было вас сломать.

– Меня?!

– Ну что вы, ей-богу, встаньте на мое место!

– Никогда!

Антипин скривился на пафос Сан Саныча, он трезвел на глазах:

– Никто ничего не знает. Год назад я был капитаном госбезопасности, старшим следователем по особо важным делам, а сейчас сижу здесь, обычным опером в лагере. Жена отказалась… не поехала со мной.

Он запнулся, помолчал, раздумывая, и продолжил с внутренней тревогой:

– Я боюсь мести зэков, боюсь ареста по прежним делам, просто боюсь заходить в зону. Иногда мне совершенно ясно, что моя жизнь круто пошла вниз. Возможно, даже и проиграна. Я стал пить… я не люблю этого, но пью… – он еще помолчал. – Вас увидел, обрадовался. В этой Дудинке нет никого, большая деревня, наводненная зэками, а вы знали мои лучшие времена! Вы видели меня, когда моя жизнь была настоящей! Большие дела! Широкая дорога! Я был избран вершить великое дело! И я его вершил!

– Почему меня не освобождают? – Белову окончательно надоел этот разговор.

Антипин очнулся от своей блестящей жизни. Посмотрел на Белова, на стол с тушенкой и выпитой бутылкой.

– Просто бумажки. Много освобождают, поэтому долго. Освободят.

– А Николь?

– Про ссыльных не знаю, я не в Центральном комитете работаю…

Видно было, что лейтенант тоже устал. Выговорился.

Когда он ушел, Сан Саныч посидел, вспоминая совсем недавнее время. Оно действительно было счастливым. Они с Антипиным были одинаковые. Оба свято верили, оба хотели работать на благо Родины. А потом сошлись в кабинете Антипина.

Сан Саныч достал бумагу. Он почти каждый день писал Николь, вроде и нечего было, но какие-то слова находились. Иногда рисовал картинки для детей. Николь писала, что им очень нравится. В этот раз он долго не начинал, все думал о ней, о ее болезни, она не все рассказывала… почти месяц пролежала в больнице… Сан Саныч сидел, хмуро уставившись в чистый листок. За эти страшные полтора года он научился ценить самое простое в человеческих отношениях. Но до этого простого ему еще надо было добраться.

Просто добраться и обнять.

Могучий теплоход, загудев, медленно отделился от причала. Енисейская вода, будто обрадовавшись, навалилась на нос, отталкивая «Сергея Кирова» от берега в его первый выход в очередную навигацию. Длинное судно чуть кренилось на один борт, Сан Саныч глянул на кренометр, так и было, вся толпа пассажиров стояла на левой стороне. Махали руками, кепками, шляпами, прощались навсегда. На берегу народу было еще больше. Тоже махали, кричали что-то, многие плакали. Белов увозил в Красноярск почти полторы тысячи амнистированных.

Мелкий дождичек накрапывал, но было не холодно, ветер гнал с запада небольшую, полуметровую волну. «Киров» ее не чувствовал совсем, шел уверенно. Померанцев, как старший механик, пробовал то один, то другой двигатель, менял нагрузки. Часа через два он поднялся в рубку. Во всем чистом, в новой темно-синей тужурке.

– Все в порядке, Александр Александрович… – он достал папиросы, посматривая на старпома Козаченко. – Что, Виталий Александрович, хорошо бежим?

Козаченко, высокий и статный, тоже был в новенькой форме по случаю отхода. Перекладывал в нужном порядке лоцию Енисея, записывал что-то в журнал. Улыбнулся умной и мягкой своей улыбкой, они с Померанцевым симпатизировали друг другу:

– А что же нам не бежать, Николай Михайлович? Восемьсот лошадок тянут!

– И в прошлом году так шел?

– Так же и шел! Завтра к обеду в Ермаково будем.

Померанцев с Беловым вышли на воздух. Закурили.

– Ты что прокисший какой, Сан Саныч?

Белов молчал, покуривая, думал о чем-то:

– Письмо утром получил, тяжело ей там. Ничего не пишет, а я чувствую, как она устала.

– Ребятишки не болеют?

– Нет вроде…

– Ничего, Сан Саныч, главное вы пережили, может в Красноярск придем, а там тебя и отпустят?

– Если бы так…

– Поедешь за ними?

– Я-то поеду, да кто мне ее отдаст. Пойду к этому козлу в Серый дом! Буду извиняться, просить, чтобы ее перевели в Игарку. Что думаешь?

– Боюсь, они уже передали ее в другую область…

– Вот и я о том же… – они обгоняли маломощный буксир, медленно тянущий против течения две баржи. Сан Саныч внимательно наблюдал, как ходко идет его судно. – Где они, эти бумаги на меня? Звонил сегодня Макарову, уже неудобно перед ним. Говорит, нет пока, тоже уговаривает терпеть. Я-то потерплю, а она как там? Приеду, а с ними что-нибудь…