Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

Видеокассета N003/59-05 «Террор. Касс.1… дата.

Вложение (расписано: Черепанова М.)

Хроном. — 3`57» 204-Захв-1/4-05

— … подогнать БМП… и чтобы никто… и никого! Чуть что — взрываем всё на хрен… и чтоб ни одна сука… в купюрах по сто долларов… Мы требуем… дедовщина… президент… олигархи… заложники. Мы хотим… пацаны!.. нам обещали… армия… дума… заложники… контрактная армия… заложники… и чтобы никаких отключений!

(закадровая начитка, Телекомпания «Студия-44», новости 21–30, экстренный выпуск, на экране — архивное фото здания АТР)

— Требования террористов были вполне ожидаемыми… подогнать БМП… и чтобы никто… никого… в купюрах по сто долларов. По предварительным данным все шестеро дезертиров… Губернатор, находящийся в Москве судя по всему не способен… Несмотря на усиливающиеся протесты… Москва… дума… министерство обороны… хаос… правоохранительные органы… заложники… Дубровка… Норд-Ост… газ… штурм… ГУВД… и прилегающие здания… заложники… уральский военный округ… оцепление… под контролем… губернатор… Москва… «Единая Россия»… мэр… ОМОН… спецназ… МЧС… губернаторские попытки скрыть… не смотря на… губернаторская команда — бессилие и растерянность чиновников… мэр города выступил с резким заявлением… Белый дом… Серый дом… областное Правительство. А через несколько минут — экстренный прямой эфир — выступление мэра Екатеринбурга на «Студии-44»!

Сюжет в новостях телеканала «Губерния»; титры: Влад Прекраснов, корреспондент. В правом верхнем углу экрана висит логотип-блямба: пламя взрыва и чёрная надпись «Экстримальная ситуация — захват»

На следующее утро — звонок в телекомпанию:

Мужчина: — … проверочное слово «экстрЕмум»! Это же математический термин! Поэтому, надо писать «экстрЕмальная ситуация», понимаете? Вы же свою репутацию портите!

(гнусавый девичий голос, возмущённо) — Мужчина-а-а… А я тут при чём? Это рекламный отдел! Вы не туда звоните!

(короткие гудки)

Мужчина: — Погодите… Алло?! Алло… вот, дура!!!

Девушка из рекламного отдела (повесив трубку): — Откуда я знаю, кто? Дурак какой-то звонил…

Белобрысому Валерию Филону всё нравилось. Типа, пацаны, по приколу. На секунду он даже остановился у зеркала в коридоре. А что? Он сам собой любовался в форме. Эх, сейчас бы фотку! Сфоткать тот самый момент, когда он засандалил очередь! Нет, жаль, никто толком не видел! Этого бугая… Кирилла, что ли… аж метра на три сдуло. Он не знал, что Филон и не хотел в него стрелять. Это же не кошка, всё-таки! Кошку, там, собаку, — можно, — но всё равно, даже не в Кирилла — момент вышел краси-и-ивый!

А на фотке, чтобы всё нормально вошло — и он, с закатанными рукавами, и Кирилл с удивлённым лицом спиной вперёд летит, и брызги крошек от пуль и дыры на стене… как в кино! «Если кто ещё рыпнется, — думал Филон грохоча сапогами по коридору, — прямо над головой дёрну. Пониже, чтобы чётко так. Или в пол, как в боевике. А они ногами, ногами — дрыг-дрыг!.. прикольно!»

Кирилл этот нарывается, ходит с мордой недовольной, будто Валерка ему лох какой из деревни. Пальнуть, что ли? Нет, лучше девки какие-нибудь. Они визжат в кайф…

— Давай к остальным, — сурово сказал Филон, — весь коридор уже проверили.

— Не, ребята, вы точно охренели, — горячо сказал Кирилл. — Вас же тут всех постреляют, понял? Всех! И нас тоже, вместе с вами. Вы хоть баб отпустите. Бабы-то что здесь делают? Ну, меня оставьте в заложники. Я и в студии сяду, вместо ребят. Я же криминальный репортёр, понял?

— Разберёмся, — гордо сказал Филон.

Он был ниже Кирилла на полголовы. Кого-то ему этот мужик напоминал, но кого? Кого-то хорошего или плохого? Филон не мог вспомнить, но всё равно, было приятно чувствовать, что Кирилл относится к нему с уважением, может быть, даже немного завидует, что вот он, Филон — Валерий Феофилов, потомок тульских мастеров и крутой рейнджер, — стоит, расставив ноги, и с небрежной улыбкой командует этим здоровенным мужиком.

— Давай-давай, — сказал он в растяжку, — двигай!

И пошевелил стволом для наглядности.

— Тьфу ты, блин, пацан, — плюнул Кирилл.

От него пахло спиртным, как, бывало от мамашкиных подружек с тульской фабрики «Заря». Трудового Красного Знамени фабрика. Соберутся тётки в общаге, пьют и треплются. А потом песни поют. Тоже мне, швеи-мотористки задрипанные. Мать, как без путной работы осталась — постоянно водярой попахивала. Что хорошо — когда сама пахнет, то Валеркиного запаха уже не чувствует. Главное, сильно не нажраться, она и не заметит.

Кирилл развернулся и пошёл по коридору. Филон конвоировал его. Слово всплыло откуда-то из памяти, и было хорошим, сочным словом — «конвоировать». Кирилл что-то прошипел. Очень похоже было на «гниду мелкую», но Филон решил сделать вид, что не слышит. Перед самой дверью в отдел новостей, откуда доносился многоголосый взволнованный хор, Валерка вдруг вспомнил.

— Стой! — сказал он.

Кирилл обернулся. Вид у него был — злее некуда.

— Ну, что ещё?

— Дайте закурить, — неожиданно просительным голосом выдавил Валерка.

Сработал рефлекс. Из в/ч салабоны с набитой мордой постоянно бегали стрелять сигареты и деньги для дедов. Сердобольные тётки на жалобное обращение клевали — порывались сунуть мелочь. «Ой, мой-то балбес скоро так же бегать будет!»

Мужики обычно давали только курево и все, как один, снисходительно трендели, типа, «я сам в Забайкалье служил» или ещё что похожее. Ну, могли и пива бутылку дать, только не все, конечно. Главное, шмыгать носом и ёжиться. Жалобнее надо. Вот интонация в память и въелась.

«Надо было сказать — сдать сигареты… или нет… сдать содержимое карманов!!!» — запоздало подумал Филон.

Кирилл неожиданно смягчился.

— Обычно я не поощряю детское табакокурение, — пробурчал он, — но у тебя, блин, аргумент — весомый. Держи. У меня ещё есть. Зажигалка?

И протянул поверх ствола почти полную пачку сигарет.

— Есть у меня зажигалка, — хмуро пробормотал Валерка и взял пачку. — Спасибо.

— На здоровье… Слушай, — внезапно спросил он, — вас же шестеро из части убежало, а я, вроде, только пятерых насчитал?..

— Это… иди давай! — крикнул Валерка.

— Да, уж, не задержусь, — тут же озлился Кирилл и вошёл в открытую дверь. — Спасибо, боец, за информацию.

Какую ещё информацию? Херня какая-то… Репортёр, тыр-пыр… а сам «Пётра Первого» курит. На его месте Валерка бы сигары курил и на джипе катался. Хреновый, поди, репортёр…

Вдоль всей стены висели портреты каких-то солидных дядек. Валерка остановился, разглядывая разнообразные физиономии. Сзади гудели журналисты. Малый что-то громко сказал, и несколько человек возмущённо затараторили в ответ. Малый, блин, та ещё жопа… хитрый, как этот…

Оба-на! Этого Филон узнал — Жириновский! Это они в студии снимали. Надо же, понесло его сюда… А в Тулу не приезжал. Ага… эта, как её, Хама-мада, что ли… А ничего, симпатичная. Старая только. Во, наверное, денег в Кремле зашибает! Ничего, мы тоже на мерседесах покатаемся. Москвич говорит, у них, мол, план — зашибательский…

… Что-то изменилось… что-то стало не так…

Филон поглядел по сторонам, пожал плечами. Вроде, всё на месте…

Он забычковал сигарету и неторопливо пошёл по коридору в сторону студии, к Мустафе, ошивающемуся в коридорчике у дверей, вместо того, чтобы контролировать вторую часть коридора.

Валерка вдруг представил себе, как сержант Забелин ползёт перед ним на карачках, а он подпинывает сучонка прямиком к сортиру. К специально нечищеному сортиру. На расстрел.

Или, как в фильме «Спецназ», — лейтенант Валерий Феофилов (нет… капитан Валерий Феофилов!) пощёлкивает по микрофону и небрежно говорит: «Клим! Минус два!..» Он даже поднёс руку к подбородку жестом актёра Галкина и холодно улыбнулся.

… Мать моя!..

… Мать моя армия, до Филона, наконец, дошло!

Телефоны!

Телефоны молчат!!!

И, вроде, недавно совсем перестали…

С улицы донёсся вой сирен и невнятное кваканье мегафона…

Валерка уже был у поворота к дверям студии, как что-то неясное дохнуло по коридору… Валерка шарахнулся к стене, и чуть было не открыл пальбу.

Фу… поблазнилось… просто сквозняк.

Стоп. А что это у нас так засквозило, а?

Ё-моё, да это же из-под двери рекламного отдела несёт! Вон там, чуть подальше… где Мустафы, падлы, сектор, а не его, Валеркин!..

Вот, суки, а? Там же не было никого!

Валерка попятился назад и заорал:

— Мустафа!

— Чё орёшь, — выглянул из-за угла Мустафа. — Тут передача идёт, а ты орёшь… — он широко улыбался.

— Вот, чурка, блин… секи! — Филон мотнул стволом в сторону двери. — Секи, Мустафа, там фигня какая-то…

— Где?

— Вон, та дверь, сечёшь? Этот… Кирилл говорит, что там нет никого. А теперь — из под неё свистит…

— Это… Москвич говорит, рано ещё!

— Москвич, Москвич! Хрена ли, Москвич?! А вдруг они уже в окна лезут?

— Бля-а-а… — ошалело протянул Мустафа. — Не… Филон… рано же!

Обоим стало не по себе. Валерка вдруг почувствовал, что ему трудно глотать.

— Может, гранатой? — шёпотом сказал Мустафа.

— У нас… — Филон всё-таки сглотнул слюну. — У нас их всего… — он оглянулся и прошептал, — всего две, тупак! Забыл что ли?

— А вдруг там спецназ?

— Не… Москвич сказал, они раньше, чем через тридцать-сорок минут не приедут! — ему вдруг очень-очень захотелось, чтобы Москвич был прав. Он же из Москвы! Он же знает!!! Он же говорил, что тут — провинция! Чёрт, он, правда, и про Тулу так же говорил.

Мустафа тупо посмотрел на него и осторожно спросил:

— А сколько сейчас? Этого… как его… времени сколько?..

Всё было ясно, всё было понятно — чего уж там голову в песок прятать. И было жутко, жутко, жутко… как в могиле.

— А ты и так в могиле, — прошептал кто-то над ухом, и Ольгу пробила крупная дрожь.

С трудом удержавшись от крика она не сразу поняла, что слышала собственные мысли. Всё же ясно, правда? Это захват — это я сразу догадалась. В дверь они не вломились — думают, что здесь нет никого — свет не горит, телефоны надрываются. Милиция скоро понаедет, спецназ… кто там ещё в таких случаях приезжает?..

А потом либо в перестрелке прикончат, либо газом каким-нибудь отравят… или эти… террористы найдут. И будешь тогда сидеть вместе со всеми и под себя мочиться, как в Беслане.

Ольга вдруг вспомнила, как совсем маленькую, папа брал её кататься на лыжах на озеро Шарташ. Снег блестит, лыжи поскрипывают… чай у папы в термосе такой сладкий… а потом домой, переодеваться (шерстяные носки — немедленно! — совсем девчонку заморозил, отец родной называется! — Ольга, марш в ванную отогреваться!) и потом сидеть рядом с мамой и папой, чистой и согревшейся… и смотреть вместе телевизор…

Здешний телевизор она выключила. Зачем-то пригибаясь, подбежала к шкафу, встала на цыпочки, закрыла глаза и от страха никак не могла нащупать кнопку. В какой-то момент она навалилась на шкаф, и ей показалось, что он сейчас упадёт… В одно мгновение ей представился грохот, топот ног там, за дверью, выстрелы, кровь… смерть… но кнопка щёлкнула и Ольга открыла глаза. Всё было в порядке. Так же пригибаясь, она вернулась к столу и съёжилась рядом со стулом.

«Хочешь смотреть телевизор дома, а не на работе — приди в себя! — сжав зубы и пытаясь не заплакать, сказала она себе строгим маминым голосом. — Думай, дурочка, что делать?»

Выбор был невелик — сидеть, сидеть и сидеть. Ждать, что произойдёт. Только от этих непрерывных звонков всех телефонов Ольга вот-вот сойдёт с ума.

«Так… — прошептала она, зажимая уши, — чем я могу помочь Андрею?»

Андрей. Господи, она же любит его!

Он же всё для неё сделает!

…

А ты? Что ты можешь сделать для него?

Ответ был безжалостен.

Ничего.

Ничего нельзя сделать. Всё, что приходит на ум, всё может сделать только хуже, чем есть сейчас.

«Слушай, малыш, — улыбаясь, прошептал в темноте Андрей, — пора нам отсюда сматываться. По-английски, не прощаясь. Здесь становится чересчур весело».

— Это ты сказал мне вчера, — едва слышно пробормотала Ольга.

Казалось, что кто-то внезапно налил в неё ледяную воду. От пяток до макушки всё стало холодным. Заломило затылок. Ольга встала. Двигаться, чувствуя себя резиновой куклой, под завязку налитой жидким льдом, было непривычно. Всё получалось как-то плавно, как во сне.

Нащупав свою сумку, Ольга повесила её на плечо, подошла к шкафу, открыла его и достала свою дублёнку, сняв её с поперечины вместе с проволочной вешалкой.

На секунду она замерла, положив руку на куртку Андрея. Потом прижалась лицом к рукаву и глубоко вдохнула знакомый запах — кожа… табак… Андрей…

— Помоги мне, ладно?

Господи, сколько раз она просила Андрея именно этими словами?

Сто? Тысячу?

Всегда?

«А ты, малыш, не телись. Давай-ка, поднажми! — теперь его лицо в темноте было хмурым и озабоченным. — Скоро будет поздно».

— Иду. Ты только не уходи, хорошо?

Окна в рекламном отделе были заклеены на зиму. Но не так давно, на Новый год, 28-го декабря, на телекомпании была вечеринка. Кирилл и Андрей в конце концов вздумали курить прямо в отделе и со страшным скрежетом раскрыли одно из окон. Ольга с Наташей и Еленой Борисовной вытолкали их за дверь. Ох, сколько было женского визгу!..

Ольга слабо улыбнулась, отодвинув в сторону какие-то лежалые папки и машинально протерев ладонью пыль. Плавно потянула шпингалет. Слёзы почти высохли.

Телефоны вдруг резко стихли, но она уже не замечала этого.

А Кирилл, между прочим, всё время приглашал меня танцевать, вот! И Игорь тоже. И у меня было самое красивое платье. А ты в это время Наташке глазки строил… а потом сказал, что не строил и только меня и любишь… а потом… а потом было всё таким счастливым…

«Я помню, — грустно сказал Андрей. — Жаль, что я не танцевал с тобой»

«Ловлю тебя на слове. Ох… здесь же высоко… и окно так скрежещет, когда открывается… я же предлагала бартер на пластиковые окна… их и заклеивать не надо, правда, Андрей?.. ну, вот, открыла».

Черновик-справка (журналистский блокнот с логотипом телеканала НТВ, написано от руки, торопливо):

5 февр. Екат-г, по телефону:

Здание — фабрика «Русские узоры». Не оборонка!

Стоит на перекрёстке: Голенищева-Кутузова и Губернской (бывш. Юрковского).

Телекомпания занимает половину третьего этажа.

Окна телекомпании выходят на ул. Губернскую (4 окна крайние справа) и на Голенищева (8 окон — от левого угла до центрального входа).

Козырёк с подпорками-колоннами- между 1 и 2 этажами — огибает угол и — до центрального входа.

Голенищева — 1 эт. — вход на АТР (отд. дверь), правее — магазин «Ткани»

Губернская — 1 эт. Кафе «Золотой ключик» (слева), плюс центральный вход.

Окна телекомпании также выходят и во двор фабрики. Пристройки, перпендикулярно — какой-то цех. Въезд на завод — со стороны Голенищева — перекрыто. С другой стороны Голе-ва — угол городского парка (сквера?) — чугунная ограда, деревья.

Охранник — ЧОП (?) Пенс (?) Выяснить!

КСТАТИ: Погода: -2-0 град. Цельс. Ночью до -5. Ветра нет. Гололёд.

Ольга перегнулась через широкий подоконник, запоздало подумав о том, что во дворе могут быть люди — милиция или эти… террористы.

Никого не было… Так и есть! Под окном жестяная будка для баллонов с газом! И с толстой шапкой снега! Как он только держится?.. ведь, крыша покатая…

Всё равно, высоко…

«Я была в этом дворе всего один раз, помнишь? Привезли по бартеру железные шкафы, и надо было тащить их к нам, на третий этаж. Я ещё ругалась, что никто не идёт, а вы с Кириллом корячитесь одни… а потом все набежали и стали тащить и материться… но не зло — деловито… а Кирилл сказал, что если бы не ты, Андрей, то он бы меня украл и женился…

Мамочки, высоко!!!»

«Прыгай, всё равно — прыгай, малыш!»

Ольга бросила вниз дублёнку. Она почти беззвучно упала на крышу будки. Ей казалось, что снег съедет по покатой плоскости, однако дублёнка была лёгкая. Специально для машины, а то за рулём не повернёшься…

Сумку, — в ней бесперечь пиликал сотовый, — она бросила подальше. Сумка шлёпнулась во двор, перелетев крышу будки. Прощай, телефон!.. Где-то недалеко заныли сирены и невнятно закаркал мегафон — это меня не касается. Это там… в другом мире… а я пока здесь…

Хорошо, что будка высокая и широкая.

Сколько там баллонов?

Эх ты, ты же инженер… с высшим образованием… масса на скорость в квадрате пополам… худела-худела, а всё равно — много…

Она глубоко вдохнула и повернулась на животе, высунув ноги в окно. Пальцы крепко вцепились в подоконник. Так… теперь надо перехватиться вот за эту палку… порог… как её… не знаю — и хрен с ней. Я электрик, а не строитель. Электрик высоких напряжений, вот! Руки вытягиваем… висим. Всё! Висим! Теперь обратно не залезешь, Андрюшенька! Рукам больно…

Она подумала, что может удариться о подоконник второго этажа, и вдруг отчётливо вспомнила, как Андрей с сигаретой в руке стоит напротив железных дверей будки…

«Вот так-то, Кирилл. Мы с тобой, оказывается нарушители!»

«Да ну, Андрюха… там же не пропан… углекислый газ!»

«А написано «Огнеопасно!»

«У меня на сарае «п…да» написано. Я заглянул, а там — дрова!»

«Де-рев-нёв!!! А ещё бывший учитель литературы!!!»

«Оленька, пардон, я тебя не заметил!..»

— А будка-то высотой как раз до подоконника второго этажа! — прошептала Ольга. — Я же вспомнила! САМА вспомнила!

Она зажмурилась, оттолкнулась руками и ногами и полетела вниз.

…

Удар был сильным. Ольге показалось, что её ударили по ногам, потом, сразу же — плашмя — по животу, локтям и подбородку…

Затем что-то хрустнуло, и сразу онемели спина и затылок…

Было удивительно тихо. Она открыла глаза.

«Я лежу на спине. Вон и окно… совсем оно низко, как отсюда кажется. Я, наверное, себе всё переломала и теперь инвалид, Андрюшенька. И ты меня бросишь такую, всю разбитую…»

На глаза навернулись слёзы. Она подняла руку и вытерла их. Надо же, а руки шевелятся…

«Оля, вставай, — мягко сказал Андрей. — Вставай, малыш. Ты ударилась ногами о крышу, потом на пузе съехала по ней и упала на спину. А теперь, пора вставать и уходить. Думаю, у тебя ничего не сломано…»

— Тебе хорошо говорить, — прошептала Ольга, но послушно — тихонько-тихонько — повернулась на бок. Её вырвало и немного погодя стало легче.

«Оля, поторопись!»

«Сейчас-сейчас… я уже… подумаешь, вырвало… помнишь, как мне стало плохо на лоджии от мерзкого коньяка и я так быстро-быстро… ты потом говорил, что это, как по пословице — «метнула харч» — хорошо, что не было никого… Одиннадцатый? Нет, Андрей, десятый этаж… нет, это ты путаешь, а не я…»

Она, шептала, сама не замечая этого. Подобрала сумку, оглянулась, соображая, куда идти — голова кружилась, и всё ещё тошнило — побрела, сутулясь, по двору, волоча за собой сумку, в которой пищал сотовый телефон — маленькая фигурка в холодном гулком колодце серых зданий…

— Ты не думай, Андрей, я справилась… Я тебя очень люблю… я всех люблю… а тебя — сильно-сильно… хоть ты и ростом с меня… маленький… и старый… и усатый… и борода у тебя к вечеру отрастает… колючая… нет, я не реву… это ты ревёшь, а я не реву… это просто снег… это просто… я….. я… за тебя боюсь… ты только живи, ладно?.. я даже замуж за тебя не пойду — живи только….

Только живи!

(рация)

— … Да! Одна. Говорит, с телевидения…. Была у сторожа… Да нет, всего минуты три, не больше… Что? Нет, жива. Сотрясение мозга может только… А? Сторож? Не слыхал он ни хуя! Они с родного входа вошли, а со двора никого не было… Да! Значит, пять окон. Что? Нет, она не знает. Ну, выясняем, выясняем!!! Движения в окнах пока не обнаружено… Да хрен его знает, почему!.. Ладно… ладно… Нет… Домой звонит. Ну, лицо немного, подбородок… голеностоп… Хорошо… К чёрту!

Сайт «Полли. РУ» (баннер):

СРОЧНО!«…жестокость и насилие… бывшая заложница находится в шоковом состоянии… смятением и ужасом охвачен весь город… данные о количестве убитых расходятся… количество заложников может достигнуть 40 человек… епархия только что распространила заявление… православие… архиепископ Викентий в своём обращении… бандиты-дезертиры… психологическая помощь… надломанные судьбы… террористы… бесконечный эфир продолжается!

— Захват заложников, стрельба. У нас теперь всё, как у взрослых, господа новостёры, — сказала Вика.

— Ну. Теперь будут мочить в сортире, — пробормотала Оксанка.

— Кого, нас?

— Да всех. По мере попадания на глаза… Вика, давай пересядем? У нас же окно прямо за спиной. Так в спину и всадят.

— Жалюзи закрыты.

— Тем более!!!

— Ну, давай… Эй, солдатик! Можно мы пересядем в уголок?

— Сидите, где сидите, — настороженно сказал Малый.

Он сидел у входа в отдел новостей, там, где обычно сидела Вика. Развлекался тем, что разглядывал отключенные сотовые телефоны.

Оксана вздохнула и пробормотала:

— Солдафон…

— Может, пасьянчик раскинем, чтобы не скучать?

— Не трави душу, — отрезала Оксана.

Все компьютеры были тоже отключены. Серенькие экраны выглядели тоскливо-слепыми. Без суматохи и светящихся мониторов комната казалось какой-то неприглядно-нищенской и праздной. «В первый раз вижу такое, — подумала Вика. — Здесь даже на ночь оргтехнику не отключают. Обычно… за что и получаем постоянно по ушам… А хорошо бы сейчас втащил сюда своё пузо директор Ершов, дал всем пи…дюлей, и разогнал по домам…»

Она представила себе, как дородный Ершов орёт на Малого и пинком выталкивает его за дверь. У Малого виноватая морда. Ершов громогласно обещает ему урезать зарплату… скупердяй старый, можно подумать, он платит всем здесь выше крыши…

А ещё лучше, вваливается сюда вся моя рота отдельного такого-сякого полка…. Ребята матерятся, дают Малому по шее, отбирают автомат… и лейтенант Тихонов, муженёк мой так и не состоявшийся, баран мой тупой и недогадливый, видит меня и обнимает… целует. Целовался-то он хорошо… никто так не целовал меня, дуру неугомонную… судьба это, Вика, говорит. Судьба навеки… а сам… спокойно!.. не надо об этом… отгорело и прошло… пусть живёт со своей сучкой новой… а я буду жить и жизнь свою и дальше сама строить!

После первой суматохи, когда все надсадно орали и толкались, стало спокойнее. Самое ужасное было, когда Малый стал стрелять в потолок. Вика здорово испугалась. Вот, ведь, — мать его, — в Чечне не так страшно было!

Всё так мило шло! Новости оттарабанили без происшествий. Цербера Борща, Игоря Борчикова, шеф-редактора, пописывающего то там, то сям под псевдонимом Марк Резкий, сегодня ещё не было — отлёживался в отгуле, после вчерашнего дня рождения. Обещал, правда, когда в очередной раз звонил по телефону, сразу после новостей провести «разбор полётов», но так и не пришёл.

— Опять, наверное, где-нибудь в Белом доме ошивается. Пятница, — сказала Оксанка. — Помяни моё слово, через пару месяцев или в банк уйдёт пресс-секретуткой, или на «Студию-44» заместителем по развитию.

— В банк и я бы пошла!

— Ой, только не надо, Вика, — дёрнулся Кирилл. — Ты же на голову больная репортёрством. Ты же в банке сдохнешь от тоски! Опять же, новости ведёшь. Диктор. Звезда!

— Не надо ля-ля! — подбоченилась Вика. — Я уже резко поумнела, глядя на некоторых… хрен с ней, со звёздностью!

Кирилл поднял белый пластмассовый стаканчик и провозгласил:

— За процветание банковского дела!

В комнате роилось, как потом выяснилось, восемь человек. Операторы Нестор и Лекс (в миру Нестеров Дмитрий и Сашка Фаридов, подрабатывающий ещё на двух телеканалах); Оксанка-корреспондент, Вика — ведущая новостей и «репортёрщица», как дразнил её Кирилл. Сам он, кстати, должен был сегодня вместе с Лексом ехать к учредителям на завод цветных металлов, но в последний момент позвонил директор Ершов…

— Пришёл гегемон и всё пошло прахом! — в который раз рассказывал Кирилл. — И вообще, хрена ли я тут с вами сижу? Как говорил Гоголь, устами одного из своих персонажей — сижу, греха набираюсь. Даже водители все разъехались.

— Ну, иди, что сидишь? — кокетливо говорила Оксанка.

— Ишь, как попочкой крутит! — орал Кирилл. — Оксана, почему у тебя такая красивая попа? Как у Малахова этого… «Большая скидка» который!..

— Это потому, что он её непрестанно тренирует, — ядовито вставила Инна-архивариус.

— Во-во! Сжимает и разжимает, сжимает и разжимает… и так — каждое утро!

— Фи, старый анекдот! — пьяненько крикнула из противоположного угла Оксана-вторая, притиснутая с двух сторон Нестором и Лексом.

— Слушай, Кирилл, заткнись, а? — немедленно надулась Оксанка.

— Ради тебя… и Виктории… я готов понести любую кару! — Кирилл нагнул голову. — Повинную голову и сеч не мечёт… тьфу — меч не сечёт!

— Девки, мне идти пора, — сказала Вика.

— Вика, ты меня бросаешь… среди этих пьяных животных?! — орала Оксана-вторая.

— Испугалась баба… этого самого, — сказал Кирилл и подцепил пластмассовым ножом огурчик в стеклянной банке. Огурчик сорвался и упрямо плюхнулся обратно.

— Вилку возьми, наказание ты моё, — Вика протянула ему свою.

Кирилл ей очень нравился. Но, — ёлки-палки! — мало ей было красавца-мужа?! Удалой такой… лейтенант. Тоже, бывало, все девки на него вешались! Ну, и где он теперь? Вместе со своими тремя тысячами рублей оклада?.. «денежного воздержания», как сам же и шутил. Нет, девочки-мальчики, нечего тут нищету плодить. Кирилла, вон, и ножом в живот пыряли, и в аварии он попадал, и в драки… а всё на пиво не хватает! Зато вся физиономия в шрамах. Конан-варвар… уральский…

— А всё-таки хорошо было бы замуж за банкира выйти, — задумчиво сказала она.

— Ага, а он скажет — хрена ли ты круглые сутки среди красавцев вращаешься? И бросит тебя. Из ревности, — глубокомысленно сказал Кирилл.

— Это где они, красавцы?

— Там же, где и большие зарплаты, — ехидно вставила Инна.

— Это мы-то не красавцы? Вон — Лекс, Махно, Тарас… Кирилл Деревнёв, в конце концов! Ваш покорный слуга.

Тарас сидел у видеомагнитофона и, надев наушники, расписывал синхроны и видеоряд. Рядом стояла банка с пивом.

— Вот, девки, Тарас. И трезвый, и работает! Чем не жених? Молодой, холостой, незарегистрированный! Скоро Парфёновым станет… местного разлива…

— Мы тут все скоро кем-нибудь, да станем, — раздражённо сказала Оксана и поглядела на часы.

— Что, не едет? — осведомился Кирилл.

Оксана немедленно окрысилась:

— По мне, так пусть вовсе не появляется. Я его не жду.

Она встала и вышла из комнаты.

— А что я? — сказал Кирилл. — Мне по хрен. Хоть с Дедом Пахомом.

— Ой, да ладно, — пропела Инна. — Ну, клеится она к Борщу, и что?

— Он не Борщ! Он, в рот ему лягушку, Марк Резкий, — недружелюбно пробормотал Кирилл. — Нет, девушки, пора мне идти… на холодное жёсткое холостяцкое ложе. Ты слышишь, Вика? Я по глазам вижу, что ты взволнована. В тебе уже зашевелилось сострадание?

— Это у тебя кое-что зашевелилось, — ответила Вика.

— Как зашевелилось, так и отшевелится, — вставила Инна.

— Ну, уж нет! — Кирилла сегодня несло. — Это самое… будет последним, чем я шевельну, покидая сей яростный мир. Я буду способен на любовь до последнего содрогания бренной оболочки.

— Что-то мало нас сегодня, — задумчиво сказала вошедшая Оксана.

— Так ить, матушка! Время-то позднее! Которые путёвые — давно уже по домам и по барам разбрелись.

— Ой, ты разбредёшься… на твою-то зарплату.

Кирилл помрачнел.

— Ты ударила меня по самому больному месту. Можно сказать, плюнула в душу и ногой растёрла… морда ты бессовестная, басурманская.

Прозвище «басурманка» с год назад приклеилось к Оксане, когда, после интервью с архиепископом, на укоризненное замечание архипастыря, мол, курить православной девушке должно быть неприлично, Оксана, невинно хлопая ресничками созналась в том, что она — некрещёная, склонная к атеизму дамочка со стервозным характером.

— Не душа в тебе, Оксана, а пар один, — мрачно сказал Кирилл. — Одно слово — нехристь.

— Парфёнов, на НТВ, говорят, пятьдесят тысяч баксов в месяц имел, — забубнили в углу.

— И что? Ершов, говорят, на выборах триста снял…

— Не триста, а двести восемьдесят.

— Так он тебе лично и поручил… посчитать. Слюни подбери, журка!

Словом, всё сегодня было, как обычно по пятницам, только не так весело. Вчера все основательно наклюкались и сегодня, с бодуна, не веселило ни пиво, ни водка. «Ничего, зато голова перестала болеть», — подумала Вика.

Разговор шёл вяло. Инна, зевая, уже осведомилась у Тараса, собирается ли он сидеть здесь до утра, — ей нужно было взять у него две архивных кассеты и закрыть, наконец, помещение архива. Тарас поклялся, что ему остались сущие пустяки, и застенчиво улыбнулся в бороду.

Полчаса назад к ним заглянула Леночка-гримёр (сама она всё-таки предпочитала термин «визажист») и наскоро попрощалась со всеми. Сегодня она не оставалась на эфир, потому что завтра с утра должна была прийти к 7-30 гримировать Алёнку для записи «Сказок на ночь от Алёнушки» и сидеть ей лишних полчаса совершенно не хотелось.

Обещал вернуться Олежек с Земляникой и Кузей, да что-то их не было до сих пор. Впрочем, завтра они собирались на рыбалку — чёрта ли им сегодня здесь отсиживать?

Заглянул, было, и Дед Пахом — охранник. Прозвище («Дед Пахом и трактор в ночном» — помните?) ему совершенно не шло. Скорее — мальчик-одуванчик, как сказал однажды Кирилл. С его, — непрестанно декларируемой, застарелой ненавистью к голубым, — розовые щёчки и опрятные лапки длинного Деда Пахома раздражали Кирилла несказанно. Деду Пахому налили полстаканчика водки, дали пирожок и отправили выполнять свой долг. Иначе бы он не ушёл. Работал он недавно и ему, похоже, нравились все, без исключения, девушки АТР.

— Ладно, — уныло сказал Кирилл, — вот ребята придут, и я с ними от вас уйду. В ночь и туман. «А в животе у крокодила — темно и скучно и уныло». И лишу вас своего молодого упругого тела. Вон, Деда Пахома вам оставлю. Для совращения малолетнего… пусть узнает, что с девушками — тоже можно!

В этот момент всё и началось…

…

А теперь это самое «всё» было просто и незатейливо — мелко, тоскливо, мерзко… Вика вспомнила бесланских детей, и ей стало совсем грустно: «Мы-то взрослые все… ну, за исключением Деда Пахома… а там… там они были маленькие…»

«Как Артёмка» — немедленно доложил внутренний голос…

«Б…дь, заткнулся бы!!! Заткнись!!! Слава Богу, Артёмка у мамы, в Алапаевске…»

«А зачем ты его туда отправила, коза? — ехидно осведомился внутренний голос. — Ты любви ждёшь, звезда ты… местного масштаба! И если нет на свете любви большой и чистой, то ждёшь хотя бы маленькой и похотливой… но — своей. Своей, понимаешь, да?

«Ну и что?»

«А то!.. Ты бы к Андрею прилепилась, если бы он вчера опять с этой девочкой не ушёл!.. Он тебе нравится… и Кирилл тебе нравится… а он не пришёл… и вообще, ты с кем была, помнишь?»

«Не помню»

«Ты с Махно была, дура ты ненормальная! А сейчас он около Оксаны-второй ошивается… утешает…»

«Ну, и что?»

«Это сейчас «ну и что», а ночью ты здорово ревела, помнишь? Ты же разобиделась на Махно, что он около тебя отирался, а провожать не пошёл! Потому что мужик… Потому что хочется, чтобы не просто Вику-отчаюгу, матершинницу и Мисс Строптивость в тебе видели, а женщину… чёрт бы их всех побрал!!! Женщину, а не военфельдшера или журналистку с красивыми ногами и киногиеничным лицом…»

«Да ты ЗАТКНЁШЬСЯ, или нет?!!»

Вика вдруг вспомнила, как визжала Оксана-вторая: «Ты чего? Вы чего? Ну, хочешь, боец, я тебе отдамся?! Тебе, лично! Только не трогай его, слышишь?!..»

Впрочем, все мы визжали…

Кирилл матерился, орал. Солдат этот, Малый, стрелял в потолок коридора. Бегали все, дёргались… дурдом! Дед Пахом, бедный, с разбитой мордой сидит. Дамочка с прямого эфира… не знаю, как зовут… на ней вообще лица нет. У Малого коробка эта… страшная, с динамитом. А, ведь, дети. Сущие дети!

Динамик ожил и пробурчал:

— Ты нормально?

— Нормально, Светик.

Только что влетел возбуждённый Мустафа. Он несвязно, путаясь в словах и оглядываясь, бормотал что-то про какую-то дверь. Андрей не сразу понял, что они имели ввиду и теперь холодел, думая о том, что за этой дверью может сидеть перепуганная Ольга.

Из коридора доносились осторожные, но вполне внушительные удары. Два придурка пытались прикладами сковырнуть врезанный замок.

— Слушай, — не выдержал Андрей. — Там, около сортира, есть шкаф. Железный. Справа. В нём инструменты должны быть.

Москвич набычился:

— А что это ты так ёрзаешь?

Андрей хотел уже сказать дерзость, но удержался.

— Жена у меня там сидела, — сухо сказал он. — Не знаю — ушла или нет.

… что сейчас подумала Ленка — бывшая жена?.. и дочь?.. Он мысленно взмолился, чтобы они ничего не видели, вообще не смотрели телевизор и ни о чём не знали.

Мустафа выскочил обратно в коридор. Удары внезапно прекратились. Похоже этот… Филон, высадил-таки хлипкую деревянную дверь. Андрей вспомнил, что на днях её нечаянно выворотил сын директора Ершова. Вместе с косяком. Так, мимоходом толкнул, балуясь…

— Что там? — заорал напрягшийся Москвич

— Ща… — донеслось из коридора, — посмотрим!..

— Филон, сами не лезьте! — ещё громче кричал взвинченный Москвич, вставая и судорожно поворачивая ствол от Роальда Вячеславовича к двери студии.

— Давайте, я загляну! — взмолился Андрей, путаясь пальцами в проводе петлички.

— Да любого давай! — испуганно орали из коридора. — Тут окно открыто!

Господи, хоть бы не убилась! — мелькнуло в голове. Всё стало ясно — Ольга всё-таки рискнула… молодчина!.. малыш мой любимый… хоть бы…

— Сидеть! — кричал Москвич, больно тыкая Андрея под рёбра своей чёртовой железякой.

— Хватит орать! — яростно захрипела Светка, и динамик взвизгнул.

Видно было, как рядом с ней топтался внезапно побелевший Вован, прикладывающий автомат к плечу. Похоже, ему уже мерещились спецназовцы, лезущие в окно режиссёрки.

— Иду! Иду уже! Тихо! — вдруг по-заячьи пискляво закричали в коридоре. — Не стреляйте, иду!

— Гошка… — обречённо выдохнул Роальд. — Убьют же…

Слышно было, как Гошка яростно кричал уже из рекламного отдела:

— Ну, чего вы сыте, козлы, нет здесь никого! Вот вам вот шкаф, столы, стулья!!!…нетникогопаразитыуродыпоганые… нет тут! никого!!!

— Давайте все успокоимся, а?!! — не своим голосом взвыл Андрей.

Стало тихо. Совсем-совсем тихо. И в этой тишине за стеклом появился взъерошенный Гошка с заплаканными глазами, вытер рукавом мокрое красное лицо, наклонился к пульту микрофона и сказал севшим голосом:

— Там никого нет, Андрей. И во дворе никого видно.

В дверях появилась сконфуженная рожа Филона. Он явно хотел что-то сказать, но только открывал рот, глядя на Москвича.

— Так, — сказал Москвич, ни на кого не глядя, — Мустафа и Филон сейчас забаррикадируют дверь…

Из коридора вдруг радостно донеслось:

— Пацаны! К нам депутат! Из Москвы-ы-ы!

— Не понял… — растерянно сказал Москвич.

Из-за стекла донёсся истерический хохот Светки.

— Господин депутат Государственной Думы и член комитета по безопасности Адрон Басов ругаются, как извозчик-с, — наконец, не утерпела Яна, набирая очередной номер.

После того, как Басов размахивая депутатским удостоверением («а то его каждая собака в городе не знает» — подумала она) наорал на каких-то квёлых, но настойчивых ментов, пытавшихся вытолкать их из подъезда АТР, самым главным было дозвониться хоть до кого-нибудь внутри студии.

— Вы только, Бога ради, не стучите в дверь! — трясущимися губами шипел Борщ, он же Марк Резкий, он же Игорь Борчиков, шеф-редактор отдела новостей. — Блин, слава Богу, я опоздал! — в сотый раз нервно хихикнул он.

«Вот, ведь, странный парень, — подумала Яна. — Трусит, дрожит… а не уходит!.. Почему? За коллектив боится? Что-то не похоже на него, ох, как не похоже!..»

Время от времени сотовый телефон Басова или Яны начинал пиликать. На звонки не отвечали. Времени было потеряно — уйма и теперь срочно нужна была связь с заложниками.

— Ещё минут пять-десять и нас отсюда вытолкают, — бормотал Басов, без конца набирая какие-то телефонные номера.

Он уже успел вдоволь наораться с силовиками, властями и всеми, кто хоть как-то мог повернуть ситуацию в неблагоприятную сторону. В общем, нажимал на рычаги и пружины.

— … ни хрена! — орал он. — Пока эфир идёт, никто не пострадает. И не вздумай обрубать им электричество!.. Ты ему так и скажи!.. Да, говорил с ним!.. Согласовано, говорю… сам ты ни хрена не имеешь права!!! Вот, приезжай сюда, я тебе абсолютно всё подпишу, хоть собственный приговор! Всё! Некогда нам!

Борчиков болтался между третьим и вторым этажом и непрерывно бубнил. Каждые пять минут он звонил кому-то и речь его приобретала знакомые профессиональные нотки… однако, судя по доносившимся выражениям, эти репортажи были чересчур трагичными.

— … это я жизнью рискую, твою мать! — шипел он. — Я тут в любой момент могу пулю на хрен схлопотать! Да!!! Именно на хрен!!! Дальше давай: «Требования террористов прислать БТР подтверждаю. Ситуация накаляется с каждой минутой! Только стало известно, что одной из заложниц удалось вырваться из кровавых объятий смерти! Ты фамилию знаешь? Хрена ли ты там вообще делаешь?! Так… Пиши… Несколько минут назад снова раздались выстрелы!..»

Ну, и так далее.

— Заливаешь, засранец, — пробормотала Яна, — в потёмках судорожно роясь в записной книжке. — Чёрт, не может быть, чтобы никто не отозвался! Адрон Алексеевич, у меня — всё… в смысле некому уже звонить…

Она всхлипнула и вдруг шагнула и забарабанила кулаком с зажатым в нём телефоном в проклятую железную дверь. Сотовый хрустнул. Брызнули осколки корпуса.

— Открывайте, кретины вы долбанные!!!

— Там же растяжки, дура! — благим матом заорал снизу Борщ.

На первом этаже наперебой завопили что-то менты. По всему подъезду гулко загрохотало эхо…

В ответ кто-то оглушительно грохнул в дверь с той стороны.

— Чё надо? — дурашливо крикнули изнутри.

— Я - депутат Государственной думы Адрон Басов, — подскочил к двери Адрон. — Я хочу, чтобы вы обменяли меня на заложников! Эй, да заткнитесь вы там, внизу!!! Спросите у журналистов — они подтвердят, что я депутат!

— Пока свет горит — мы в эфире, — сказал примирительно Лекс. — Так уж сетевую разводку слепили в своё время, помнишь, Оксан? Всё на одном входящем кабеле. Субботники наши помнишь?

— Нет, — рассеянно ответила Оксана, — глядя на Малого, — я в конце мая сюда пришла.

— Точно… а мы тут с самого начала… — начал, было, Махно. — Я от Жанны ушёл 18-го, а 20-го февраля уже на АТР. Скоро восемь лет испол…

— Малый, — громко сказал Кирилл. — Давай включим телевизор? Новости по всем каналам должны быть… и давно уже…

— Стоять! — лениво протянул Малый. — Здесь я командую.

— Слушай, родной, — торопливо сказала Вика, — ты пойми — от того, что мы сейчас сидим в неведении, я точно скоро обоссусь от страха! А там нас уже по всем каналам обсасывают… и заяву вашу, и что в городе делается. Ну, тебе что, самому не интересно?

Малый давно уже слышал какие-то приглушенные вопли за входной дверью, но относился к ним спокойно. Ещё, когда бойцы входили в телекомпанию, Малый решил, что такую бронебойную дверь не всякий снаряд возьмёт. Ну, может, снаряд и возьмёт, но дверь себе телекомпания отгрохала явно не по чину. Косяк сварной; засов, как у слона хобот, глазка нет совсем… не, пацаны, в банке такие двери должны стоять! Малый не знал, что дверь была приобретена по бартеру и с ней была уйма возни, поскольку действительно предназначалась для других целей. Короче, с дверью им крупно повезло.

А телевизор он не позволял включать из чувства странно уязвлённого самолюбия. Небось, Москвич на всю страну морду свою поросячью выставил… красуется, падло!

Не, посто-о-ой, — а с другой стороны, случись чего — он, Малый, почти и не при чём! Девки, вон, даже хихикали с ним, глазками стреляли. Особенно эта — пьяная рыженькая… как её?

… И что эти придурки, Филон с Мустафой, в коридоре колотят? Делать нечего?..

В общем, так и так — был втянут под страхом смерти. Заложников жалел, не бил, не пугал… нравился им, помогал, сопли вытирал, прокладки сушил. Достоин быть оправданным у этих… пристяжных, что ли. По телику про этих пристяжных говорили — мол, они даже убийцу могут оправдать. Это зашибись, это нам нравится…

— Ладно, развлекайся, — спокойно протянул он. — Нет, не ты, Кирилл… там этот, с бородой… Тарас? Ага… Может, мультики покажут, а, Тарас? Что, пульта нет? Это вы зря…

Нет, Малый определённо нравился самому себе.

Журналисты вразнобой заголосили:

— Тарасик, НТВ, да? На хрен НТВ, ТВЦ! Не, у них выход уже был… Тарас — пятая кнопка!

Тарас молча несколько раз нажал на кнопочку. Телевизор заорал неожиданно громко:

— … бования террористов. Находящийся прямо у входной двери в телекомпанию депутат Государственной думы Адрон Басов, только препятствует органам, — говорил какой-то толстый мент.

Заиграла печальная музыка и на экране появилось изображение какого-то грустного усатого чувака, рядом с которым, — а вот и я! — сидел гордый Москвич.

— Андрей, Андрюшенька — засюсюкали бабы, увидев усатого грустилу.

Тарас вдруг выключил звук, обернулся и удивлённо сказал:

— Люди, а ведь тут Басов у нас под дверью ошивается!

— Ну, девочки-мальчики — радость-то какая! — фыркнула Инна.

В коридоре, где-то около студии, вдруг заорали, затопали. Все притихли, прислушиваясь. Кирилл было дёрнулся, встал, но Малый многозначительно покачал стволом. Кирилл вызверился на ствол, но промолчал. И не сел.

Что-то пошло не так.

Малому всё это вдруг перестало нравиться. Если бойцы кого-нибудь завалят — быть беде. Штурм, трали-вали… вон, об окне орут, мол, открыто, открыто, ай-я-яй!

О, ё-о-о!!! А не спецназ ли там лезет?!!

Малый почувствовал, что потеет.

Вика, евшая его взглядом, вдруг ласково сказала:

— Слушай, давай Басова запустим? Он у нас человек известный, с Путиным на короткой ноге. При нём точно никого убивать не станут и требования ваши выполнят.

— Да он в Кремле ногами двери открывает, — подхватил Кирилл.

— А помните, ребятки, как он с Джорджем Бушем разговаривал? — серьёзно сказал Тарас.

— Ой, я помню! — во весь рот улыбалась рыжая Оксана, — Я на съёмки ездила.

— А я снимал, — вылез Махно. — На камеру SUPER-VHS!

Малый мгновенно принял решение. Если эти козлы не трендят, депутат — фигура ценная. Вон, на «супер» какой-то снимают… на простую камеру его, значит, западло снимать. А если это всё-таки спецназ, вопреки умненькому Москвичу, придумал какую-то хитрожопую штуку — пора зарабатывать очки — я, мол, тута самый случайный и нехреново всем помог.

«Если что — прямо всех, на хрен, вместе с Москвичом — на глазах у ментов… геройский поступок солдата… служу России…» — пронеслась в голове холодная трезвая мысль. Мысль, кстати, очень толковая, пацаны! Обмозговать её надо крепко…

Он уже выходил, пятясь, в коридор и следя за стоявшим Кириллом. Выстрелов не было слышно. Да и вообще, было тихо.

Ох, неужели газ?!!

Нет… бубнят… и во входную дверь вдруг заколотили со свежими силами.

Он увесисто торкнул в дверь прикладом. Во, поди, там в штаны наложили! Гы-гы…

— Чё надо?

О, как там заорали!… Ну, пусть орут… мы и так в курсе. Пусть вползают, он их на мушке подержит… и граната — друг солдата… вот она, малышка, наготове.

— Пацаны! К нам депутат! Из Москвы-ы-ы! — радостно надрывался он, чувствуя, что всё складывается клёво — что как бы там оно ни повернулось, он, — Зломанов Стас по кличке Малый, — всегда вставит Фортуне в очко по самое «не хочу»…

… только что был запущен… нет, не «запущен»… Пиши — «несколько минут назад бандиты заманили на территорию телекомпании АТР депутата Государственной думы, — торопливо орал в свой телефон Борчиков, выскакивая из подъезда АТР, — и известную журналистку Яну Полозову… требования террористов… БТР… долларов… бандиты не позволили никому, кроме двух человек… обмен — двое на двое. Басов, по собственной инициативе… он потерял осторожность и был практически захвачен… ничего не оставалось, как пойти на… бессмысленный террор…. прямой эфир… фамилии выпущенных заложников уточняются. В настоящий момент все сотрудники телекомпании согнаны в студию прямого эфира и находятся под бдительным надзором бандитов.

… я уже на улице. Всё, пипец, теперь никого никуда не пропускают. Всё. Я на сорок четвёртый. Ты Матвея туда гони, я прямо на балконе сорок четвёртого интервью дам… да, там всё здание видно… На крыше? Если на крышу пустят, то конечно. Оттуда АТР, как на ладони. Да, вначале для НТВ… потом — прессуха уже у тебя, понял?

На баннере обязательно: «Единственный из журналистов, напрямую общавшийся с заложниками!» Длинно? Ну, думай… смысл должен быть именно таким — эксклюзив и прочая мутотень…

… да это нам по барабану! Она ни хрена не знает… ну, сбежала, и что?.. мудак ты, так и пиши — «в интересах следствия»… Дома? Домой отпустили? Ну, звони, если дурак! Что она тебе скажет?.. сам напиши!.. да… да… Ты это, там сильно не расписывай, разогнался!..

… хрен его знает… Нет, ты умный, блин, как Ленин! Иди! Что ты сам не идёшь?!! Янка? А это её проблемы, понял?

Светка-режиссёр вдруг вспомнила, как Вика рассказывала, что у них в Чечне, когда она там служила, какой-то офицеришка, мразь, повесил в туалете солдата. Дескать, отказался унитазы зубной щёткой чистить. Вика тогда ещё с Кириллом сцепилась… тот у нас известный скептик.

Нет, Кирюха, врёшь… я Вике верю! После этого я бы тоже из МЧС ушла… даже на нашу идиотскую работу. Повесил, сволочь! А в рапорте написали, что, мол, сам повесился. «Не выдержал тягот армейской службы»…

… суки… суки… суки… сукисукисуки…

Спокойно!!! Спокойно, поняла?

… хорошо, что у меня дочка…

Сашка рядом… притих, сопляк… сколько ему? Восемнадцать или девятнадцать? Данилу моего напоминает, молоденького ещё… непьющего… урода, говнюка моего любимого… а что ему? Болтается сейчас на съёмках в тайге, сукин ты сын мой любимый паразит мой сладкий люблю тебя у Лерки глазки твои такие же ясные когда ты в настроении всё равно люблю гад ты гад и дурак бестолковый наказание моё и мука моя мамаправдуговориламнедуреаяневериланихрена…

… Спокойно! Спокойно, дура!

Светка тряхнула лохматой головой… Спокойно… Вот, вроде, отпускает…

Она посмотрела на Сашку. Дел у него в эфире не так много — с компьютера титры выдавать по режиссёрскому свистку, программные заставочки, рекламный блок. Правда, на всякий случай, всё это есть на кассетах, но… не Москва, не ОРТ… мало ли что?.. сколько раз рублём наказывали… подстраховываемся… технология не отработана, мать её…

— Что Сашка, ссышь? — тихо спросила она.

Сашка молчал. Плохо дело…

— Набей-ка титры, Сашка, — вкрадчиво попросила она. — Ну, там «Адрон Басов, депутат долбанной Думы» и прочее…

Сашка молчал и бессмысленно водил стрелочкой мышки по экрану.

— О-о, блин, — пробормотала Светка, — как всё запущено…

Она протянула руку, нажала на кнопку на подставке микрофона, нагнулась к нему и сказала:

— Андрей! Слушай сюда. Хрена ли мы Сашку не отпустили вместе с Пахомом и этой… гостьей… доктором Пилюлькиной?

— Будь моя воля, я бы всех отпустил, — вызывающе сказал Адрон.

— Слушайте, бабоньки, заберите-ка вы его к себе, ладно?

— Ой, у нас тут прямо посиделки — пропела Оксана-вторая. — Давай к нам, Сашка, я тебе всё прощу!

— Слышь, Лёня, Светка дело говорит.

— Хорошо, — сказал Москвич Лёня. — Пусть идёт… Филон! Проконтролируй.

— Чуть что, сразу Филон… эй-эй… куда?

Светка уже поднимала подмышки чумного Сашку. Вован топтался рядом, не зная, что делать, и растерянно глядя по сторонам.

— Вован, нах! — не выдержал Малый, — помоги ты ей, дятел! Куда он денется?

Москвич в упор посмотрел на Малого, но тот сделал вид, что не замечает пристального взгляда. Вован с облегчением кинулся помочь. Сашка бессмысленно смотрел перед собой. Андрею показалось, что из уголка рта у него тянулась тонкая ниточка слюны. «Надеюсь, парень не обоссался, — неожиданно цинично подумал он, — нам здесь и вовсе не продохнуть будет…»

Однако всё прошло мирно и гладко. Сашку усадили в самом уголке, Оксанка-вторая обняла его за плечи и что-то зашептала в ухо. Андрею показалось, что парень этого даже не замечает, но он вдруг обнял Оксанку и положил ей голову на грудь.

Вован и Светка пошли обратно в режиссёрскую. Адрон поймал отчаянный взгляд Гошки, оставшегося без присмотра, и едва заметно покачал головой. Яна видела этот мгновенный немой диалог — и у неё оборвалось сердце, когда ей показалось, что Гошка встаёт…

— Ну, девки, я сегодня с кавалером…. - пробормотала Оксана, обнимая безвольного щуплого Сашку.

— Во всяком случае, ночь ты проведёшь с молоденьким и симпатичным, — сказал Кирилл. — Кстати, я тоже себя что-то совсем плохо чувствую… Светик! Иди ко мне, я себя буду хорошо вести!

— Кому плохо, так это мне, — заявила Яна. — У меня зов природы.

— Да уж… — сказал Махно, — давно пора… носики припудрить.

— Поддерживаю, — это уже Роальд Вячеславович.

— Чего? — тупо спросил от дверей Филон.

— Люди хотят удовлетворить свои большие и малые физиологические нужды, — деревянным голосом сказал Андрей.

Его не отпускало острое чувство опасности. Опасность была во всём — в квёлом Сашке, во взглядах, которые иногда Филон бросал на студию, поводя автоматом, в крепкой фигуре Вована, неутомимо надзиравшего за всеми сквозь стекло… в том, как Москвич потрагивал висящую на груди гранату… в напряжённости Басова, сидевшего вместе со всеми… в сухом внимательном взгляде Яны.

— Мы хотим писать и какать — серьёзно пояснила Вика.

— Причём одновременно! — нервно хихикнула Оксанка.

— Это, как в анекдоте, — вдруг вставил Басов. — Пошла Машенька в лесу под кустик — пописать. А там — Серый волк… Заодно и покакала.

Все ухмылялись, даже насупленный Москвич.

Проблему решили просто. Филон стоял в коридоре и следил за обстановкой, а стайки дамочек, по трое, конвоировались до обоих сортиров и обратно смущённым Мустафой. Благо, идти было всего метров двадцать.

Мустафе приказывали никуда не уходить, — а то, мол, без охраны страшно, — и запирались. Время от времени кто-нибудь невинно спрашивал сквозь дверь: «Ты как? Не подглядываешь?»

Мустафа глупо улыбался и переминался с ноги на ногу.

— Ну, вот, — горько говорил в это время Кирилл, ёрзая на диванчике — так оно всегда. Пока девки там намоются, натреплются, да напомадятся, мы все наложим полные подштанники.

— Это ещё херня, — сказала ему Оксана-вторая, — сейчас я пойду, а ты будешь желторотика обнимать… если что, убаюкаешь. Пока меня не будет.

Кирилл шумно вздохнул и сказал только, что с мальчиками дело не имеет, как ярый враг всяческой голубизны. Сашка ни на что не реагировал. Он, казалось, просто спал. Поэтому Оксана-вторая, когда пришла её очередь оправиться, просто уложила его в углу на охапку зайцев и медведей, дала ему в руки большого плющевого щенка и прикрыла куском синей ткани для хромокея. Сашка ни на что не реагировал, но дышал ровно, порозовел и выглядел уже вполне прилично. Москвич наотрез отказался даже думать о том, чтобы как-то вытащить его на волю.

— Двоих выпустили и хватит. Если что — я его первого в расход пущу, — неожиданно заявил он, — чтобы, б…дь, не думали что я тут с вами дуркую. Умрёт во сне, счастливым.

— Никто. Никого. Убивать. Не будет. — примирительно сказал Адрон… и улыбнулся.