home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Это был именно «космический корабль», не «ракета». Не было ни грохота, ни пламени — похоже, двигателем ему служила благодать святого духа.

Впрочем, когда тебя собираются прессовать такой массой, не до подробностей. Скафандр — это вам не трико, хорошо, что я к нему уже приспособился…

Корабль приземлился в точности туда, где я только что стоял. На выгоне возникли очертания огромного темного контура.

С мягким шипением опустился второй корабль.

У первого открылся люк. Дверь осветилась; из корабля выскользнули две тени и рванули куда-то. Одна из них неслась изящно, как кошка; другую явственно стеснял скафандр. Вот уж точно, дурацкий вид у человека в скафандре. Росту в нем было футов пять, и походил он на пряничную фигурку.

Что в скафандре мешает, так это узкий сектор обзора. Я наблюдал за силуэтами и не заметил, как открылась дверь второго корабля. Первая фигура остановилась, поджидая вторую, в скафандре, и вдруг упала. Раздался вздох: «Ииииох!» и тяжкий удар.

Вскрик боли ни с чем не спутаешь. Я спотыкающейся рысцой подбежал к ним, наклонился, пытаясь рассмотреть, что случилось, и навел прожектор шлема на лежащего…

…пучеглазого инопланетного монстра…

Стыдно, но это была моя первая мысль. Я глазам не поверил, и ущипнул бы себя, если бы скафандр позволил.

Непредвзятый разум (а мой им не был) заметил бы, что этот монстр довольно симпатичен. Невелик, мне по пояс, элегантен, — но грация не девичья, а скорее как у леопарда, хотя и это сравнение хромает. Я не мог понять, на что он вообще похож — он не был похож ни на что, не вызывал никаких ассоциаций.

Но он был ранен. Он корчился. Он широко открывал свои огромные глаза, мутные и безразличные, как будто закрытые мигательной перепонкой. То, что должно было быть его ртом…

Больше я ничего не увидел. Что-то шарахнуло меня по хребту, точно между баллонами.


Я очнулся на голом полу. Вверху был потолок. Не сразу я собрался с мыслями, а собравшись, обалдел. Глупость какая-то. Я выгуливал Оскара… потом приземлился космический корабль… и этот пучеглазый…

Я рывком поднялся, потому что понял, что Оскара на мне нет.

Тоненький голосок окликнул:

— Эй! Привет!

Я дернул головой. На полу, откинувшись на стену, сидел пацан лет десяти. Он… нет. Мальчишки, как правило, не нянчатся с тряпичными куклами. Существо было в том возрасте, когда разница между мальчишкой и девчонкой еще не очень велика, и было одето в рубашку, шорты и грязные кроссовки. Да и острижено коротко, так что я мог ориентироваться только на тряпичную куклу.

— И тебе привет, — сказал я. — Как у тебя дела?

— Пытаюсь выжить. Насчет тебя — не знаю.

— Что-что?

— Выживаю. Вдыхаю и выдыхаю воздух. Коплю силы. Больше здесь пока нечего делать, они нас заперли.

Я огляделся. Комната около десяти футов шириной, с четырьмя стенками, но не прямоугольная, а как-то клином, и в ней ничего, кроме нас, не было. Двери я не заметил; даже если нас и не заперли, выйти было некуда.

— Кто нас запер?

— Они. Космические пираты. И он.

— Космические пираты? Не говори глупостей.

Ребенок пожал плечами.

— Просто я их так называю. Только их лучше не считать глупыми, если хочешь выжить. Ты майский жук?

— Сам ты майский жук.

Космические пираты, подумать только! И так выбит из колеи, а тут вся эта чушь… Где Оскар? Где я сам?

— Да не майский жук, а «Майский жук» — позывные. А я «Чибис». Понимаешь?

Так, понятно. Дружище Кип, стройными рядами — и к психиатру… Дойди потихоньку до ближайшей больницы и сдайся. Когда собранная тобой схема прикидывается тощей девчонкой с тряпичной куклой, это значит, что ты свихнулся. Впереди мокрые обертывания, транквилизаторы и никаких развлечений. Приехали.

— Ты? «Чибис»?

— Да, так меня называют. Понимаешь, слышу я в эфире «Майский жук — Чибису, прием», думаю — наверное, папа меня разыскал и поднял тревогу. Чтобы кто-нибудь помог мне приземлиться. Но если ты не «Майский жук», ты об этом знать не можешь. Ты кто?

— Постой, я и есть «Майский жук». То есть это мой позывной. А вообще-то я Клиффорд Расселл, можно просто Кип.

— Приятно познакомиться, Кип.

— Взаимно, Чибис. Слушай, а ты мальчик или девочка?

Эк она вспыхнула.

— Ты мне за это ответишь. Конечно, для своего возраста я невысокая, но мне уже одиннадцать, скоро будет двенадцать. И нечего грубить. Лет через пять будешь умолять меня станцевать с тобой хоть разок.

В тот момент я предпочел бы танцевать с табуреткой, но не стал спорить понапрасну.

— Ну, извини, Чибис. Я еще в себя не пришел. Ты хочешь сказать, что была в том первом корабле?

Кажется, она опять обиделась.

— Вообще-то я его вела.

…Снотворное, психоанализ… А ведь я еще так молод…

— Ты — его вела?

— А кто ты думаешь, Мамми, что ли? Она бы с рычагами не справилась. Она сидела рядом и подсказывала. Но если ты думаешь, что это так просто, то ты ошибаешься. Ведь раньше я летала только на «Сессне» с папой под боком и никогда сама не приземлялась. И у меня получилось! — а ведь на посадку ты заводил неважно. Что же они сделали с Мамми?

— С чем?

— Ты не знаешь? Боже мой!

— Минуточку, Чибис. Давай настроимся на одну частоту. Допустим, я «Майский жук». Допустим, вел тебя на посадку, — и если ты думаешь, что каждый день слышу из ниоткуда голоса, требующие срочной посадки, то ты тоже ошибаешься. Так вот, приземлился корабль, за ним еще один, в первом открылся люк и вы прыгнул парень в скафандре…

— Это была я.

— …потом что-то еще выскочило…

— Это была Мамми.

— Однако она далеко не ушла. Она вскрикнула и свалилась. Я подошел посмотреть, в чем дело, и что-то меня шандарахнуло. Дальше — твои слова: «Эй, привет!»

Я посомневался, говорить ли ей, что, возможно, все остальное, вплоть до нее самой, глюки от морфия. Быть может, на самом-то деле я лежу в больнице с загипсованным позвоночником.

Чибис задумчиво кивнула.

— Наверное, в тебя попали слабым зарядом. Иначе тебя бы здесь не было. Ну что ж, раз тебя поймали и меня поймали, то почти наверняка поймали и ее. Боже мой! Надеюсь, ей не очень досталось.

— Похоже, она как умирала.

— Похоже, что она умирала, — поправила меня Чибис. — Сложноподчиненное предложение. Я в этом сильно сомневаюсь. Ее очень трудно убить, да они и не стали бы, разве что при попытке к бегству. Она нужна им живой.

— Почему? И почему ты называешь ее Мамочкой?

— Погоди, Кип. Она Мамми, потому что… ну, потому что это так и есть, вот и все. Познакомишься с ней — сам поймешь. А почему не стали бы убивать — да потому что как заложник она ценнее, чем как труп. Поэтому они и меня здесь держат. Хотя она для них намного ценнее, чем я — меня бы они списали, не моргнув глазом, если бы я принялась дергаться. Да и тебя тоже. Но раз ты говоришь, что она была жива, значит, ее, видимо, поймали и заперли. Может быть, прямо здесь, за стенкой. Знаешь — мне даже полегчало от этого.

Мне — нисколько.

— Ладно, а где мы вообще?

Чибис взглянула на часики с Микки Маусом, нахмурила лоб и произнесла:

— Примерно на полпути к Луне, по-моему.

— Как-как?!

— Ну, точно я не знаю. Но имеет смысл предположить, что они захотят вернуться на свою ближайшую базу. Именно оттуда мы с Мамми попробовали сбежать.

— Ты хочешь сказать, что мы на корабле?

— Либо на том, который я украла, либо на втором. А ты думал, мы где, Кип? Где же еще ты мог оказаться?

— В психушке.

Она сделала большие глаза, потом ухмыльнулась:

— Послушай, Кип, ты же не настолько потерял связь с реальностью?

— Теперь я уже ни в чем не уверен. Космические пираты, мамочка…

Она нахмурилась и погрызла свой большой палец.

— Пожалуй, все это может сбить с толку. Но ты верь себе. Я вот никогда не теряю связи с реальностью, уверяю тебя. Понимаешь, я — гений.

Сказанное прозвучало не похвальбой, а констатацией факта, и мне почему-то не пришло в голову оспаривать это заявление, хотя оно и исходило от тощего ребенка с тряпичной куклой в руках.

Однако я не понимал, как это может нам помочь.

Чибис продолжала:

— Космические пираты… хм. Дело не в названии. Они действуют по-пиратски, орудуют в космосе — как ты еще их назовешь? Что касается Мамми… подожди, пока познакомишься с ней.

— А что она делает в этой заварушке?

— Ну, это сложно. Лучше пусть бы она сама объяснила. Она — полицейский, и она гналась за ними…

— Полицейский?

— Боюсь, что здесь еще один случай семантической неадекватности. Мамми знает, что мы подразумеваем под словом «полицейский» и, думаю, считает, что идея, заложенная в этом понятии, запутана до степени невыполнимости. Однако как ты назовешь человека, который охотится за злодеями? Полицейский, разве нет?

— Пожалуй, да, полицейский.

— Ну вот, — она снова посмотрела на часы. — А сейчас нам лучше как-нибудь закрепиться. Через несколько минут пересечем среднюю точку траектории, а от диаметральной трансфигурации вектора гравитации теряешь ориентацию в пространстве, даже если привязан.

Я читал о таких штуках, но только в качестве теоретического маневра; я никогда не слышал о корабле, который мог это проделать. Если это вообще был корабль. Пол подо мной был твердым, как бетон, и столь же неподвижным.

— Не вижу, за что тут можно зацепиться.

— Боюсь, что ты прав. Но если мы усядемся где поуже и попробуем упереться ногами, то, думаю, сможем удержаться. Поторопись, мои часы могут отставать.

Мы сели на пол в узкой части комнаты, где ширина между сходящимися клином стенами была не более пяти футов, и заняли положение лицом друг к другу. Как альпинисты в расщелине, уперлись ступнями в ступни. Точнее, мои ступни в носках упирались в ее кроссовки. Мои кроссовки, должно быть, так и стояли на верстаке. Мне подумалось, что если они бросили Оскара на выгоне, папа, быть может, его найдет.

— Держись крепче, Кип, и хватайся руками за палубу.

Я так и сделал.

— Откуда ты знаешь, когда мы будем переворачиваться?

— Так я сознание не теряла. Они просто схватили меня и затащили в корабль, так что я знаю, когда мы стартовали. Если предположить, что мы летим на Луну, а скорее всего это так, и что полетное ускорение равняется одному g — а это тоже похоже на правду, потому что я чувствую, что вешу как обычно… А ты?

— Пожалуй, — сказал я, поразмыслив.

— …Значит, так оно и есть, хотя я могу ошибаться; я слишком долго пробыла на Луне. Итак, если все эти предположения верны, то путешествие почти наверняка займет три с половиной часа, так что, — Чибис взглянула на часы, — расчетное время прибытия — 10:30 утра, а коррекция траектории — в семь сорок пять. С минуты на минуту.

— Разве уже так поздно? — я посмотрел на свои часы. — А на моих четверть второго.

— Это в твоем часовом поясе. А мои часы поставлены по лунному времени, то есть по Гринвичу. Ой-ой! Началось!

Пол качнулся, опрокинулся и ушел вниз, вестибулярный аппарат отреагировал соответственно.

Все постепенно вставало на свои места. Я очухивался после приступа головокружения.

— С тобой все в порядке? — спросила Чибис.

Я с трудом сфокусировал глаза.

— Вроде бы. Как после полутора литров пива на пустой желудок.

— Мне никогда не хватало духу инвертировать вектор так стремительно, как этот пилот. Вообще-то это не больно, а глаза скоро проморгаются. Однако дело ясное. Мы на пути к Луне. Прилетим через час и сорок пять минут.

Я все еще не мог поверить.

— Чибис! Что за корабль может идти до самой Луны с ускорением в один g? Он что, секретный? И вообще, что ты делала на Луне? И почему ты украла корабль?

Она вздохнула и обратилась к кукле.

— Мадам Помпадур{14}, вы видали такого мальчика-почемучку? Кип, как я могу отвечать на три вопроса сразу? Корабль — летающая тарелка, и…

— Летающая тарелка! С тобой все понятно!

— Перебивать невежливо. Можешь называть ее как угодно, это не официальный термин. На самом деле по форме она как сплющенный у полюсов сфероид. Это геометрическое тело…

— Я знаю, что такое сфероид, — отрезал я.

Я был вымотан и расстроен всем происшедшим, от дурацкого кондиционера, который погубил пару отличных штанов, до удара в спину в ответ на попытку проявить заботу о ближнем. Не говоря уже о Тузе Квиггле. А что до маленьких девочек, то им стоило бы держать свою гениальность при себе.

— Нечего рявкать, — сказала она с осуждением. — Я знаю, что за летающие тарелки принимают все, что угодно — от метеозондов до уличных фонарей. Но я совершенно уверена, что, исходя из принципа Бритвы Оккама…{15}

— Какой еще бритвы?

— Оккама. Принцип отсечения лишних гипотез. Ты хоть с логикой знаком?

— Мало.

— Так вот… я подозревала, что примерно одно из каждых пятисот «наблюдений» летающих тарелок — это реальный корабль, такой как этот. В сумме получается много. А по поводу того, что я делала на Луне… — она замолчала и ухмыльнулась. — Я, вообще-то, не подарок.

С этим я не спорил.

— Давным-давно, когда мой папа был маленьким, Хайденский планетарий{16} стал бронировать места на Луну. Это была просто рекламная акция, вроде недавнего дурацкого мыльного конкурса, но папа записался. А теперь, много лет спустя, открылся лунный туризм, и в Хайдене передали эти списки в «Америкэн Экспресс» — а тот известил кандидатов, которых они смогли разыскать, что они имеют право полететь первыми.

— Значит, твой отец полетел на Луну?

— Господи, конечно нет! Папа попал в эти списки еще маленьким. А теперь он шишка в Институте перспективных исследований, и ему некогда развлекаться. Мама не полетит ни за какие коврижки. Ну я и говорю, дескать, я полечу. Папа сказал: «Нет!», мама сказала: «Боже мой, нет!»…вот я и полетела. Я могу быть очень стервозной, если захочу, — добавила она горделиво. — У меня такой талант. Папа говорит, что я маленькое аморальное чудовище.

— Думаешь, он прав?

— Конечно, прав. Он-то меня понимает, а вот мама только всплескивает руками и говорит, что у нее сил больше нет. Так вот, целых две недели я вела себя совершенно ужасно и невыносимо, и в конце концов папа сказал: «Ради всего святого, пусть она отправляется! Может, за нее хоть страховку дадут!» И я отправилась.

— Хмм… я все-таки не понял, как ты в этом корабле очутилась.

— А-а… я околачивалась там, где не положено, делала то, что запрещается. Я всегда стараюсь глазеть по сторонам; узнаешь много нового. Вот они меня и сцапали. Они бы предпочли папу, но теперь надеются обменять меня на него. Я не могла этого допустить, поэтому пришлось сбежать.

— Это сделал дворецкий, — мрачно пробормотал я.

— Что?

— Твой рассказ напоминает детективы — в нем так же много нестыковок и дыр.

— Ну я тебе точно говорю, что это обычное… ой-ой, опять начинается!

Но произошло только одно — освещение сменилось с белого на голубое. Никаких плафонов там не было; мерцал весь потолок. Мы распластались по полу. Я хотел встать, и не смог.

Я чувствовал себя, словно пробежался по пересеченной местности, и выдохся так, что едва дышал. Вряд ли причиной был собственно голубой свет. Голубая составляющая — просто лучи в диапазоне от 4300 до 5100 ангстрем, она присутствует в солнечном спектре. Однако, что бы там ни подмешали в это голубое сияние, мы от этого обмякли, как веревки.

Чибис пыталась мне что-то сказать:

— Если… они придут за нами… не сопротивляйся… и… главное…

Голубой свет снова сменился белым. Узкая стена стала отъезжать в сторону.

Побелевшая от страха Чибис нашла силы договорить:

— …главное… не сопротивляйся… ему.

Двое мужчин вошли в комнату и, отодвинув Чибис, связали мне запястья и лодыжки, да еще обвязали веревкой вокруг пояса, прикрутив локти к туловищу. Мало-помалу я начал выходить из оцепенения, но был все еще настолько слаб, что не смог бы и почтовую марку лизнуть. Я так хотел им врезать по черепу… но с тем же успехом бабочка может пытаться приподнять штангу.

Они вытащили меня. Я запротестовал.

— Послушайте, куда вы меня тащите? Что вообще происходит? Я на вас в суд подам. Я…

— Заткнись, — сказал один. Это был костлявый коротышка, лет пятидесяти или старше. Вид у него был такой, как будто он никогда в жизни не улыбался. Второй, помоложе, — толстый, с обиженным детским ртом и ямочкой на подбородке — выглядел так, будто мог бы и посмеяться, если беспокоиться не о чем. Но сейчас он был обеспокоен:

— Тим, мы можем влипнуть. Надо вышвырнуть его в космос… надо их обоих выкинуть в космос… и выдать ему за несчастный случай. Можно сказать, что они развязались и попытались смыться через люк. Он никогда не узнает…

— Заткнись, — без всякого выражения ответил Тим. — Хочешь неприятностей? Вакуума хочешь хлебнуть?

— Но…

— Заткнись.

Они протащили меня по изогнутому коридору в какую-то комнату и бросили на пол.

Я лежал лицом кверху, но не сразу понял, что это, видимо, рубка. Ни один человек не сделал бы такую рубку, да она и не была создана человеком.

Тут-то я и увидел его.

Чибис могла не предупреждать; я и не подумал ему сопротивляться.

Коротышка был крут и опасен, толстяк — подл и беспощаден; но по сравнению с ним они были херувимами. Если бы я пришел в себя, я мог бы побороться с теми двумя любым способом по их выбору; думаю, ни одного человека я бы не испугался, если он не обладает чрезмерными преимуществами.

Но не его.

Он не был человеком, но пугало не это. Слоны тоже не люди, но они народ симпатичный. Внешне он больше походил на человека, чем слон, но это не имело значения. Стоял он прямо, с одной стороны у него были ноги, с другой голова. Он был не более пяти футов ростом, но это тоже не имело никакого значения; он подавлял, как человек подчиняет лошадь. Его торс был никак не меньше моего, но его фигуру укорачивали короткие толстые ноги с выпирающими ступнями (если это были ступни), похожими на диски. Когда он двигался, они как-то хлюпали. Когда он стоял, на манер треножника, выпячивался то ли хвост, то ли третья нога. Ему не требовалось садиться, да и вряд ли он смог бы сесть.

Короткие ножки не делали его медлительным. Его движения были неуловимо быстрыми, как бросок змеи. Была ли то более совершенная нервная система и более эффективная мускулатура? Может, на его родной планете выше сила тяжести?

Его руки змеились — суставов в них было больше нашего. Рук было две пары — одна на поясе, другая под головой. Плеч не было. Я не смог сосчитать его пальцы, похожие на щупальца, — они находились в беспрестанном движении. Одежды на нем не было, кроме пояса, сверху и снизу охватывавшего нижние руки. К поясу было прикреплено что-то вроде кошелька и ключей. Кожа его была коричневато-пурпурной и лоснилась.

Кем бы он ни был, он не был соплеменником Мамми.

От него шла слабая сладковатая мускусная вонь. Любая переполненная людьми комната в жару разит еще почище, но если я еще когда-нибудь учую этот запах, то покроюсь мурашками, а язык в ужасе онемеет.

Все это я рассмотрел постепенно; сначала я видел только его… лицо. Как еще это назвать… Я до сих пор не описал его, потому что боюсь, что меня затрясет. Но я его опишу, чтобы вы, увидев такое, стреляли не раздумывая, пока ваши кости не превратились в желе.

Носа не было. Он дышал кислородом, но куда входил и откуда выходил воздух, понять было невозможно. Частично он дышал ртом, раз он разговаривал. Его рот был вторым отвратительным органом. Челюсть и подбородок заменяли жвалы, которые разделялись на три неравные части. Во рту несколько рядов мелких зубов. Языка я не заметил. Вместо него рот был окаймлен ресничками вроде червей. И эти реснички беспрестанно шевелились.

Я сказал, что его рот был вторым по отвратительности органом. Первым были глаза. Огромные, выпученные, широко расставленные, защищенные острыми роговыми кромками. Они, словно локаторы, двигались вверх-вниз и из стороны в сторону.

Он никогда не смотрел на вас, и он всегда смотрел на вас.

Когда он повернулся, я увидел третий глаз на затылке. Похоже, он постоянно сканировал пространство, как радар.


Какой же мозг может обработать информацию, поступающую сразу отовсюду? Сомневаюсь, что человеческий на это способен, даже если как-то обеспечить поступление информации. В его голове для крупного мозга места явно маловато, но, может быть, его мозг не там? Если вдуматься, люди носят свои мозги довольно открыто, а ведь это не очень-то удобно.

Но мозг-то у него был. Он пришпилил меня, как букашку, и выжал все, что хотел. Он не терял времени на всякие преамбулы; он просто спрашивал, а я отвечал. Время тянулось бесконечно — казалось, что прошли дни, а не часы. По-английски он говорил невнятно, но понять было можно. Губные согласные у него были все одинаковы, «б», «п» и «в» — неразличимы. Гортанные звучали очень редко, а у зубных был какой-то цокающий оттенок. Однако почти все я понимал, а когда не мог понять, он не угрожал и не наказывал; просто повторял свой вопрос.

Речь его была лишена всякого выражения. Он допрашивал, пока не выяснил, кто я, чем занимался, а также все остальное, что его интересовало. Он спрашивал, как я оказался там, на выгоне, почему был одет в скафандр, когда меня подобрали. По нему было непонятно, нравятся ему мои ответы или нет.

Он с трудом осмыслил, что такое «обслуживать автомат с газировкой», а когда я рассказал о конкурсе мыла «Звездный путь», сути он, кажется, так и не понял. Но я обнаружил, что тоже многого не знаю, например какова численность человечества и сколько тонн протеина мы производим ежегодно.

Спустя бесконечность он получил все, что хотел, и приказал:

— Уберите это.

Шестерки все еще ждали рядом. Жирный сглотнул и спросил:

— Вышвырнуть в космос?

Он вел себя так, будто убить меня или нет, было для него все равно, что выкинуть или сохранить обрывок веревки.

— Нет. Он глуп и неразвит, но, возможно, потом мне понадобится. Поместите его обратно в карцер.

— Да, босс.

Они выволокли меня наружу. В коридоре Толстяк сказал:

— Давай развяжем ему ноги, пусть сам идет.

— Заткнись, — отозвался Тощий.

Чибис безучастно сидела прямо за входной панелью. Я смекнул, что ее еще раз долбанули этой голубизной. Они перешагнули через нее и свалили меня на пол. Тощий вырубил меня ударом в шею. Когда я очухался, их не было, руки-ноги были свободны, а Чибис сидела рядом. Она озабоченно спросила:

— Очень плохо?

— А то, — согласился я, и меня всего передернуло. — Чувствую себя лет на девяносто.

— Не стоило тебе на него смотреть, особенно в глаза. Отдохни немного, полегчает. — Она взглянула на часы. — Через сорок пять минут посадка. До тех пор о тебе не вспомнят.

— Что? — я сел. — Я пробыл там всего час?

— Даже меньше. А кажется, что вечность. По себе знаю.

— Надо же, как выжатый лимон… — я нахмурился, припоминая. — Чибис, когда они пришли за мной, я ничего не боялся. Я собирался потребовать, чтобы меня освободили, чтобы объяснили. Но ему я так и не задал ни одного вопроса, ни одного.

— И никогда не задашь. Я пробовала. Но сила воли просто уходит из тебя. Как у кролика перед удавом.

— Да.

— Кип, теперь ты понимаешь, почему я должна была использовать малейший шанс, чтобы убежать? Ты, кажется, не поверил моему рассказу; теперь веришь?

— Теперь верю.

— Спасибо. Я всегда говорила, что у меня есть гордость, и мне наплевать, что люди подумают, но на самом деле это не так. Мне нужно было вернуться к папе и рассказать ему… потому что он единственный во всем белом свете, кто мне бы поверил, как бы по-идиотски это ни звучало.

— Понимаю. Думаю, что понимаю. И все же, как ты оказалась в Кентервиле?

— Кентервиле?

— Там, где я живу. Где «Майский жук» вызывал «Чибиса».

— Да я не собиралась туда лететь. Я собиралась приземлиться в Нью-Джерси, лучше всего в Принстоне, потому что хотела отыскать папу.

— Да, ты чуток промахнулась.

— Думаешь, ты смог бы лучше? Ведь почти вышло, но все было против меня. Эти корабли не так трудно вести; просто нацеливаешься и летишь, не нужно мудрить, как в наших космических кораблях. И Мамми мне помогала. Но пришлось тормозить в атмосфере, делать поправку на вращение Земли, а тут я не очень сильна. Вот и вышло, что мы залетели слишком далеко на запад, а они гнались за мной, я растерялась… а потом услышала тебя на служебной частоте и решила, что все правильно — что я выбралась, — она развела руками. — Прости меня, Кип.

— Ладно, хорошо, что вообще села. Говорят, удачная посадка — это та, с которой ушел на своих ногах.

— Прости, что я тебя впутала в это дело.

— Ну… насчет этого не волнуйся. Не меня, так кого-нибудь другого. Чибис… что ему нужно?

— Имеешь в виду — им?

— Им? Не думаю, что те двое что-нибудь значат. Главный-то он.

— Я не говорю про Тима и Джока — они люди, хоть и подонки. Я имею в виду их — его и таких, как он.

Причины для разжижения мозгов, конечно, имелись: меня трижды нокаутировали, я не спал ночь, и вообще такие передряги не каждый день случаются. Но пока Чибис не поправила меня, мне и в голову не приходило, что таких, как он, могло быть много — а ведь и его одного было более чем достаточно.

Но если есть один, то должны быть и тысячи — а возможно, миллионы и миллиарды. Я почувствовал, как у меня сердце уходит в пятки — и еще ниже.

— Ты видела и других?

— Нет. Только его. Но Мамми мне говорила.

— Ничего себе! Чибис, что они задумали?

— Не въехал? Они готовят вторжение.

Расстегнутый воротник начал меня душить.

— Как это?

— Не знаю.

— Ты хочешь сказать, что они нас перебьют и захватят Землю?

Она замялась.

— Это еще куда ни шло.

— Э-э… поработят нас?

— Теплее. Кип… думаю, они питаются мясом.

Я сглотнул.

— Веселенькие у тебя, малявка, мысли.

— Мне, думаешь, нравится? Поэтому я и хотела все папе сказать.

Ответить было нечего.

Древний, древний страх о судьбах человечества. Папа пересказывал мне детские воспоминания о радиопостановках про нашествие марсиан — это были чистые выдумки, но они повергали людей в панику.{17} Теперь люди в это не верят; после того как мы высадились на Луне, облетели Марс и Венеру, все, кажется, уверились, что жизни в космосе нет.

И вот она, перед глазами.

— Чибис, они марсиане? Или с Венеры?

Она покачала головой.

— Они издалека. Мамми пыталась объяснить, но я не поняла ее.

— Но хоть из Солнечной системы?

— Именно этого я и не поняла. И да, и нет.

— Так не бывает!

— Ну и спроси ее сам.

— С удовольствием. — Я замялся, но потом выпалил: — Мне плевать, откуда они — мы их покрошим, не глядя… не взирая на них!

— Хорошо бы!

— А ты подумай сама. Если их корабли и есть летающие тарелки (настоящие, а не метеозонды), то они уже сколько лет следят за нами. Следовательно, в себе они не уверены, хотя и выглядят так устрашающе, что от их взгляда молоко скисает. Иначе они бы просто вторглись на Землю, и всех бы освежевали. Но они этого не сделали. Это значит, что победить мы можем — если с умом возьмемся за дело.

Она с готовностью кивнула.

— …Надеюсь, что так. Я думала, папа что-нибудь придумает. Но… — она нахмурилась. — Мы о них очень мало знаем… а папа всегда советовал не рубить с плеча при недостатке информации. «Не вари суп из одной устрицы, Чибис» — так он всегда говорит.

— Но я могу поспорить, что мы правы. Слушай, а кто твой отец? И как тебя зовут по-настоящему?

— Ну, мой папа — профессор Райсфельд. А меня зовут Чичелина Беатрис Исабель. Вот имечко: Чичелина — кошмар, согласись? Лучше называй меня Чибис.

— Профессор Райсфельд… А что он преподает?

— Ты совсем тупой? Не слышал, что папа получил Нобелевскую премию?

— Ну извини, Чибис. Я из провинции.

— Заметно… Папа ничего не преподает. Он мыслит. Он мыслит лучше всех… кроме меня, быть может. Он синтезист. Все остальные — специалисты в своих областях. А папа знает все и делает обобщения.

Может, оно и так, но я никогда о таких не слышал. Идея сводить части в единое целое шикарна, но для этакого нужен какой-то аномально башковитый парень; мы же загибаемся под лавиной информации. Профессор Райсфельд, видимо, о трех головах. Или о пяти.

— Ты с ним еще познакомишься, — добавила Чибис, глянув на часы. — Кип, нам лучше закрепиться. Сейчас сядем… а на пассажиров ему плевать.

Мы снова втиснулись в угол, вцепились друг в друга и замерли в ожидании. Вскоре корабль тряхнуло, пол содрогнулся. Затихло. Я почувствовал странную легкость. Чибис вытащила из-под себя ноги и встала.

— Ну вот и Луна.


ГЛАВА 4 | Имею скафандр - готов путешествовать! | ГЛАВА 6