home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Поначалу Ривас пытался сопротивляться теплой, эйфорической дремоте, которая накатывала на него вместе с водой. Он напоминал себе об опасности, которой подвергался, о еще большей опасности, которая грозила Ури, и пытался разжечь в себе тревогу и нетерпение.

Впрочем, все это казалось не таким уж и неотложным. В конце концов, как он мог повлиять на развитие событий сейчас, сидя в этой дурацкой клетке? Так что, возможно, самым разумным с его стороны было бы вздремнуть на этом и впрямь удобном ложе из струящейся воды. Тряска теперь, когда они удалились от берега, сделалась относительно терпимой. Ему в голову пришло, что он слышал о водяных кроватях, но такой – морской – и представить себе не мог.

Он от души посмеялся этой мысли.

Некоторое время ему представлялась соблазнительной мысль спеть, но сон, пожалуй, являлся более насущной задачей. Он привалился к железным прутьям со стороны корпуса, не забыв пожелать при этом спокойной ночи всем девицам по ту сторону деревянной обшивки. Что же это у них там, кстати, выходит – сельди в бочке? Да нет, скорее ног вязанка, хи-хи, или лукошко ягодиц... Он прямо-таки заходился от смеха. Потом, успокоившись немного, закрыл глаза. Последней настороженной мыслью его было: почему морская вода имеет такой странный привкус? Соленый... да нет, не соленый, ржавый какой-то. Словно кровь.

К изрядной своей досаде ему все не удавалось уснуть по-настоящему. Дай же мне поспать, умолял он сам себя; ну конечно же, морская вода и должна иметь вкус крови. Она ведь и есть кровь. Да нет, наоборот, кровь была когда-то морской водой, заключавшейся в теле какого-то примитивного живого существа... медузы, там, или кого еще. Вот именно. А теперь, когда с этим разобрались, подумал он, пора и баиньки.

И снова какая-то часть его рассудка – та, которую что-то не на шутку встревожило, – противилась сну. С какой это стати, сонно думал он, должна морская вода отдавать ржавым вкусом крови? И почему это мой палец... да и шрам от пули на спине... перестали вдруг ныть, а? И вообще, что это такое... что мне напоминает эта обволакивающая ватой дремота?

Ответы пришли к нему почти одновременно. Поерзав в попытке найти более удобную для сна позу, он нащупал в кармане два мешавших ему предмета: большую твердую выпуклость и плоский диск. Он раздраженно полез в карман и выудил их.

Одного прикосновения к ним было достаточно, чтобы опознать их. Это были банка Крови, судя по всему, пустая – он сам сунуть ее в карман после того, как дал понюшку умирающему мальчишке, – и крышка, которой он ее закрывал. Получалось, он сидел теперь по горло в ванне концентрированного раствора Крови. А бездумный покой, размывавший его бдительность, отдавал тем же самым ощущением того, что его просматривают насквозь, какое он испытал много лет назад, впервые причастившись у Соек.

Принимать Кровь, выходило, очень похоже на причастие.

Он знал, что это важно, хоть и не понимал пока почему. И вообще, разве он и раньше не догадывался об этом? Ну или почти догадывался? Именно так.

Нет, настаивала несчастная, сопротивляющаяся часть его рассудка, это и правда важно.

Ладно, ладно. Не так уж и важно, чтобы не соснуть прежде. Соленая, ржавая жижа, плескавшаяся вокруг, была горячей, или это так ему казалось теперь, и он попытался вспомнить, где он, но не мог. Одно ясно: внутри какого-то огромного живого существа.

Он не знал точно, кто он. Само понятие личности казалось ему сейчас странным. Он попытался ощупать свое лицо и ощутил под пальцами беззубые десны, впавшие щеки, лысый череп. Внутри этой шевелящейся оболочки из мышц находился кто-то другой, больше и значительнее, сохранивший пока свои волосы, и мысль о том, что это тоже он, согрела его – или что он и тот, другой, равные члены кого-то выше, чья кровь настойчиво плескалась вокруг них в жаркой темноте... Самосознание ощущалось теперь только как досадная складка на безукоризненно гладкой ткани...

Одна из четырех рук в мотавшейся корзине выкинула пустую банку и крышку, а потом переместилась к прутьям клетки, которые то и дело терлись сквозь брезент о корпус лодки; не более осознанно, чем тянется к солнцу проклюнувшийся цветок, рука попыталась сунуть пальцы между бортом и одним из прутьев.

Стоило пальцам правой руки оказаться зажатыми между двумя массивными предметами, как с резкостью отпущенной пружины к Ривасу вернулось сознание происходящего. Горячая, пульсирующая боль в руке сделалась якорем, и он заставлял себя цепляться за него, чтобы не потеряться в бездумном мареве, где даже делить что-нибудь с кем-то было лишено смысла, ибо в конце концов во всей вселенной существовала только одна-единственная сущность. Боль принадлежала ему и никому больше, усиливаясь до тех пор, пока он снова не ощутил холод воды в темной стальной клетке, в которой он был здесь, а продвинутый мальчишка – там.

Он сунул поврежденную руку под воду – в первое мгновение соль обожгла ее, но потом холод немного унял боль, – и тут понял, что при желании способен видеть.

Он все еще сидел в непроглядной черноте клетки, так что видел что-то совсем другое и сам понимал это, но образ был ярким и отчетливым, явно не из тех, что он видел прежде.

Высокая, в несколько миль каменная стена, освещенная ярким багровым сиянием, извивающаяся, неровная, вся в темных брызгах бесформенных проемов, разрезала надвое горизонт, закрывая треть свинцово-серого неба. В хаотическом нагромождении тонких каменных выростов по верху стены виднелись парившие на прозрачных крыльях существа. Посмотрев вниз – это движение разом переместило его на довольно значительное расстояние, словно шея его в длину имела никак не меньше десятка ярдов, – он увидел существо, напоминавшее оранжевого паука... или стоконечную морскую звезду, и он протянул... Господи, что же это такое было, что-то вроде длинной высохшей кишки... и коснулся ею оранжевого существа.

Сила хлынула в него из этого оранжевого существа, а то, похоже, лишилось ее вовсе, ибо поджало ноги, как-то обесцветилось и медленно опустилось на песок. Только тут он заметил, что теней оно отбрасывало две – красную, ложившуюся позади нее, и синюю, падавшую вбок...

А он уже находился в созданном природой – возможно, вулканом, – амфитеатре, гладкое дно которого заполнила толпа паукообразных существ. Они выстроились длинной спиралью, и одно из них, стоявшее в центре, двинулось вдоль нее, задерживаясь перед каждым из неподвижных соплеменников, чтобы протянуть ногу и коснуться его... и с каждым прикосновением он ощущал, как сила льется в него, а тот, до кого дотронулись, обесцвечивался и падал... Все это, разумеется, потому, что на это время он сам становился тем, кто шел и касался других...

Хотя Ривас откуда-то знал, что может в любую минуту остановить это видение, оно померкло само собой. Все это напоминало... воспоминание, что ли? Веселенькое, ничего не скажешь.

– Эти, многоногие, не такие уж они были и вкусные, – произнес в темноте мальчишка. – Но мне повезло, что их сияние имело скорее психическую, нежели химическую природу. Жаль, что те, летуны, никогда не спускались. Разглядеть трудно, но как-то раз я видел одного, он нес что-то, похожее на орудие. Вот эти могли быть вкусные...

Тут соткалось новое видение, и Ривас позволил себе смотреть дальше.

Он увидел как бы сверху сумеречную, в зеленом свету равнину, с которой тянулись вверх купы странных, сферической формы цветов на длинных стеблях. Он ощутил чье-то присутствие, и правда, не прошло и секунды, как мимо промчалось похожее на морскую свинью массивное, обтекаемое животное. Оно скрылось внизу, и тут же за ним пронеслись еще двое. Тела их стремительно уменьшались в размерах, удаляясь, но до цветов все равно оставалось далеко, из чего он сделал вывод, что цветы огромны и до них гораздо дальше, чем ему показалось вначале.

Он двинулся вниз, отталкиваясь от прозрачной, но густой субстанции, в которой висел. Приблизившись, он разглядел, что верхняя часть каждой сферы окрашена в серебристый цвет, и он откуда-то знал, что этот серебряный состав внутри и тянет ее вверх, туго натягивая удерживающие ее канаты. Подплыв еще ближе, он увидел в нижней половине ближнего к нему шара какие-то ажурные конструкции, а в верхней – яркие точки, возможно, огни.

Пейзаж изменился, и он увидел спиральную цепочку существ, напоминавших сделанных из гибких пальмовых стволов моржей. И снова одно из них, сделавшееся на время им, вытянуло конечность – нечто вроде усика сома – и касалось им всех по очереди, и сила полилась в него...

И когда он снова высосал из их рассудков довольно силы, чтобы перемещать предметы на расстоянии, он вернулся в потаенный грот, который сделал своим жилищем. Он унюхал горячий уран и украсил им свою пещеру, и хотя приправы и оставляли желать лучшего, лучшей закуски он не пробовал.

Тяжелая составляющая субстанции, в которой он плавал, была здесь, в тихих, забытых уголках, в изобилии, и, воспользовавшись малой толикой энергии, которую он заимствовал у своей паствы, он слепил шар вакуума вокруг меньшего по размеру шара здешней субстанции. Он оглядел шар, убедился в безупречности его формы и, так и не прикасаясь к нему, послал прочь от себя, в глубь пещеры. Такой способ питания всегда наносил его телу ущерб, и хотя он мог чинить его с той же легкостью, с какой заставил появиться шар вакуума, не было смысла создавать ситуацию, при которой тело вообще могло уничтожиться. Слишком много хлопот искать себе другое.

Шар оказался уже на достаточном расстоянии, в нескольких поворотах пещеры от него, и тогда, приложив к этому уже гораздо больше краденой энергии, он мысленным усилием сжал его.

Шар поддавался с трудом, но он был сильнее. Он удвоил усилие, и еще раз. Шар в съеживающейся скорлупе из вакуума уменьшился и продолжал медленно сжиматься.

Он стиснул его еще и ощутил теперь, что силы его на исходе, но он знал, что при такой концентрации тяжелого вещества и остатков позаимствованной у его паствы энергии он сможет сжать его до начала реакции, а там вволю наестся истекающей радиации, не утратив при этом ни крупицы кристалла – в отличие от плавающего тела, в которое был на время заключен, кристалл то и являлся его сущностью.

Когда шар тяжелой воды сжался до сотой части первоначального объема, он напрягся и мысленным усилием разом возбудил его атомы. На это ушел почти весь остаток краденой энергии – зато через секунду он купался в потоке живительной радиации, жадно пожирая энергию. Как-то разом ему стало легко поддерживать давление, и он получал физическое наслаждение, сдавливая вещество; как всегда, ему пришлось бороться с искушением добавить еще материи и сжать сильнее, ибо сил его теперь более чем хватало. Однако он подавил извращенное желание добиться неуправляемой реакции, ибо она вычерпала бы энергию из него самого. У него выходило так по случайности в нескольких других мирах – не в этом, жидком, – и хотя остававшиеся после этого сверхтяжелые, нестабильные элементы приятно пощипывали его частицами своего распада, это все-таки не стоило тех мучительных усилий, а тем более долгих лет восстановления, которые требовались ему после.

Пейзаж снова сменился, и хотя новое видение показывало тот же самый мир, Ривас понял, что дело происходит значительно позже. Он плыл и плыл над зеленой равниной, но не находил ничего, кроме лежавших на земле пустых сфер. Серебристое вещество давно вытекло, и удерживавшие их прежде тросы, спутавшись, колыхались вокруг них. Моржеподобные существа вымерли, и единственными, кто еще встречался здесь, остались их копии-вампиры, оголодавшие из-за отсутствия подлинников, к которым можно было бы присосаться. Эти прожорливые твари возникали в случаях, когда он касался моржеподобного существа, испытывавшего в этот момент острую боль; в мгновение, когда энергия перетекала от существа к нему. Однако часть не усвоенной им энергии оставалась на свободе, иногда материализуясь и даже обретая собственную волю в случае, если им удастся присосаться к некоторому количеству настоящих, подлинных жителей планеты. Проблема заключалась в том, что теперь эти искусственные, голодные твари при возможности пытались присосаться к нему самому, и хотя та энергия, которую они могли бы получить от него, скорее всего убила бы их своей интенсивностью, ему бы это тоже не пошло на пользу. Как ни жаль, пора было уходить.

– Не надо было мне так спешить с ними, – вздохнул в темноте мальчишка. – Я мог бы сохранять их, поддерживать поголовье... Вот они были вкусные.

Воспоминание тем временем продолжалось. Он всплыл из теплых, сытных глубин на поверхность, и взятое напрокат тело его лопнуло от перепада давления, и тогда он вырвал из бесформенных органических останков твердый кристалл, который и был им, и, затратив на это до обидного большое количество накопленной здесь энергии, швырнул себя в звездное небо со скоростью, достаточной, чтобы вырваться из окружающего этот мир искривленного пространства.

А потом последовали тысячелетия ожидания, воспоминаний прошлых пиршеств и надежд на новые. Поначалу у него не было даже органов чувств, способных воспринимать мелькающую мимо него вселенную. Постепенно он набирал материю – пыль, осколки, лед, – и так до тех пор, пока не образовалось крошечное, но разумное ядро, этакий блуждающий космический булыжник, потенциальная комета или метеор...

И тогда, как это уже много раз бывало раньше, ожидание начало перебиваться едва заметными смещениями, возмущениями... своими обострившимися чувствами он улавливал слабейшее изменение валентности электрона здесь, легчайшее искривление молекулярной решетки там... и знал, что близко что-то находится.

Чаще всего это проходило без следа, а иногда он ощущал пощипывание жесткой радиации, и тогда он менял курс, чтобы пролететь подальше, потому что, как ни вкусны были заряженные ядра или плотные потоки фотонов, падение на их источник уничтожило бы его. И как бывало слишком часто, следов ядерной реакции могло и не быть, а гравитационное воздействие все усиливалось, и тогда он тратил дополнительную энергию на то, чтобы подобраться поближе... и в сокрушительно подавляющем большинстве случаев сталкивался со стерильной поверхностью, начисто лишенной жизни, и ему приходилось тратить еще больше энергии на то, чтобы убраться оттуда и вернуться в безбрежное море космоса.

Но каждый раз, прежде чем он приближался к той опасной черте, за которой трата его энергии означала бы и утрату части его собственной кристаллической сущности, части воспоминаний, он находил что-то, хотя бы моря примитивной жизни, которая едва окупала посещение этого места. Зато иногда он находил по-настоящему вкусных – тех, кого он распознавал сразу.

– Разум, – довольно произнес продвинутый мальчишка. – Разум – вот что нравится Севативидаму.

Он везде учился и рано или поздно начинал даже думать на языке хозяев планеты... хотя о себе самом всегда думал, называя себя единственным, настоящим именем, которое имел всегда и которое слышал, произнесенное, должно быть, тысячей различных акцентов, воспроизведенное колебаниями воздуха, воды, аммиака... именем, которое голоса людей, жителей этой, последней пока планеты произносили как Севативидам.

Это место – Ривас уловил разом несколько картин: стеклянная равнина, которую он видел прошлой ночью, скользящие мимо откосы канала под голубым небом, свечение питательного ядерного огня под водой гавани в сумерки, высокая терраса под покосившимися шпилями, – это место оказалось одним из лучших, с какими он только сталкивался.

– Уйма людей, – произнес мальчишка. – Вкуснее едва ли не всех, каких я находил. – Он вздохнул. – Жаль, что мне не удалось продлить их недолгий золотой век, их маленький ренессанс хотя бы еще лет на десять: мне почти не стоило бы энергии и внимания, чтобы взрастить великих художников, врачей, политиков, и хотя это означало бы отложить на некоторое время пиршество, как легко подались бы они ко мне, упав с тех высот, на которые я их вознес, обратно в тьму отчаяния – после целого поколения уверенного оптимизма!

Продвинутый паренек снова вздохнул.

– Но, конечно, всего через четыре года кропотливого взращивания и удобрения я слишком увлекся.

Видения меркли – или скорее Ривас терял доступ к ним, – но он успел уловить образ огромной массы камней, падающих со всех сторон в ослепительно яркую точку. Он сжал всю эту груду до начала реакции, и все его тело блаженно покалывало – и тут все превратилось в белый свет, и все, что он успел сделать, это соорудить вокруг себя защитный кокон энергии, чтобы самому не испариться в пекле случайно вызванного им взрыва.

– Прежде я никогда не заходил так далеко, – заметил продвинутый голосом, в котором сожаление мешалось со страхом. – Я никогда не собирал столько тяжелого, нестабильного вещества. Наверное, если его просто собрать вместе в таком количестве, цепная реакция начинается сама, и ее даже не надо особенно подталкивать... Несколько лет после этой ошибки в расчетах у меня едва хватало сил шевелиться, не говоря уже о том, чтобы уделять энергию и внимание на поддержание ренессанса в Эллее. Да, вымостить Священный Город стеклом стоило мне очень, очень дорого...

Некоторое время мальчишка молчал, потом негромко рассмеялся.

– Но даже после всего четырех лет они были очень даже ничего – после того, как их драгоценного Шестого Туза убили, а все их художники перегорели и сошли сума, лишенные моей поддержки, о которой они и не догадывались, и когда все увидели, что обещания и надежды на деле ложь. Люди так вкусны, когда отчаиваются до предела... вот тут-то они и приходят к Севативидаму. Жгучего дождя они не переносят, вот и прячутся от него в две двери – религию или самоуничтожение. И угадай, кто ждет их за обеими этими дверями ?

Поток морской воды вымыл остатки Крови из корзины, и эффект наркотика быстро слабел. Во всяком случае, возможности видеть воспоминания Сойера Ривас лишился. Его рука онемела, и он не чувствовал ее, если только не дотрагивался ею до чего-нибудь – когда такое случалось, она взрывалась ослепительно горячей болью, от которой мутилось сознание.

Теперь Ривас знал, что от Крови боль защищает не менее эффективно, чем от причастия. Впрочем, об этом можно было и догадаться, ибо, похоже, обе эти штуки служили Сойеру соломинами, чтобы с их помощью тянуть людскую психику из их мозгов. Но хотя она защищала его от обычной потери сознания и последующего замешательства, она не отгораживала его от разума Сойера – скорее она служила ему усилителем. Шесть дней назад, на стадионе Серритос, когда он, причащаясь, порезал себе палец, он смутно ощущал присутствие ледяного внеземного разума; сегодня же доза Крови в сочетании с изувеченной правой рукой показала ему воспоминания Сойера так ясно, как если бы это были его собственные. Новое воздействие одного из двух этих средств в сочетании с новой физической травмой могло бы...

Черт его знает, что оно могло бы. Ривасу как-то не слишком хотелось выяснять это.

Рев мотора, такой ровный, что он перестал обращать на него внимание, резко стих и сменился пыхтением. Корзина качнулась вперед, ударилась о борт, о следующую спереди корзину и наконец, слава Богу, остановилась. До Риваса донеслись чуть приглушенные брезентом голоса – громкие, но лишенные особых эмоций.

Какого черта, беспокойно подумал он. Мы что, швартуемся? Но это ведь невозможно: я ощутил бы, если бы мы вошли в защищенную от волн гавань.

– Начни с кормы, – крикнул чей-то голос прямо у него над головой. – Вот, – клетку Риваса тряхнуло, – я отвяжу, как только ты ее поднимешь.

Сквозь обшивку до Риваса донеслось неуверенное притаптывание девушек в трюме, и это напомнило ему еще об одном. Да, во всех воспоминаниях Сойера, даже когда тот оставался нагим кристаллом в бездонной пустоте космоса, он всегда был существом мужского пола. Выходит, пол не зависит от физических органов, гормонов и всего такого, что, по мнению Риваса, должно было бы его определять. Наверное, поэтому, подумал он, женщины могут причащаться сколько угодно, не достигая стадии продвинутых. Может, в их психике есть что-то такое особенное, женское, чего Сойер как мужчина не способен поглотить.

Ривасу вспомнился тот метеоритный дождь, который, как утверждает легенда – и как подтверждал его отец, – осветил ночное небо за год до рождения Сойера. Интересно, подумал он, если бы кто-нибудь знал, что за паразит летит к ним в обществе межзвездного хлама, смог бы он поделать что-нибудь тогда? Правда, пожалуй, если эта кристаллическая гадина запросто выдерживает чудовищные ускорения, жар входа в плотные слои атмосферы и жесткую космическую радиацию, вряд ли его особенно потревожит удар каблуком, или молотом, или если его бросят в камин. И как, кстати, попадает он в кого-то?

Что-то металлическое лязгнуло по прутьям клетки Риваса, а потом брезент совсем рядом с его головой с треском разорвался, и он увидел светлое пятно в месте, где багор проткнул ткань. Багор поерзал немного, зацепился, и Ривас услышал – отчетливее благодаря отверстию – чей-то голос:

– Крепи его как следует. Так, теперь развязывай.

Ривас ощутил, как дернулся канат, привязывавший корзину к лодке, а потом корзина завалилась набок, разом наполнившись водой, и он понял, что продвинутый мальчишка погрузился с головой, и он нырнул, чтобы отцепить его и выставить его голову поближе к багру, ибо все шло к тому, что именно там будет теперь верх. Правая рука его с ощутимой силой ударилась о лысую мальчишкину голову, и Ривас почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но все-таки усилием воли удержался на краю. Задержав дыхание и опустившись на то, что теперь сделалось дном клетки, он здоровой рукой ухватил мальчишку за пояс и толкнул туда, где, по его представлениям, должен был сохраняться еще воздух.

Самому же ему ничего не оставалось, как стиснуть зубы, задерживая дыхание, и ждать, пока багор раскачивал и дергал клетку, и утешать себя: терпи, еще несколькосекунд только... Сейчас они вытащат эту штуку из воды. Подожди, сейчас...

Легкие разрывались в груди, пытаясь разжать перехваченное горло и набрать полную грудь морской воды; сознание снова начало уплывать от него. Боже, в отчаянии думал он, ты же сейчас отключишься, чувак, и тут-то ты утонешь, это верняк, да не сдавайся же, суй руку сквозь решетку, вот так, чтобы, даже если ты вырубишься, не остаться под водой. Ты что, хочешь помереть ради продвинутого, который не может ни видеть, ни думать, ни даже испытывать благодарность... хочешь помереть ради этого абсолютного минимума человечности?

Он жестоко разочаровался в самом себе, когда вдруг понял, что не собирается меняться с мальчишкой местами. С ума сойти, какая работа, Грег, подумал он: тебя нанимают спасти Ури, и вот ты теряешь свою чертову жизнь, спасая безмозглого, отравленного мальчишку, которому в самом лучшем случае осталось жить несколько дней и который скорее всего умрет прямо сейчас, как только ты вырубишься и отпустишь его.

Вода вдруг забурлила, и парень разом сделался ужасно тяжелым, слишком тяжелым, и поверхность воды скользнула вниз по его лицу, и он жадно глотал воздух, а потом его левая рука подогнулась, и мальчишка упал прямо на него, и изувеченная правая рука Риваса оказалась зажатой между ними. Он взвизгнул – такой высокий звук могла, наверное, услышать только собака – и провалился в небытие.

Некоторое время он смутно осознавал, что лежит лицом вверх, что поперек живота его лежит что-то тяжелое, в спину врезаются какие-то выступы пола, но он, как это ни неудобно, даже не делал попытки встать. Он не задумывался о том, что его разбудило, поскольку в намерения его входило поспать еще. В конце концов, было еще темно.

Впрочем, кто-то уже встал и расхаживал вокруг. Кто-то даже насвистывал.

Потом где-то над его головой сдернули в сторону мокрый брезент, и в его зажмуренные глаза ударил свет. В нос ударили запахи пива, пота и рыбы.

– Ну?

Ривас не открыл глаз и не пошевелился.

– Э... – продолжал голос. – Тута, в этой, никакой Крови.

– А что же там тогда? – раздраженно поинтересовался другой голос.

Ледяной щеки Риваса коснулся чей-то горячий палец.

– Тута... это... ну, Джо, тута пара парней мертвых.

– Мертвых парней. – Ривас услышал, как скрипнул стул. Он зажмурился еще крепче и затаил дыхание, когда гулкие шаги приблизились. Если они думают, что ты мертв, сказал он себе, побудь мертвым. – Будь я проклят, ты не ошибся. Я думаю, это Сойки пытались бежать. Вот черт! А мы уже заплатили за порошок, что здесь должен был быть...

– Мы можем получить деньги обратно? Последовала пауза, потом раздосадованное ругательство. Башмаки затопали обратно.

– Не так-то это просто. Я хочу сказать, стоит ли вообще возникать. Ну, допустим, покажем мы им этих двоих и скажем: гляньте, типа, эти парни утопили Кровь и залезли на ее место, да только сказать так – все равно что признать, что мы знаем, откуда ее привезли. Они ведь там, в Священном Городе, тратят лишнее горючее, волоча эти корзины за бортом, не только для того, чтобы охлаждать продукт, – главный смысл-то в том, чтобы парни вроде нас могли отцепить их побыстрее, не заглядывая в ихнюю лодку. А порошок в стекле и железе, так что ему вода нипочем. Они не хотят, чтобы хоть какие слухи ходили про связь Ирвайна с Венецией. Нет, боюсь я, придется нам проглотить эту потерю. По мне, так лучше ее проглотить, чем пулю.

– А их куда? Выбросить? Послышался вздох.

– Пожалуй, так.

– Просто в мусор?

– А что смысла тащить их куда-то? Или ты хочешь помолиться над ними?

Вместо ответа, должно быть, последовал какой-то жест. Следующее, что понял Ривас, – это что помятую металлическую корзину с шумом волокут куда-то по неровной поверхности. Он сжался, плохо представляя себе, из чего может состоять здешний мусор.

Все оказалось чертовски просто. Корзину толкали до тех пор, пока нижний угол ее не уперся в низкий порог – тогда она просто перевернулась и вывалила двоих своих обитателей.

Ривас ощутил, что летит, кувыркаясь, в воздухе – это напомнило ему что-то, но что именно, он понять не успел, – и почти сразу же врезался в груду гниющего мусора. Скользя вниз по истлевшим деревяшкам, коробкам и пищевым отбросам, он исполнился уверенности в том, что он с мальчишкой далеко не первые, кого спустили сюда.

Испытывая дурноту от боли в руке, Ривас некоторое время просто полежал на солнышке у основания мусорной кучи. Когда боль немного унялась, он сел, осторожно пошевелил руками-ногами, проверяя, не сломал ли чего при падении – вроде ничего, – и огляделся по сторонам в поисках продвинутого мальчишки. Тот лежал на спине справа от него. Он дышал.

Ривас посмотрел на свою правую руку. Пальцы распухли и почернели, и, по меньшей мере, два из них, похоже, крепились к его руке не слишком надежно. Бедная моя рука, печально подумал он.

Он еще раз осмотрелся, не обращая внимания на любопытные взгляды двух рывшихся в мусоре мальчишек. Он находился в довольно большом дворе, окруженном высокими, заросшими поверху зеленью стенами; в одно из выходящих во двор окон его, похоже, и выкинули. Сквозь большой проем справа от него виднелся отрезок переулка, мостовую которого кто-то, явно в попытке оживить хоть как-то, расписал ярко-синими птицами. Да, определенно похоже на Венецию, подумал он.

Он встал и, хромая, подошел к продвинутому. Тот лежал, широко открыв глаза, глядя в полуденное солнце, и Ривас нагнулся, чтобы закрыть их.

– Ба, новые девушки! – вдруг воскликнул мальчишка. – Ладно, порадуем их, пусть получат причастие от самого Мессии, да уж, сэр...


– День добрый, Севативидам, – устало сказал Ривас.

– Да чтобы я их не коснулся! Ух ты, да... – произнес мальчишка, и контраст между полным возбуждения голосом и костлявым покойницким лицом наводил страх.

– Я пришел увести у тебя одну из них.

– Есть и душки, и хрюшки, – хихикнул мальчишка.

– Знаешь, – хрипло сказал Ривас, наклоняясь вперед и упираясь здоровой рукой в стену. – Вряд л и я смогу еще убивать людей. Да и животных, наверное, тоже.

– Хрюшек я коснусь пальцем.

– Но, мне кажется, тебя я убить все-таки могу. Хотя, наверное, сделать это очень трудно.

Когда голос мальчишки сменился почти неразборчивым бормотанием насчет того, как это будет вкусно, Ривас сделал попытку одной рукой поднять его. Неделю назад это ему, должно быть, и удалось бы. Помучавшись минут пять, он сдался и выпрямился.

Двое мальцов вернулись к изучению мусора; их древняя тележка из супермаркета стояла рядом, наполовину наполненная.

– Эй, ребята, – окликнул их Ривас.

Они с опаской оглянулись на него; взгляды их были как у дикого зверя, готового ринуться в любую сторону.

– Вы не могли бы... присмотреть за моим приятелем несколько минут? – Он понимал, что с таким же успехом мог бы просить об этом у пары обезьян, резвившихся в листве, однако ему нужно было хотя бы попытаться, хотя бы дать вселенной знать, что он не намерен бросать этого парня.

Дети уставились на него, и один из них изобразил нечто, похожее на кивок, прежде чем вернуться к своим раскопкам.

– Спасибо. – Ривас проковылял к проему и вышел в переулок. Высокие здания, буквально усеянные металлическими и деревянными балконами, клонились друг к другу под солнцем, а справа от него переулок и вовсе скрывался в тени двух домов, заваливавшихся каждый вперед до тех пор, пока не соприкоснулись карнизами – ни дать ни взять две старые оборванки, сплетничающие шепотом.

Он сообразил, где находится: в одном-двух кварталах к югу от Имперского канала... нет, так далеко от моря – это уже Имперское шоссе, а еще на три-четыре квартала севернее шоссе располагался ресторан, в котором он получил первую здесь работу судомойки. А где, кстати, жил тот доктор? В подвале в нескольких домах от того ресторана, сообразил он. Помнится, стандарты чистоты на тамошней кухне гарантировали чуваку кучу клиентов. Да и позже, уже играя в «Бомбежище», Ривас наведывался туда несколько раз: один раз подлечить триппер, и еще пару раз зашивать раны, полученные на дуэлях.

Туда Ривас и двинулся, машинально отмечая про себя по дороге дома, в которых жили его приятели, чьи имена он давно позабыл, летние бары, куда он сто лет назад водил вечерами молоденьких девиц выпить и поболтать, каналы, в которые падал по пьяной лавочке... Многое изменилось с тех пор – там, где, как он помнил, стояли дома, виднелись обгорелые руины, место тогдашних антикварных магазинчиков заняли новые бары, а в мостовой зияла огромная дыра в месте, где обвалились несколько древних канализационных коллекторов, так что через нее пришлось перебросить весело разукрашенный, но чертовски шаткий мостик. Однако кое-что не изменилось – так много всякого... ему показалось даже, что призрак юного Грегорио Риваса все еще бродит по этим улицам, переулкам и крышам: весьма самонадеянный, циничный призрак, чрезвычайно гордый своим умением управляться со шпагой и пеликаном, своими заработками и всем, что мог себе позволить в этой связи. Это все еще была та Венеция, где прошла его юность, где все еще теснились старые здания, гниющие под слоем свежей краски, где воздух звенел от криков уличных торговцев, попугаев и нищих психов, где пахло морской гнилью и острыми приправами.

Хотя ресторан, слава Богу, сгорел, дом, в котором жил врач, никуда не делся. Однако, спускаясь по ступенькам в подвал, Ривас засомневался, найдет ли он его на этом месте. Как-никак с тех пор прошло... сколько? Шесть лет? Он постучал в дверь.

После нескольких секунд ожидания дверь отворилась, и он испытал слабость от облегчения, увидев перед собой доктора.

– Доктор Дендро! – сказал Ривас. – Я рад, что вы еще живете здесь. У вас еще сохранилась штука, которую вы называли носилками-каталкой? Там...

Седой мужчина нахмурился.

– Кто вы такой? – перебил он.

– Вы меня не помните? Я Грег Ривас. Я был у вас несколько раз, лечил...

– Ривас. – Доктор посмотрел на потолок. – У вас был триппер.

– Да, – кивнул Ривас, невольно покраснев. – Был. Один раз. Но теперь я был бы вам очень благодарен, если вы...

Взгляд доктора мгновенно задержался на руке Риваса.

– Господи, дружок, что вы сделали со своей рукой? Заходите быстро, я...

– Доктор, – громко, настойчиво произнес Ривас. – Я буду очень рад, если вы посмотрите мою руку. – Он чуть понизил голос. – Но сперва мне хотелось бы, чтобы вы взяли свои носилки и сходили со мной посмотреть одного моего знакомого.

– Он что, в еще худшем виде, чем вы? – Да.

– Хорошо. – Доктор жестом пригласил его войти, и когда глаза Риваса привыкли немного к царившему здесь полумраку, тот улыбнулся, ибо место это на вид совершенно не изменилось со времени его последнего посещения. Все осталось на прежних местах: и старый, топившийся дровами автоклав, и загораживавшие окно террариумы с зеленью, и астрологические таблицы, и даже несколько живых двухголовых змей-мутантов, на консультации с которыми настаивали многие пациенты, прежде чем согласиться на какое-либо лечение. И, конечно, шкафы, доверху забитые древними и в большинстве своем явно бесполезными лекарствами.

Доктор Дендро надел свой антикварный белый халат с вышитой на нем надписью «ДОКТОР, ДОКТОР, ЧТО СО МНОЙ?» и выкатил из кладовки длинные носилки на колесиках, так запомнившиеся Ривасу.

– Вашему знакомому очень больно? – спросил он у Риваса.

– Он без сознания.

– Раз так, не буду рисковать шприцем. Один уже сломался с тех пор, как вы были здесь в последний раз. Теперь только семь штук осталось.

Он выкатил свою штуковину за дверь, и Ривас пошел следом.

– Я смогу заплатить вам сегодня же, – сказал Ривас. – Вот только вернусь в...

– Я возьму по минимуму. – Они двинулись вверх по ступенькам, и доктор принюхался. – Или нет? Кровь – жуткая гадость, Ривас. Раньше у вас хватало ума держаться от нее подальше.

– Это случайная доза, доктор. Я дал немного этому своему знакомому в качестве... гм... успокоительного, но случайно вдохнул и сам.

– Это успокаивает только тех людей, кто хочет такого успокоения.

Они поднялись на мостовую, и Ривас пошатнулся, так ударил в глаза солнечный свет.

– Вы уверены, что не хотите сами прокатиться в этой штуке? – с сомнением в голосе спросил Дендро.

– Нет, спасибо... я наверняка засну, и тогда уж точно часов на двенадцать, не меньше.

Он отвел доктора в переулок, сквозь проем в стене, и когда он, шатаясь, ввалился обратно во двор, детей там не было, но продвинутый, разумеется, лежал там, где он его оставил, у подножия груды мусора. Ривас ткнул в ту сторону пальцем, потом прислонился к стене и сполз по ней на землю.

Доктор подкатил свою каталку к мальчишке и наклонился посмотреть на него. Он взял его за костлявое, как у скелета, запястье, потом отпустил и приподнял веко. Потом оглянулся на Риваса и встал.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Парень мертв. Ривас кивнул и пожал плечами, но только когда ярко освещенный двор расплылся у него перед глазами, он к ужасу своему понял, что плачет – в первый раз за все годы, что он себя помнил. Он попытался остановиться и обнаружил, что не может. Он хрипло дышал, слезы катились по его небритым щекам, и он даже не расслышал, как приблизился доктор.

Дендро положил руку на плечо Ривасу.

– Он был вам близким другом? Ривас мотнул головой.

– Так... Просто знакомый. Не знаю, что, черт подери, со мной. – Он поднял взгляд. Доктор укладывал бесполезный труп на носилки.

– Я отвезу его к траншее для захоронений, – сказал Дендро. – Но сначала разберусь с вашей рукой. А теперь пошли отсюда.

Ривас с усилием поднялся на ноги и поплелся за доктором.

Через полтора часа с забинтованной, блаженно онемевшей рукой на перевязи Ривас брел по тротуару Леннокс-стрит, раздумывая, кто из его старых здешних знакомых мог бы ссудить ему немного денег, а также предложить ему стол и ночлег. Он вспомнил довольно много всякого народа, но как-то плохо представлял себе, чтобы они слишком уж обрадовались встрече с ним – особенно после стольких лет шумного успеха в Эллее. И уж совершенно исключалась возможность повидаться с кем-нибудь из его бывших подружек. Сам он никогда не понимал, как это некоторые ухитряются сохранять дружеские отношения с бывшими любовниками; собственные его романы всегда заканчивались так, что, по меньшей мере, одна сторона не ощущала к другой ничего, кроме ненависти.

Уличный оркестрик на углу наяривал мелодию на самодельных инструментах из кухонной утвари и автомобильных деталей, и Ривас остановился, пытаясь определить мотив. С некоторым удивлением он вдруг понял, что этот блюз написал он сам много лет назад. Он попытался вспомнить слова, прежде чем вступит вокалист, и в конце концов это ему удалось, и он беззвучно зашевелил губами, опережая оркестр на полтакта:

Я три недели подряд не бухал, блин,

И сил нету больше бухать...

Гадом буду, три недели подряд не бухал, блин,

Ведь сил нету больше бухать;

Слыхал я, Сойер скоро накроет весь мир медным тазом —

Вот тогда набухаюсь опять.

Он обнаружил, что стоит перед музыкантами, и вокалист подтолкнул к нему ногой шапку, лежавшую на мостовой. Опустив взгляд, Ривас увидел в ней несколько мятых талонов. Он встретился взглядом с певцом, виновато пожал плечами, и тот закатил глаза в недвусмысленном жесте: «Тогда проваливай, бомж несчастный».

Ривас побрел дальше, но не прошло и нескольких секунд, как музыка резко оборвалась. Он оглянулся и увидел, что музыканты поспешно собирают свои инструменты. Посмотрев чуть дальше по улице, он понял почему.

С полдюжины юродивых женщин, известных в этих краях как покалокас, грозно шагали по улице, размахивая руками и подметая мостовую драными подолами своих балахонов. Музыка всегда приводила покалокас в злобное исступление, которое прекращалось только тогда, когда музыка смолкала; покалокас славились тем, что выцарапывали музыкантам глаза и кусались, как бешеные собаки.

Музыканты спрятались в ближайшем баре, недовольно ругаясь, по сколько ясно было, что владелец его наверняка стребует с них деньги за убежище. Ривас шагнул в сторону, пропуская женщин с безумными глазами мимо. Две-три из них смерили его свирепыми взглядами, и при том, что за годы жизни в Венеции он не раз встречался с такими, до него в первый раз дошло, что выражение глаз-то у них – абсолютно оцыпляченное.

Впрочем, дальше размышлять на эту тему он не стал, ибо вид их напомнил ему о кое-ком, кто мог бы ему и помочь.

Кажется, ему шел тогда двадцать четвертый год, и он возвращался домой после закрытия «Бомбежища» – значит, час был утренний, предрассветный. Из темного переулка до него донеслись шум возни и пара ударов. Пока он раздумывал, вмешаться или нет, оттуда послышался сдавленный женский голос, звавший на помощь. Он выхватил нож и ринулся в темноту.

Стая покалокас избивала молодую женщину, и ему удалось, не порезав ножом никого из них – ему хватило и рукояти в качестве кастета, – рассеять их и прогнать прочь. Он помог жертве встать и проводил ее до дому, а она настояла на том, чтобы он присел и выпил, пока она смывала кровь с лица, переодевалась и ощупывала ребра на предмет переломов.

Когда она вернулась, весьма довольная тем, что отделалась подбитым глазом и парой синяков, они поболтали час-другой, и Ривас узнал, что она работает проституткой. Он не стал спрашивать, но и без того не сомневался, что этим и объяснялось нападение покалокас: эти сумасшедшие тетки реагировали на прилюдные проявления страсти едва ли не также, как на музыку, и если там, в переулке, они наткнулись на исполнение ею своих профессиональных обязанностей, этого было более чем достаточно, чтобы спровоцировать катавасию, которую прервал своим вмешательством Ривас. Клиент же, судя по всему, успел вовремя улизнуть.

Когда он на заре уходил от нее, она заявила, что в долгу перед ним, так что на протяжении нескольких следующих лет он принимал этот долг по частям, заглядывая к ней, когда ему хотелось чего-нибудь этакого, а никакой доступной девицы под рукой не имелось. Возможно, потому, что ни он, ни она не ждали от этой связи ничего особенного, да и испытывали друг к другу разве что легкую, чуть покровительственную симпатию, их отношения не оборвались ссорой, как это обычно бывало.

Интересно, подумал он, пытаясь вспомнить, где она живет, застану ли я ее на старом месте? И, кстати, осталось ли еще что-нибудь от этого ее большого долга?

Дом, когда он, несколько раз свернув не в ту сторону, наконец нашел его, выглядел как-то непривычно, однако спустя пару секунд Ривас понял, что изменения здесь ни при чем: просто прежде он ни разу не видел его при дневном свете. Вот свинья, подумал он про себя. Поэтому он с осторожным оптимизмом поднялся на крыльцо и постучал. Дверь ему отворил мужчина, и обстановка, по крайней мере то, что Ривас смог разглядеть за его спиной, тоже было другое.

Мужчина подозрительно нахмурился, и Ривас представил себе, на что похож со стороны – в бинтах, небритый, изможденный и грязный.

– Прошу прощения, сэр, – начал он, стараясь говорить как можно почтительнее. – Я пытаюсь найти молодую даму, которая жила здесь... гм... восемь лет назад.

– Я здесь всего третий год, – заявил мужчина, так и продолжая хмуриться. – А как ее зовут?

Ривас почувствовал, что краснеет.

– Я... я не помню... Симпатичная такая, худощавая, волосы темные...

Мужчина презрительно выругался и захлопнул дверь.

Ощущая себя предельно униженным, Ривас спустился с крыльца и свернул за угол. Наверное, стоило бы заглянуть в старое «Бомбежище», подумал он – если оно, конечно, никуда не делось, – вот только когда Стив Спинк нанял меня играть у него в Эллее, я ведь просто слинял, даже не предупредив старину Хэнкера о своем уходе.

Впрочем, мысль о «Бомбежище» напомнила ему о том, что эта женщина – как бы ее ни звали – любила посиживать в заведении... как там его?.. «El Famoso Volcan», на берегу канала Божьей Коровки. Обеденное время в те ранние годы правления Седьмого Туза, как правило, заставало ее за одним из столиков в тенистом, выходящем на берег канала дворике. Он посмотрел на солнце, прикидывая время, и решил, что попытаться стоит.

Однако, добравшись туда, он обнаружил, что старую вывеску сняли и заменили на совсем уже древнюю – БАЛАНСЫ И УЧЕТ – явно выбранную не за содержание (и слов-то таких сейчас мало кто помнил), но за размер и красоту букв. Впрочем, внутри, как и прежде, размещался ресторан, так что он решил заглянуть – снова начисто забыв, на что похож со стороны.

Он толкнул ногой дверь и успел еще сделать пару шагов в прохладу интерьера, когда на плечо его опустилась чья-то тяжелая рука.

– Мусорные баки на заднем дворе, Чако, – произнес скучающий, не слишком чтобы дружелюбный голос.

– Извините, – сказал Ривас. – Я знаю, что одет не самым подходящим образом, но мне просто нужно узнать...

– Вот и узнавай в другом месте, Чако. А теперь проваливай.

– Я Грегорио Ривас, – возмутился он, – и я звезда-исполнитель у Спинка в Эллее – даже вы вряд ли могли не слышать об этом. Так вот все, что мне нужно, – это...

Его с неожиданной силой развернули и толкнули к двери. Импульс оказался так велик, что он всем телом распахнул дверь, слетел с крыльца и несколько раз кувыркнулся по пыльной мостовой. Пока он оглушено пытался встать, что-то стукнуло о мостовую рядом с ним.

– Ничего личного, Чако, – бросил мужчина, прежде чем закрыть дверь.

Наполовину оглушенный, но все-таки сумевший хотя бы сесть Ривас тупо оглядывался по сторонам, пока не увидел, что бросил тот ему вслед. Это оказалась недопитая бутылка самого дешевого местного виски. В жидкости плавало несколько хлебных крошек. Ривас дотянулся до нее, зубами (поредевшими за время последней экспедиции) выдернул пробку и припал к горлышку, проливая виски на грязную бороду. По впавшим щекам, оставляя борозды на покрывшем их слое пыли, катились слезы.

– Хорошо выглядишь, Грег, – послышался откуда-то из-за спины хрипловатый женский голос.

Он застыл, потом медленно опустил бутылку. Голос воскресил в памяти и имя.

– Привет, Лиза, – сказал он.

Она обошла его, чтобы он мог ее видеть. Что ж, она выглядит вовсе не плохо, подумал он. В волосах ее мелькала, конечно, седина, а у глаз и губ прибавилось морщин... но по крайней мере она не растолстела.

– Я слышала, ты неплохо устроился в Эллее, – заметила она. По голосу ее он не понял, издевается она над ним или правда жалеет.

– Разве этого не видно? – спросил он. – По одежде, по прическе, по старому, доброму виски, что я пью?

– Ну да, и по тому, как хлопочут вокруг тебя рестораторы, – согласилась она.

– Чтобы скормить меня уличным псам. Слушай, Лиза, – сказал он, сильно жалея, что поторопился хлебнуть спиртного, которое крепко ударило по его усталым мозгам, – не осталось ли чего от того долга?

Она смерила его взглядом.

– Немного. Боюсь, меньше, чем тебе может казаться.

– Все, что мне нужно, это ночлег – угол на кухне и одеяло более чем сойдут – на сегодня и, возможно, на завтра, не дольше, и чуток еды, и еще несколько мерзавчиков, купить питья и одежды.

– Я бы посоветовала еще ванну, – заметила она.

– Разве я этого не сказал? Значит, держал в уме. Похоже, она немного успокоилась.

– Ладно, Грег. Но это все, ясно? На сдачу не рассчитывай.

– Разумеется. – Он, шатаясь, встал. – Спасибо.

– Зачем ты вернулся? Да еще в таком помойном виде? Нам туда, полмили вдоль канала. Идти можешь?

– Ну, полмили дотащусь как-нибудь. Я... – Он оказал бы ей плохую услугу, посвятив в связь между Ирвайном и Венецией. – Я ищу одного человека.

– Такое впечатление, будто ищешь по сточным канавам. Что ты сделал со своей рукой?

– Раздавил. Я был уже сегодня у доктора. Он наложил на два пальца гипс, а еще два пришлось ампутировать.

Она застыла как вкопанная.

– Господи, Грег! Ты играть-то сможешь на своем... что там у тебя? На пеликане?

– Верно замечено. Не знаю. Ну, смычок держать я и так смогу, а насчет перебора струн... Теми двумя пальцами я не слишком и пользовался. Я думаю, все зависит от того, как заживут два оставшихся.

– Ох. То, как ты ее раздавил, связано с твоими поисками?

– Да.

– Тебя могут искать? С недобрыми намерениями?

– Нет. Это, – он качнул забинтованной рукой, – несчастный случай. Никто специально этого со мной не делал.

– Ладно. – Некоторое время они шли молча. – Знаешь, – произнесла она наконец, – для меня было потрясением через столько лет услышать твое имя. Я была там, в «Лансе», с одним парнем, и услышала шум удверей, вроде как бомж какой-то пытался войти, а потом услышала, как бомж сказал, что он – это ты. Ну, тогда я быстренько отделалась от своего парня и вышла, а ты сидишь в пыли и поливаешь бороду дешевым виски! Тебе повезло, что я тебя все-таки узнала.

– Я тебя все равно узнал, – буркнул Ривас, не особенно желая развивать эту тему.

– Скажи, ты... маскируешься так или правда тебе несладко приходится?

– Да маскируюсь, черт возьми. Хватит, ладно?

– Вот обидчивый ты как прежде, это уж точно.

– Я просто остался без двух пальцев, ты забыла? Я редко бываю обаятельным после ампутаций.

– Ни капли сдачи, Ривас. Даже на кружку пива, – говорила она не самым чтобы приятельским тоном, но явно искренне.

Она жила в небольшом одноэтажном доме, выходившем на канал, со своим собственным причалом и стаей уток, плававших рядом на случай, если кто-нибудь выбросит в воду объедки. Похоже, дела у нее шли неплохо, ибо на крыше он увидел аккуратный бак с водой и ветряк на длинном шесте. Она завела его в дом, показала, где находится ванная, а когда он минут через двадцать вышел оттуда, его уже ждала мужская одежда вполне подходящего на него размера. Пока он отмокал в ванне, она пожарила ему яичницу с креветками, луком и чесноком, и он расплылся в блаженной ухмылке, унюхав ее аромат.

Он уселся за стол, схватил здоровой рукой вилку и следующие пятнадцать минут не говорил ни слова.

– Боже, – вздохнул он наконец, проглотив последний кусок. – Спасибо. Я боялся, умру с голодухи.

– Всегда рада помочь. Выпить хочешь?

– Ох, нет. Не стоит, пожалуй... хотя... может, это помогло бы мне уснуть.

– Смотри на это как на лекарство, – сухо кивнула она. – Так чего – пива, виски, текилы? Валюты у меня нет.

– К черту валюту. Гм... текилы.

– Сейчас принесу.

Она принесла ему добрую порцию с пивом, солью и четвертью лимонной дольки, надетой на край стакана. Не обращая внимания на лимон и соль, он опрокинул текилу в горло и запил ее пивом.

Он посидел немного и беспомощно покосился на нее.

– Чего-то сон не идет.

Ее улыбка сделалась чуть натянутой, но она все же снова наполнила стаканы.

После третьей порции ему пришлось признать: при том, что ему полагалось бы спать как полену, спиртное, напротив, сообщило ему совершенно нежелательные энергию и неугомонность.

– Может, сходить прогуляться? – предположил он, и хотя речь давалась ему с некоторым трудом, он ощущал себя абсолютно трезвым. – Надеюсь, это успокоит меня немного.

– Хорошо, Грег. Обратную дорогу найдешь?

– Конечно. Ничего, если я одолжу у тебя пару мерзавчиков? Карманную мелочь, не больше?

– Разумеется. Меня может не быть, когда ты вернешься, но если ты подергаешь за мох у косяка – он пластиковый... я имею в виду мох – это отодвинет задвижку. Запомнил?

– Подергать за мох? Ясно.

– И я оставлю тебе чего-нибудь на случай, если ты захочешь. Полтину чего-нибудь и закуски, идет?

– Замечательно. Текила была бы в самый раз.

Она склонила голову набок и внимательно посмотрела на него.

– Мне точно не надо за тебя беспокоиться, Грег?

Даже потрясения последних суток, усталость и спиртное не помешали ему понять, что она беспокоится вовсе не за сохранность своего имущества.

– Да нет, Лиза, – пробормотал он, тронутый. – Я в порядке. Просто пойду загляну в старое «Бомбежище».

– Поосторожнее там. Вот тебе полпинты – этого хватит, даже, пожалуй, с лихвой. И если потребуется, завтра получишь еще.

– Спасибо, Лиза. Я верну сразу, как...

– Нет, – остановила его она. – Нет. Верни ты мне эти деньги, и это снова собьет весы. Сделай все по-моему, и мы будем с тобой в расчете; мы сможем даже не узнавать друг друга при встрече. – Улыбка ее не померкла.

Он даже не стал пытаться понять ее, поэтому и не притворился ни обиженным, ни рассерженным.

– Идет. – Он встал, сунул в карман талон на полпинты и почти уверенным шагом подошел к двери и отворил ее. Небо на востоке за высокими пальмами начинало уже темнеть, и длинные тени окрасились в багровый цвет. Он обернулся к ней. – И все-таки спасибо.

Она махнула в ответ.

– Pornada.

Воздух на улице уже остыл, и хотя днем здесь пахло только пылью и раскаленной мостовой, сейчас к этому добавились слабые ароматы жасмина, гардений и близкого моря. Он задумчиво брел по дорожке вдоль канала, время от времени сталкивая ногой в воду подвернувшийся камешек. Его изрядно занимал тот факт, что он стал совсем другим человеком с тех пор, как пять или шесть лет назад покинул Венецию... Э нет, Грег, подумал он, не лукавь: с тех пор, как пять дней назад покинул Эллей. Интересно, в положительную ли сторону ты изменился? Не факт, не факт.

Запахи стали другие, когда он свернул к морю: теперь пахло дымом из сотен расположенных в подвалах мексиканских и китайских кухонь, и хотя он понимал, что это ему скорее всего мерещится, ему показалось, что он различает ароматы табака, марихуаны и духов, а также далекую музыку. Ему вспомнились сегодняшние мысли о призраке молодого Риваса, который, быть может, все еще шатается по здешним барам, каналам и мостам. Что ж, подумал он, посмотрим, не удастся ли мне увидеть его краешком глаза.

Свернув за последний угол, он почти горько улыбнулся, увидев в так и не застроенном мощеном дворике дюжину вставленных в древний бетон кусков разноцветного плексигласа. Они напомнили ему о самых первых днях работы здесь, когда он мыл чашки и рюмки в желтом свете, сочившемся сквозь плексигласовый потолок. Торчавший из земли, напоминавший куст павильон, в котором располагался вход на лестницу, заметно обветшал, а буквы на вывеске над входом по меньшей мере один раз подмалевывали, не особо заботясь об аккуратности, зато появилось множество новых шестов, вкопанных в землю или прибитых к павильону, и на протянутых между ними бечевках трепыхались разноцветные тряпки, куски пластика и фольги. Ривасу показалось, что сквозь подошвы башмаков до него доходит басовая вибрация игравшей глубоко под землей музыки. Он смахнул растрепавшиеся волосы со лба, оправил взятый напрокат пиджак и зашагал через двор ко входу.

Музыканты играли шумно и не слишком профессионально, но в этом заведении имелось столько туннелей и ниш, что Ривас без особого труда нашел себе столик, за которым музыка слышалась далеким треском. Свечи за цветным стеклом отбрасывали причудливые тени, напомнившие ему один из миров, который он видел в воспоминаниях Сойера, – тот, где от паукообразных существ падало две тени, красная и синяя.

Подошла официантка. Он никогда не видел ее прежде, а ее явно не интересовало, кто он. Он заказал текилу и воду, и она ушла выполнять заказ.

Вдруг до него дошло, что именно напомнило ему падение сегодняшним утром, когда торговцы Кровью вывалили его и продвинутого мальчишку в мусор: на мгновение он испытал те же ощущения, что во время бесконечных перелетов в невесомости от планеты к планете. Черт, но это ведь не из его памяти, а Сойера. Его как-то мало грела мысль, что теперь и он обладает воспоминаниями Мессии.

Он приканчивал третью порцию текилы и собирался уже возвращаться на канал Божьей Коровки, когда к нему не очень уверенно подошел улыбающийся долговязый тип средних лет. Лица его Ривас не помнил.

– Грег? – спросил мужчина. – Ведь Грег же? Ривас!

Наверное, ему не стоило бы сознаваться, но вышибала в БАЛАНСАХ И УЧЕТЕ обозвал его Чако, не узнав, да и текила ослабила его бдительность, поэтому он улыбнулся и кивнул в ответ.

– Я так и знал! Ты ведь меня тоже помнишь, правда? – Мужчина переставил стул от соседнего столика и подсел к нему.

Обыкновенно Ривас возражал бы против непрошеного общества, но сегодня ему недоставало ободрения... восхищения – пусть даже от этого дурацкого типа.

– Напомните-ка.

– Джек Картошка Фри. Я здесь сто лет уже работаю. Помнишь? Я помогал тебе обрабатывать кой-какие из твоих ранних песен. Подправлял их, так сказать.

Черта с два подправлял, подумал Ривас, однако вслух буркнул только: «Конечно, помню. И как дела в старом заведении?»

– Лучше некуда, Грег. Старина Хэнкер помер два года назад – он здорово на тебя злился, но я всегда говорил ему: «Эй, Грег ведь гений, а гении в голову не берут такой мелочи, как предупредить об уходе». Ведь правда? Ха! Ну, меня, конечно, хотели сделать здесь главным, когда он помер, да только я сказал, что лучше останусь метрдотом, чтоб с людьми общаться. Ну, люблю я общаться с людьми, да ты и сам, верно, знаешь. Такой уж я человек.

– Конечно, Джек. – Чувак начинал раздражать Риваса, но прежде, чем Ривас допил свою текилу и собрался идти, тот заказал ему еще.

– Знаешь, кто этот парень, Дорис? – спросил Картошка Фри у официантки. – Это Грег Ривас, он играет у Спинка в Эллее. Мы с ним старые друзья. Забегает навестить меня при каждом удобном случае, верно, Грег?

– Конечно, – кивнул Ривас и тут же пожалел об этом, так закружилась голова.

– Вы на него не похожи, – буркнула официантка. – И потом, кому сейчас нужен старый Ривас?

– Не знаю, – признался Ривас, тряхнув головой.

– Ты просто принеси ему выпить, ладно, Дорис? – Что-то в интонации, с какой это было произнесено, подсказало Ривасу, что особой властью над этой девицей тот не обладает. – Будь здесь новый босс, Грег, он настоял бы на том, чтобы это было за счет заведения. Ты уж извини. Ты ведь и сам знаешь, каково это – иметь дело с этими чертовыми клерками и кассирами...

У Риваса похолодело в груди, и он порылся в кармане посмотреть, хватит ли ему заплатить за эту незапланированную порцию. Оказалось, хватало, но в обрез – так что это наверняка оскорбило бы официантку до глубины души. Да, вот этим я точно произведу на нее впечатление, подумал Ривас.

– Ага, я тоже, типа, работаю здесь неполный день, – пояснил Картошка Фри. – Типа, консультантом. Ну, в общем, я тоже уволился отсюда. Этот их новый босс взял манеру кричать на меня то из-за одной ерунды, то из-за другой, вот я и сделал ему ручкой. Кому они, понимаешь, нужны, а? – Он с заговорщическим видом подался к Ри-васу и больно толкнул его в грудь. – А знаешь что?

Перед носом у Риваса звякнул о стол поставленный стакан, и он толкнул все оставшиеся талоны по столу к девице, не глядя на нее. Она взяла их и отошла – по крайней мере без комментариев.

– А знаешь что? – повторил Картошка-фри.

– Что? – тупо переспросил Ривас.

– Ты и я, Грег, – мы с тобой одного поля ягоды.

– Господи. – Ривас оттолкнул стул и встал. Зачем он приперся сюда?

– Эй, Грег, куда же ты? – Картошка Фри тоже начал подниматься. – А, знаю, ты хочешь найти место получше, верно? С девочками, если я тебя хорошо помню? Слушай, есть тут одно место неподалеку, так у них там такие девочки, они...

– Ты остаешься здесь, – произнес Ривас, боясь, что сорвется и ударит этого типа, а может, снова расплачется. – Я ухожу.

– Ну ладно, ладно, Грег, я же не хотел, это... того... прямо сейчас, – пробормотал Картошка Фри, до которого, похоже, начало доходить, что что-то не так. – Я... это... просто не мог разменять бумажку в сто полтин, что они мне заплатили, вот я и думал...

– Так вот тебе, – сказал Ривас, ткнув пальцем в нетронутый стакан. – Это все деньги, что у меня оставались. – Дыхание почему-то давалось ему с трудом. – Но слышишь, угощайся, чувак. Mi tequila essu tequila.

Ощущая на себе взгляды остальных посетителей, он побрел к выходу. Официантка явно рассказала им, за кого он себя выдает. Некоторые, похоже, верили ему, а некоторые – нет, но ни те, ни другие не выказывали особого интереса.

Выйдя в ночь, он зашагал как мог быстро, словно пытаясь убежать от воспоминаний. «Ты и я, Грег – мыс тобой одного поля ягоды». Боже мой, подумал он. И ведь все там считают, что так оно и есть! И кому какое дело? Нет, мне есть дело: ведь ты таков, каким тебя считают люди, потому-то и важно, чтобы они считали тебя... Считали кем-то, с кем стоит... считаться. Тьфу.

Когда он дошел до канала, ночной ветер, похоже, выветрил из него худшую часть текилы и воспоминаний, и он постоял на берегу, глядя на отражение луны в черной воде, и как светлая дорожка вдруг раздвоилась, будто прямо к нему кто-то плыл. Крыса? Нет, слишком много ряби. Собака, наверное.

Вода успокоилась, когда пловец застыл в темноте совсем недалеко от Риваса, чуть левее.

– Грег, – послышался шепот из темноты.

– Кто?.. – начал было Ривас и тут же сообразил, что может и не спрашивать. Он попытался сказать этой твари, чтобы она убиралась, но у него не хватило сил.

– Я могу восстановить тебя, – продолжал шепот. Послышался легкий плеск, словно тварь поерзала в темной воде.

– Что ты хочешь сказать? – злобно спросил Ривас, стараясь, однако, не повышать голоса. – Ты ведь и камешка не поднимешь.

– Верно. Но я часть тебя. Может, самая важная часть – та, что делает... делала тебя тобой. Знаешь, когда я... когда я родился?

– Нет.

– Тогда, на стадионе Серритос, когда ты порезал палец, чтобы не сливаться с Сойером. Конечно, это действует – сильная боль блокирует причастие, но она же и отщепляет часть тебя, что-то вроде духа. Это я. И ведь ты заметил, что каких-то твоих качеств недостает, верно? Слабость там, где всегда была сила, колебания и неуверенность в том, в чем ты всегда полагался на решимость?

– Да... – прошептал Ривас.

– Слейся со мной и позволь мне восстановить тебя, снова сделать единым целым. И слияние со мной не должно пугать тебя – я ведь не кто иной, как ты.

– Но... разве я не стану...

– Помнишь, когда в нашу первую встречу ты швырялся в меня камнями? Помнишь, они рвали меня, но я снова срастался? Посмотри, видишь ли ты на мне хоть один шрам? – Тварь хихикнула. – Слейся со мной, и я заново отращу для тебя твои два пальца.

Ривас охнул как от удара и, не успев даже подумать, сделал пару шагов вперед, так что стоял теперь на покрытом грязью откосе канала. Вода снова плеснула о берег, и тварь выплыла из тени в лунный свет, и Ривас увидел, что она куда материальнее, чем была в их прошлую встречу.

– Как ты попал сюда? – спросил он, вспомнив, сколько миль плотно заселенной земли окружает их.

– Следовал за твоей лодкой, – отвечала тварь, чуть захлебываясь от нетерпеливого возбуждения. – Я поймал новорожденного духа, возникшего, когда ты снова сделал себе больно, борясь с действием Крови, так что ты можешь не беспокоиться о том, куда делась эта часть тебя. Я ее поглотил. Она во мне. А потом я весь день плавал по каналам в поисках тебя. Почти догнал тебя, но не успел из-за этой чертовой шлюхи. Она ведь тебе не нужна, правда?

– Нужна мне? Ну, не знаю, я...

– Тебе... то есть нам... не нужен никто. Вспомни, что ты делал такого, что раскололо нас надвое, а? И уж тебя это едва не убило.

Тварь подплыла ближе, и Ривасу хватало шепота, чтобы она слышала его:

– Я не уверен, что...

– Сегодня утром я здорово разозлился, – продолжала тварь, подбираясь все ближе, – когда я понял, что ты в лодке, полной женщин. Я надеялся только, что тебе хватит ума не... путаться с кем-нибудь из этих vacas в твоем тогдашнем состоянии.

Ривас начал наклоняться, потом вздрогнул, отступил на шаг и выпрямился.

– А почему бы и нет?

– Это бы тебя уменьшило. Так происходит каждый раз, но в твоем нынешнем, ущербном состоянии ты мог бы из-за этого забыть...

По мере того как Ривас пятился от воды, тварь по-рыбьи подплывала все ближе, и теперь он мог уже разглядеть ее пальцы, которыми та цеплялась за камни. В лунном свете пальцы блестели диковинными морскими тварями.

– Что забыть?

– Кто ты такой, чувак. Если мы забудем, что мы – Ривас, что от нас останется?

Ривас отступил еще на пару шагов.

– Только я. Вот, что осталось.

Тварь дрожала так сильно, что по воде от нее пошли круги. От воды в канале пахло резаной листвой.

– Иди ко мне, – прохрипела тварь в воде.

Ривас вдруг с уверенностью понял, что шагнуть вперед означало бы отказ от всего того, что так дорого ему обошлось. От горечи в глазах разломанного на куски хлам-человека там, в Ирвайне. Он дикой боли в руке, которой он выталкивал умирающего мальчишку в тот угол корзины из-под Крови, где оставался еще воздух. От стыда за свое поведение базарного торговца во время сделки за спасение жизни Ури. От ворчливого уважения Фрейка МакЭна...

Он пятился до тех пор, пока не вернулся на тротуар.

– Нет, спасибо, – вежливо сказал он.

– Твои пальцы! Я могу восстановить твои...

– Убирайся прочь от меня, – хрипло произнес Ривас, вдруг ощутивший, как ему страшно. – Ступай и лови рыбу, если тебе не хватает крови насосаться.

– Я тебе нужен больше, чем ты мне, Ривас. Я могу...

– Раз так, обойдешься без меня.

Он повернулся на каблуках и зашагал в сторону Лизиного дома, который сразу показался ему ужасно далеким. Почти сразу же он сорвался на бег, потому что услышал за спиной плеск и шлепанье мокрых ног по утоптанной земле. Впрочем, еще через пару секунд шаги стихли, и Ривас позволил себе сбавить ход, решив, что хемогоблин отказался от преследования, – он и не догадывался, что тот просто взлетел и несется за ним по воздуху, до тех пор, пока эта тварь не врезалась ему промеж лопаток с такой силой, что он покатился вниз по откосу и упал в воду.

А потом она уже навалилась на него сверху, как уличный пес в потасовке за кость. Они катались по отмели в холодной соленой воде, и Ривас колотил по ней левым кулаком, ощущая, как медузообразная плоть рвется и выплескивается наружу, но тут же стягивается обратно, а уже совершенно отвердевшие зубы жадно впиваются то в его руки, то в грудь. Оба всхлипывали от злости и страха, и каждый раз, когда одному удавалось встать на ноги, второй снова сшибал его в воду.

Наконец Ривасу удалось стиснуть хемогоблину грудь коленями, а обеими руками крепко схватиться за нижнюю челюсть, и он, стараясь не бередить больные пальцы правой руки, начал отворачивать его лицо от себя.

Изо рта у того вырвался фонтан воды пополам с кровью, и большие мутно-молочные глаза все смотрели на Риваса, когда он прошептал: «Пожалуйста, Грег...»

Сжав его ногами изо всех сил, Ривас принялся откручивать ему голову.

Тварь негромко, придавлено завизжала, но звук этот резко оборвался, когда Ривас повернул голову на полный оборот. Руки ее царапали его грудь и руки, а иногда и лицо, но когтей она, похоже, отрастить еще не успела, и пальцы скользили по его телу липкими слизняками, что было еще хуже, чем если бы они царапали его кожу.

Каждый раз, когда Ривасу удавалось глотнуть свежего воздуха, он погружал голову в воду, и это движение позволяло ему перехватить скользкую башку твари. Однако после третьего полного оборота голова хемогоблина начала отделяться от тела, и в воду потекла из шеи какая-то жидкость, так что Ривасу пришлось держать лицо подальше от воды. Хемогоблин бился под ним с такой силой, что он боялся свалиться, и ему не верилось, чтобы поднятый ими плеск никто не услышал. Каждый новый оборот требовал все больших усилий – так ключ, взводящий часовую пружину, сопротивляется все сильнее, – и когда после восьмого или девятого оборота голова наконец оторвалась, он не удержал равновесия и упал-таки в омерзительно пахнущую воду.

Тело хемогоблина обмякло и, выпустив цепочку зловонных пузырей, ушло на дно. Шатаясь, Ривас встал и отшвырнул все еще хлопавшую глазами голову как мог дальше в сторону, противоположную Лизиному дому. Спустя две-три секунды до него донесся из темноты всплеск. Тогда, бросив тело лежать как лежало, он отплыл подальше от берега, подальше от останков этой твари, чтобы прополоскать рот и волосы в относительно чистой – по крайней мере по сравнению с той, в которой только что барахтался, – воде.

Через некоторое время ему начало мерещиться, будто в воде за ним что-то негромко плещется, так что он выбрался на берег и прошел остаток пути до Лизиного дома пешком. Дома ее не оказалось, так что он принял еще ванну, исчерпав ее запас чистой воды, и плюхнулся в приготовленную для него кровать.

А в темной воде канала тем временем суетились частицы органической материи – частицы из маленького округлого предмета спешили на запад, а из большого, с четырьмя конечностями, – на восток. Где-то на полпути они встретились, слились, сгустились – и принялись медленно подтягивать две части друг к другу.

На следующее утро Ривас проснулся около семи. Голова трещала с похмелья, мышцы свело, и все же он ощущал себя здоровее, чем когда-либо за несколько последних дней. Лизы не было видно, поэтому он смешал несколько яиц с tacos из холодильного ящика, вылил эту смесь в сковородку, поставил ее на плиту, раздул почти угасшие угли, потом разложил почти готовый омлет по корочкам от tacos, от души полил сальсой и сел завтракать. Запив все это прохладным пивом, он почувствовал себя по крайней мере относительно готовым к тому, что запланировал на это утро.

Помыв за собой посуду, он вышел, запер за собой дверь и зашагал на север. Чуть не доходя Сентури, он свернул налево, в сторону глубоких каналов и морской набережной. Котомка с лежавшей в ней бутылкой хлопала его по боку. По узким, залитым солнцем улицам крались кошки, крыши кишели обезьянами, а небо – попугаями, хотя людская часть населения была представлена только несколькими оборванцами, да еще ароматами кофе и жареного бекона из маленьких, расположенных у самой земли окон.

Почти все товары, выставлявшиеся на продажу в магазинах Венеции или подававшиеся в тамошних ресторанах, были или местного происхождения, или привозились сушей с севера, из Санта-Моники, или с востока, из Эл-лея. Поэтому тянувшиеся на милю полусгнившие пирсы и причалы морского порта служили только самому темному бизнесу, и горожане, селившиеся у моря, делали так единственно потому, что торговали Кровью или оцыпля-ченными девицами, или паразитировали на тех, кто это делал, или просто потому, что предпочитали плавание по водным путям хождению на своих двух.

Прибрежные кварталы были выстроены больше века назад, в правление Первого Туза, когда все строилось на славу, в расчете на долгую службу, и когда архитекторы не скупились на детали, задуманные единственно с целью украшения: причудливые башенки, ажурные мостики, слишком выгнутые и хлипкие для настоящего уличного движения, даже развлекательный водный парк для детей. Однако в годы правления Второго Туза строительство прекратилось, а при Третьем Тузе и построенные уже объекты забросили, так что теперь они потрескались, а кое-где и обвалились, подмытые морем, словно забытые игрушки давным-давно девшегося куда-то ребенка.

Зато здесь в изобилии произрастали теперь пальмы, лианы и гибискус, и злые языки говорили, что куда проще перебираться с места на место по веткам, нежели пытаться сориентироваться в невообразимом лабиринте переулков, каналов и мостов, и что змеи, ядовитые насекомые и обезьяны в древесных кронах и вполовину не так опасны, как местные жители под ними.

Будь у Риваса обе руки здоровыми, он всерьез задумался бы над возможностью пробраться к морю по деревьям. В это утро он решил подобраться поближе к Дворцу Извращений, чтобы проверить свою жуткую догадку насчет того, что баржи с девушками-Сойками, сгрузив корзины с Кровью, прибывают именно сюда. Не исключалось, конечно, что баржа, на которой он бежал из Ирвайна, была последняя на эту неделю; в таком случае ему пришлось бы пытаться проникнуть во Дворец Извращений, не имея подтверждения своей теории. Однако ничего из того, что он слышал в Священном Городе или от вещавшего за Севативидама мальчишки, не намекало на то, что поставки девиц из Ирвайна могут в ближайшем будущем прекратиться.

По мере того как солнце медленно поднималось над зданиями за его спиной, улицы становились все уже, поскольку ряды маленьких домишек и лавок строились прямо посередине старых, широких улиц, а в некоторых местах получившиеся в результате этого узкие переулки делились в длину рядами палаток, поставленных торговцами, прорицателями и стриптизерами, так что не пропускали теперь не то что фургон, а и толстого пешехода. Некоторые из торгующих снедью и спиртным палаток уже работали, но большая часть Венеции отправилась на боковую всего пару часов назад.

Ближе к морю дорога стала вдобавок извилистой: переулки то вихляли, делая безумные зигзаги, огибая рухнувшие здания, то взмывали вверх и снова опускались в местах, где построенные на скорую руку мостики перекидывались через провалы в мостовой. Идти на запад становилось все труднее, словно сам город пытался не пропустить его к океану. Наконец, уже к полудню, Ривас с опаской поднялся по шаткой, скрипучей пожарной лестнице и, пригнувшись, чтобы заглянуть под обломок древнего карниза, который, сорвавшись со своего места, застрял между двумя крышами, увидел темную, покрытую мелкой рябью поверхность моря. Стараясь не выпускать море из вида, он прошел мостками еще немного и нырнул в узкий проход под арку.

Стоило ему оглядеться по сторонам, как он понял, что забрел в логово местных старьевщиков. Он стоял на пологом скате крыши, огороженном со стороны моря вычурным чугунным парапетом, хотя ничто не помешало бы желающему свалиться ни с северного, ни с южного края крыши. Несколько стоявших на крыше человек повернулись к проему, из которого он появился, и лица их выражали у кого тревогу, у кого злость, у кого любопытство, а у кого откровенную скуку. Ближний к Ривасу, судя по всему, собирался запускать змея, хвостом которому служила рыболовная сеть; большинство из тех, что стояли у парапета, держали удилища или бинокли. Двое-трое просто спали на солнышке, а какой-то седовласый тип при появлении Риваса подобрался к северному краю крыши, пригнулся, перевалился через край и скрылся – предположительно спустился по лестнице.

– Чего нужно, hombre? – поинтересовался у Риваса высокий старикан с рыжеватой бородой, как бы невзначай кладя руку на рукоять висевшего на поясе ножа.

В ответ Ривас ухмыльнулся.

– Просто хочу посмотреть на океан... Ну, может, еще найти кого, кто помог бы мне разделаться вот с этим. – Он достал из котомки бутылку текилы.

Воцарившееся напряжение несколько спало. Старикан убрал руку с ножа, шагнул к нему и, нахмурившись, взял у него бутылку. Он выдернул пробку зубами и, держа ее во рту, как толстый сигарный окурок, понюхал горлышко. Похоже, результаты анализа его устроили, поскольку он выплюнул пробку за парапет.

– О'кей, – буркнул он. – Но если ты приторговываешь Кровью...

– Или цыплятками, – добавил юнец с красивыми золотыми кудряшками.

– Тогда ты сделал большую ошибку, придя сюда, – договорил старикан.

– Ни за что, – заверил всех Ривас. – Я вовсе... орнитолог.

– Чего? – удивился тип со змеем.

– Это он дурачится, Джереми, – пояснил старикан с рыжеватой бородой. Он прижался губами к горлышку и некоторое время булькал. – Ладно, – выдохнул он, оторвавшись от бутылки. – Ваши документы в порядке, сэр. – Он передал бутылку дальше по кругу.

Ривас спустился к парапету, но основание того настолько проржавело, что облокачиваться он остерегся. Оглядевшись по сторонам, он понял, почему эти люди выбрали такое место: футах в ста под ним плескалась вода, на вид достаточно чистая, чтобы ловить рыбу, а поскольку большинство окружающих построек уступали этой по высоте, отсюда открывалась замечательная морская панорама. Осторожно взявшись за перила и посмотрев направо, Ривас понял вдруг, испытав прилив леденящего ужаса, что белое сооружение с той стороны, напоминавшее формой отрезанный кусок морской раковины с торчащими из нее там и тут грибами на тонких ножках, не что иное, как Дворец Извращений. Он поспешно отвернулся, не желая показывать окружающим, какое именно место его интересует.

Постепенно все находившиеся на крыше вернулись к прерванным занятиям, а по мере того, как совершала свой круг по рукам бутылка, и взгляды на него делались все менее подозрительными. Человек с рыболовным змеем запустил-таки его в воздух и теперь расхаживал по крыше взад-вперед, насвистывая какую-то странную мелодию. Другой следил за перемещениями шлюпки, занося результаты наблюдений в маленькую записную книжку; третий – с биноклем – обнаружил в одном из соседних окон нечто, поглотившее все его внимание. Кудрявый юнец продолжал беспокойно оглядываться по сторонам, словно никак не мог дождаться кого-то. Ривас просто смотрел на море.

Он видел довольно много всяких судов: три широких, с высокими надстройками, перестроенный паром, судя по всему, служивший плавучим кафе, и множество рыбацких лодок, сгрудившихся на темно-синем клочке морской поверхности, известном как подлодочная яма или Бывшая Эллейская База. Все они забросили туда сети на фосфоресцирующих рыб-мутантов, за которых в некоторых кругах платили бешеные деньги. Однако ни одно из этих суденышек не походило на то, ради которого он сюда пришел; к тому же на ум ему пришло, что он ведь так толком и не рассмотрел ту посудину, что привезла его сюда из Ирвайна.

Беспокойный кудрявый юнец сунул голову в проем, через который попал сюда Ривас, потом подошел к северному краю крыши и заглянул вниз.

– Эй! – окликнул он остальных, распрямившись и повернувшись к ним. – Никто не слышал, не говорил ли тот старик, с которым я был, куда он ушел?

– Нет, сынок, – заплетающимся языком отозвался тип с рыжеватой бородой. – Я вообще от него слова не слышал.

Далеко слева, у самого горизонта, Ривас разглядел еще одно приближающееся судно. Солнце только-только начало сползать с зенита, так что ему пришлось сощуриться от слепящих бликов.

Корабль напоминал баржу, ощетинившуюся странными выступами и плавниками. У него имелась в наличии вся парусная оснастка, но Ривас не сомневался в том, что это та самая баржа, которую он ждал здесь. Теперь все, что ему оставалось, – это проследить, где она ошвартуется.

Парень снова перегнулся вниз.

– Эй! – крикнул он.

Ривас как раз собирался попросить у одного из соседей на минуту бинокль, когда тот добавил: «Леденец!»


Глава 7 | Ужин во Дворце Извращений | Глава 9