home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Распятие отверженного


Бледный человек с растрепанными светлыми волосами быстро шел, почти бежал, по дороге, ведущей с юга в город Слайго. Многие называли его Кумхелом, сыном Кормака, и многим был он известен как Дикий Скакун. Он был скоморохом и носил разноцветный короткий кафтан, остроносые башмаки, а в руке держал раздутую суму. Еще о нем: из рода Эрнаанс, рожденный в Золотом Поле, он кормился и бродил повсюду в четырех провинциях Эри, и никакое место в пределах всего мира не показалось бы ему чуждым. Взор странника скользил от башни Аббатства, обители Белых Братьев, к городским стенам, от них – к ряду крестов, венчавших вершину холма к востоку от города, заслоняя собою солнце; и он, сжав кулак, погрозил этим крестам. Он понял, что кресты не пустовали, по тому как кружили вокруг них птицы, и подумал, что какой – либо другой бродяга, такой же как он сам, возможно, висит сейчас на одном из них, и пробормотал: – Быть повешенным, удавленным, побитым камнями или обезглавленным само по себе плохо; но когда птицы клюют твои глаза, а волки рвут мясо с ног! Желал бы я, чтобы Красный Ветер друидов высушил еще в колыбели того воина Дати, что принес древо смерти в варварские земли; или пусть бы молния, испепелившая Дати в предгорьях, поразила бы и его заодно; или чтобы зеленокудрые и зеленозубые русалки похоронили его в безднах глубокого моря.


Говоря так, он дрожал от макушки до пят, и пот выступил на его лице, почему – он сам не понимал, ведь он видел в жизни множество крестов. Миновав холмы и крепостные ворота, он повернул налево, к дверям аббатства. Дверь была утыкана большими гвоздями; постучав в нее, он разбудил дремавшего послушника, прося пустить в странноприимный дом. Послушник воткнул тлеющую головню в держалку и провел его к большому, грубой постройки дому, крытому растрепанным тростником; и зажег тростниковую лучину, укрепленную между двумя камнями стены; и, поместив тлеющую головню в очаг, выдал гостю два куска дерна и пук соломы; указал одеяло, висевшее на гвозде, и полку с куском хлеба и кувшином воды, а также ушат в дальнем углу. Проделав все это, послушник отставил гостя, возвращаясь на свое место у дверей. Кумхел, сын Кормака, начал раздувать головню, чтобы поджечь дерн и солому, однако они оказались сырыми и не желали гореть. Тогда он снял остроносые башмаки и достал из угла ушат, намереваясь омыть ноги от пыли; но вода оказалась столь грязной, что он не смог увидать дна ушата. Странник был очень голоден, он не ел весь день; так что, не тратя гнева на ушат, он взял ломоть черного хлеба и вгрызся в него, но тут же выплюнул, ибо хлеб был старым и подмокшим. Все же он не давал воли гневу, потому что многие часы жаждал; надеясь испить верескового пива или вина, он оставлял не распробованной воду ручьев, чтобы ожидаемая вечерняя трапеза стала еще более желанной. Он поднес кувшин к губам и тут же отстранился – вода была горькой и воняла. Тогда он пнул кувшин так, что тот разбился о противоположную стену, и снял с гвоздя одеяло, желая обернуться и уснуть. Но как только он коснулся ткани, из нее поскакали тучи блох. И тут, вне себя от ярости, он стал колотить кулаками в двери гостиницы; а послушник, подойдя к двери, спросил: – Что тебе нужно, и зачем ты пробудил меня от сна? – Что мне нужно! – заорал Кумхел. – Да разве дерн не отсырел, как пески у Трех Россе? Разве блохи в одеяле не многочисленны, как волны моря, и не так же подвижны? Разве хлеб ваш не так жесток, как сердце послушника, забывшего Господа? Разве вода в кувшине не горька и не вонюча, как его душа? Разве вода для омовения ног не того же цвета, в который окрасится послушник в Огне негасимом? – Послушник знал, что засов крепок, и потому пошел обратно в свою нишу, будучи слишком сонным для веселой перебранки. А Кумхел продолжал колотить в дверь; наконец снова послышались шаги послушника, и тогда скоморох закричал ему: – О трусливое и злодейское племя монахов, гонителей бардов и скоморохов, ненавистников жизни и радости! О племя, не носящее меча и не говорящее истины! О племя, размягчившее кости народа коварством и развратом!


Скоморох, – сказал послушник, – и я тоже слагаю стихи; я создал их много, сидя в этой нише при дверях; и мне горько слышать, что бард ругает монахов. Брат мой, я сейчас пойду спать, но перед этим говорю тебе – сам глава нашей обители, милосердный аббат, давал распоряжения относительно размещения странников.


– Тогда спи, – отвечал Кумхел, – а я пропою бардово проклятие аббату. – Он установил ушат кверху дном у окна, встал на него и запел очень громко. Пение пробудило аббата, он сел в постели и свистел в серебряный свисток, пока послушник не прибежал к нему. – Не могу я глаз сомкнуть при таком шуме, – сказал аббат. – Что стряслось?


– Это скоморох, – отвечал тот, – который жалуется на растопку, на хлеб, на воду для питья, на воду в ушате, и на одеяло. А теперь он поет бардово проклятие на вас, о брат аббат, и на вашего отца, и мать, и деда, и бабку, и всех родственников.


– Поет стихами?


– Стихами, и в каждой строке ставит два ассонанса.


Аббат стащил ночной колпак и скомкал его рукой; округлый клок темно-коричневых волос посреди бритой головы казался островом в центре пруда – в те годы в Конноте еще не забыли старинную тонзуру ради новомодного стиля. – Если чего-нибудь не сделать – заявил он, – бард обучит своим проклятиям детей на улицах, и дев, стоящих у дверей, и разбойников из Бен Бальбена.


– Тогда я должен пойти и дать ему сухой дерн, и свежий хлеб, и чистую воду, и новое одеяло, а потом взять с него клятву именем святого Бенигния, нашего покровителя, и именем солнца и луны, что ни один закон не будет нарушен, и что он не будет говорить стихами перед детьми на улицах, и девами, стоящими у дверей, и разбойниками из Бен Бальбена?


– Не будет тут пользы от нашего благословенного покровителя святого Бенигния, ни от луны и солнца, – ответствовал аббат, – ибо назавтра желание проклинать снова найдет на него, или гордость за свои стихи начнет двигать им, и он пойдет обучать виршеплетству детей на улицах, и дев у дверей домов, и разбойников из Бен Бальбена. Либо расскажет он другому мужу своего ремесла, как обошлись с ним в монастыре, и тот также будет проклинать нас, позоря мое имя. Знай, что нет применения его искусству среди дорог, но только среди стен под крышами. Так что я повелеваю тебе найти и разбудить брата Кевина, брата Голубка, брата Волчонка, брата Храброго Патрика, брата Храброго Брендона, брата Джемса и брата Питера. Пусть они схватят этого человека и свяжут его веревками, и погружают в воды речные, пока он не перестанет петь. А утром, дабы все это не заставило его кощунствовать еще громче, мы распнем его.


– Все кресты заняты, – возразил послушник.


– Тогда надо сделать новый. Если мы не совершим этого, то это совершат другие, ибо – кто может есть и спать спокойно, пока по свету бродят ему подобные? Худыми предстанем мы перед благословенным святым Бенигнием, и горьким будет лик его, когда он придет судить нас в Последний День, коли пощадили мы врага его, имев возможность раздавить! Брат, барды и скоморохи – дурное племя; они вечно проклинают, и возбуждают народ, беспутные и неумеренные во всем, язычники до глубин сердец, желающие следовать за Лировым сыном, и Энгусом, и Бригетой, и Дагдой, и Матерью Даной, и всеми лжебогами древних дней; они творят поэмы в прославление этих королей и королев и демонов – Финвара, чей дом под Круахма, и Красного Аодха из Нок-на-Сид, и Клина из Волн, и Айобхела из Серой Скалы, и того, кого зовут Донн из Кадей Морских; они противятся Богу и Христу и благословенным святым. – Говоря так, он то и дело крестился, а окончив, натянул колпак на уши, чтобы не слышать шума, и сомкнул веки, и отошел ко сну.


Послушник нашел брата Кевина, брата Голубка, брата Волчонка, брата Храброго Патрика, брата Храброго Брендона, брата Джемса и брата Питера, которые уже проснулись и сидели в постелях, и велел им подниматься; и они связали Кумхела и потащили его к реке, и погрузили в воду в том месте, что позже стало прозываться бродом Бакли.


– Скоморох, – сказал ему послушник, когда монахи притащили его обратно в странноприимный дом, – почему ты используешь ум, данный Господом, для составления богохульных и безнравственных стихов и сказок? Таково твое ремесло. Я сам, говоря взаправду, держу в памяти множество таких сказок и стихов, так что смею верно судить о них! Зачем ты восхваляешь всех демонов – Финвара, Красного Аодха, Клина, Айобхела и Донна? Я тоже человек великого ума и знаний, но я восхваляю лишь милосердного аббата, и святого Бенигния, нашего небесного покровителя, и князей нашей провинции. Душа моя достойна и спокойна, твоя же подобна ветру среди деревьев. Я говорил в твою пользу, будучи, как и ты, человеком мысли; но кто способен спасти подобного тебе?


– Друг, – отвечал скоморох, – душа моя истинно ветру подобна, и меня носит туда и сюда, верх и вниз, то вкладывая многие вещи в разум мой, то унося их прочь; за это и прозван я Диким Скакуном. – Больше в ту ночь он не говорил, ибо зубы его стучали от холода.


Аббат и братия пришли к нему поутру и велели готовиться к распятию, и вывели из странноприимного дома. Некоторое время он простоял, слушая, как летит высоко вверху стая уток-казарок, оглашая воздух громкими криками. Он воздел руки к ним, сказавши: – О большие утки-казарки, помедлите чуть, и, быть может, моя душа станет странствовать с вами к обширным побережьям и вольным морям! – У ворот толпа нищих окружила его, привыкнув просить подаяние у всякого паломника и странника, желающего провести ночь в гостинице. Аббат и братия отвели скомороха в лесок на некотором отдалении, где росло много стройных молодых деревьев, и заставили срубить одно и обрезать до нужной длины; а нищие стояли, окружив их, болтая и жестикулируя. Затем аббат приказал ему срубить дерево меньшей высоты и приколотить поперек первого так был изготовлен крест для него; и они возложили крест ему на плечи, потому что распятие должно было состояться на вершине холма, рядом с другими крестами. Через полмили они попросили его остановиться и дать представление: ибо он знал, как сам заявил им, все трюки Энгуса Милосердного. Старые монахи желали вести его дальше, но молодые хотели, чтобы он показал свое искусство; и он совершил много удивительного пред ними, даже доставал живых лягушек из собственных ушей. Но через некое время монахи набросились на него, говоря, что трюки его пошлы и полны скверны, и снова возложили на спину крест. Еще через полмили он сам попросил их остановиться и послушать его сказания, ибо он знал, как заявил им, все истории про Конана Храброго, того, на чьей спине росла овечья шерсть. И молодые монахи, выслушав эти веселые истории, снова повелели ему взвалить крест на плечи, ибо худо показалось им внимать подобным безумствам. Еще через полмили пути он вновь просил их остановиться и выслушать историю о белогрудой Дейдре, как перенесла она многие горести и как сыны Усна погибли, служа ей. И молодые монахи с безумным восторгом внимали его речам, но когда он окончил, они разгневались и били его за пробуждение в их сердцах давно забытых мечтаний. Они вновь положили крест ему на плечи и погнали к вершине холма.


Когда он взошел на вершину, крест сняли с его спины и начали рыть яму, чтобы установить его; нищие снова столпились кругом, говоря меж собой.


– Я прошу о последней милости перед смертью, – сказал Кумхел.


– Я не допущу дальнейших задержек, – ответствовал аббат.


– Я не буду медлить, ибо я вытащил меч, и рассказал истину, и пережил видение, и я доволен.


– Тогда ты просишь исповеди?


– Нет, клянусь солнцем и луной. Я прошу лишь дать мне пищу, которую я ношу в суме. Я беру с собой еду, куда бы ни шел, но я не прикасаюсь к ней, если не очень голоден. Я уже два дня не ел.


– Тогда поешь, – сказал аббат и отвернулся, приказывая монахам скорее рыть яму.


Скоморох достал хлеба и несколько ломтей ветчины и положил на траву. – Я дам часть бедным, – объявил он и отрезал десятую долю от хлеба и мяса. – Кто между вами беднейший? – Поднялся великий шум, потому что нищие начали излагать истории своих бедствий и своего убожества, и желтые их лица дрожали, как волны озера Гара, когда шторм нагоняет в него воду из болот.


Он послушал и сказал: – Здесь я беднейший, ибо я пересек пустынные пути и край моря, и всегда мои заношенные разноцветные одежды и запыленные остроконечные башмаки раздражали меня, потому что сердце мое влеклось к переполненным городам и роскошным одеяниям. И я был еще более одиноким на дорогах и у края морей, потому как слышал в сердце шум розового платья той, что добрей Энгуса Милосердного, и смеется прекраснее, чем сам Конан Храбрый, и полна мудрости слез более чем белогрудая Дейдре, и любезнее, чем яркая заря тем, кто таится во тьме. Так что я заслужил свою долю, а поскольку я уже прощаюсь с миром, остальное я отдаю вам.


Он швырнул хлеб и мясо в толпу нищих, и те дрались до тех пор, пока не пожрали и крошки. Тем временем монахи прибили скомороха к кресту, и поставили крест вертикально в яму, и лопатами засыпали ее, и утоптали почву у подножия. Потом они ушли прочь; но нищие стояли и глазели на крест. Когда село солнце, ушли и они, потому что воздух был холодным. Едва они стали удаляться, волки, что выглядывали из кустов, подошли ближе, и хищные птицы стали снижаться все смелее. – Подождите еще малое время, отверженные, – воззвал распятый слабым голосом, обращаясь к нищим, – отгоните зверей и птиц от меня. – Но нищие, разозлившись за то, что он назвал их отверженными, стали бросать в распятого камни и грязь, а потом ушли окончательно. Тогда волки сгрудились у подножия креста, а птицы слетели еще ниже. И вот птицы разом налетели ему на голову и руки и плечи, и стали клевать тело; а волки начали рвать у него мясо с ног. – Отверженные, – застонал он, – и вы ополчились против отверженного?



Стихи к Розе | Тайная роза | *** Вне Розы